Александр Михайловский,

Александр Харников

Мир царя Михаила

Пролог

Все пошло не так. Британская империя, над которой никогда не заходит солнце, рассчитывая чужими руками нанести поражение Российской империи, на этот раз просчиталась. Миллионы фунтов стерлингов, которые в виде кредитов получила Япония, и на которые был построен Объединенный флот, пошли на дно вместе с этим флотом. И виной всему стала таинственная эскадра адмирала Ларионова, невесть откуда появившаяся в Тихом океане.

И похоже, что не без помощи людей с этой эскадры Россия, у кормила власти которой стоял нерешительный и мягкотелый император Николай II, неожиданно сменила свой внешнеполитический курс и стала вести самостоятельную политику. В отставку был отправлен премьер Витте, посадивший Россию на иглу французских займов, а главам правительств Британии и Франции было заявлено, что вот-вот готовая к появлению на свет Антанта может не рассчитывать на вхождение в этот «Сердечный союз» Российской империи.

Николай начал сближение с Германией. И, как ни странно, с побежденной Японией. Уже были обсуждены и в целом одобрены основные положения мирного договора, который подведет черту в истории нелегких взаимоотношениях двух стран-соседей и начнет ее с чистого листа.

Для прямого контакта с пришельцами из будущего, в Порт-Артур из Петербурга была отправлена делегация, в состав которой вошли великий князь Александр Михайлович, брат царя Николая II Михаил и сестра Ольга. Помимо них на Дальний Восток отправился и подвижник Земли Русской протоиерей Иоанн Кронштадтский. Он должен был определить, появление таинственной эскадры – это чудо, посланное Всевышним, или наоборот, сатанинские происки.

Из Порт-Артура в Петербург выехала делегация людей XXI века. Возглавила ее полковник Антонова, которой придется в Питере века двадцатого решать непростые вопросы и распутывать узлы внешней и внутренней политики Российской империи. На берегах Байкала две делегации встретились. Это был шок. Члены царского семейства были потрясены. Только тогда им стало понятно, на краю какой глубокой пропасти оказалось государство, и какие кровавые времена могут наступить в самом ближайшем будущем.

В Петербурге пришельцев из будущего встретил император Николай II и высшие сановники России. Все вместе они начали работу по спасению страны от надвигающейся катастрофы. Из батумской тюрьмы в Петербург был доставлен беглый ссыльнопоселенец Иосиф Джугашвили, еще не успевший стать Сталиным. Из Берлина для подписания договора о союзе между Россией и Германией прибыл кайзер Вильгельм с адмиралом Тирпицем.

Но враги России не собираются складывать оружие. Попытка по-пиратски захватить один из боевых кораблей эскадры Ларионова сорвалась. При этом был ранен великий князь Михаил Александрович. Британский крейсер «Тэлбот», рискнувший вступить в артиллерийский бой с кораблем из будущего, был потоплен.

А в Петербурге глава боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Азеф (по совместительству – агент охранки) принял от сотрудника британской спецслужбы заказ на убийство российского императора. Недовольные начавшимися реформами и подстрекаемые родственниками царя, «Владимировичами», готовят дворцовый переворот с целью возведения на российский престол нового царя, который будет удобен всем – и новым российским капиталистам, и старым чиновникам-казнокрадам, и главное, правительствам Англии и Франции.

Россия оказалась на развилке, где одна дорога вела ее в ад Смуты и Гражданской войны, а вторая – в будущее, где не будет ни Кровавого воскресенья, ни трех революций, ни Первой мировой войны, ни братоубийственной Гражданской войны с белым и красным террорами… Но ничто еще не предопределено…

Часть 1. Цареубийство

14 (1) марта 1904 года, 12:15. Санкт-Петербург, Большая Морская улица

В накинутой на плечи роскошной шубе, кайзер Вильгельм с адмиралом Тирпицем в окружении адъютантов и секретарей вышли на крыльцо германского посольства. С низкого неба сыпал мелкий снежок. Он тонкой простыней укутывал начавшие уже таять лужи. Вильгельм почему-то подумал, что в Берлине сейчас, наверное, все совсем не так. Вместо белого снега сыпется с неба мокрая каша или дождь, превращая землю в противную жидкую грязь.

Царский кортеж должен был с минуты на минуту показаться из-за изгиба Большой Морской улицы. Кайзер уже было повернулся к Тирпицу, собираясь сказать, что русский царь немного запаздывает, как вдруг в той стороне, откуда ожидалось появление кортежа, грохнул страшной силы взрыв, а за ним еще несколько. В небо взмыли стаи растревоженного воронья, а из-за угла особняка князя Львова поднялись клубы черного, как смоль, дыма. Мгновением позже до Исаакиевской площади докатилась ударная волна.

На верхних этажах посольства и в соседних домах с жалобным треньканьем вылетели стекла, а с карнизов крыш на тротуары разом посыпались сосульки. Закричали порезанные осколками стекла и ушибленные сосульками люди. Недалеко от посольства ледяная глыба, рухнувшая с крыши, разбила голову нарядно одетой дамочке, пришедшей посмотреть на встречу двух монархов. Возле ее неподвижного тела жалобно визжала и скулила маленькая болонка. В мирный Петербург нагрянула смерть.

Вильгельм так и остался стоять с раскрытым ртом, растерянно глядя туда, где только что произошло ужасное. Мгновение спустя вышедшие из ступора адъютанты подхватили под руки императора, адмирала Тирпица и, прикрывая их своими телами, поволокли внутрь посольства в комнаты, не имеющие окон, выходящих на улицу. Вильгельм пытался вырваться, но молодые и крепкие офицеры, отвечающие за его безопасность, были явно сильнее своего монарха.

Участок Большой Морской у ресторана «Кюба» напоминал поле боя. По обеим сторонам улицы взрывом вынесло все стекла, кое-где вместе с рамами. От открытых саней, в которых ехал император со своим адъютантом, остались лишь дымящиеся головешки. Террористы хорошо видели свою цель, и сумели взять верный прицел. Прямым попаданием мощной бомбы, упавшей чуть ли не на колени императору, сидящих в санях разнесло в клочья. Еще несколько бомб разорвалось поблизости, и теперь в торцевой мостовой зияли уродливые закопченные воронки. Воздух был наполнен криками раненых и предсмертным ржанием лошадей.

Полусотню терских казаков конвоя разбросало по сторонам. Часть станичников, тех, что были ближе всего к императору, погибла сразу же. Другие получили многочисленные ранения, ожоги и контузии. Помимо членов царского кортежа, много жертв было и среди обывателей, стоявших на тротуаре или сидевших в ресторанной зале, куда картечью хлестнули осколки выбитых взрывной волной толстых стекол.

Министру иностранных дел Петру Николаевичу Дурново повезло. Его санки следовали в некотором отдалении от царских. Кучер вовремя увидел падающие сверху предметы, и резко натянул вожжи, пытаясь развернуть сани поперек улицы. Этого у него не вышло, но в результате все получилось даже лучше, чем он хотел. От резкого разворота сани опрокинулись и легли набок поперек улицы, подставив взрывной волне и осколкам дно, сколоченное из толстых дубовых досок. В результате сам Петр Николаевич, его секретарь и спасший их кучер были лишь выброшены на мостовую, контужены и отделались легким испугом, чего нельзя было сказать о других участниках этой драмы, включая террористов.

Двоих из них взрывная волна буквально сдула с крыши ресторана. Еще двое получили сильнейшую контузию. Привыкшие начинять свои снаряды всякой взрывчатой дрянью, большей часть изготовленной в домашних условиях, эсеровские боевики щедро нафаршировали бомбы полученным из британского посольства тротилом. На то и был сделан расчет коварных англичан, в своих инструкциях втрое занизивших фугасное действие новой взрывчатки. Если бы бомбометание производилось, как обычно, с тротуара с расстояния пятнадцать-двадцать метров, то в живых не осталось бы ни одного бомбиста.

Когда ударная волна докатилась до Зимнего и жалобно зазвенели дворцовые стекла, Александра Федоровна, в раздумьях медленно поднимавшаяся по главной лестнице, сразу все поняла.

Развернувшись, она с безумным криком: «Ники!!!» бросилась вниз к выходу из дворца, готовая бежать туда, где только что был злодейски убит ее супруг. Высокий каблук туфли царицы подвернулся на ступеньке, и она, не удержав равновесие, покатилась вниз, чудом не сломав себе шею. Прибежавшие на шум слуги подхватили ее обмякшее тело и понесли в императорские покои. Подоспевший к августейшей больной лейб-медик констатировал перелом лучевой кости левой руки, вывих стопы, множественные ушибы и сотрясение мозга, не опасные для жизни императрицы.

Но для будущего наследника российского престола, так и не рожденного цесаревича Алексея, все было кончено. Через полчаса измученный травмами и стрессом организм матери преждевременно выкинул плод.

В тот самый момент, когда воздух над Санкт-Петербургом испуганно вздрогнул, в Новой Голландии кроме пришельцев из будущего, ожидая визита двух монархов, находились командующий Балтийским флотом Степан Осипович Макаров, министр внутренних дел Вячеслав Константинович фон Плеве и генерал Евгений Никифорович Ширинкин. Они беседовали во внутреннем дворе Новой Голландии с Александром Васильевичем Тамбовцевым и полковником Антоновой. Чуть в стороне стояли и разговаривали майор Османов, старший лейтенант Бесоев и ротмистр Познанский.

Тут же, для демонстрации высочайшим особам своих возможностей, находились с прогретыми двигателями два «Тигра», «Урал» и БТР со спецназовцами ГРУ в полном боевом облачении. Неподалеку у стены, в ожидании личного награждения царем Георгиевскими крестами за отражение налета хунхузов, переминались с ноги на ногу матросы с «Паллады», под командованием прапорщика Морозова. Возможно, что именно все это и решило судьбу заговора Владимировичей.

Когда до Новой Голландии докатился грохот взрыва, генерал Ширинкин сразу все понял. Сбылись самые дурные предсказания господ из будущего. Сплюнув на снег, генерал тоскливо посмотрел на министра внутренних дел и коротко бросил:

– Обосрались, мы с тобой, Вячеслав Константинович, как детишки несмышленые, – потом перевел взгляд на Тамбовцева и спросил: – Ну-с, Александр Васильевич, каюсь, не принимал всерьез ваших предупреждений. Ну, и что вы теперь нам посоветуете в сей гнуснейшей ситуации?

– Во-первых, Евгений Никифорович, – быстро ответил Тамбовцев, – надо срочно выяснить – что произошло на самом деле. Во-вторых, спасти трон для императора Михаила и одновременно обезвредить заговор. Это если вы завтра не хотите кланяться британской марионетке – царю Владимиру или отпрыску его Кириллу.

– Вы уверены, что это англичане? – спросил генерал Ширинкин.

– Больше некому, – ответила Антонова, жестом подзывая Османова, Познанского и Бесоева. – Именно они, и связанные с ними великие князья, которым император недавно сильно придавил хвост. Не стоит забывать и про господина Витте, который хоть и отправился в Америку, но креатур у него тут осталось – хоть отбавляй. Добавьте к этому эсеровских боевиков, их «крышу» в жандармерии и охранке, и вы получите тот самый клубок змей, который нам с вами в ближайшее время предстоит уничтожить.

– Что вы конкретно предлагаете? – нетерпеливо спросил генерал Ширинкин, который уже взял руководство всеми делами по подавлению мятежа на себя.

– В первую очередь, нужно обеспечить безопасность вдовствующей императрицы Марии Федоровны, командующего гвардией и Петроградским гарнизоном великого князя Сергея Александровича, великой княгини Ксении, императрицы Александры Федоровны, а также всех их детей. Для этого лучше всего собрать их вместе. Например, здесь.

– Мехмед Ибрагимович, – обратилась Антонова к стоящему рядом майору Османову, – контртеррористическая операция – по вашей части. Берите руководство в свои руки.

– По моей, – коротко сказал майор, – Слушаюсь, товарищ полковник. Значит, так. Срочно едем к вдовствующей императрице Марии Федоровне. Евгений Никифорович, где сейчас может находиться великий князь Сергей Александрович?

– В своем дворце, – ответил генерал Ширинкин, – это напротив Аничкова дворца, на другом берегу Фонтанки.

– Тогда так, – сказал майор Османов, повернувшись к полковнику Антоновой, – Нина Викторовна, отправляйтесь на «Тигре» по правому берегу Фонтанки в сторону Аничкова дворца. Там вы заберете Марию Федоровну, потом Сергея Александровича с супругой, и по левому берегу вернетесь сюда. В качестве силового прикрытия мы пошлем с вами БТР с десантом.

Старший лейтенант Бесоев на втором «Тигре» с двумя бойцами выдвигается в сторону Мойки, 106, – продолжил ставить задачу майор Османов. – Вы забираете оттуда великую княгиню Ксению с детьми, нашу Ирину, и возвращаетесь назад. Желательно всех троих предупредить по телефону, чтоб они были готовы.

Самую сложную и тяжелую работу по обнаружению и обследованию места террористического акта я бы поручил ротмистру Познанскому. В качестве транспорта выделяем ему один «Урал», а в качестве силового обеспечения – матросов с «Паллады» под командованием прапорщика Морозова. Ротмистр, вам будет необходимо выдвинуться по пути предполагаемого следования царского кортежа, найти место, где произошли взрывы, и связаться с нами по имеющейся в машине рации. В критической ситуации – действовать по обстановке.

Я остаюсь на месте и координирую действия всех групп. При мне резервная группа. В случае необходимости будет выслано подкрепление.

– А вас, Александр Васильевич, – Османов повернулся к Тамбовцеву, – я попрошу быть на связи и анализировать поступающую информацию. Вы знаете лучше меня город, обстановку, исторические реалии, так что вам и карты в руки.

– Интересно, где же все-таки произошел теракт, – немного погодя задумчиво произнес Османов.

Фон Плеве, внимательно слушавший распоряжения майора и одобрительно при этом кивавший, сказал:

– Судя по всему, взрывы были где-то в районе Исаакиевской площади… Или на Большой Морской? Ну, а насчет ваших распоряжений, так считайте, что я дал на них добро как министр внутренних дел. Не так ли, Евгений Никифорович? – Плеве повернулся к генералу Ширинкину.

– Думаю, что все равно мы сейчас ничего лучше не придумаем, – ответил тот. – Пусть отправляются немедленно. И будем надеяться, что самого худшего все же не случилось.

Несколько минут спустя по мосту, ведущему из Новой Голландии, в город вырвалось несколько невиданных механических экипажей, и на огромной скорости, распугивая извозчиков и обывателей воем сирен и гудками клаксонов, ринулись каждый к своей цели.

Тем временем генерал Ширинкин, дозвонившись до Мойки, 106, Аничкова и Сергиева дворцов, поднял на ноги своих орлов из Дворцовой полиции, Императорский конвой и Дворцовых гренадер. Все его разговоры слышали телефонистки, существа женского полу, а потому любопытные и болтливые. Город, и без того взбудораженный непонятными взрывами, испуганно замер, придавленный самыми невероятными слухами. Часть информации успела дойти и до заговорщиков, но транспорт будущего оказался быстрее.

14 (1) марта 1904 года, 12:25. Санкт-Петербург, Аничков дворец, Невский проспект, 39

Полковник Антонова Нина Викторовна

Завывая двигателем и отчаянно сигналя, БТР несся по Невскому проспекту с невероятной для того времени скоростью – под сорок километров в час. Следом за ним мчался «Тигр». Завидев колонну невиданных огромных машин, извозчики испуганно прижимались к обочине, а прохожие застывали, не веря глазам своим. Только что прогремели непонятные взрывы в центре города, а тут еще и это…

Мы успели вовремя – еще чуть-чуть, и было бы поздно. Группа военных в офицерской форме атаковала Аничков дворец. Одни – с территории садика, примыкающего к дворцу со стороны Александрийской площади, другие – убив городового, стоявшего у моста через Фонтанку, и часового у будки у входа во дворец со стороны Невского. Те, кто был в садике, приставили привезенные на пожарных телегах лестницы к стенам дворца, выбили стекла и пытались проникнуть в окно на первом этаже здания.

Но, похоже, что они не застали обитателей Аничкова дворца врасплох. Едва первый из офицеров попытался влезть в окно, как изнутри комнаты прогремел выстрел, и нападавший, взмахнув руками, рухнул вниз. Судя по звуку, стреляли из охотничьего ружья. БТР резко притормозил у распахнутых настежь ворот садика. А «Тигр», в котором была я и еще два спецназовца, проехал чуть вперед и остановился. Мы выскочили из машины и бросились к парадному входу в здание. В руке у меня был АПС, а вместо длинного драпового пальто я, прямо поверх платья, надела броник.

Офицеров, штурмовавших дворец, было четверо. Один из них, похоже, был подранен часовым или полицейским. Он прижимал ладонь к окровавленному правому боку и держался в стороне от своих товарищей. А те, с упорством, достойным лучшего применения, остервенело ломились в мощные дубовые двери парадного входа, пытаясь их выломать и ворваться внутрь.

Они явно не ожидали нашего появления и заметили нас лишь тогда, когда «спецы» открыли огонь на поражение из своих АК-9. Мятежники даже не успели удивиться, перед тем как умерли. Я едва успела крикнуть бойцам, чтобы они живьем взяли раненого офицерика. Тот и не думал сопротивляться. Он переводил полный удивления и ужаса взгляд с меня на моих «терминаторов». Скажем прямо, выглядели они, действительно, настолько непривычно и грозно, что и в наше время террористы при виде их не выдерживали и расслабляли сфинктер.

Пленного обезоружили и связали. В саду раздалось несколько выстрелов – похоже, что стреляли из нагана, потом десятка полтора коротких очередей из «калаша». Окончательно поставила точку в этом деле очередь из КПВТ.

Наступила тишина. В рации, лежавшей в кармашке моего броника, прозвучала условная фраза:

– Фея, я Пятый, у нас все окей. Шесть «двухсотых», два «трехсотых». Еще двоих слепили теплыми. С нашей стороны без потерь. Охраняем дворец со стороны Катькиного садика и Невского. Как меня поняли? Прием.

Я ответила:

– Пятый, Фея на связи. Оставьте двух человек в садике и доложите обо всем в штаб Османову. Бэтээр подгоните к Сергиевскому дворцу. Похоже, что эти уроды могут и туда сунуться. А я буду выводить Гневную. Как меня поняли? Прием.

Получив подтверждение, я осторожно подошла к дверям дворца. Они были изрядно покоцаны пулями, но назначение свое выполнили – выдержали натиск нападавших.

В окнах первого этажа я увидела испуганные и бледные лица дворцовых слуг. Они, поняв, что опасность миновала и нападавшие обезврежены, по всей видимости, доложили об этом Марии Федоровне.

Вскоре звякнули дверные засовы, дверь медленно отворилась, и в ее проеме появилась гигантская фигура камер-казака вдовствующей императрицы Андрея Кудинова. Пожилой, но еще крепкий урядник в шубе, крытой темно-зеленым сукном, и в высокой смушковой шапке выглядел весьма импозантно. В одной руке он держал обнаженную шашку, а в другой – громадный револьвер «Смит и Вессон». За его широченной спиной я заметила Марию Федоровну – в шубейке, накинутой на плечи, в зимней шапочке и с двуствольным охотничьим ружьем в руках. Увидев меня и моих спутников, она с облегчением вздохнула:

– Слава богу, эти негодяи получили то, что заслужили. Я видела, Нина Викторовна, как ваши люди перебили мятежников, которые пытались забраться к нам через окна, выходящие в садик. Мне даже пришлось в них несколько раз выстрелить, – она воинственно взмахнула ружьем, а я поняла, кто именно так храбро защищался от офицеров-верхолазов.

– Ваше императорское величество, – ответила я, – вынуждена сообщить вам тяжелую весть. Ваш сын, император всероссийский Николай Александрович, погиб в результате взрыва, устроенного террористами-бомбистами… Похоже, что мы имеем дело с заговором, и кое-кто из власти предержащих тоже принял участие в этом деле…

Услышав о страшной смерти сына, Мария Федоровна побледнела и едва не лишилась чувств. Она оперлась на руку своего телохранителя. Казак как-то по-домашнему прижал к себе маленькую и хрупкую женщину и, яростно сверкнув глазами, посмотрел на пленного, которого повели к воротам спецназовцы. Рука его, сжимающая шашку, напряглась. Я предупреждающе подняла руку:

– Стой, Андрей, не надо… Это наш «язык». Думаю, что он расскажет нам о том, кто толкнул его на мятеж против священной особы императора.

Тем временем Мария Федоровна пришла в себя. Вдовствующая императрица хорошо знала меру своей ответственности перед страной. В данный момент, до прибытия в Петербург ее младшего сына Михаила, именно она могла стать представительницей законной власти в империи. Ведь недаром мятежники попытались захватить или уничтожить ее почти сразу же после убийства императора.

Усевшись на заднее сиденье «Тигра», между могучим спецназовцем и не менее могучим камер-казаком, она тут же стал лихорадочно соображать – какие именно части в столицы привлечь к восстановлению законности и порядка.

А со стороны Сергиевского дворца, который располагался на Невском сразу за Аничковым мостом, задним ходом навстречу нам двигался БТР, грозно поводя вдоль улицы стволом крупнокалиберного пулемета. По рации нам сообщили, что все в порядке: великий князь Сергей Александрович и его супруга с ними, а несколько бунтовщиков, которые, угрожая оружием швейцару, требовали, чтобы тот впустил их во дворец, при виде двигавшейся в их сторону огромной бронированной машины пустились наутек.

Я приказала водителям «Тигра» и бэтээра развернуться и ехать обратно, в Новую Голландию.

– Нет, дорогая Нина Викторовна, – остановила меня Мария Федоровна, – везите лучше нас с Сергеем Александровичем прямо в Зимний дворец. Там центр власти, там хранятся императорские регалии, и сейчас, для того чтобы наилучшим образом подавить мятеж, нам надо быть именно там.

И передайте господам Плеве и Ширинкину, что их место тоже в Зимнем дворце. Во всяком случае, до прибытия в Петербург моего сына Михаила. До этого момента я принимаю на себя обязанности по управлению империей. Необходимо срочно ввести в стране положение об усиленной охране, а в столице, как это там у вас называлось – чрезвычайное положение. Требуется срочно поднять по тревоге преданные нам полки, восстановить порядок и предотвратить дальнейшее распространение мятежа. России совсем не нужна еще одна Сенатская площадь…

14 (1) марта 1904 года, 12:30. Санкт-Петербург, Новая Голландия

Капитан Тамбовцев Александр Владимирович

Когда группы, возглавляемые полковником Антоновой, старшим лейтенантом Бесоевым и ротмистром Познанским, уехали, майор Османов посмотрел на нас, криво улыбнулся и сказал:

– А теперь, господа, давайте подумаем – кто это мог быть, и какими силами цареубийцы могут располагать? А также какие воинские части мы можем немедленно привлечь для подавления мятежа?

– Перво-наперво, Мехмед Ибрагимович, надо поднять в ружье и вызвать в Новую Голландию моряков, – сказал адмирал Макаров. – В двух минутах ходьбы отсюда, в Крюковых казармах находится 2-й Флотский экипаж. Я сейчас пошлю туда своего адъютанта, чтобы он привел роту в полном вооружении – это около ста пятидесяти штыков.

Потом я пошлю записку в Гвардейский Флотский экипаж, его командиру, контр-адмиралу Константину Дмитриевичу Нилову. Это на Екатерининском канале, верстах в двух отсюда. Думаю, что еще роту-две он сюда пришлет. Шефом Гвардейского экипажа является вдовствующая императрица Мария Федоровна. Моряки ее любят и будут защищать до последней капли крови, не щадя живота своего.

– Добро, – сказал майор Османов, – зовите флотских… Моряки должны стать нашим резервом. Степан Осипович, действуйте!

Когда Макаров ушел, Османов повернулся ко мне и к Ширинкину с Плеве:

– Евгений Никифорович, как вы считаете, кто стоит во главе заговора? Ведь вы же не будете возражать, что все произошедшее – именно заговор?

– Нет, Мехмед Ибрагимович, не буду вам возражать, – хмуро сказал генерал Ширинкин. – это самый настоящий заговор, а убийство помазанника Божьего – просто одна из составных его частей. Полагаю, что в нем замешаны Владимировичи. И великий князь Кирилл Владимирович играет в этом деле одну из первых ролей. Надо обязательно заняться этим змеиным гнездом. Вячеслав Константинович, а вы как считаете? – обратился Ширинкин к фон Плеве.

– Евгений Никифорович, – сказал министр внутренних дел, – я полностью согласен с вами. И полагаю, что надо послать верные нам части к дворцу великого князя Владимира Александровича, чтобы блокировать его. Никого оттуда не выпускать. А кто будет пытаться скрыться, задерживать, и помещать под стражу в Охранном отделении на Гороховой.

– А как насчет войск? – спросил майор Османов. – Нужны верные части, которые могут взять под охрану важнейшие объекты в столице империи.

Генерал Ширинкин на мгновение задумался.

– Можно использовать расположенный поблизости от нас лейб-гвардии Конный полк. Я хорошо знаю его командира, генерал-майора Евгения Александровича Гернгросса. И надо срочно позвонить командиру лейб-гвардии Кавалергардского полка генерал-майору Владимиру Михайловичу Безобразову. Полк стоит на Захарьевской, а его шефом является вдовствующая императрица Мария Федоровна. Кавалергарды горой станут на ее защиту. Думаю, что уже через час они будут здесь…

В этот самый момент заработала рация и голосом Нины Викторовны произнесла:

– У нас в Аничковом и Сергиевском дворце все в порядке. Была попытка захвата, но нападавшие уничтожены, а трое взяты в плен. В ходе экспресс-допроса выяснилось, что это офицеры Преображенского полка…

Услышав это, генерал Ширинкин выругался, а потом извинился перед нами за несдержанность.

– И еще, – продолжила полковник Антонова, – по требованию вдовствующей императрицы Марии Федоровны и великого князя Сергея Александровича, мы доставили их в Зимний дворец. Уже подняты в ружье дворцовые гренадеры. Хотя их всего полторы сотни, но старички бодры, и каждый из них – георгиевский кавалер. Скажите Евгению Никифоровичу, что для охраны дворца я привлекла и чинов Дворцовой полиции… Но нам нужно подкрепление, тем более что, если верить показаниям пленных, преображенцы, чьи казармы находятся на Миллионной, весьма ненадежны.

Ширинкин, внимательно слушавший доклад Нины Викторовны, сказал:

– Передайте госпоже Антоновой, что я разрешаю ей использовать моих людей для охраны Зимнего дворца. А насчет подкреплений, сообщите, что скоро подойдут кавалергарды и павловцы. – Заметив мой удивленный взгляд, Ширинкин пояснил: – Я знаю лично командира лейб-гвардии Павловского полка генерал-майора Дмитрия Григорьевича Щербачева. Это верный человек. Я свяжусь с ним и дам соответствующие распоряжения.

– Так, господа, – добавил майор Османов, – необходимо немедленно взять под охрану телефонные станции, телеграф, а также вокзалы. Можно использовать для этого наши резервы. Кстати, судя по голосам на улице, подошли моряки из 2-го Флотского экипажа. Надо будет срочно сформировать из них группы и направить их на Невский, 26, где находится городская телефонная станция, и на Почтамтскую, где расположен телеграф. Без санкции уважаемого Вячеслава Константиновича из города не должна уйти ни одна телеграмма. А телефонистки пусть отключат связь с дворцом великого князя Владимира Александровича и Преображенским полком… – Он немного подумал. – А также с Британским посольством. Как говорили в подобных случаях старики-римляне, quo prodest – ищи, кому выгодно.

– К охране вокзалов можно привлечь собственный его императорского величества Железнодорожный батальон, – сказал генерал Ширинкин. – Они люди опытные, и знают, что делать. Да и силы у них немалые.

В комнату вошел старший лейтенант Бесоев.

– Товарищ майор, ваше приказание выполнено. Великая княгиня Ксения Александровна с детишками доставлена. Все обошлось без происшествий. По дороге видел колонну флотских, которые шли сюда. Жду дальнейших приказаний.

– Ну что, господа, – майор Османов повернулся к присутствующим, – вам лучше сейчас с подкреплениями отправиться в Зимний дворец. Там вас с нетерпением ждет Нина Викторовна и вдовствующая императрица Мария Федоровна. И возьмите с собой великую княгиню Ксению Александровну с детьми. В Зимнем дворце им будет гораздо комфортнее.

Мы же с Александром Васильевичем пока побудем здесь. Связь с нами держите через рацию Нины Викторовны. Мы немедленно известим о случившемся сегодня его императорское величество Михаила Александровича, великого князя Александра Михайловича и адмирала Ларионова. Надо вместе как следует обдумать создавшуюся ситуацию и составить план дальнейших действий.

14 (1) марта 1904 года, 05:35. Тихий океан 25° с. ш., 132° в. д. Гвардейский ракетный крейсер «Москва»

Контр-адмирала Ларионова разбудил ранний телефонный звонок. Ровным спокойным голосом командир БЧ-4 зачитал ему только что полученную из Петербурга радиограмму. Нельзя сказать, что Виктора Сергеевича потрясло известие о смерти Николая II. Как сообщала ему находящаяся в Петербурге дипломатическая миссия полковника Антоновой, в последние дни царь откровенно нарывался. Это надо же – так наступить на хвост англичанам, французам и части российской верхушки, и не усилить мер личной безопасности! В той истории его не убивали только потому, что он вообще никому не был нужен. А тут все переменилось.

Но, черт возьми, как все это не вовремя! В любой момент англичане могут на полезть на Тайвань, то бишь на Формозу… А тут еще и цареубийство. Конечно, за всеми этими событиями стоят англичане, выбравшие для себя подходящую фигуру и начавшие активно двигать ее во власть. Скорее всего, это всепьянейший царь Кирюха. Его папаша сейчас вне Петербурга, в Средней Азии, и, похоже, там и останется навеки. А вот если вспомнить поведение Кирилла во время Февральской революции, можно сделать далеко идущие выводы. Такой персонаж и без всякой войны подготовит условия для очередной «бархатной» революции.

Хорошо, что Тамбовцев и полковник Антонова догадались временно подсадить на опустевшее место царя вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Это, конечно, избавляет Россию на какое-то время от Смуты и возможной гражданской войны. Но в то же время перед ним, контр-адмиралом Сергеем Викторовичем Ларионовым, встает непростая задача – как можно быстрее доставить нового императора Михаила II в Питер. Желательно, конечно, с молодой женой, ибо император неженатым быть не должен. Переговоры с японцами в самом начале, и бог его знает, как там оно все обернется…

Быстро одевшись, контр-адмирал направился в каюту новоиспеченного императора. Стрелки часов показывали пять часов сорок две минуты. До команды подъем оставалось еще восемнадцать минут.

– Ваше императорское величество, вставайте, – адмирал Ларионов потряс за плечо Михаила.

– Какое еще величество? – с трудом разлепил веки Михаил Александрович. – А, это вы, Виктор Сергеевич… С чего это вдруг вам с утра пораньше захотелось надо мною подшутить?

– Нет, друг мой, – ответил адмирал, – мне совсем не до шуток. Примерно сорок минут назад, в результате покушения, устроенного эсеровскими боевиками, погиб ваш старший брат, император всероссийский Николай Второй. Как сообщают наши люди, выехавшие на место преступления, бомбу, скорее всего, закинули прямо в царские сани. Вашего брата и его адъютанта буквально разорвало на части. Также погибло много казаков конвоя и мирных обывателей.

– О, черт! – Михаил вскочил с постели и тут же вскрикнул от боли в раненой руке. – Бедный Ники! Царствие ему Небесное! Как это все скверно… – Помолчав немного, Михаил сказал глухим голосом: – Надеюсь, что брат умер быстро, без страданий.

Но, Виктор Сергеевич, при чем тут ваше величество? В любом случае еще жива Алиса, то есть императрица Александра Федоровна, которая беременна будущим наследником престола. А сие значит, что я всего лишь регент при сыне Ники, а не император… Хотя один черт, это еще лет двадцать как минимум. Или Алиса тоже?..

Адмирал Ларионов замялся.

– С ней, в общем, все нормально… почти. Врачи обещают, что она поправится. А вот сына у вашего брата уже не будет. При известии о гибели мужа у императрицы случился выкидыш. Так что извините, Михаил Александрович, но вы теперь император всероссийский, и никуда вам от этого не деться…

– О, черт! – еще раз с горечью воскликнул Михаил. – А я ведь так этого не хотел!

– Мы знаем об этом, – подтвердил адмирал. – Но есть такое слово: надо! Вы думаете, мне очень хочется вертеть царствами и сокрушать империи?..

– Понимаю, – обреченно сказал Михаил. – Хоть я и боюсь этого до жути, но придется. Виктор Сергеевич, дайте мне, пожалуйста, одеться, и еще – известите о случившемся отца Иоанна и Сандро. Я буду готов через десять минут.

– Не бойтесь, ваше величество, – остановившись в дверях, сказал адмирал Ларионов, – мы тоже впряжемся в эту лямку, и будем рядом с вами, чтобы вытянуть Россию из болота. А наша помощь дорогого стоит.

– Да знаю я, – вяло махнул рукой Михаил. – Только давайте без этой, как ее… атомной бомбы. Воистину, эта штука – дьявольское творение. Воплотить мечту господина Циолковского о полете в космос мне было бы как-то больше по душе…

Полчаса спустя, гвардейский ракетный крейсер «Москва», адмиральский салон

Российский император Михаил II, контр-адмирал Виктор Ларионов, отец Иоанн Кронштадтский, великий князь Александр Михайлович

– Итак, господа, – император обвел взглядом присутствующих, – случилось самое мерзкое из всего, что можно было ожидать. В Петербурге заговор, в котором замешаны бомбисты – социал-революционеры, банкиры-космополиты, шпионы французские, шпионы британские и даже некоторые великие князья. В результате этого заговора мой брат погиб, как солдат на поле боя. Хочу сразу сказать – я не прощу виновных в смерти брата, кто бы это ни был, и где бы он ни находился. Но дело не только в этом. Люди, бросившие бомбу в помазанника Божьего, целились не только в него, но и в Россию. Мирового господства им захотелось! Это я о британцах говорю.

А вот хрен им по всей морде, как говорят мои новые друзья. Для защиты моей страны от наглых нападений я готов воспользоваться всей той мощью, что любезно готов предоставить в мое распоряжение уважаемый Виктор Сергеевич. Вы все знаете, как я не хотел короны моего брата. Но в настоящее время отказ от престола был бы равноценен измене Родине. Я только могу надеяться, что с помощью всех моих друзей я справлюсь с той ношей, которую возложил на меня Господь. Теперь, господа, давайте обговорим текущие дела. Сандро, что у нас с мирными переговорами?

– Через маркиза Ито Хиробуми мы передали наши предложения японскому императору Мацухито, – сказал великий князь Александр Михайлович. – Но ответа пока нет. С одной стороны, наши условия довольно тяжелы для японского самолюбия. Но с другой стороны, следует учитывать тот факт, что японский флот потерпел полное поражение, а японская армия, приготовившаяся отражать наше мнимое вторжение на Кюсю, отрезана от остальной Японии и ничем не может помочь столице. По некоторым сведениям, в провинциях формируются отряды самообороны из крестьян и мелких феодалов. Но единственное их оружие – это немного старинных ружей и бамбуковые копья. В общем-то, мы не требуем ничего невозможного, и даже готовы поддержать Японию экономически, если она решит пойти на союз с Россией.

– Ну-ка, ну-ка, Сандро, – заинтересовался Михаил, – с этого места, если можно, поподробнее. Что за союз, с чего это японцам на него идти, и для чего он нужен нам? А то пока я лежал в госпитале, несколько отстал от жизни.

– Э-э-э, – растерянно протянул Александр Михайлович, – в условиях установления в Японии равноправия между синтоизмом и православием, мы прорабатывали возможность брака старшей дочери японского императора Мацухито и младшего брата русского царя…

– Так, – покачал головой император, – все-таки решили меня женить. Я помню разговор об этом. Только как на это посмотрит мама́? Она ведь подыскивала мне невесту исключительно в Германии, и все кандидатуры почему-то были похожи на унылых кобыл или коров с альпийских лугов. Впрочем, если это надо для России… Сандро, расскажи мне о моей будущей невесте – сколько ей лет, и хороша ли собой?

Александр Михайлович собрался с мыслями.

– Как ты помнишь, она дочь японского императора, и зовут ее Масако. Ей шестнадцать лет, телосложения пропорционального, роста среднего, для японки на лицо совсем не дурна…

– А ладно, – махнул рукой Михаил, – главное, как я успел уже узнать, японские женщины послушны, почитают мужа за хозяина в семье и не лезут без спроса в его дела. Вот это мне нравится. – Император прошелся взад-вперед по салону. – К тому же я прекрасно понимаю ваш, Виктор Сергеевич, замысел. Россия и так уже слишком тесно связана с германской и англосаксонской Европой. Несмотря на все наши брачные союзы и торговые связи, нам больше ни на шаг не удастся расшириться в сторону Европы. Если сказать честно, нам там и делать-то нечего.

К тому же в Европе царит какая-то иррациональная ненависть к России и всему русскому, что в будущем делает почти неизбежными ужасные войны между нами.

Мой покойный брат был прав, Россия должна повернуться лицом на Восток, и этот брак с японской принцессой покажет азиатам, что мы видим в них не диких макак, а таких же людей, как и мы. Кроме того, когда я лежал в госпитале, то побеседовал с одним умным человеком, доктором с «Енисея». Дому Романовых нужна свежая кровь. За двести лет мы уже перероднились со всей Европой, и теперь пожинаем плоды этих близкородственных браков.

Так что, Сандро, Масако так Масако. Все дело за будущим тестем. В прочие инструкции, данные тебе покойным Ники, я вмешиваться не буду. С Японией нам надо как можно скорее мириться. Пообещайте им что-нибудь еще – ну, например, что Россия возьмет на свое попечение вдов и сирот японских военных моряков, погибших во время этой войны.

И не делай такие глаза – конечно же, после принятия ими православия и переезда их на наши незаселенные земли. У нас тут сто тысяч холостых солдатиков, которых после окончания службы можно женить на японских вдовушках и осадить на земле в Маньчжурии. Но это все потом. А теперь о наших британских «друзьях». Виктор Сергеевич, чем они у нас там сейчас занимаются?

– Авиаразведка докладывает, что из Сингапура в Гонконг переброшены дополнительные силы. Броненосцев нет, в основном это крейсера и транспортные пароходы. На базе Вэйхавей наблюдается массовая погрузка угля на корабли эскадры и прочая нездоровая суета. В течение суток или двух предполагается выход в море всего британского флота…

– А у нас в Порт-Артуре только береговые батареи, броненосцы-подранки и тетушка «Диана», – сказал Михаил. – Виктор Сергеевич, я не могу вам приказывать, я вас прошу – при первом же подозрительном движении британцев в нашу сторону, разнесите это осиное гнездо с воздуха вдребезги и пополам. Надо обезопасить наши тылы. Черт с ними, с этими конвенциями, которые подписал мой брат. Я их подписывать уж точно не собираюсь, так же, как их не собираются подписывать и британцы.

Как поступать с Гонконгской эскадрой в случае обострения, решите вместе с Евгением Ивановичем – вы моряки, вам и карты в руки. Требование лишь одно – в случае покушения британцев на нападение, ни одной посудины под их флагом не должно остаться в море до самого Сингапура. Это будет урок и для наших хитромудрых бывших французских союзников.

Теперь, господа, вопрос последний, и самый важный. Мне как можно быстрее необходимо попасть в Санкт-Петербург… Виктор Сергеевич, это опять к вам.

– Я посоветовался с полковником Бережным, – сказал адмирал Ларионов. – Он категорически не советует вам ехать поездом. Англичане и их агенты сделают все, чтобы император Михаил Второй так никогда и не попал в свою столицу. По железной дороге он рекомендует послать отвлекающую группу, а вас мы планируем переправить подо льдами Арктики на атомной подводной лодке «Северодвинск». Это быстро, безопасно, и к тому же этот подводный боевой корабль может сразу же сломать англичанам все стратегические расчеты на Атлантическом ТВД. У меня все.

– Очень хорошо, – кивнул император Михаил, – а теперь, отец Иоанн, давайте помолимся за моего погибшего брата и его верных слуг, убитых злодеями…

14 (1) марта 1904 года, 19:00. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Полковник Антонова Нина Викторовна

Как это часто бывает в подобных случаях, события понеслись вскачь, словно взбесившийся мустанг. Я нахожусь сейчас в Зимнем дворце, в кабинете покойного императора Николая Александровича. Прибыв сюда из Аничкова дворца со вдовствующей императрицей Марией Федоровной, я вместе с ней собрала все бумаги со стола царя и убрала их в секретер. А затем, в присутствии приехавшего из Новой Голландии начальника Дворцовой полиции генерала Ширинкина, я опечатала и секретер, и ящики стола.

Потом мы развернули в кабинете императора и его библиотеке что-то вроде временного штаба по подавлению мятежа. К тому времени Вячеслав Константинович фон Плеве, прибывший вместе с генералом Ширинкиным, развил бурную деятельность. Он поднял по тревоге всех жандармов и полицейские участки, приказал начать непрерывное патрулирование всех основных магистралей столицы Российской империи и вокзалов.

Прибывшие вскоре на Дворцовую моряки из Гвардейского флотского экипажа, павловцы и кавалергарды заняли позиции вдоль ограды Зимнего дворца и наглухо блокировали все входы и выходы из дворца великого князя Владимира Александровича и казармы Преображенского полка на Миллионной. Эксцессов при этом практически не было. Лишь во время блокирования преображенцев несколько гвардейских офицеров попытались было прорваться через флотское оцепление, угрожая морякам всеми карами небесными. Но имеющие четкое указание поступать решительно и жестко, матросы разоружили размахивающих револьверами преображенцев и сдали буянов прибывшим по вызову жандармам, которые тут же отправили их на Гороховую. Пусть там пока охолонут, а уж потом следственная комиссия, которая, кстати, уже начала свою работу, определит, что стало причиной такого неадекватного поведения офицеров – обычная гвардейская фанаберия или что похуже…

А Мария Федоровна тем временем вызвала духовника ее покойного мужа и сына отца Иоанна Янышева, который начал в соборе Спаса Нерукотворного Образа, в Зимнем дворце, приводить к присяге новому императору Михаилу II придворных и командиров гвардейских полков.

Сенаторы, министры и командиры частей, расквартированных в Санкт-Петербурге, приходили во дворец в полном смятении. Еще бы – через двадцать три года император российский в очередной раз стал жертвой цареубийц. Сначала дед, а потом его внук. В этом чувствовалось какое-то мистическое совпадение.

Генерал Ширинкин обратил мое внимание на то, что не все представители дома Романовых поспешили в Зимний, чтобы присягнуть новому императору. Некоторые, до этого интриговавшие против Николая и Аликс, сказались больными и не приехали. Таких мы с Евгением Никифоровичем брали на заметку. Надо будет заняться ими, но попозже.

Сейчас к нам в штаб прибежал дежурный офицер-павловец и показал нам листовку, которую распространял один субъект в студенческой шинели среди солдат, стоявших в оцеплении. Вот ее текст:

«Товарищи солдаты и матросы!

Сегодня революционерами в центре Петербурга принародно казнен тиран и душегуб – царь Николай Кровавый. Он ответил за все совершенные им преступления против своего народа. И такая судьба ждет всех российских царей. Пора народу подняться и сбросить с себя цепи самодержавия.

Солдаты! Вспомните, что вы все вышли из народа, и что ваши братья и сестры, матери и отцы страдают под игом царя и помещиков. Поднимайтесь и присоединяйтесь к революционерам, и гоните в шею своих командиров.

Вместе с вами мы построим свободную республику, где каждый крестьянин получит землю и волю, а каждый рабочий – право на восьмичасовой рабочий день и на достойный заработок. Помните, что лишь в борьбе вы обретете право свое.

ЦК партии социалистов-революционеров».

– Ну вот, получен привет от эсеров, – сказала я генералу Ширинкину, прочитав это послание. – Надо заняться поиском господина-товарища Евно Азефа. Чует мое сердце, все произошедшее сегодня на Большой Морской – это его рук дело. Есть у нас кое-какие намеки по поводу того, где он может находиться. Но тут важна осторожность, если этого зверя спугнуть, он заляжет на дно, и ищи его потом. Он-то наверняка должен знать как непосредственного заказчика, так и тех лиц, кто за ним стоял. Взрывчаточка при покушении использована нехарактерная для эсеров. В самом деле, откуда у этих самодельщиков тротил?

– Полностью согласен с вами, Нина Викторовна, – буркнул Евгений Никифорович. – Без этого мерзавца точно не обошлось… Эх, голубушка, промедлили мы, не отловили его вовремя, сплоховали, и вот теперь… – Ширинкин скрипнул зубами. – Не уйду в отставку до тех пор, пока сей прохвост и все его покровители не угодят на виселицу…

Я не удивилась активности эсеров. Но меня тревожило то, что не подавали признаков жизни люди из окружения великого князя Владимира Александровича. Правда, его отправка в Туркестан во многом спутала карты заговорщиков. Но его сын, будущий «царь Кирюха», а также сверхактивная супруга Михень находились в настоящее время в Питере. Возможно, что их напугало то, как мы быстро и решительно пресекли все попытки захватить Марию Федоровну и великого князя Сергея Александровича, а затем блокировали их собственное логово… Но не может же быть, что они так легко сдались…

И словно в подтверждение моих мыслей, еще один офицер, на этот раз кавалергард, принес нам обращение к гвардейцам, подписанное великим князем Кириллом Владимировичем, которое передал ему знакомый преображенец. Кирилл призывал всех, кому дорога судьба России, присягнуть его отцу, который, узнав о трагической гибели своего племянника, срочно выехал из Ташкента в Петербург.

Далее в обращении говорилось, что «великий князь Михаил Александрович погиб на Дальнем Востоке, но известие о его гибели скрывается от народа вдовствующей императрицей Марией Федоровной, которая хочет, в обход действующего Закона о престолонаследии, короновать своего зятя, великого князя Александра Михайловича».

В общем, суть всего изложенного заключалась в следующем: присяга императору Михаилу II считалась незаконной и недействительной, а настоящим императором должен стать Владимир I, который, взойдя на престол, дарует всем свои подданным долгожданные свободы, представительные органы, Конституцию – словом, кучу всего того, что так жаждут получить любители поиграть в парламентаризм.

Господа либералы жаждут порулить, не неся при этом никакой ответственности за результаты подобной «рулежки». Народу русскому обещались тоже много чего. Словом, типичная предвыборная агитка – в свое время мне пришлось их видеть немало, когда еще в девяностые годы разного рода радетели за общечеловеческие ценности под радостный визг лохов охмуряли электорат. Потом эта песня перестала прокатывать, но и здешняя мелодия узнавалась очень легко. Господа денежные тузы возжелали порулить страной из-за спины парламента и слабого императора? Ну-ну, мы еще посмотрим, кто кем порулит.

В этом свете фраза: «Новый император будет верен союзным договорам, подписанным еще его братом и отвергнутым племянником под влиянием авантюристов и темных сил, погубивших великого князя Михаила Александровича», – выглядела вполне логичной. Уж очень многих богатых и влиятельных прижала та история с французскими займами. Угу… Вот оно, оказывается, ради чего загорелся весь этот сыр-бор.

Я пометила это место желтым маркером и передала сей «Манифест царя Владимира I» генералу Ширинкину. Тот внимательно прочитал его, дошел до помеченных мною строк и хмыкнул.

– Знаете, Нина Викторовна, – сказал он, – а я ведь ни минуты не сомневался в том, что где-нибудь высунутся уши наших зарубежных «друзей». И хотя государя убили и подданные Российской империи, но оплачено цареубийство было французским и британским золотом, и преследовало иностранные интересы. Уж слишком многим успел насолить покойник за последний месяц. И про вас, Нина Викторовна, здесь тоже не забыли – ведь некие «темные силы» – это вы и ваши коллеги из будущего. – Милейший Евгений Никифорович на последних словах улыбнулся.

Но мне было не до смеха. Если эсеровская пропаганда имела мало шансов на успех, то смута, которая началась в благородном семействе, могла привести к тому же, что произошло на Сенатской площади в декабре 1825 года. А вот это России в данный момент было совсем ни к чему. Надо было срочно вытаскивать в Петербург с Дальнего Востока императора Михаила. Малейшее промедление могло закончиться катастрофой. И возможно, что кое-кто из великих князей повторит судьбу царевича Алексея Петровича. По-иному эта история закончиться никак не может. Любой другой исход будет воспринят как непозволительная слабость власти.

О своих мыслях я рассказала генералу Ширинкину. Он кивнул мне, и сообщил, что полностью со мною согласен. К сожалению, фактор времени работал против нас. При теперешнем состоянии железнодорожного транспорта путешествие из Порт-Артура займет слишком много времени. Морским транспортом – еще больше. Гражданской авиации же еще не было и в помине. И лишь в одном он меня успокоил: у дворцовой охранки не было никакой информации о посланной в Ташкент телеграмме. А значит, сообщение о «выехавшем великом князе Владимире» было или блефом, что уже хорошо, или он участвовал в заговоре и заранее знал время покушения.

Вот это было бы совсем скверно. Истинность этой информации жандармы брались проверить в течение двенадцати часов. В крайнем случае можно будет направить навстречу Владимиру Александровичу жандармов и перехватить его в Вышнем Волочке или Бологом, где и взять под арест. Но в любом случае император Михаил II был нужен в Петербурге как воздух.

И тут, как посланец судьбы, в кабинет постучался и вошел дежурный радист. Он протянул мне бланк радиограммы, полученной только что от адмирала Ларионова. В нем было написано следующее:

«Полковнику Антоновой Н. В.

Личный состав Российского флота на Тихом океане и сухопутные войска в Порт-Артуре и Дальнем присягнули государю-императору всероссийскому Михаилу II. Сам он немедленно отбывает на АПЛ “Северодвинск” через Северный Ледовитый океан в Санкт-Петербург. Ожидаемое время в пути до Копенгагена – восемь с половиной суток, до Санкт-Петербурга – десять с половиной суток.

Командующий объединенной эскадрой контр-адмирал Ларионов В. С.

Наместник Е. И. В. на Дальнем Востоке адмирал Алексеев Е. И.

Представитель Е. И. В. по особым поручениям великий князь Александр Михайлович».

– Ну вот, Евгений Никифорович, – сказала я, показав бланк радиограммы Ширинкину, – скоро вы своими глазами увидите императора. Надо немедленно доложить об этом вдовствующей императрице Марии Федоровне. Пусть готовится встречать сына и предупредит своих датских родственников, чтоб не чинили ему препятствий. А нам с вами к его прибытию надо будет навести порядок в столице. Времени у нас мало, так что трудиться придется не покладая рук…

14 (1) марта 1904 года, 19:15. Санкт-Петербург, Исаакиевская площадь, 11, посольство Германской империи

День этот был ужасен. Весть о смерти кузена Ники привела кайзера сначала в ужас, потом в ярость. Печальную новость принес ему адъютант Тирпица, сбегавший туда, где был совершен теракт. По его словам, все дома в эпицентре взрыва стояли без стекол, а ресторан «Кюба» полыхал ярким пламенем, но его никто даже не пытался тушить. Вокруг черного горелого пятна в беспорядке валялись трупы и туши коней. Казалось, что в мирный город пришла война.

О гибели русского царя он узнал у обывателей, чудом уцелевших и теперь спешащих покинуть это проклятое место. Среди очевидцев было и несколько немцев – потомки тех, кто осел в Петербурге чуть ли не со времен царя Петра. Они-то и рассказали соплеменнику о страшной трагедии. Решив осмотреть ближайшие окрестности, адъютант быстро прошел по Гороховой улице к Адмиралтейскому проспекту. Там было все тихо. Адъютант решил вернуться в посольство и рассказать об увиденном своему начальству.

Но не успел он сделать и нескольких шагов, как навстречу со стороны Конногвардейского бульвара с диким воем вылетели и пронеслись в сторону Дворцовой площади несколько выкрашенных темно-зеленой краской автомобилей. Изделия господина Даймлера по сравнению с этими машинами казались детскими игрушками. Первой ехала машина на восьми огромных, чуть ли не в человеческий рост колесах, внешне похожая своей формой на гроб. Кроме всего прочего, машина была вооружена длинной малокалиберной пушкой или тяжелым пулеметом, расположенным в маленькой башенке. Солдаты, в стальных шлемах и в чем-то вроде кирас темно-зеленого цвета, сидели поверх корпуса, сжимая в руках оружие. О таких машинах немецкий офицер краем уха слышал от адмирала Тирпица, когда тот обсуждал с кайзером донесения, полученные от губернатора Циндао. Адмирал сказал, что такие бронированные машины, кроме всего прочего, способны сойти в воду с корабля, плыть по морю и выйти на берег.

Следом за броневиком проскочила еще одна машина – поменьше, и явно предназначенная для важных пассажиров. А за ней прогудел настоящий великан, в кузове которого было полно вооруженных матросов. Кто бы ни устроил этот теракт, он явно растревожил осиное гнездо.

Набравшись впечатлений по самые уши и поняв, что больше ничего интересного уже не произойдет, адъютант поспешил обратно в посольство. Такие вот они немцы, орднунг – значит, орднунг.

На фасаде здания посольства не осталось ни одного целого стекла. И это посреди русской зимы. Хорошо, что русские стекольщики быстро исправили положение, хотя и взяли за свою работу немалые деньги. Накинув на плечи шубу, кайзер выслушал новости посланца, а потом разразился длинной речью, полной проклятий и угроз убийцам его кузена.

Тем временем на улицах Петербурга появились конные и пешие патрули. Около трех часов дня мальчишки-газетчики на улицах стали бесплатно раздавать прохожим воззвание вдовствующей императрицы Марии Федоровны к подданным Российской империи о восшествии на престол императора Михаила II:

О призыве всех верных подданных к служению верою и правдою Его Императорскому Величеству и Государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России.

МЫ, БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ, ВДОВСТВУЮЩАЯ ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА

Объявляем всем верным подданным Государя нашего Михаила Второго.

Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленнаго сына Нашего мученической кончиной.

В страшный час всенародной скорби и ужаса, пред лицем Всевышняго Бога веруем, что Он не оставит Нас Своею всесильною помощью.

Низкое и злодейское убийство Русскаго Государя, посреди вернаго народа, готоваго положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, – есть дело страшное, позорное, неслыханное в России, и омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом.

Но да ободрятся же пораженныя смущением и ужасом сердца верных подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской власти. Под сению Ея и в неразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великия смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющаго судьбы ея.

Призываем всех верных подданных Государю Михаилу Второму и Государству верой и правдой:

– к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую;

– к утверждению веры и нравственности;

– к доброму воспитанию детей;

– к истреблению неправды и хищения;

– к водворению порядка и правды.

С.-Петербург, в 1-й день Марта, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества Вдовствующей Императрицы рукою подписано: МАРИЯ».

Выслушав перевод и возблагодарив Господа за то, что в России еще остались разумные люди, кайзер Вильгельм тут же написал русской правительнице короткое послание с выражениями соболезнования, искреннего сочувствия и готовностью «подставить плечо в трудную минуту», с надеждой на грядущее плодотворное сотрудничество. Он отправил с ним в Зимний дворец все того же адъютанта.

Когда начало темнеть, на улицах, как обычно, зажглись газовые и электрические фонари, под которыми, как ни в чем не бывало, прогуливались обыватели. Стало понятно, что порядок в городе понемногу восстанавливается, но все-таки в душах петербуржцев оставалось какое-то тревожное ощущение, которое разделялось и иностранными посольствами. По слухам, австрийское, британское и французское дипломатические представительства были наглухо заблокированы солдатами гвардейских полков, которые никого не впускали и не выпускали без разрешения министра внутренних дел Российской империи фон Плеве. То же самое было и с дворцом великого князя Владимира Александровича, а также еще некоторых высокопоставленных сановников.

Войска, находящиеся у других посольств – датского, шведского, черногорского, греческого, итальянского, ну и возле германского – напротив, выглядели, скорее, как почетный караул. Постоянно сменяющие друг друга солдаты одним своим видом поддерживали порядок, ни в чем не стесняя обитателей и не мешая входу и выходу посетителей.

Узнав об этом, кайзер Вильгельм лихо подкрутил усы – расчетливый политик стремительно сменил в нем скорбящего кузена.

– О, господа, – сказал он, – замечательно! У лягушатников и этих проклятых британцев, кажется, появились огромные проблемы. Зато наши акции на местной бирже пошли на повышение. Восточный колосс разворачивается лицом к трудолюбивой и честной Германии и показывает зад жадным и лживым лондонским и парижским банкирам…

Неизвестно, чего бы он еще наговорил – кайзер имел такую слабость: закатывать длинные речи перед своими министрами – но в это время у подъезда посольства остановился автомобиль, из которого вышли министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново и уже знакомый кайзеру и Тирпицу Александр Васильевич Тамбовцев. Лицо Петра Николаевича было украшено многочисленными царапинами и синяками, обильно смазанными йодом и зеленкой. При ходьбе он заметно прихрамывал и время от времени хватался за правый бок. Похоже, что во время террористического акта досталось и ему. Но все равно старый дипломат старался делать вид, что он бодр, здоров и готов к любому серьезному разговору.

Подпрыгивающий от нетерпения кайзер приказал немедленно пригласить к нему гостей. Раскланявшись с присутствующими, Петр Николаевич тут же вручил Вильгельму II копию Манифеста о восшествии на престол императора Михаила II и объявил, что завтра этот Манифест будет опубликован во всех утренних столичных газетах, зачитан в храмах и передан по телеграфу во все губернские города.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

О мученической кончине Государя Императора Николая II и о восшествии на прародительский престол Государя Императора Михаила II.

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ

МЫ, МИХАИЛ ВТОРОЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ

и прочая, и прочая, и прочая

Объявляем всем нашим верноподданным.

Господу Богу угодно было в неисповедимых путях Своих поразить Россию роковым ударом и внезапно отозвать к Себе ея благодетеля, Государя Императора Николая II. Он пал от святотатственной руки убийц, покусившихся на Его драгоценную жизнь. Они посягали на сию столь драгоценную жизнь, потому что в ней видели оплот и залог величия России и благоденствия русскаго народа. Смиряясь пред таинственными велениями Божественнаго Промысла и вознося ко Всевышнему мольбы об упокоении чистой души усопшаго Брата Нашего, Мы вступаем на прародительский Наш престол Российской империи и нераздельных с нею царства Польскаго и великаго княжества Финляндскаго.

Подъемлем тяжкое бремя, Богом на Нас возлагаемое, с твёрдым упованием на Его Всемогущую помощь. Да благословит Он труды Наши ко благу возлюбленнаго Нашего Отечества и да направит Он силы Наши к устроению счастия всех Наших верноподданных.

Мы призываем Наших верноподданных соединить их молитвы с Нашими мольбами пред Алтарем Всевышняго и повелеваем им учинить присягу в верности Нам.

Занятые ратными заботами по отражению вероломного нападения на Наши Дальневосточные пределы, Мы в кратчайшие сроки собираемся прибыть в С.-Петербург для восприятия на Себя всей полноты власти. До той поры призываем всех Наших верноподданных неукоснительно выполнять все распоряжения Нашей матери, Вдовствующей Государыни Марии Федоровны, и всецело полагаемся в деле управления государством на Ея мудрость и государственный ум.

Любой же Наш подданный, кто в этот тяжелый для Нашей Родины час будет призывать к смуте, мятежу и неподчинению власти, будет считаться мятежником и бунтовщиком и должен будет ответить за свои дела перед Богом и людьми.

Дан с борта крейсера “Москва” в составе Тихоокеанской эскадры Русского Императорского флота в 1-й день марта в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, царствования же Нашего в первое.

На подлинном Собственною Его Императорскаго Величества рукою подписано: Михаил.

Прочитав кайзеру манифест вслух и кратко переведя то, что в нем было озвучено, Петр Николаевич передал на словах, что император Михаил II продолжит курс, взятый его злодейски убитым братом, на дружбу и союз с Германской империей. Такому союзу не страшен ни один противник в мире. В случае же их вражды, победителей не будет. Точнее, будут, но ни Германии, ни России среди них не окажется. Конфликту между империями будут рады только англосаксы и французы.

Глава российской дипломатии добавил также, что переговоры о союзе между Россией и Германией будут продолжены сразу же после того, как Михаил II прибудет в Санкт-Петербург. Ну, а пока его величеству императору Германии предлагается обсудить несколько меньший по формату, но не менее важный документ, регламентирующий торговлю и мореплавание на Балтийском море. Для того чтобы только что созданная Антанта не смогла вмешиваться во внутренние дела Балтийских стран, необходимо официально закрыть туда доступ ее военным кораблям без разрешения стран Балтийского бассейна, и сделать невозможным давление на любую из стран – участниц этого договора, под угрозой совместного выступления против нарушителей договора. Гарантами должны стать Россия и Германия.

– Вы прекрасно понимаете, ваше величество, что таким договором будет недовольна Британия, – добавил Дурново, – но к этой стране у нас свои счеты. Есть все основания предполагать, что за убийством императора Николая II стоят в первую очередь британские, а уж затем французские интересы.

На вопрос кайзера, почему господин Дурново думает именно так, ответил Александр Васильевич Тамбовцев:

– Ваше величество, – сказал он, – Империя, над которой никогда не заходит солнце, не терпит конкурентов – ни русских, ни немцев, ни тех же японцев, ни кого-либо еще. Они, и только они, по их мнению, должны властвовать над миром. И британцы стремятся к этому изо всех сил.

А поскольку подлость их не имеет границ, то в этой войне за мировое господство пользуются любыми, даже самыми грязными методами. Подкуп, обман, убийство, разбой, шантаж – все эти «достижения цивилизации» были ими продемонстрированы миру в последние годы. Вспомните про недавний геноцид буров в Южной Африке. Женщины и дети, погибшие в британских концентрационных лагерях от голода и жажды, были виновны лишь в том, что их мужчины не признавали над собой власть британской короны.

Бандит наглеет от безнаказанности. Через три года англичане натравили на Россию Японию, сами при этом оставаясь в стороне. Япония разгромлена, но будьте уверены, британские лорды найдут, как и из этого, казалось бы, невыгодного для них положения извлечь выгоду.

В их интересах было и убийство вашего кузена. Вместо него британцы хотели посадить на российский трон свою марионетку. Пока у следствия нет стопроцентных доказательств этого. Но будьте уверены, британский след в этом деле виден даже невооруженным взглядом.

Мы не знаем, каким будет их следующий ход, но хочу предостеречь ваше величество – опасайтесь британских козней. В Германии немало англофилов и достаточно революционных радикалов. Если они не добились своей цели в России, то могут попробовать повторить тот же сценарий на немецкой земле.

– Благодарю вас за предупреждение, господин Тамбовцев, – кивнул кайзер, – только я не несчастный Ники, который несколько легкомысленно относился к личной безопасности. Мы будем начеку, и, надеюсь, нам удастся избежать наихудшего варианта развития событий…

В этот момент кайзер ощутил себя машинистом на развилке. Перед ним было два пути. Один из них вел в тупик, где Германию ждало неизбежное крушение. А другой путь вел далеко на юг, к пальмам, к теплым морям и прочим радостям, которые расхватала жадная Британская империя и не желала делиться с трудолюбивыми и аккуратными немцами.

Союз с Россией – правильный выбор? Скорее всего, правильный, решил кайзер, поскольку альтернативный ему союз с Британией, которая привыкла обманывать союзников, отстаивая свои вечные интересы, не принесет Германии ничего хорошего. Завтра он лично поедет в Зимний дворец и будет разговаривать с вдовой императора Александра III, матерью убитого императора Николая II и нового императора Михаила II. После злодейского убийства русского царя Германия будет готова, в случае необходимости, вступить в европейскую войну на стороне России. Только желательно это делать, имея под рукой хоть какой-то договор…

15 (2) марта 1904 года. Санкт-Петербург, Садовая улица, дом 53. Меблированные комнаты

Глава Боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Фишелевич Азеф

В этот приезд в Санкт-Петербург я остановился не в шикарной гостинице, как обычно, а в скромных меблированных комнатах на Садовой, которые сдавала уроженка Эстляндской губернии Елизавета Перно. Все удовольствие стоило 75 копеек в сутки.

Я не случайно выбрал это скромное и ничем не приметное жилище. Уж очень оно было удобно расположено. До Исаакиевской площади и Большой Морской, где должно было произойти убийство царя, было рукой подать – всего минут пятнадцать-двадцать неспешным шагом. Недалеко были Балтийский и Варшавский вокзалы, куда можно было бы отправиться сразу же после совершения теракта. Конечно, многие потом попеняли бы мне за то, что я сбежал в самый решительный момент, фактически бросив на произвол судьбы исполнителей акта возмездия над царем, но я бы сумел оправдаться – мне это было не впервой.

Ну, а если совсем будет скверно и жандармы будут дышать мне в спину, то можно будет укрыться в Коломне, в еврейском квартале. У меня там было много знакомых, которые могли бы на время укрыть меня, а потом переправить из этого проклятого города. С теми деньгами, которые заплатили британцы за убийство императора, можно будет уехать на другой конец света, чтобы весело проводить время. Хватить должно было надолго. Документы на имя жителя одной южноамериканской страны, где всегда тепло и женщины любят ласковых и щедрых мужчин, у меня уже готовы.

Только вот, боюсь я, что не выдержу и снова ввяжусь в какую-нибудь авантюру. Для меня главное даже не деньги, и не власть, а то непередаваемое ощущение, которое испытываешь, когда лишь ты один решаешь – жить этому человеку или умереть. Когда посылаешь боевика на смерть, и он благодарит тебя за оказанное доверие. Это ощущение слаще любви женщины, крепче вина. Это как наркотик, и от него так же трудно отвыкнуть, как от ежедневного укола морфия.

Я стоял в начале Вознесенского проспекта рядом с Мариинским дворцом в тот момент, когда позвучал первый, самый мощный взрыв у ресторана «Кюба». На Исаакиевской, у входа в германское посольство, находилось несколько человек. Судя по одежде, это были высокопоставленные чины. Услышав взрыв, они в панике заметались, а потом скрылись в дверях посольства. Я злорадно ухмыльнулся: будут и у вас в Берлине взрывы, господа германцы, и до вашего кайзера мы с нашими немецкими камрадами непременно доберемся.

По Вознесенскому я отправился к дому мадам Перно. Мимо, по направлению к Мариинскому дворцу, проскакало несколько конных жандармов, пробежали городовые, смешно прижимая к бедру свои нелепые сабли-«селедки». Работы у них сегодня и во все последующие дни будет немало. А мне надо было думать – как побыстрее выбраться из Петербурга.

В меблированных комнатах жили в основном земляки хозяйки – эстонцы, приехавшие по своим делам в столицу. Не все они достаточно хорошо знали русский язык, да и особо разговорчивыми их было трудно назвать. Поэтому я не стал их расспрашивать о слухах, которые ходят по городу. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, я привел вечером в свой номер проститутку, которую нашел тут же, у входа в дом мадам Перно. Хозяйка меблированных комнат, похоже, была и заодно и бандершей, предоставляя клиентам не только нумера, но и девиц легкого поведения.

До самого утра я развлекался с ней. По своему опыту скажу, что сразу после очередного теракта, когда испытываешь ни с чем не сравнимый азарт, особенно хочется женщину, причем такую, с которой можно делать все, что придет в голову. Конечно, если потом хорошо заплатишь.

Утром, выпроводив проститутку и позавтракав тем, что осталось от вчерашней трапезы, я решил выбраться ненадолго в город и узнать последние новости. В нумере я сменил внешность – надел дешевый костюм, поношенное пальто и потрепанную шляпу. Посмотрев на себя в зеркало, увидел, что в этой одежде стал похож на небогатого обывателя, которых в районе Сенного рынка хоть пруд пруди. Нацепив очки в простой стальной оправе, я вышел на улицу и побрел в сторону Сенной. Как известно, все городские новости и сплетни можно узнать именно на рынке.

Бродя по рядам и прицениваясь к продуктам и прочим товарам, я слушал, о чем болтали продавцы и покупатели. А новостей было много. Царь Николай II убит, и с ним вместе погибло несколько всадников конвоя и городовых. Во время взрыва пострадало еще множество зевак. Убиты и мои люди, непосредственно участвовавшие в теракте. Это хорошо. Плохо другое…

Как все-таки здорово, что я вчера сразу же не бросился на вокзал, чтобы взять билет и уехать из Петербурга. Оказывается, власть в городе недолго была в растерянности после гибели царя, и быстро стала принимать меры по наведению порядка и розыску тех, кто организовал покушение.

С шепотом и оглядками, один еврей, торговавший на рынке поношенной одеждой и обувью (как я понял – крадеными), рассказал мне о каких-то невиданных ранее людях в пятнистой форме, разъезжающих по улицам столицы на огромных автомобилях. Именно они перебили офицеров-преображенцев, попытавшихся взять штурмом Мариинский дворец и захватить мать царя, вдовствующую императрицу Марию Федоровну.

– Вы бы видели их лица, – закатывая к небу глаза, сказал мне торговец, – это самые настоящие головорезы, для которых убить человека проще, чем моей Хайке съесть картофельный кнейдлах! Бац-бац – и в саду у Аничкова дворца остались лежать на снегу одни лишь трупы. – Торговец в ужасе посмотрел на меня и добавил: – Если бы вы, ребе, слышали, что они говорили о тех, кто убил царя! Ох, не хотел бы я быть на их месте…

Кстати, жандармы и военные взяли под контроль все вокзалы и заставы на выезде из города, и теперь все отъезжающие должны не только предъявить документы при покупке билетов на поезд, но и обратиться в полицию, где желающему покинуть Петербург выдадут на то специальное разрешение.

После этой беседы настроение у меня стало совсем скверным, и я, пообедав в кухмейстерской неподалеку от рынка, побрел в меблированные комнаты. Надо было думать – как мне выбраться из всей этой заварухи. Судя по всему, город заперт так же тщательно, как клетка канарейки на окне у сапожника. Утешало лишь одно – во время теракта погибли его исполнители, и о моем участии в нем практически никто не знал. Мистер Уайт, или как там его на самом деле, наверняка уже был за пределами Российской империи, а знатные особы, имеющие отношение к убийству царя, не знали – кто именно его организовал.

Главное, что дело было сделано, а деньги мною получены. К господину Алексею Александровичу Лопухину – директору департамента полиции, одному из тех немногих, кто хоть что-то знал обо мне, я обращаться не буду. Надо, чтобы он совсем обо мне забыл. Чутье подсказывало, что именно с него в первую очередь начнут эти, вдруг откуда-то взявшиеся «пятнистые», а также рыскающие по городу жандармы, которые сейчас просто землю роют в поисках членов боевой организации партии социалистов-революционеров. Будь я на их месте, я бы точно так и сделал, а значит, будем держаться от департамента полиции подальше. И вообще, у того, кто прячется – сто дорог, а у того, кто ищет – только одна. Успокоив себя такими рассуждениями, я двинулся по Садовой.

Войдя в дом мадам Перно, я стал подниматься по лестнице. Чувства мои обострились, как у загнанного зверя. Но ничего подозрительного я не заметил и, достав из кармана пальто ключ от нумера, открыл им дверь.

Неожиданно кто-то сильно ударил меня в солнечное сплетение, мир вокруг перевернулся, и я на какое-то время потерял сознание. Очнулся от того, что чья-то рука довольно сильно шлепала меня по щеке. Я почувствовал, что лежу на полу лицом вниз, а руки связаны за спиной. Первое, что я увидел, открыв глаза, это высокие, шнурованные сбоку то ли ботинки, то ли сапоги. Кряхтя, я приподнял голову повыше.

На старом венском стуле напротив меня сидел молодой мужчина с ярко выраженной внешностью уроженца Кавказа, одетый в военную форму странного покроя – мешковатую и покрытую разводами черного, темно-зеленого и коричневого цветов. Он нехорошо смотрел на меня и улыбался.

– Очухался, гнида, – сказал он даже как-то ласково, – вот и пришла пора тебе ответить за все твои подлые делишки… Александр Васильевич, – обратился он к кому-то, кто, как я понял, стоял позади меня, – вот, полюбуйтесь, сам Евно Азеф, в полном своем непотребстве. Сопротивления не оказал, хотя и держал при себе в кармане браунинг, – после этих слов «пятнистый» достал из своего кармана мой пистолет. – Но от полноты впечатлений при нашей с ним встрече он даже как-то обоссался.

Только сейчас я почувствовал, что лежу я в луже чего-то теплого. За моей спиной раздался хрипловатый баритон:

– Да, Николай Арсеньевич, это он самый, главный злодей, собственной персоной. Евно Фишелевич Азеф, он же – Иван Николаевич, он же – Валентин Кузьмич, он же – Толстый. – Перечислив все мои партийные псевдонимы, невидимый мне Александр Васильевич, к моему ужасу, продолжил: – Он же – Раскин, высокооплачиваемый агент охранки и, по совместительству, агент британской разведки, завербованный англичанами еще в бытность его учебы в Карлсруэ. Не так ли, уважаемый ребе? – похоже, что знающий всю мою подноготную человек просто надо мною издевался.

– Золстлэбм – обэрнитланг, – сказал я, неожиданно вспомнив ругательство своей далекой молодости. В переводе с идиша оно означало: «Чтоб ты жил, но недолго!» Каково же было мое удивление, когда неизвестный ответил мне на моем же родном языке:

– А богегениш золстн хобн мит а козак («Чтоб ты повстречался с казаком»), – и добавил немного погодя: – С казаком тебе вряд ли придется встретиться, но я думаю, что наши ребята вполне сумеют заменить тебе это удовольствие. Ладно, товарищ старший лейтенант, – сказал он «пятнистому», – хватит тут упражняться в остроумии с этим шлимазлом. Давайте, для полного потрошения везите его к нам на базу, там мы с ребе Азефом сможем поговорить не торопясь и более предметно…

От слов «товарищ» и «потрошить» я на какое-то время впал в полный ступор. Но тут по лестнице прогремели чьи-то шаги, на мою голову и плечи набросили плотный мешок из черной ткани. Потом неизвестные подхватили мое упакованное, как у мумии фараона, тело и потащили его, то есть меня, в неизвестном направлении.

15 (2) марта 1904 года, 8:05. Тихий океан, 25° с. ш., 132° в. д. Гвардейский ракетный крейсер «Москва»

Ранним утром посыльный принес маркизу Ито короткую записку. В ней сообщалось, что глава русской делегации великий князь Александр Михайлович хотел бы видеть его в адмиральском салоне для того, чтобы сделать экстренное сообщение.

Теряясь в догадках, маркиз поспешил одеться и проследовал туда, где он ежедневно встречался с главой русской делегации, работая над текстом трехстороннего российско-корейско-японского мирного договора, где Российская империя и Корея, перешедшая под протекторат адмирала Ларионова, были победившей стороной, а Япония – побежденной.

Отдельными строками в договоре – на это пришлось согласиться – было прописано восстановление суверенитета архипелага Рюкю и острова Окинава и придание православию статуса второй официальной религии Японской империи. Тем более что на божественное происхождение микадо русские не покушались.

Цусимский архипелаг считался арендованным на 99 лет под военно-морскую базу Тихоокеанского флота. Курильская гряда пошла как приданое принцессы Масако и должна была стать ее личным владением, находящимся под совместным управлением Российской и Японской империй.

К Российской империи эти острова должны были отойти лишь в случае, когда прямые потомки императора Мацухито взойдут на российский престол. В противном случае право владения должно было передаваться в роду по старшей мужской линии.

Копий по этому вопросу было сломано много, но японский император, смирившийся со всеми остальными потерями, твердо стоял на своем. Его дочь, выданная замуж в далекий «варварский» Петербург, должна иметь свой, особый статус правящей хоть небольшой территорией владетельной персоны, подразумевающий отношение к ней с максимальным уважением. Еще в договоре упоминалось о компенсации, которую Япония должна была уплатить за вероломное нападение на Корею и Российскую империю.

Денег у Японской империи для выплаты контрибуции не было, но решение этой проблемы все же нашли. Договорились о том, что Япония продаст или сдаст в аренду Германии остров Формоза, доставшийся ей после победы над Китаем в войне 1895 года. Вот эти-то деньги и будут выплачены России и Корее в качестве компенсации.

При этом и великий князь Александр Михайлович, и адмирал Ларионов заверили маркиза Ито, что как минимум половина этой суммы вернется в Японию в качестве заказов, размещенных на ее промышленных предприятиях. Другим путем, ввиду недостаточной пропускной способности Транссиба, ускоренную индустриализацию российского Дальнего Востока, Кореи и Маньчжурии провести было просто невозможно.

Был в договоре пункт и о том, что Российская империя и Корея являются гарантами территориальной целостности Японии, лишенной права иметь вооруженные силы, за исключением пограничной охраны и полицейских сил местной самообороны. Вышеперечисленные державы берут ее под свою охрану. Любое государство, совершившее акт агрессии в отношении Японии, автоматически будет считаться находящимся в состоянии войны с вооруженными силами Российской империи и Кореи.

В общем, текст договора был практически готов, вчерне согласован с обоими императорами. Оставалось лишь официально его подписать, при этом от лица японского императора свою подпись должен был поставить премьер-министр и министр иностранных дел маркиз Ито Хиробуми, а от лица российского императора – его специальный представитель великий князь Александр Михайлович. Поэтому, входя в адмиральский салон, маркиз Ито до последнего момента не подозревал, что именно ему хотели ему сообщить российские представители в столь ранний час.

В адмиральском салоне японского дипломата встретили адмирал Ларионов, великий князь Александр Михайлович и великий князь Михаил Александрович. Все трое с траурными черными повязками на рукавах. Маркиз Ито продолжал теряться в догадках до тех пор, пока великий князь Александр Михайлович с печалью в голосе не сообщил ему:

– Господин Ито, с глубоким прискорбием я должен сообщить вам о том, что двенадцать часов назад был злодейски убит император Николай Второй. Он стал жертвой террористического акта, совершенного по наущению агентов некоторых иностранных государств. Подданные великой Российской империи преисполнены глубочайшей скорби. В государстве объявлен траур. Поскольку погибший император Николай не имел наследника мужского пола, то на престол Российской империи взошел его младший брат Михаил. – И великий князь с полупоклоном указал маркизу на стоящего в салоне бледного и осунувшегося брата покойного русского владыки.

Сделав паузу, для того чтобы японец мог осмыслить все сказанное, великий князь Александр Михайлович зачитал маркизу Ито оригинал Манифеста императора Михаила II о восшествии на престол.

Придя в себя от столь неожиданной новости, маркиз низко склонился перед Михаилом:

– Ваше императорское величество, народ Японии вместе с народом России также искренне скорбит о кончине русского императора, а японское правительство надеется, что виновные в этом злодеянии будут достойно наказаны. Возмездие обязательно должно настигнуть злодеев, где бы они ни находились.

– Мы тоже так считаем, ваша светлость, – ответил Михаил, – и я уже дал клятву найти и покарать всех, кто имел отношение к смерти моего брата. Но не будем сейчас говорить об этом. Следствие только началось, и вообще, месть – это блюдо, которое подается в холодном виде.

Также хочу заверить вас, что не изменю ни одной буквы в договоре, который был согласован с моим покойным братом, и готов лично подписать его вместе с вашим императором, совместив это с церемонией моей помолвки с его дочерью. Сделать это надо как можно быстрее, поскольку мне необходимо немедленно отбыть в Санкт-Петербург для принятия в свои руки всей власти в государстве.

Маркиз Ито сокрушенно подумал о том, что похоже, теперь Курилы будут навсегда потеряны для Японии. Хотя с другой стороны… Появляются реальные возможности хоть как-то компенсировать ущерб, который нанесла Японии эта идиотская война. В конце концов, теперь японская принцесса станет не женой одного из правнуков императора Николая I, которых в России уже несколько десятков, а царствующей императрицей, что даст ей совершенно другой статус. Теперь уже точно никто не посмеет напасть на Японию, где правит тесть русского царя.

Как политик и дипломат маркиз Ито мгновенно просчитал все плюсы и все минусы и решил выжать максимум из сложившейся ситуации. Еще раз низко поклонившись новому русскому самодержцу, маркиз Ито сказал:

– Если мне будет предоставлена возможность, то я немедленно сообщу об этом моему императору, назначив встречу вашего корабля с крейсером «Цусима» ровно через сутки в пятидесяти милях восточнее Иокогамы. Мы знаем, что у вас очень быстроходные корабли, так что, я полагаю, ваше величество успеет встретиться с моим повелителем.

– Подождите, – остановил его Михаил, – передайте моему царственному брату, императору Мацухито, чтобы он усилил охрану и позаботился о безопасности своих родственников и моей будущей супруги. Пусть следствие по делу о покушении на моего брата только началось, но британский след в нем просматривается явственно. Договор, который мы завтра должны подписать, крайне невыгоден Британской империи, ну, а эти джентльмены привыкли не стесняться методов, с помощью которых они убирают тех, кого считают своим врагами.

– Действительно, – поддержал русского царя великий князь Александр Михайлович, – «Война года Дракона» закончилась тридцать пять лет назад, и еще живы безумцы, готовые отомстить победителю. Нам совсем не хочется увидеть на островах державы Ямато повторение той давней бойни…

Маркиз Ито склонил голову и тихо спросил:

– Ну, а если в результате такой войны ваш император станет полным господином моей родины?

– Даже в этом случае мы будем против, – вместо Александра Михайловича ответил император Михаил, – тем более что наша вера прямо запрещает братоубийство, а люди, совершившие таковое, считаются проклятыми. Я буду готов вмешаться в события на Японских островах только в том случае, когда ваш народ сам попросит меня уберечь его от смуты. Но если ваше правительство выполнит свои обязанности надлежащим образом, то этот разговор о повторении «Войны года Дракона» останется лишь разговором.

– Благодарю, ваше величество, – поклонился Ито, – я понял вас и с благодарностью принимаю как ваше предостережение, так и добрые слова о моем народе и моей стране. Что еще передать моему монарху?

– Соединенная британская эскадра, находящаяся сейчас в Гонконге, – сказал адмирал Ларионов, – в любой момент готова выйти в море. Согласно данным нашей разведки, англичане собираются захватить остров Формоза в качестве залога по кредитам, выданным Японской империи для строительства флота, и для подготовки войны с Россией. Как только ваш император подпишет договор с нами, то русская эскадра, после передислокации с Окинавы на Формозу, сумеет отразить нападение англичан. Но, господин Ито, нам надо поспешить, время не ждет.

– Спасибо за предупреждение, – мрачно отозвался Ито Хиробуми, – ваши «призраки» лишили нас связи с материком, и мы сейчас в Токио едва ориентируемся в том, что происходит вне Японских островов. Полагаю, что как только боевые действия будут прекращены, вы поможете нам восстановить связь Японии с внешним миром? – Маркиз Ито обвел присутствующих взглядом. – Надеюсь, господа, что это была последняя новость для моего императора?

– Да, ваша светлость, – кивнул император Михаил, – последняя. Передайте вашему повелителю мои пожелания крепкого здоровья и долгих лет жизни. И скажите ему, что для Японии ничего еще не кончилось, а напротив – все только начинается.

– Я запомню эти слова, ваше величество, – с поклоном ответил маркиз Ито, – а теперь разрешите мне уйти, чтобы я мог составить донесение для моего императора.

Спустя пятнадцать минут после завершения этой беседы из морских глубин в кабельтове от «Москвы» всплыла атомная подводная лодка «Северодвинск». Ее команда начала погрузку на свой борт запасов продуктов и всего необходимого для перехода на Балтику подо льдами Северного Ледовитого океана. Задача, мягко говоря, была нетривиальная даже для такого совершенного корабля. В советское время за такой переход командир лодки получал звание Героя Советского Союза, как за полет в космос. Но нетривиальное не значит невозможное.

Капитан 1-го ранга Верещагин по поводу этого перехода особо не переживал. Самым узким местом для его «Северодвинска» должно было стать лишь форсирование Берингова пролива в зимнее время. Но в этом ему должно было помочь теплое течение, проходящее через пролив из Тихого в Северный Ледовитый океан. Эта настоящая река теплой воды гарантировала по маршруту следования чистое дно и сравнительно небольшую толщину плавучих льдов. Ну, а за проливом, где это течение исчезало, глубины были уже приемлемыми для безопасного следования крейсерским ходом через Северный полюс…

15 марта (2 марта) 1904 года, вечер. Япония, Токио, дворец императора «Кодзё».

Заседание Гэнро Мацухито – император Японии, Ито Хирабуми – представитель Японской империи на переговорах с Россией, Ямагата Аритомо – начальник Генерального штаба Японии, Мацуката Масаёси – бывший премьер и бывший министр финансов Японии, Иноуэ Каору – бывший министр внутренних дел Японии

Заседание Гэнро – наиболее приближенных к трону и наиболее уважаемых руководителей правительства Японии – проходило во дворце сто двадцать второго императора страны Ямато. Вопрос сегодня решался поистине судьбоносный – быть или не быть империи.

Маркиз Ито Хирабуми, прибывший с переговоров о мире на летающей по воздуху машине пришельцев из будущего, проинформировал членов Гэнро о мирных предложениях русских. После того как японские вельможи ознакомились с текстом предлагаемого мирного договора, наступила, как любят писать литераторы, оглушительная тишина. Император и его самые верные соратники, которым микадо был обязан не только троном, но и жизнью, тщательно обдумывали то, что предложили им русские.

Узнав от маркиза Ито об убийстве российского императора Николая II, члены Гэнро поначалу воспряли духом. Они рассчитывали, что в начавшейся смуте победителям будет не до побежденных, и Стране восходящего солнца удастся выйти с честью из сложившейся катастрофической ситуации. Но Ито Хирабуми заверил их, что новый русский император, как истинный самурай, смел, решителен и умен, и в критических случаях беспощаден. В случае отказа принять его предложения, он готов довести начатую в правление его покойного брата войну до победного конца.

Так что лучше согласиться на все те условия, которые сейчас выдвинули сынам богини Аматэрасу эти гейджины. Япония не могла вести войну против них, а уж тем более победить, поскольку воевать с ними такое же бессмысленное занятие, как сражаться с тайфуном, землетрясением или цунами. Воинам микадо противостояла неодолимая сила.

Маркиз Ито рассказал о том, что он видел сам, побывав на двух «кораблях-демонах», которые в случае продолжения боевых действий не оставили бы храбрым морякам императорского военно-морского флота никаких шансов не только на победу, но и просто на выживание.

Ямагата Аритомо, как начальник Генерального штаба, прямо заявил, что императорская армия полностью деморализована и боевые действия вести не может. Она готова жертвенно умереть за императора, но в победу уже никто не верит. К тому же наиболее боеспособные части пленены русскими в Корее или блокированы на островах Цусима и Кюсю и не смогут помешать русским войскам, уже захватившим Окинаву, высадиться на любом из островов Японии. Зато они, если захотят, могут высадиться хоть на причалах Иокогамы. Про то, что осталось от императорского флота, лучше вообще не вспоминать – его фактически нет.

– Подведя итог всему сказанному, – поклонился Ямагата Аритомо присутствующим, – скажу лишь одно: воевать Япония не может, и единственным спасением ее от вражеского нашествия может стать немедленное подписание мирного договора с Российской империей, а если мы не хотим разбиться вдребезги, как кусок яшмы, то мы должны покориться неодолимой силе.

Император, с лицом, не выражающим никаких эмоций, слушавший выступление человека, который в 1877 году подавил восстание неистового Сайго Такамори и фактически спас страну от затяжной гражданской войны, помрачнел. Он хорошо знал графа Ямагата, и ценил его не только как храброго военачальника, но и как тонкого политика. И если даже этот человек не видит выхода из создавшегося положения, значит, надо срочно соглашаться с предложениями русских.

Мацуката Масаёси, в свое время занимавший пост министра финансов и бывший основателем государственного банка Японии, был тоже настроен пессимистически. Он прямо заявил, что сношения с внешним миром прерваны, казна пуста, новых займов Японии уже никто не даст, и денег на закупку вооружения и сырья для производства военного снаряжения и боеприпасов тоже нет. Если же Россия потребует у побежденных возместить нанесенный ей ущерб или, что еще хуже, контрибуцию, то Японская империя может тут же объявить себя банкротом.

– Предложение сдать в аренду Формозу может стать для нас спасением, – сказал Мацуката Масаёси, – и хотя эти деньги будут тут же переданы России, но, как сообщил нам уважаемый маркиз Ито, русские направят их снова в Японию, простимулировав тем самым нашу отечественную экономику. То есть они фактически останутся в стране и помогут избежать нам послевоенной разрухи. Это просто замечательно!

– Я полностью согласен с уважаемым Мацуката-сан, – сказал граф Иноуэ Каору, который в кабинете маркиза Ито был министром внутренних дел. Помимо этого он был основателем концерна «Мицуи» и занимался в императорском правительстве вопросами промышленности. – Запрет на вооруженные силы и военно-морской флот позволит нам сократить до минимума военные расходы и направить высвободившиеся деньги на развитие промышленности. Войны выигрываются и проигрываются, а жизнь тем временем продолжается.

Россия обеспечит нас заказами, наши заводы и фабрики будут интенсивно трудиться, что позволит обеспечить работой десятки тысяч японцев. А русское сырье для наших предприятий?!.. Господа, я бы не стал драматизировать создавшуюся ситуацию. В ней есть немало и того, что пойдет на пользу нашей стране. Если русским нужна наша промышленность, то этим надо воспользоваться.

Император Мацухито начал свою речь в тишине, сгустившейся после выступления графа Иноуэ Каору, а это значило, что японский монарх уже пришел к определенному решению:

– Конечно, мы потеряем Корею, Формозу, Окинаву, архипелаг Рюкю и Курильские острова. Это плохо. Но все могло быть гораздо хуже, окажись нашими победителями не русские, а допустим, те же англичане. Пример Китая, который британцы и примкнувшие к ним другие европейские стервятники после Опиумных войн обглодали, как раненого оленя, перед глазами. Да, мы проиграли войну, зато мы обрели Россию.

Микадо, заметив недоуменные взгляды некоторых членов Гэнро, пояснил свою позицию:

– Собственно, территория Японии осталась фактически неприкосновенной. Зато мы получили доступ к промышленности и богатствам огромной России. Ведь, как я понял из сообщения уважаемого маркиза Ито, нам будет разрешено основывать фирмы и строить фабрики и заводы на территории Российской империи. Это так?

– Именно так, ваше величество, – почтительно ответил Ито Хирабуми, – при условии, естественно, соблюдения нашими предпринимателями российского законодательства и выплаты всех положенных налогов и отчислений.

– Вот и отлично, – кивнул император, – пусть наши промышленники блюдут российские законы и платят налоги. Зато по построенной русскими Транссибирской магистрали японские товары смогут беспрепятственно продвигаться в Европу, завоевывая новые рынки, а японские финансисты с помощью иены будут проникать туда, куда никогда не смогли бы проникнуть солдаты нашей доблестной армии.

Мацуката Масаёси и Ионуэ Каору дружно закивали, поддерживая слова императора. Финансы и промышленность требовали долгого и крепкого мира. Но у графа Ямагата было несколько иное мнение.

– Но ведь живя за пределами Японии, – сказал он, – и подчиняясь российским законам, находясь в окружении русских, японцы быстро забудут об обычаях своих предков, и через несколько поколений превратятся в русских… Нет ли в этом опасности для всей нашей нации?

– Возможно, что такая опасность и существует, – задумчиво сказал император, – но ведь наши подданные и без того в поисках работы каждый год тысячами уезжают в другие страны. Вы знаете, что не всегда их там встречают как желанных гостей.

А в России, стране, где мало внимания обращают на цвет кожи и разрез глаз, наши люди займут достойное место среди местных жителей. Тем крепче будет связь между нашими странами, и тем доброжелательней будут взаимоотношения между нашими народами. Ну, а насчет опасности для нации… Ведь на саму Японию эти русские не покушаются, не так ли, маркиз Ито?

– Именно так, ваше величество, – ответил Ито Хирабуми, – кроме требования считать православие такой же официальной религией в Японии, как и религию Синто. Но я полагаю, что в православии, которое является одним из направлений христианства, в отличие от прочих ее ветвей, не приветствуется насильственная христианизация. Так что, заняв определенную нишу в сознании японского народа, православие вряд ли вытеснит религию наших предков. Ведь буддизм, пришедший к нам сотни лет назад из Кореи, не сумел вытеснить из сознания японцев культ Синто. Думаю, и православие прекрасно уживется с ним. Равноправие – это не доминирование. И самое главное, русские совсем не покушаются на принцип божественного происхождения микадо, а значит, между Синто и православием отсутствует принципиальный конфликт.

– И последнее… Это то, что касается предложения о женитьбе нового русского императора на моей дочери Масако, – сказал микадо. – Мне нелегко расстаться с нею, отдавая ее в жены человеку, пусть и владеющему одной пятой мира, но чуждому нам по вере и обычаям. Никогда замуж за иностранцев еще не отдавали девушек, в чьих жилах течет кровь Дзимму, потомка богини Аматерасу и первого императора страны Ямато.

Но все меняется в нашей стране. Не так давно мы носили кимоно, а теперь мы надели европейские мундиры. Япония меняется на наших глазах, и мы меняемся вместе с ней. Поэтому пусть будет так, как должно быть. Напав на Россию, моя страна совершила ошибку, и я приношу в жертву миру между русским и японским народами собственную дочь – самое дорогое, что у меня есть. Да будет так…

Моя дочь, став женой русского императора, родит ему сына, а мне – внука. Однажды он взойдет на императорский трон в Петербурге, и вся Япония вместе со мной будет гордиться тем, что потомок легендарного Дзимму правит не только маленькой Японией, но и огромной Россией.

Вместе с моей дочерью ко двору русского царя попадут и знатные молодые люди из благородных японских семей. Как я слышал, русские, в отличие от прочих европейцев, не страдают расистскими предрассудками и принимают, как равных, представителей иностранных дворянских фамилий?

– Да, ваше величество, – ответил Ито Хиробуми, – я знаю, что потомки азиатского властителя Чингисхана считаются среди российской аристократии даже выше потомков Рюрика, от которого вели свой род первые русские цари.

– Вот и отлично, – сказал император Мацухито, – будет замечательно, если отпрыски японских знатных фамилий займут достойное место среди российских вельмож.

– Значит, решено, – император встал, подводя итог заседанию Гэнро. – Маркиз Ито, я поручаю вам завтра в полдень подписать от моего имени мирный договор между Российской и Японской империями. А также я попрошу заменить меня при передаче моей дочери Масако в руки ее русского жениха. Скажите русскому императору, что мы понимаем всю спешку, которая делает невозможным соблюдение многих необходимых при этом формальностей, и благодарим русских друзей за предупреждение о коварных замыслах британцев…

16 (3) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Новая Голландия, Главное управление государственной безопасности

Бывший глава Особого отдела Департамента полиции Зубатов Сергей Васильевич

Моя жизнь в очередной раз круто изменилась. Еще сутки назад, утром второго марта, ничего не подозревая, я тихо и мирно завтракал, прихлебывая чаек на своей съемной квартире во Владимире. Но тут, с весьма огорчившим меня известием об убийстве государя, ко мне на квартиру явились люди, посланные начальником Дворцовой полиции генералом Ширинкиным. И довольно грубо предложили мне следовать с ними в Санкт-Петербург в качестве свидетеля по делу о покушении на государя. При этом они обращались со мной, словно я был подозреваемым в цареубийстве.

Двое агентов Дворцовой полиции были на удивление молчаливы и словно не слышали меня, не ответив ни на один мой вопрос. Такими же нелюдимыми оказались и трое сопровождавших их армейских чинов во главе с унтером. Весьма странная, скажу я вам, компания.

На двух извозчиках мы доехали до вокзала, где сели в поезд, следовавший в Москву. При этом агенты Евгения Никифоровича меня сразу предупредили, что бегать от моих сопровождающих в странных пятнистых мундирах не стоит. Люди они молодые, специально тренированные, и шутя догонят такого, как я, тем более мне через три недели должно исполниться сорок лет.

Вздохнув, я смирился, ведь, сказать по правде, не видел смысла бежать. Да и куда убежишь-то? Моя ссора с господином Плеве не оставляла мне никаких надежд, я знал, что человек он мстительный и злопамятный и никогда не забудет мне того комплота, в котором я неосмотрительно принял участие, и который должен был закончиться отставкой министра. Будь проклят этот интриган Витте, который втравил меня в придворные дрязги, поставившие крест на моей карьере.

Правда откуда ж мне было тогда знать, что и сам Витте скоро свернет себе шею, заигравшись с участием во французских займах, и будет объявлен чуть ли не государственным преступником.

Помню тот самый день, когда покойный государь объявил свое решение о французских займах и об отставке Витте. Город ликовал, люди самых разных сословий поздравляли друг друга, точно на светлый праздник Пасхи. Только тогда я понял, насколько народ ненавидел того, в чью пользу я интриговал. И поверьте моему чутью полицейского, царя, скорее всего, убили именно из-за денег, в смысле из-за всей этой истории с займами.

Я был возмущен до глубины души. Подумать только, какая низость – Шейлоки приказывают террористам убить русского самодержца!

Время подумать обо всем случившемся у меня было. Вагон, в который мы сели на вокзале во Владимире, был самый обычный, просто я и мои сопровождающие заняли целое купе. Не знаю, что они сказали проводнику, но до самого Курско-Нижегородского вокзала в Первопрестольной нас никто не беспокоил. В Москве все повторилось снова – два извозчика довезли нас до Николаевского вокзала, где ожидал специальный вагон, затребованный Дворцовой полицией у Министерства путей сообщения для перевозки особо опасных преступников. Позднее я узнал, что вместе со мной в Петербург отправили некоторых высокопоставленных московских чиновников, которые оказались под подозрением в деле о цареубийстве. Именно в этом вагоне в Петербург привезли небезызвестного жандармского полковника Джунковского, приговоренного позже к десяти годам каторги.

На Николаевском вокзале сопровождающие позволили мне купить целый ворох газет, и я почти всю дорогу провел за чтением. Новости удручали. Вдовствующая государыня Мария Федоровна до прибытия в Петербург императора Михаила II взяла на себя всю полноту власти. И теперь эта власть свирепствовала, хватая всех подозрительных – вроде меня. Воистину эту женщину не зря за глаза называли Гневной.

Господин Плеве, наверное, был рад, сводя счеты со своими старыми врагами. В проправительственных «Санкт-Петербургских ведомостях» все это было названо «Большой уборкой». К тому же после убийства государя в Российской империи появилось еще одно подчиненное только новому государю ведомство, занимающееся преступлениями против безопасности государства – Главное управление государственной безопасности. Этими четырьмя буквами – ГУГБ – пестрели газетные листы, причем отзывались о нем в самых превосходных степенях.

Именно их специальный отряд вырвал матушку нового государя и петербургского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича прямо из рук гвардейских офицеров-заговорщиков. Именно они управляли верными правительству отрядами солдат и матросов, восстанавливая в порядок и спокойствие в столице империи.

Прочитав обо всем этом, я догадался о том, откуда мои «пятнистые» сопровождающие. Конечно же, это были гугэбисты, если даже агенты Дворцовой полиции поглядывают на них с некоторой опаской. И тут мне стало немного не по себе – неужто меня действительно считают причастным к заговору и убийству государя? Ведь сие ведомство в настоящий момент занимается только этим делом. Вот, значит, какую свинью подложил мне господин Плеве, из низменного чувства мести отправив меня прямо в жернова нового Тайного приказа.

В ту ночь, пока поезд шел из Москвы в Петербург, я о многом передумал и во многом раскаялся. Только в одном я остался уверен – чисто репрессивными методами, без улучшения жизни простого народа Россию не спасти от новой пугачевщины. И для того, чтобы не вспыхнул бунт, «бессмысленный и беспощадный», надо срочно принимать превентивные меры.

Ранним утром третьего марта наш поезд прибыл на Николаевский вокзал столицы. Когда большая часть прибывших покинула поезд, пассажиров нашего спецвагона по одному стали усаживать в подогнанные к самому перрону тюремные кареты. Окна их были завешаны плотными занавесками, и поэтому я не мог понять, куда меня везут. Вроде не в Петропавловку и не в Кресты, и уж тем более не в Шлиссельбург.

Наконец, карета остановилась. Я вышел из нее и осмотрелся, сразу узнав место, в котором очутился. Это была Новая Голландия – логово того самого ГУГБ, о котором так много писали газеты. Значит, я не ошибся, определяя принадлежность моих «пятнистых» сопровождающих. Доставившие меня агенты Дворцовой полиции получили расписку о передаче меня с рук на руки «опричникам» из ГУГБ и, попрощавшись с ними, покинули эту юдоль скорбей. А я остался и был вынужден проследовать вслед за подошедшим ко мне охранникам.

Почти сразу же, не дав мне отдохнуть после дальней дороги, меня повели на допрос. Ну, прямо как у Грибоедова – «с корабля на бал». В небольшом полутемном кабинете я увидел того, кто будет заниматься моим делом. Невысокий седобородый мужчина лет шестидесяти, как мне показалось, одетый в пятнистый мундир с обер-офицерскими погонами, попросил меня присесть на стоящий у стола табурет и посмотрел на меня каким-то хитрым и добрым взглядом. Только от всего этого мне стало почему-то не по себе, и я вдруг вспомнил свои гимназические времена, когда мне доводилось стоять перед преподавателем и что-то лепетать ему о невыученном уроке.

– Ну-с, – сказал седобородый, – давайте познакомимся. Я капитан Тамбовцев Александр Васильевич, исполняю в этом бедламе обязанности следователя по особо важным делам и буду в дальнейшем заниматься вашей судьбой и возможным трудоустройством. А то что ж такое получается? – продолжал он, постукивая пальцами по столу. – Сыщик от бога, отменный руководитель охранной структуры, и вдруг оказывается в компании отъявленных негодяев, замешанных в убийстве помазанника Божьего. А ведь вам сам Господь велел быть на стороне закона. Как же это так? – капитан Тамбовцев склонил свою лобастую голову и укоризненно посмотрел на меня. Потом немного помолчал и спросил: – Что вы желаете рассказать нам?

– А что вас интересует? – с трудом выдавил я, ошеломленный всем сказанным.

– В первую очередь следующее, – сказал капитан Тамбовцев. – Покушение на государя, к несчастью удавшееся, организовал завербованный вами агент охранного отделения, известный под кличкой «инженер Раскин», он же Евно Фишелевич Азеф. Среди партии социалистов-революционеров он известен также как Иван Николаевич, Валентин Кузьмич, а также Толстый. Тертый калач, опытный конспиратор, но нам все же удалось его поймать. Также взят под арест и его нынешний начальник, директор Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин. Он вам прекрасно знаком. Личность, мягко говоря, скользкая.

Ну, да бог с ним. Вернемся к Азефу. Сей господин на следствии показал, что заказ на убийство государя он получил от некоего англичанина. А до этого указания убить того или иного высокопоставленного чиновника империи, с поступлением соответствующего денежного вознаграждения, к нему поступали как раз от чинов департамента полиции, и потом он уже сам организовывал убийства указанных лиц. Так вот, я бы хотел у вас узнать – знали ли вы, что ваш подопечный Азеф работал также и на британские спецслужбы?

Я молчал. Да и что я мог сказать этому человеку? Все факты были против меня. Действительно, этот проклятый Азеф был моим агентом. Но я никогда не предавал Россию и государя, и лишь старался принести ей пользу всеми доступными для меня способами. Возможно, что я был порой слишком неосторожен и не всегда понимал того, что мой агент одной рукой мог сдавать мне своих товарищей, а другой злоумышлять против государя. Если все обстояло именно так, и это чудовищное преступление совершил мой агент, то я стал его соучастником, и мне нет прощения.

Там временем господин Тамбовцев встал из-за стола и, внимательно поглядывая на меня, прошелся по кабинету.

– Молчите? – спросил он меня. – Ну и молчите. В общем, мы уже достаточно знаем о вашем сотрудничестве с Азефом. А вот еще один наш общий знакомый, некто поп-расстрига Георгий Гапон, интересует нас куда больше. С его участием готовилась провокация, способная потрясти основы империи.

– Гапон – болтун и самовлюбленный позер, – сквозь зубы процедил я, – и вовсе он не моя креатура, а скорее, петербургского градоначальника Клейгельса. Я бы этого дурака к своей организации и на пушечный выстрел не подпустил.

– Очень хорошо, – кивнул Тамбовцев, – а хотите я вам расскажу, что должно было случиться через год после вашей отставки? Этот, как вы изволили выразиться, дурак собрал бы тысяч пятьдесят рабочих и повел бы их к Зимнему дворцу для того, чтобы вручать царю петицию собственного сочинения. С царскими портретами, иконами, хоругвями, пением «Боже царя храни» и церковных гимнов.

А вместе с этой толпой пошли бы и революционные боевики с бомбами и револьверами, и полиция об этом тоже бы знала. Да и трудно не знать, если одновременно с работой на полицию Гапон состоял еще и членом одной из самых революционных радикальных организаций. Гнусная провокация получилась – ведь нельзя было допускать такую огромную толпу к Зимнему дворцу. А не пускать – тоже нельзя. Тут или вооруженные боевики убьют царя, или войска будут вынуждены стрелять в неуправляемую и взвинченную агитаторами толпу.

Кстати, если царя и не убьют, то войска все равно будут обязаны стрелять. В результате были бы разрушены все три столпа, на которых держится государство Российское. Вы помните знаменитую формулу графа Уварова – «Самодержавие, православие, народность»? И вот все это летит псу под хвост. Начинается так нелюбимая вами пугачевщина, которую опять придется усмирять железом и кровью.

Мы знаем ваше отношение к рабочему вопросу, господин Зубатов, и потому разговариваем с вами сейчас не как с человеком, подозреваемым в цареубийстве.

Сергей Васильевич, если нам удастся найти общий язык, то вы можете снова вернуться к своему любимому делу и принести немало пользы Отечеству. От такого неожиданного перехода в сердце моем вновь вспыхнула надежда, что все образуется. Ведь один раз я уже становился из подследственного сотрудником полиции, и, стало быть, мне не привыкать к подобным переменам.

Я поднял голову и посмотрел в глаза капитану Тамбовцеву.

– Скажу вам честно: на священную особу государя я никогда не злоумышлял. Все остальные дела, инкриминируемые мне, есть обычные просчеты, неизбежные в любом деле, а отнюдь не злой умысел. И я готов искупить свою вину, если таковая и есть, длительной и преданной службой нашему новому государю. Скажите, что я должен буду делать?

– Очень хорошо, – кивнул Тамбовцев, – скажу вам сразу, работать будете, как и прежде, по линии рабочих организаций. Правда, выходить с территории Новой Голландии вам не рекомендуется. Если Вячеслав Константинович увидит вас где-нибудь вне этих стен, то вы сами понимаете, чем может закончиться для вас подобная встреча…

Я понимающе кивнул головой, а капитан, усмехнувшись, продолжил:

– На днях я сведу вас с одним интересным человеком, недоучившимся семинаристом. Ну, а пока вам отведут отдельную комнату, а вы посидите тут и подумайте, как можно без особого шума и скандала отстранить Гапона от руководства «Собрания русских фабрично-заводских рабочих». Убийство в подворотне не предлагать. Его авторитет, заработанный безграничной демагогией, должен будет плавно перейти к новому руководителю…

Я внимательно посмотрел на господина Тамбовцева и спросил:

– Скажите, Александр Васильевич, а какова цель всего этого предприятия?

– Заинтересовались моим предложением? – усмехнулся он. – Тогда слушайте. В одной стране существуют правительство, промышленники и народ. Вы хотели, чтобы всем было хорошо, но такого не бывает. Каждый тянет одеяло на себя. Промышленники безжалостно грабят народ, тот голодает, а правительство, не получая налогов ни с богатых промышленников, ни с нищего народа, вынуждено брать займы за границей. Причем чем больше голодает народ, тем сложнее с ним управляться правительству. Если хорошо правительству, то иностранные займы берут уже промышленники, а народ снова голодает. Кончается это обычно тем, что приходит тот, кому должны промышленники, и забирает все себе, ибо за такое правительство народ воевать не будет. Еще вариант – когда хорошо народу. А народ у нас щедрый, он и с правительством поделится, и с промышленниками, и тогда хорошо будет всем. И воевать за свое правительство он тогда будет так, что любой завоеватель сто раз подумает, прежде чем решится на войну с нами. Потому что государственная система будет находиться в состоянии равновесия.

– Да вы самый настоящий социалист! – задохнулся я от удивления.

– Угу… Еще какой! – хохотнул капитан Тамбовцев. – На сегодня все, Сергей Васильевич, идите и хорошенько подумайте над тем, о чем мы с вами говорили…

16 (3) марта 1904 года. Заголовки мировых газет

Французская «Пти Паризьен»: Убийство в центре Петербурга. Императора Николая II взорвали так же, как его деда 23 года назад!

Американская «Вашингтон пост»: Кровь на улицах и смута во дворцах. Царь убит, народ в смятении, а недовольные штурмуют дворец его матери.

Английская «Дейли телеграф»: Быть царем в России – опасная профессия. Британия считает, что император стал жертвой недовольных его политикой.

Итальянская «Стампа»: Гибель императора. Кто направлял руку террористов? Скоро все тайное станет явным.

Германская «Норддойче Альгемайне»: Чудовищное преступление в Петербурге. Русский император был убит на глазах у нашего любимого кайзера!

Австрийская «Винер цейтнунг»: Злой рок русских монархов: второй раз за двадцать три года кровь венценосцев обагрила улицы столицы России.

Шведская «Свенска Дагбладет»: Взрыв, потрясший Россию. Социалисты-террористы не промахнулись – царь убит!

Японская «Ници-Ници»: Злодейское убийство русского царя. Недостойные подданные подняли руки на священную особу императора.

Греческая «Акрополис»: Трагедия в Петербурге. Кто стоял за террористами, убившими русского императора?

Датская «Юланд постен»: Русский трон опустел. Дворец матери убитого царя штурмуют мятежники, а новый император лечится от ран в Порт-Артуре.

16 марта 1904 года, полдень. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, 1-й лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

– Джентльмены, – начал свою речь британский премьер-министр, – в этой чертовой России всегда все идет кувырком. Император Николай успешно убит террористами, но можно также констатировать, что наш изначальный замысел полностью провалился. Вместо Владимира Первого на российский трон готовится сесть Михаил Второй. Сэр Генри, объяснитесь, пожалуйста.

– Э-э-э, сэр Артур, – замялся шеф британского МИДа, – насколько мне известно, все пошло не так почти с самого начала. Во-первых, досадная случайность позволила выжить во время покушения моему русскому коллеге Петру Дурново. Сам по себе он не является знаковой фигурой, но настроен крайне антибритански, и, войдя в новое русское правительство в своем прежнем качестве, он сделает его внешнюю политику враждебной Соединенному королевству. Но и это еще не все. Сразу после убийства русского царя в Санкт-Петербурге начали необычайно активно действовать пришельцы с Дальнего Востока, являющиеся, как мы предполагаем, эмиссарами той силы, которая так легко разгромила Японскую империю. Заговорщики в первые же минуты после устранения русского императора должны были нейтрализовать и его мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну…

– Нейтрализовать – это означает убить? – задумчиво промычал Первый лорд Адмиралтейства.

– Естественно, – кивнул сэр Генри. – Вдова императора Александра Третьего – волевая и весьма решительная женщина, крайне опасная для наших планов. Она никогда не простит нам смерть сына, и если дать ей волю, то еще лет двадцать сможет серьезно осложнять жизнь Британской империи.

– Вы так прямо и говорите, – сэр Уильям Уолдгрейв прошелся по кабинету, – здесь нет газетчиков, перед которыми стоило бы скрывать наши подлинные мысли.

Так значит, вы поручили заговорщикам убить мать русского царя, и, как я понимаю, они с позором провалили это задание?

Сэр Генри недовольно поморщился:

– Джентльмены, по сообщению моего агента, наблюдавшего со стороны за попыткой захвата Аничкова дворца, в котором проживала вышеозначенная мать покойного русского императора, сначала заговорщикам оказали вооруженное сопротивление придворные и слуги вдовы русского царя. Охотничьи ружья, заряженные картечью, на близком расстоянии оказались опасным оружием, тем более что у наших людей были лишь револьверы.

Потом явился отряд пришельцев с Дальнего Востока на боевой машине и буквально смел нападавших. Джентльмены, мой человек – опытный в военном деле, он служил в Индии, прошел бурскую войну, был два раза ранен. Поэтому если он говорит, что у заговорщиков не было ни единого шанса на успех, значит, так оно и было. Их перестреляли менее чем за минуту, как беззащитных кроликов.

– Сэр Генри… – начал было Первый лорд Адмиралтейства, но министр иностранных дел довольно резко прервал его:

– Джентльмены, – сказал он почти шепотом, – то, что мне сообщили сегодня утром, совершенно меняет всю картину происходящего. Если бы эта информация была у меня хотя бы неделю назад, то я ни за что не дал бы свое согласие на устранение русского императора.

– Даже так? – заметил британский премьер. – Сэр Генри, а вам не кажется, что вы интригуете нас, не объяснив толком, что имеете в виду?

– Совсем нет, сэр Артур, – ответил маркиз Лансдаун, – я отвечаю за свои слова, а если вы мне не верите, то я в любой момент могу подать в отставку…

Артур Джеймс Бальфур и Уильям Уолдгрейв переглянулись. Потом премьер министр кивнул:

– Продолжайте сэр Генри, надеюсь, что полученная вами информация действительно настолько важна, что мы обязаны учитывать ее в своих дальнейших планах.

– Успокойтесь, джентльмены, – сказал сэр Генри, – а вы, сэр Уильям, присядьте – такие вещи лучше слушать сидя, Так вот, информация, которой я не могу не доверять, получена нами из Германии, где у нас есть довольно много добрых друзей…

– …которым вы, конечно, платите британскими фунтами, – заметил сэр Уильям.

– Это не имеет к делу никакого отношения, – отрезал маркиз Лансдаун, – какая вам разница, чем я им плачу – фунтами, долларами или марками…

– В общем, вы правы, – примирительно сказал Уильям Уолдгрейв, – не важно, чем мы им платим – главное, чтобы они отрабатывали эти деньги. Так что там ваши люди узнали в Германии?

Сэр Генри вздохнул.

– Сэр Уильям, помните тот таинственный русский корабль, который ваши люди попытались захватить в Восточно-Китайском море, и при этом поставили нашу империю в ужасно глупую и неудобную ситуацию? Так вот, нам удалось установить, что и этот корабль, как и вся так называемая эскадра адмирала Ларионова, никогда не была построена ни на одной верфи на этой планете, а прибыли к нам прямиком из другого мира. Во всяком случае, так мне доложили, и при некоторых раздумьях я пришел к выводу, что именно так оно и есть…

Совсем недавно наш агент получил доступ к расшифрованным телеграммам губернатора Циндао, который вел переговоры с этими пришельцами, направленными в германский Главный морской штаб. Об этом, кстати, сэр Уильям, следовало бы в первую очередь знать вашим людям, а не моим. Именно в Циндао русский корабль под названием «Сметливый» проходит доковый ремонт после боя с нашим крейсером. Насколько мне известно, этот корабль и по сей день находится в этом немецком порту. Так вот джентльмены, каким-то образом капитан цур зее Оскар фон Труппель, губернатор Циндао, установил, что эти русские корабли явились к нам из будущего, отделенного от нашего времени более чем столетним интервалом, о чем он и доложил в Берлин.

Именно эти пришельцы через фон Труппеля убедили сперва адмирала Тирпица, а потом и кайзера Вильгельма, что будущее Германии – в союзе с Россией. Именно они раскрыли перед императором Николаем всю информацию о готовящимся нашем договоре с Францией и, одновременно, пикантные подробности о французских займах. Кроме того, они также убедили русского царя в необходимости разрыва франко-русского союза. Именно они уговорили Николая отправить в отставку нашего друга Витте и посодействовали тому, что великий князя Владимир уехал в Туркестан, а генерал-адмирал и великий князь Алексей Александрович был отправлен в отставку.

Кроме того, их командующий, адмирал Ларионов, вступил в довольно тесные отношения с наместником русского царя на Дальнем Востоке адмиралом Алексеевым, великим князем Александром Михайловичем и младшим братом Николая, а ныне новым русским царем Михаилом Александровичем, слухи о смерти которого были слегка преувеличены…

Да-да, джентльмены, его императорское величество Михаил Второй в самое ближайшее время покинет Дальний Восток и отправится в Санкт-Петербург, где сейчас власть держит в своих руках его мать. Он поклялся жестоко покарать всех, кто был причастен к смерти его брата, включая и присутствующих в этом кабинете. Его манифесты расклеены в России на каждом заборе, и сдается мне, что Михаил Второй войдет в историю России с прозвищем Грозный. Помните, джентльмены, что у русских уже был один такой царь?

На этом у меня все, джентльмены. Как видите, мы сами, своими руками, сменили относительно безвредного для нас императора Николая на его воинственного и энергичного младшего братца Михаила, который к тому же находится под полным влиянием этих русских пришельцев из будущего.

Британский премьер задумчиво пожевал губами.

– Насколько я понимаю, сэр Генри, этот новый русский император еще не прибыл в свою столицу?

– Да, сэр Артур, – ответил британский министр иностранных дел, – путь по железной дороге из Порт-Артура в Петербург занимает от двух до трех недель. Проблемой при этом может стать переправа через Байкал, если лед на озере начнет вскрываться раньше обычного. Тем более что, насколько нам известно, Михаил еще даже не в Порт-Артуре, а находится вместе с русским флотом в окрестностях Окинавы – а это еще от трех до пяти дней пути.

– Очень хорошо, джентльмены, – кивнул сэр Артур. – Нам нужно приложить все усилия для того, чтобы император Михаил Второй так никогда и не добрался бы до своей столицы. Делайте, что хотите: посылайте наемных убийц, платите любые деньги революционерам – террористам, устраивайте крушение царского поезда – но этот человек не должен попасть в Петербург и сесть на трон своего брата.

Вы же, сэр Генри, со своей стороны, предъявите русским ноту, в которой будет сказано, что поскольку у нас есть сведения о том, что великий князь Михаил Александрович умер в русском госпитале от лихорадки, а под его именем делает громкие заявления самозванец, то британское правительство признает законным русским императором только великого князя Владимира Александровича, или его сына Кирилла.

Я прекрасно понимаю, что это игра на грани фола, но помните, что это мы – британцы – устанавливаем правила игры, а весь остальной мир им лишь следует. Если мы в этом деле начнем соблюдать какие-то дурацкие условности, то об нас скоро начнут вытирать ноги.

Действуйте же, сэр Генри, действуйте! Интригуйте, обманывайте, подкупайте… И помните, что в случае неудачи висеть мы с вами будем на одной веревке. – Британский премьер повернулся к Первому лорду Адмиралтейства: – Теперь вы, сэр Уильям. Свяжитесь с военным министром и совместно продумайте план демонстрации России нашей военной мощи. Для этого можно использовать корабли, дислоцирующиеся в Средиземном море. Ваша задача – в самый короткий срок сформировать сильный отряд наших броненосцев и броненосных крейсеров, которые в случае, если русские не образумятся и не выполнят наши требования, смогут войти в Финский залив и артиллерийским огнем разгромить этот мерзкий Кронштадт и столицу северных варваров. И запомните, мы не воюем с русскими, мы лишь наказываем их. Надеюсь, сэр Генри, что вашими стараниями к нам присоединится и остальной цивилизованный мир.

– Сэр Артур, – озабоченно произнес Первый лорд Адмиралтейства, – все дело в том, что навигация в акватории Финского залива начинается только в конце апреля – начале мая. А до этого момента наш флот просто не сможет пробиться сквозь лед.

– Хорошо, сэр Уильям, – устало сказал британский премьер, – делайте все, что сможете. Тем более что сэр Генри мне уже докладывал о подготовке русскими некоего Балтийского союза. Так что проблемы у вас могут возникнуть еще в Датских проливах. Эти датчане, быстро забывшие о том, как наш славный адмирал Нельсон с помощью своих пушек показал им, кто хозяин в европейских морях, слишком много себе позволяют. Если это так, то пусть эти дикари из Петербурга для начала полюбуются на развалины Копенгагена.

Вы меня поняли, сэр Уильям? К первому, максимум десятому апреля наш флот должен подойти к Копенгагену. И горе тем датчанам, которые рискнут встать на нашем пути!

– А как насчет других датских городов? – осторожно спросил сэр Уильям. – Надо ли их жителей научить хорошим манерам?

– А почему бы и не поучить? – ухмыльнулся британский премьер. – Чем хуже Копенгагена такой город и порт, как Эсбьерг, Скаген или Орхус? Пусть ими займутся наши крейсера. На побережье Ютландии есть где положить десяток-другой крупнокалиберных британских снарядов. Датчане так никогда и не будут любить нас, так пусть просто боятся – нам этого будет вполне достаточно. Думаю, что их пример послужит хорошим уроком для тех, кто не будет уважать военную мощь нашей империи…

Ну, а теперь, джентльмены, идите. Мне еще раз надо будет подумать над тем, о чем мы только что с вами говорили, и решить, что именно мне сказать его величеству. Если будут какие-либо изменения в планах, то вам своевременно сообщат. Все, джентльмены, все свободны.

16 (3) марта 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет Е.И.В.

Полковник Антонова Нина Викторовна

Мы, пришельцы из будущего, привычны ко всему. Беспрецедентно наглое британское заявление нас возмущает, но не удивляет. Видали мы и не такое. Мадлен Олбрайт, Кондализа Райс и Хиллари Клинтон закалили нас в идеологических боях. Напротив, местные, привыкшие к обтекаемой вежливости XIX века, были не столько возмущены, сколько шокированы беспардонностью британского заявления.

– Это истерика, ваше величество, – стараясь быть спокойной, сказала я Марии Федоровне, прочитав текст британской ноты, – а значит, признак слабости. А еще это добровольное признание вины в цареубийстве и попытке насильственного свержения законного государя Михаила Александровича. Партию свою они проиграли, и теперь джентльмены банально пытаются блефовать, угрожая России.

– Уж очень вы спокойны, мадам, – сухо заметила Мария Федоровна, забирая у меня бумагу. – Неужели вам совсем не страшно?

– Не вижу причин для паники, – ответила я, – сейчас позиции России достаточно сильны, а Британии, наоборот, ослаблены. Нас пытаются запугать повторением истории с Крымской войной, но сегодня Британия одна, а в одиночку она не привыкла сражаться с сильным противником. Тем более что гордые бритты ухитрились испортить отношения и с Германской империей. А это уже для нее опасно. В настоящий момент британская дипломатия может попытаться сколотить антироссийский альянс только из тех европейских государств, которые являются историческими врагами России.

Кроме самой Британии, таковыми можно считать еще две империи: Австро-Венгерскую и Турецкую. Причем, в отличие от императора Франца-Иосифа, султан будет очень осторожен. В прошлом все русско-турецкие войны заканчивались военной победой России. К тому же внутреннее положение Турции нынче таково, что война с внешним противником может закончиться для нее внутренней смутой. Ну, а насчет Австро-Венгрии… Вот тут, ваше величество, как раз важна позиция Германии. Если мы сумеем заключить с германцами договор о создании Континентального альянса, то это можно считать крушением всех британских планов, что ослабит нарождающуюся Антанту и поставит под угрозу мировое доминирование Империи, над которой никогда не заходит солнце.

Наступила гнетущая тишина.

– Германия, говорите? – Мария Федоровна достала из изящной шкатулки на столе тонкую дамскую папироску, прикурила ее, затянулась, а потом сказала: – Этот несносный германский император Вильгельм, к которому, к моему величайшему сожалению, так хорошо относился мой бедный Ники… Так вот, он должен быть здесь, в Зимнем дворце, с минуты на минуту, вместе со своим любимчиком адмиралом Тирпицем. Поймите меня, мадам, конечно, как настоящая датчанка я не перевариваю этих надменных и самодовольных прусских солдафонов, – императрица немного помолчала, затянувшись табачным дымом, – но сейчас уже прекрасно понимаю, что датская принцесса Дагмара должна стать Всероссийской императрицей Марией Федоровной, для которой хорошо то, что хорошо для России. Именно я убедила моего покойного мужа заключить русско-французский союз, и знаете, я уже не уверена, что это было правильным политическим решением.

Я с удивлением посмотрела на эту сильную женщину. Наверное, такое признание далось ей нелегко. Все мы делаем ошибки, но не каждый может в них сознаться даже перед самим собой, а уж тем более перед посторонними.

– Думаю, что ваш покойный супруг руководствовался какими-то своими соображениями, – спокойно заметила я. – Пока Австрия была союзником Германии, Россия оказывалась третьей лишней. Империя Габсбургов боялась потерять влияние на Балканах и соперничала с Россией, у которой там тоже были свои интересы. Австро-прусский союз, устроенный Бисмарком, являлся противовесом Российской империи. И лишь потом ваш супруг стал искать союзников в Европе, забыв при этом свои собственные слова о том, что единственными союзниками России являются лишь ее армия и флот.

Я оглянулась на входную дверь.

– Ваше величество, пока император Вильгельм еще не пришел, я скажу вам то, что вы обязательно должны иметь в виду во время этого разговора. Германия – это единственная страна в Европе, с которой у нас могут быть спокойные, деловые союзнические отношения, построенные на голом прагматизме и взаимной выгоде. Да, большой любви между нашими странами не будет, но мы и не ожидаем какой-то особой иррациональной ненависти и снобизма по отношению к России, какая существует со стороны англичан, французов или австрийцев. В конце концов, немцы это доказали, приезжая в Россию и живя среди русских на протяжении веков. Именно немка София-Фредерика Ангальт-Цербстская смогла стать великой русской императрицей и встать в один ряд с Петром Первым и другим, еще неизвестным вам человеком. Ни одна другая европейская нация не могла больше повторить это, и потому мы считаем, что именно немцы наиболее подходят нам для союза, а не французы или англичане. Эти продадут и предадут при первой же возможности, реализуя свои неизменные интересы – купить подешевле, а продать подороже.

– Я вас поняла, – кивнула Мария Федоровна, – и постараюсь сдержать свои эмоции. Скажите, уважаемая Нина Викторовна, ведь в вашем прошлом между Россией и Германией уже было такое, после чего слово «немец» стало синонимом слов «зло» и «враг». Неужели вам самой не страшен союз с этой страной?

Я вздохнула.

– Простите меня, ваше величество, нынешняя Германия совсем еще не та страна, которая сумела залить весь мир кровью… Я и мои товарищи бьемся не только за Россию, но и за Германию, чтобы Второй рейх никогда не стал Третьим. При этом мы знаем, что в австрийском Линце сейчас уже живет пятнадцатилетний мальчик по имени Адольф…

Фигуры на доске расставлены и партия началась. Скажу честно, Континентальный альянс, в который могут и должны вступить Россия и Германия, это единственный путь для того, чтобы случившееся в нашем мире не повторилось здесь. Для вас, возможно, это только слова, а для нас еще и величайшая ответственность перед тем, кто отправил нас сюда, перед будущими поколениями и, наконец, перед самими собой.

– Я вас понимаю, – сказала вдовствующая императрица, – и будем надеяться, что дело не дойдет до самого худшего. Мужчины обожают всякую внешнюю мишуру. Они понимают только военные союзы, громады броненосцев, блеск парадов и бравурную музыку духовых оркестров. Но мы, женщины, понимаем, что Россия в первую очередь должна укрепиться изнутри.

– Вы правы, ваше величество, – ответила я, – со слабыми не договариваются, слабым диктуют свои условия. Но для того чтобы укрепиться изнутри, нужно выигрывать время, заключая союзы, с помощью военных парадов демонстрируя окружающим несокрушимую мощь и ведя на периферии локальные войны, которые позже не очень умные историки назовут «ненужными».

У нас, у вас, у вашего сына Михаила впереди огромный, поистине адский труд по укреплению России и превращению ее в одну из великих держав двадцатого века. По сравнению с этим наша общая победа над Японией – это просто детская игра, не более того.

– Я знаю, – просто ответила Мария Федоровна, – Мишкин телеграфировал мне, что с вашей помощью он полон решимости сделать Россию величайшей империей мира, и именно она будет памятником несчастному Ники. Я понимаю, что побывав на краю смерти, он переменился, и надеюсь, что к лучшему…

Полчаса спустя. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет Е.И.В.

Германский император бравым шагом вошел в кабинет царя, блистая торчащими вверх набриолинеными усами и бряцая множеством орденов и медалей. Фат и позер, он еще не испытал разочарования от потери всего, что имел, и находился сейчас на вершине славы. Адмирал Тирпиц скромно задержался в приемной, дабы не мешать своему монарху и без свидетелей перекинуться парой слов с полковником Антоновой.

– Ваше величество, – воскликнул император, остановившись перед маленькой, одетой в черное женщиной, – вся Германия скорбит вместе с вами. Мы потрясены ужасной гибелью вашего возлюбленного сына, и все мы, немцы, до глубины души возмущены тем наглым ультиматумом, который предъявила вам Британия. Нам ли не знать, что ваш младший сын Михаил находится сейчас в добром здравии и скоро явится сюда, чтобы сесть на престол своих предков и покарать всех виновных в смерти его брата. Знайте же, если вам придется обнажить меч против тех, кто угрожает вам, то немцы почтут за честь быть с вами в одном строю.

Мария Федоровна спокойно выдержала весь этот бурный тевтонский натиск, а когда император Вильгельм выдохся, произнесла ровным голосом:

– Мы благодарны вам и вашим подданным за то участие, которое они принимают в делах нашего богоспасаемого Отечества. Многие наши адмиралы, генералы и офицеры, являются немцами по крови, но тем не менее русскими по духу. Многие корабли нашего флота, по праву считающиеся лучшими, построены на немецких верфях руками немецких инженеров и рабочих. Хочу повторить вам слова, один раз уже сказанные вам моим несчастным сыном: в войне между русскими и немцами обязательно победят британцы…

– Воистину это вещие слова! – воскликнул германский император. Он прошелся по кабинету широкими шагами из конца в конец. – Эта островная империя, опираясь на свою морскую мощь, держит за горло весь мир, и победить ее не удалось даже великому Наполеону. Кто контролирует моря, тот контролирует мировую торговлю. Кроме того, дешевое сырье из колоний дает британской промышленности неоправданные преимущества перед честными и трудолюбивыми немцами. Вот откуда в этих британцах столько беспардонной наглости и злобы?

– Морские коммуникации крайне уязвимы, ваше величество, – с легкой улыбкой сказала Мария Федоровна, жестом предложив присесть своему гостю, – недавно наш флот доказал это на примере Японии, полностью прервав торговлю этой островной страны и поставив ее на грань экономической катастрофы. В противоположность этому протянутые по суше железные дороги не в пример надежны, и прервать их не смогут ни крейсера, ни броненосцы. Вы это прекрасно знаете. Если Россия и Германия заключат союз, то их будут связывать не ненадежные морские пути, а проложенные по земной тверди линии железных дорог. Кроме того, почти все морские перевозки между нашими странами идут по Балтике, которую, при соответствующей договоренности с Данией, можно закрыть от присутствия военных кораблей других держав, и никакая британская блокада будет не в силах помешать нашим связям.

Остановившись, Вильгельм обернулся в сторону приоткрытой двери в приемную, где адмирал Тирпиц вполголоса о чем-то беседовал с полковником Антоновой.

– Альфред… Господин адмирал, – окликнул адмирала германский император, – извинись перед дамой, в которую Всевышний, несомненно, по ошибке вселил душу настоящего полковника, и подойди вместе с ней к нам. Кстати, о чем вы там оживленно беседовали?

– Госпожа Антонова только что пообещала вызвать на дуэль всех ваших и моих адъютантов, – посмеиваясь в рыжую бороду, сказал Тирпиц.

– Что?! – воскликнул кайзер, взмахивая от удивления здоровой рукой. – Фрау Антонова, в чем провинились эти мальчики?

– Герр Тирпиц шутит, – вежливо сказала Нина Викторовна, – мы условились сходить завтра в тир и пострелять по мишеням… Если хоть один из ваших мальчиков сможет отстреляться лучше, чем я, то я подарю им всем по бутылке настоящего армянского коньяка. Если выиграю я, то до конца вашего визита они будут обращаться ко мне, как к полковнику, в строгом соответствии с германскими уставами.

– О! – воскликнул заинтригованный кайзер. – В таком случае я тоже поучаствую в вашем пари. Если выиграют немецкие офицеры, то все они получат повышение в звании, а если вы, фрау Антонова, то тогда, надеюсь, вы не откажетесь принять из моих рук орден Красного Орла.

Но к делу, господа. – Вильгельм посмотрел на Тирпица. – Альфред, скажи, что сейчас может предпринять против нас Британия, если Германия и Россия заключат между собой союз?

– Ровным счетом ничего, ваше величество, – ответил германский адмирал, – возможны вооруженные демонстрации или акции устрашения. В качестве мальчиков для битья могут быть выбраны какие-нибудь маленькие страны, лояльно относящиеся к России или Германии. Ее величество Мария Федоровна права, и Транссибирская магистраль изменила мир не меньше, чем в свое время плавание Магеллана или прокладка Суэцкого канала. Мы должны со всей ответственностью подходить к таким изменениям и использовать их на пользу рейха, пусть это и не понравится кое-кому в Лондоне. Единственная наша заморская территория, которая может попасть под удар англичан – это Германская Юго-западная Африка, но кому нужен этот кусок безводной африканской пустыни? Впрочем, я сомневаюсь, что британцы влезут в нее, ведь еще тлеют угольки сопротивления на территории бывших бурских республик, и начало боевых действий против Германии может раздуть эти угольки.

Кайзер с удивлением посмотрел на Тирпица, но потом кивнул и не спеша ответил:

– Альфред, я понимаю, что Транссибирская магистраль очень многое меняет в мировой стратегии, но эти изменения нам еще надо до конца осознать. И я согласен с тем, что с тех пор, как паровозы сменили верблюдов и мулов, наземные перевозки получили возможность на равных конкурировать с морскими путями.

– Ваше величество, – вступила в разговор полковник Антонова, – многие забывают еще об одном морском пути, пока еще не освоенном, но в нашем мире уже играющем большую роль в развитии как России, так и Европы. – Увидев недоуменный взгляд своих собеседников, Нина Викторовна пояснила: – Речь идет о Северном Морском пути. Мы поговорим об этом отдельно, но вы должны представить, какие перспективы открываются у России и ее союзников. Ведь морской путь из Санкт-Петербурга во Владивосток сокращается на десять тысяч миль, причем это если проходить через Суэцкий канал… А вокруг мыса Доброй Надежды…

Кайзер и Тирпиц переглянулись. Перспективы, открывшиеся им, ошеломляли. Антонова же вернула всех к текущим проблемам:

– Что мы можем противопоставить британскому ультиматуму? – обратилась она к кайзеру.

– Мы в Германии давно считаем, что пора положить предел неограниченному господству Британии на морях, – задумчиво произнес Вильгельм. – Думаю, что сделать это мы сможем только вместе с Россией, – он повернулся к Тирпицу: – Альфред, как ты думаешь, что именно сейчас предпримут британцы?

Адмирал на минуту задумался.

– У них всего два пути к территории России. Южный путь, через Босфор и Дарданеллы, и северный, через Датские проливы. В южный путь я не верю. Султан будет осторожничать и не пропустит британские броненосцы в Черное море, пока в противостоянии между нами не определится победитель. К тому же Петербург куда более привлекательная цель, чем Одесса или же Севастополь.

Повторю еще раз, я не верю, что Британия может начать сейчас сколь-нибудь серьезную войну. На это у них просто нет сил. Их флоты разбросаны по всему миру, сухопутной армии как реальной силы не существует, а морская торговля уязвима для действий крейсеров-рейдеров. Для подготовки к большой войне и сколачиванию необходимой для этого коалиции у Британии уйдет не меньше года. Но поскольку угроза уже высказана, то совсем ничего не делать они не могут. На месте британских морских лордов, я бы наказал родину ее величества. Дания – маленькая страна, и не сможет дать достойный отпор британским морским разбойникам.

Кайзер Вильгельм задумчиво произнес:

– Я тоже так думаю, Альфред. Если англичане окажут достаточно жесткое давление, то датчане, как это было уже не раз, пропустят британский флот в Балтику. А это все равно, что показать лисе дорогу в курятник. Датское королевство и, желательно, шведское должны подписать с Российской и Германской империями договор о Балтийском союзе. Только тогда мы с полным правом сможем их защитить от британцев. Мы, немцы, не можем поступить иначе, потому что чувствуем, что будем следующими. – Неожиданно он повернулся к скромно стоящей у стены Нине Викторовне: – Фрау полковник, вы согласны со мной? Балтийский союз в наших общих интересах, и должен быть заключен прежде всех остальных соглашений!

– Полностью согласна с вами, ваше величество, – ответила Антонова. – Если датчане будут чувствовать себя под надежной защитой, то это сорвет все планы британцев. Посмотрим, что тогда будут делать они и их возможные союзники.

– Данию, господа, – величественно кивнула Мария Федоровна, – я возьму на себя. Ведь я не только всероссийская императрица, но и датская принцесса. Завтра же утром наш министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново отправится в Копенгаген с моим письмом к отцу, датскому королю Христиану Девятому. Надеюсь, что его германский коллега составит ему компанию в этом небольшом, но очень важном путешествии. Второго «копенгагирования» не должно быть! – Вздернув подбородок, вдовствующая русская императрица посмотрела на кайзера Вильгельма: – Ради будущего мира, немцам и датчанам надо о многом забыть и многое друг другу простить, не так ли, ваше величество?

16 (3) марта 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Новая Голландия Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

После убийства царя и попытки государственного переворота, все вокруг помчалось вскачь, и у меня катастрофически не хватало времени на многие другие важные дела. Следствие, переговоры, допросы, уговаривание, утешение… А ведь жизнь этим не заканчивалась. К примеру, необходимо было найти возможность побеседовать по душам с товарищем Кобой.

Мне доложили, что после того достопамятного разговора во дворце великого князя Александра Михайловича, Сосо с жадностью набросился на книги по истории России и СССР, которые мы ему дали для изучения. Беглый ссыльнопоселенец тщательнейшим образом проштудировал всю доступную литературу, в том числе и написанный в 1938 году им же самим «Краткий курс истории ВКП(б)». Читал он яростно, отрываясь от книг лишь на прием пищи и отправление естественных надобностей, оставляя себе в сутки всего два-три часа на сон. Я стал было опасаться за душевное здоровье товарища Сосо, но он оказался крепче, чем мы думали, и как-то все обошлось.

Вчера же мне сообщили, что будущий «лучший друг советских физкультурников» сидит за столом и, обложившись блокнотами и книгами, что-то вдохновенно пишет. Наверное, какую-то работу о рабочем движении… Или о строительстве партии нового типа… Интересно. Надо будет потом попросить его, чтобы дал почитать.

А вот сегодня вечером у меня как раз появилось окно в два-три часа. С трудом сдерживая себя от желания завалиться в свою комнату и просто полежать на кушетке, отдохнуть, забыть о суете и интригах, я решил наконец побеседовать начистоту с товарищем Кобой. Ведь как говаривал один умный человек, мы ответственны за тех, кого приручили.

Скажу сразу, внешне Сосо за эти дни сильно изменился. Видимо, сказались хроническое недосыпание и тяжесть новых знаний, в одночасье обрушившихся на его голову. Он сильно осунулся и похудел, глаза запали, а в густой шевелюре появились первые седые волосы.

Да, подумал я про себя, правильно говорится в Книге Экклезиаста: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания – умножает скорбь»…

– Присаживайтесь, товарищ Коба, – предложил я своему собеседнику, – извините, что я не мог так долго найти время для беседы с вами. Наверное, вы уже слышали, что произошло несколько дней назад?

Коба хмуро кивнул.

– Александр Васильевич, – он зашарил рукой по столу в поисках пепельницы, – только мне не совсем понятно, кто же все-таки убил царя? Эсеры, анархисты или просто люди, подосланные агентами других государств?

– Товарищ Коба, – вздохнул я, – тут нельзя сказать однозначно. В покушении на Николая Второго участвовали и эсеры, которых наняли англичане, и агенты других государств, а само цареубийство сопровождалось заговором родственников царя, к тому же руководил покушением платный агент охранки. Полный винегрет по причине совпадения желания самых разных лиц увидеть русского царя мертвым. Одни пошли на это из-за денег, другие – по идейным соображениям, у третьих были политические мотивы, а четвертые просто захотели посидеть на троне. Дескать, пора и честь знать, другим тоже хочется корону на голове поносить.

– Да, как густо тут все замешано, – покачал головой Коба, затягиваясь папиросой, – ну, насчет эсеров я понимаю – в их боевой организации собрались такие головорезы, что им море по колено. Убить генерала, министра или великого князя – для них что барана зарезать… А уж царя…

Но вот про английских агентов и сотрудников охранки… Александр Васильевич, у вас насчет них абсолютно точные сведения? Вы не ошибаетесь?

Я опять вздохнул и, молча достав из своей рабочей папки распечатки протоколов допроса Азефа и того английского агента, который был на связи с террористами и обеспечивал их сведениями о передвижении царя и взрывчаткой, протянул их Кобе.

Внимательно все прочитав, мой собеседник удивленно хмыкнул, а потом осторожно положил бумаги на стол.

– Да, Александр Васильевич, – произнес он, – вот оно как все, оказывается, было на самом деле!

– Именно так оно и было, – сказал я, – и, по моему скромному мнению, когда это дело будет закончено, то в числе убийц и их сообщников будут фигурировать как имена родственников царя, так и имена тех, кому он полностью доверял… Но я хотел бы услышать ваше личное мнение обо всем этом.

– Что я могу вам сказать? – произнес Коба, чиркнув спичкой о коробок и неспешно раскуривая папиросу «Герцеговина Флор». – Наша партия не считает террор против представителей правящего класса именно тем инструментом, с помощью которого можно бороться за права трудящихся.

В проекте нашей партийной программы написано буквально следующее: «По нашему мнению, террор является в настоящее время нецелесообразным средством борьбы, и партия (как партия) должна отвергнуть его (впредь до изменения условий, которое могло бы вызвать и перемену тактики), сосредоточив все свои силы на укреплении организации и правильной доставке литературы».

Ну, а мое личное мнение: террор – это вспышкопускательство. Мы намерены бороться с несправедливым режимом, но не лично с царями. Что может изменить смерть одного монарха, и замена его другим? Последующий после цареубийства полицейский террор и усиление репрессий против революционеров могут лишь, наоборот, отбросить нас на десятилетия назад.

Вспомните убийство Александра Второго… Он ведь был взорван народовольцами именно в тот момент, когда ехал рассматривать предложенный Лорис-Меликовым документ, который можно было бы назвать протоконституцией. И что последовало дальше? Манифест Александра Третьего «Об укреплении самодержавия» и закручивание гаек… Нет, повторю еще раз, террор – это не наш метод…

– А каким образом лично вы сами теперь собираетесь бороться за народное счастье? – спросил я его напрямик. – Вы ведь читали в тех книгах, которые мы вам дали, о том, что в нашем прошлом произошло в 1917 году в России. Ведь скольких бессмысленных жертв стоила эта борьба, в которой, между прочим, вы приняли самое непосредственное и активное участие… А сколько всякой мрази, ничуть не лучше того же Азефа, примазалось к идейным борцам, чтобы иметь возможность безнаказанно убивать и грабить?

– Александр Васильевич, – улыбнулся Коба, – я внимательно прочитал те книги, которые вы мне дали. Спасибо вам большое за то, что вы познакомили меня со своей историей. Очень был удивлен, что моя скромная особа оказалась в центре всех происходящих событий.

Мнение же мое таково: власть в стране в конце концов должна повернуться лицом к народу, иначе ее ждет то, что случилось у вас в России в 1917 году. Можно менять одни личности на другие, но ход истории не изменишь, и законы диалектики не отменишь. Но готовы ли нынешние правители России к этому повороту? А так называемое высшее общество? Николай Второй только чуть-чуть пошел навстречу «мужику», как тут же был убит. И вы видели кем – дворянско-чиновничьей камарильей.

Сосо потушил папиросу в пепельнице и пристально посмотрел на меня. Нет, как бы то ни было, но такая яркая личность, как товарищ Коба, всенепременно должен стать одним из правителей России. Вот только как совместить революционную энергию будущего Сталина с монархическими идеями ныне правящего императора Михаила? В наше время, пусть и в порядке бреда, но обсуждалась идея Советской Социалистической Российской империи, объединяющей в себе «самодержавие, православие, народность» и идею социальной справедливости. Реализовать такой гибрид будет крайне трудно, но если кто и сможет это сделать с нашей помощью и при обещанной поддержке Михаила II, так это сидящий сейчас передо мной молодой человек. Попытка, говорят, не пытка…

– Товарищ Коба, – осторожно сказал я, – я знаю, что вы начали писать какую-то свою программу о реформировании социал-демократической партии в свете полученных от нас новых знаний и нашего опыта. Могу ли я с ней ознакомиться? Может быть, я смогу помочь вам своими советами?

Товарищ Коба внимательно посмотрел на меня, а потом покачал головой.

– Александр Васильевич, – ответил он, – вы только не обижайтесь, но я не могу вам показать свои заметки. По крайней мере пока. Во-первых, они еще не дописаны, а во-вторых, с точки зрения партийной дисциплины, требуется, чтобы в первую очередь с ними ознакомился Центральный комитет нашей партии. Вы не поможете мне отправить их товарищу Ульянову? Я сейчас не могу сказать, где он точно находится, но скорее всего, он в эмиграции. Думаю, что по своим каналам вы его легко найдете…

– Товарищ Коба, – сказал я с легкой улыбкой, – а вы сами не желаете лично съездить к Владимиру Ильичу и переговорить с ним? Расскажете ему о наших делах, о существовании такого нового фактора, как пришельцы из будущего, ну и, конечно, покажите свои записки.

Коба удивленно посмотрел на меня.

– Александр Васильевич, вы, наверное, шутите? Ведь я же беглый ссыльнопоселенец. Кто меня выпустит из России? Нет, это же просто невозможно!

– Как вы уже успели убедиться, Иосиф Виссарионович, – пошутил я, – для нас в этом мире нет ничего невозможного. Мне важно получить ваше согласие. Остальное, что называется, вопрос техники…

Поймите, ваша поездка – это вопрос государственной важности. Наши товарищи там, на Дальнем Востоке, уже убедили нового монарха в том, что без радикального улучшения положения народа, России никогда не стать великой. Или мы сейчас все вместе, включая меня, вас, царя Михаила, Владимира Ильича, навалимся на стоящие перед страной проблемы, или наша история в двадцатом веке повторится, со всеми ее ужасами и миллионами погибших в Гражданской войне, умерших от голода, оказавшихся в эмиграции.

Мы, к примеру, чувствуем свою ответственность перед страной, – я помолчал, глядя на собеседника, – а вот вы, товарищ Коба, что чувствуете?

– Ну, Александр Васильевич, вы меня опять удивляете, – произнес Коба, глядя на меня с некоторым недоверием. – Конечно, я знаю, что вашему слову можно верить, и я с радостью воспользуюсь вашим предложением. Разумеется, понимаю, что вы потребуете, чтобы я дал слово вернуться потом в Россию. Да, я такое слово вам дам. Но чтобы вы не переживали, я готов ехать к Владимиру Ильичу с вашим сопровождающим. Только не надо того симпатичного жандарма, с которым мы ехали из Батума. Меня могут неправильно понять мои товарищи по партии.

– А против поручика Бесоева вы не возражаете? – спросил я. – Я думаю, что с Николаем Арсеньевичем вы уже нашли общий язык. Тем более что вы с ним почти земляки.

– С ним я с радостью отправился бы в путь, – с улыбкой ответил Коба, – он прекрасный человек и надежный товарищ. К тому же в беседе с ним Владимир Ильич быстрее поверит в то, что он один из пришельцев из будущего.

– Вот и отлично, – кивнул я, – и, если вы не против, то возьмите с собой и нашу очаровательную Ирочку. Она, между прочим, журналистка и будет очень рада написать серию статей о том, как реагируют жители европейских стран на известия о наших победах на Дальнем Востоке, и о цареубийстве.

Глаза у Сосо радостно блеснули, он с готовностью кивнул. Я пришел к выводу, что насчет нашей Ирочки он ничего против не имеет. Скорее, даже наоборот…

Часть 2. Орел и Хризантема

17 (4) марта 1904 года, утро. Тихий океан, 33° с. ш., 138° в. д., АПЛ «Северодвинск», глубина 200 метров, скорость 28 узлов, курс норд-ост

Император Михаил II, адмирал Ларионов и великий князь Александр Михайлович

– Итак, господа, мы вполне вовремя управились с Японией, – сказал император Михаил, когда принесший кофе вестовой вышел из каюты. – Разбираться с Британией нам будет куда сложней. – Михаил вздохнул. – Видит Бог, я не хотел этой работы, но если Он так решил, то я пойду до конца. Как работал мой предок царь Петр на Саардамских верфях и на Полтавских полях, до пота, до крови. Да и мой прадед Николай Первый называл себя порой «каторжником Зимнего дворца».

После некоторого молчания император сменил тему:

– Но, господа, теперь, давайте поговорим о деле. Виктор Сергеевич, скажите, почему именно сейчас британцы пошли на это преступление? Мама телеграфировала мне, что созданное вашими товарищами Главное управление госбезопасности уже поймало всех руководителей заговора. Британский след в деле о смерти моего брата настолько отчетлив, что нет сомнения в их участии в этом деле. У моего дяди Владимира Александровича и кузена Кирилла Владимировича, конечно, рыльце тоже в пушку, но в этом деле они марионетки, которыми управляли другие люди, предпочитающие оставаться в тени.

Я хочу знать, зачем британскому правительству вдруг срочно понадобилось убивать моего брата, не колеблясь при этом заявить о своей поддержке мятежникам. Я уже знаю, что в вашем прошлом, в ужасном семнадцатом году, Британия фактически руководила заговором против Ники, а когда он попытался спасти свою семью от расправы, англичане отказалась принять его на своей территории, понимая, что тем самым они обрекают всех Романовых на неминуемую смерть. Но даже тогда они предпочли остаться в тени, официально осудили это преступление, а всю грязную работу поручили своим тайным агентам среди революционеров. Что вы скажите, Виктор Сергеевич?

Адмирал Ларионов кивнул:

– Все довольно просто, Михаил Александрович. Это обычная истерика. У джентльменов сдали нервы. Нечто подобное было и в наши времена. Например, после поражения Франции в 1940 году англичане, панически боясь, что французский флот достанется германцам, напали на своих союзников и не дрогнув расстреляли французские корабли прямо в Оранской бухте. Погибли сотни французских моряков. А ведь французы накануне этого предательского нападения твердо обещали своим бывшим союзникам, что ни один их корабль не достанется немцам.

Теперь вы видите, что наши действия здесь, на Тихом океане, и решения, принятые вашим братом, сорвали британские планы, составленные с учетом ближней, средней и дальней перспективы. Огромная Россия должна была потерпеть поражение от маленькой Японии, и после такого унижения потерять остатки своего авторитета среди ведущих стран мира. Наше своевременное вмешательство предотвратило подобный исход войны, и японцы вместо победителей оказались побежденными. Одним из побочных эффектов нашей победы стало предынфарктное состояние британской финансовой системы, вследствие ожидаемого дефолта Японской империи по кредитным обязательствам перед английскими банками. Рассчитаться с англичанами японцы могли, лишь ограбив в случае победы захваченные ими Корею и Южную Маньчжурию.

– Так вы, Виктор Сергеевич, считаете, что причиной всему были деньги? – задумчиво спросил Михаил. – Как-то низко и пошло для серьезных политиков.

– Не просто деньги, – сказал контр-адмирал, – а очень большие деньги. Политика, особенно англосаксонская, очень круто замешана на деньгах. Тем более что в нашей истории, по результатам Русско-японской войны и связанным с ней кредитам, британцам и французам все-таки удалось оттянуть очередной экономический кризис с 1904 на 1908 год. От настоящей добротной паники европейские, а особенно английские биржи спасает только изоляция нашего с японцами переговорного процесса от внешнего мира. Как только мы опубликуем условия мирного договора, начнется такое…

Тут уж, Михаил Александрович, вы должны проявить стойкость и не слушать советы тех, кто будет подкидывать вам с идеи нового Берлинского конгресса и какого-либо международного посредничества в наших взаимоотношениях с Японией. Будьте уверены, Северо-Американские Соединенные Штаты, в лице их президента Теодора Рузвельта, вместе с англичанами поспешат «спасать японцев» от наших «варварских статей мирного договора». «Голуби мира», мать их…

При упоминания англичан у царя нервно дернулась щека. Ничем больше не выдав свое волнение, он сказал:

– Я все прекрасно понимаю, Виктор Сергеевич. Будьте уверены, всех советчиков я пошлю… Ну, в общем, вы знаете куда… К сожалению, я не могу объяснить эту дорогу лучше, чем когда-то это делал мой батюшка… Мама́, правда, почему-то запрещала мне повторять его слова…

Усмехнувшись, адмирал Ларионов продолжил:

– Если сказать честно, то к разгрому Японии ваш покойный брат имел весьма опосредованное отношение. Да и англичанам не впервой бросать на произвол судьбы своих союзников. Даже в той ситуации, когда Россия оказалась победительницей, они, скорее всего, как-то выкрутились, продолжая стравливать между собой Россию и Германию. Рано или поздно это закончилось бы большой войной между двумя континентальными державами.

План создания Антанты и последующее втягивание в нее нас посредством франко-русского союза, я считаю, при положительном для нас исходе войны, потребовал бы от англичан минимальной корректировки. Все издержки должны были достаться побежденным японцам, но как говорят в тех же Северо-Американских Штатах, проблемы индейца шерифа не волнуют. Кому интересно, что там думают какие-то узкоглазые дикари в какой-то там Японии…

И тут ваш брат с нашей помощью ловит французов на двурушничестве и расторгает франко-русский договор. Все, ради чего, собственно, и создавалась Антанта, мгновенно обесценивается. Ибо французы были ценны для англичан лишь тем, что тянули за собой, как на буксире, Россию. Без этого Париж для Лондона только обуза, которую к тому же надо защищать от агрессивных поползновений кайзера Вильгельма. Более того, с благословения вашего брата, который был дружен с кайзером, началась подготовка к заключению широкого русско-германского союза, больше известного теперь как Континентальный альянс. Я думаю, что в Лондоне совершенно правильно посчитали эту бумагу смертным приговором своей империи, и постарались сделать все, чтобы он никогда не был подписан.

Ваш брат был убит еще и потому, что до кайзера было куда тяжелее добраться, ибо германские спецслужбы свое дело знали, а ваш брат почему-то упрямо отказался усиливать меры своей безопасности.

Мы, правда, сперва ожидали угрозы войной и шантаж, для противодействия чему посоветовали вашему брату собрать силы в Туркестане. Но англичане сразу решили пойти по стопам своих предшественников, подобным же способом решивших все свои проблемы. Я имею в виду случай с вашим прапрадедом, русским императором Павлом Первым.

Результат налицо. Несмотря на успех покушения, заговор провалился. На троне, вместо их марионетки, сидите вы. Благодаря активной позиции кайзера Вильгельма, будущий союз с Германией будет заключен еще быстрее, чем мы ожидали, он еще больше углубился, и в нем будут некие секретные статьи. Ну, а британское влияние в России подорвано, причем теперь быть англофилом просто неприлично и опасно.

Вот тут-то и лордов и сэров сдали нервы. Ведь все, что они во время этой компании ни сделали бы, все оборачивалось против них. В шахматах есть такое понятие, как цугцванг… – Увидев непонимание на лице Михаила, Ларионов пояснил: – Это когда любой ход игрока ведет лишь к ухудшению его позиции. Мне было бы интересно понаблюдать – до каких вершин идиотизма сможет дойти Туманный Альбион в своем стремлении хоть чем-то уязвить Россию, в то время как мы, не доводя дело до войны, будем проводить свою политику отказа от уступок.

– Виктор Сергеевич, вы абсолютно правы, – задумчиво сказал Михаил. Потом он встрепенулся и, с надеждой посмотрев в глаза адмиралу, спросил: – Я хотел бы услышать ваш совет. Как человек, знающий нашу историю, и как старший по возрасту, более опытный – скажите, что мне делать дальше?

Ларионов ответил:

– Вы, Михаил Александрович, и Россия в вашем лице всегда можете рассчитывать на нашу помощь не только советом, но и силой оружия. Думаю, что еще не раз нам придется бросать свой меч на весы истории. А насчет того, что вам делать, то тут двух мнений быть не может. Международные союзы – дело хорошее. Они должны помочь нам избежать ненужных войн, ну или хотя бы закончить их быстро и без большого кровопролития. Но в первую очередь вы должны обратить внимание на саму Россию, на ее укрепление и усиление. В той России, что осталась вам в наследство от отца и брата, работы, что называется, непочатый край. Нужно укрепить роль служилого сословия, провести крестьянскую реформу, ликвидировать неграмотность и начать индустриализацию страны.

– Ну, с крестьянской реформой, ликвидацией неграмотности и индустриализацией мне понятно, – задумчиво сказал Михаил, – но в чем вы видите укрепление служилого сословия? Ведь и так на его права никто вроде бы не покушается? После введения тридцать лет назад всеобщей воинской повинности, на службу призываются молодые люди всех сословий, достигшие двадцати лет. Хотя обычно на службу призывалось не более четверти призывников. Призыву не подлежали лишь единственный сын у родителей, единственный кормилец в семье, а также если старший брат призывника отбывает или отбыл службу. Взятые на службу числятся в ней в сухопутных войсках пятнадцать лет – шесть лет в строю и девять лет в запасе, во флоте семь лет действительной службы, и три года в запасе. Для получивших начальное образование срок действительной службы сокращается до четырех лет, окончивших городскую школу – до трех лет, гимназию – до полутора лет, а имеющих высшее образование – до полугода.

– Я считаю, – сказал адмирал Ларионов, – что это все правильно, но все равно как-то неприлично, что из двух миллионов мужских душ потомственных дворян военнообязанного возраста в том или ином качестве на гражданской или военной службе пребывают не более ста тысяч. Служилое сословие нужно России при любом правителе и любом социальном строе. Сейчас русское дворянство почти утратило эту роль, превращаясь в класс бездельников, живущих за счет заслуг своих предков.

– Я вас понимаю, – вздохнул Михаил, – и сам не люблю подобных бездельников. По завету нашего великого предка Петра Великого, который говорил: «В службе честь!», мы, Романовы, все служим своей Отчизне. Но вы представляете, какой поднимется вой по поводу ущемления свобод, хотя честные служаки, скорее всего, будут довольны.

– Помилуйте, ваше величество, – шутливо воскликнул Ларионов, – пусть себе бездельничают и дальше. Но только, чур, находясь в мещанском сословии, и не пользуются больше привилегиями и льготами дворянства. Зато офицерский корпус и честные чиновники будут понимать, за что они тянут свою лямку, служа государю и России. По подвигу, Михаил Александрович, и награда будет.

Родственники вашей будущей жены говорят, что «долг тяжелей горы, а смерть легче перышка». Конечно, вносить в российское служилое сословие такое отношение к жизни было бы перебором, но укрепить чувство долга среди наших дворян следовало бы. Тем более что время сейчас суровое. Или мы сумеем укрепить Россию, или нас сомнут и слопают, и даже не подавятся…

Михаил посмотрел на сидящего рядом великого князя Александра Михайловича:

– Сандро, а ты что скажешь?

– Мишкин, – ответил тот вопросом на вопрос, – ты же хорошо знаешь моего папеньку? Бездельник – это самое страшное его ругательство, у него даже мой легкомысленный братец Миш-Миш был вынужден начать военную карьеру. Я думаю, что отец как Председатель Государственного Совета всецело поддержит тебя в этом начинании.

– Очень хорошо, – кивнул Михаил, – я все хорошенько обдумаю и чуть позже приму окончательное решение. Может быть, Виктор Сергеевич, вы еще хотите мне что-то сказать?

– Да, наверное, – ответил Ларионов. – Поймите, Михаил. Глава государства – это, как правило, не один человек, это команда, которая особенно необходима, если впереди столько дел, сколько будет у вас. Члены этой команды могут работать либо рядом с государем, либо на местах по всей России. Но всегда должен быть человек, на которого руководитель сможет опереться, как на свое второе я. Я имею в виду должность главы правительства и премьер-министра, на которую предлагаю вам назначить присутствующего здесь великого князя Александра Михайловича. Я думаю, что не пожалею, рекомендовав вам его, поскольку на этого человека можно навалить вагон и маленькую тележку дел, и он их потянет. Ну, и матушку свою не забывайте. Она женщина деятельная и умная. Возможно, ей тоже придется взять шефство над каким-нибудь немаленьким делом.

Император задумчиво посмотрел на сидящего рядом Александра Михайловича:

– А что, Сандро, думаю, Виктор Сергеевич абсолютно прав. Вот ты, друг мой, и попался. Это тебе не управлением торгового мореплавания руководить… Ты, помнится, в свое время «снял с Витте порты», то есть забрал у него в свое ведомство все морские порты в империи. Теперь взвалишь и его обязанности. Так что, Сандро, пойдешь со мной в Питер, разгребать тамошние авгиевы конюшни. А тут, на Дальнем Востоке и в Корее, наместник Алексеев с контр-адмиралом Ларионовым сами прекрасно управятся. Селяви, как говорят наши бывшие союзники, французы…

17 (4) марта 1904 года, утро. Токио, дворец Мэйдзи

Император Японии Мацухито

Итак, сегодня я попрощаюсь навсегда с моей дочерью Масако. Нет, это совсем не значит, что я ее больше не увижу. Вполне вероятно, что она навестит еще свою родину. Но это будет уже женщина с чужим именем и чужой верой. Хотя в жилах ее и ее детей будет течь божественная кровь потомков богини Аматерасу. Горько с ней расставаться, но ведь все равно когда-нибудь это пришлось бы сделать. Я хотел выдать ее замуж за принца Такэда Цунэхиса, достойного человека с прекрасной репутацией. Но даже я, чья власть безгранична, должен выполнить свой долг перед Родиной. Если брак Масако с новым русским императором спасет нашу страну от разгрома и позора, то так тому и быть.

За моей дочерью будет дано богатое приданое. Но и мы получим немалые выгоды от союза с Россией. Как глупо мы все недавно поступили, попытавшись решить спор между нашими государствами с помощью оружия! Надо было искать мирное решение всех противоречий между нами. А как мерзко выглядят эти проклятые англичане, которые втравили нас в эту войну? Боги наказали их – как рассказал маркиз Ито, Британия в самое ближайшее время ощутит горечь поражения и будет унижена так же, как Япония сегодня. Только, как мне кажется, русские поступят с ними не так благородно, как с нами.

А Масако… Она не должна считать, что я с ней поступил жестоко. Я читал, что Россия – огромная страна, и люди, населяющие ее, с уважением относятся к монархам и членам их семей. Моей дочери будут оказываться подобающие ее сану почести, ну, а сын ее, а значит, мой внук, станет когда-нибудь правителем этой могучей страны. А если что случится с мужем Масако…

Ведь недаром ей в детстве читали наши исторические хроники о женщинах-императорах, таких, как Суйко, дочери императора Киммэя, или Дзито, жены императора Тэмму. А императрица Го-Сакурамати, которая занимала Хризантемовый трон сто лет назад? Все в этом мире возможно, ведь и в истории России были императрицы, которые правили страной не хуже императоров-мужчин. Одну из них, которая, кстати, тоже была когда-то и просто супругой русского царя, ее подданные назвали Великой. И хотя она и была иностранкой, но все русские относились к ней, как к родной матери, так и называя ее – матушка.

Все. Пора. Пойду, попрощаюсь с Масако. Надо дать ей несколько добрых советов, которые помогут моей дочери быстрее стать своей среди чужих ей людей. Хорошо, что ей поможет в этом русский священник, которые вот уже почти три десятка лет проповедует в Японии. Говорят, что за это время он стал бо́льшим японцем, чем многие из тех, кто был рожден на священной земле Ямато.

Тогда же. Неподалеку от побережья острова Сикоку

Владелец рыболовной шхуны «Адзи-мару» Номура-сан

Вчера, когда я в Такамацу пытался узнать от своих знакомых купцов хоть какие-то новости, на стене здания городской администрации я увидел бумагу, в которой объявлялось, что война с русскими закончилась и со дня на день будет подписан мирный договор. До сведения всех владельцев торговых и рыболовных судов доводилось, что теперь они могут безбоязненно выходить в море. Русские корабли их не тронут.

Подумав, я решил рискнуть и на следующий день попытаться наловить хоть немного рыбы. Из-за того, что рыбная ловля в прибрежных водах была связана с огромным риском, цены на рыбу выросли, и купить ее мог далеко не каждый. Может, попробовать? Конечно, я рисковал потерять свою шхуну, но в случае удачи прибыль будет немалая, и я смогу наконец рассчитаться с долгами.

С утра на море был туман, и я обрадовался этому. Проклятым кораблям-демонам будет трудно нас обнаружить. Хотя, как рассказал мне один раненый морской офицер, которого я встретил в Осаке, от этих русских кораблей-демонов не спрячешься ни в тумане, ни в ночной мгле. Я не поверил ему, и, как оказалось, зря.

Где-то после полудня мой впередсмотрящий увидел странный корабль, вынырнувший из тумана. Тот словно птица летел над морем. Похоже, что это был один из кораблей-демонов. Иначе как объяснить, что из низкой и широкой трубы этого русского крейсера – а по размерам этот корабль был не иначе как крейсером – не валил густой черный дым, а скорость его была просто огромной.

Мы уже приготовились к смерти. Ну, или в лучшем случае к тому, что мы потеряем нашу кормилицу – «Адзи-мару». Но удивительно – русские не тронули нас! Чуть сбавив ход, корабль-демон прошел на расстоянии полета стрелы от нас. Я видел на его палубе русских моряков, которые махали нам руками и что-то кричали. Судя по их улыбающимся лицам, они не собирались делать нам ничего плохого.

Корабль-демон пронесся мимо и скрылся в тумане как наваждение. Мы все облегченно вздохнули и переглянулись. Похоже, что действительно наступил мир. А это значило, что нам, рыбакам, предстоит теперь много работы, по которой мы так стосковались…

17 (4) марта 1904 года. Борт АПЛ «Северодвинск»

Великий князь Александр Михайлович

– Дал мне Господь радость великую – дожить до сегодняшнего счастливого дня, когда прекратилось кровопролитие и восторжествовала любовь, – эту фразу произнес епископ Николай, когда я прочитал ему телеграмму о том, что условия мира, которые мы предложили японцам, приняты императором Мацухито, чья дочь вскоре отправится в Россию, чтобы принять крещение и стать российской императрицей.

– А ведь совсем недавно, – продолжил епископ, – японцы смотрели на иностранцев как на зверей, а на христианство как на злодейскую секту, к которой могут принадлежать только отъявленные злодеи и чародеи. Теперь же дочь самого микадо станет женой русского императора и примет православие.

А как трудно было мне после начала войны! Я тогда отправил всей своей пастве «Окружное письмо», в котором благословлял японских христиан исполнить свой долг верноподданных, но напоминал: «Кому придется идти в сражения, не щадя своей жизни сражайтесь – не из ненависти к врагу, но из любви к вашим соотчичам… Любовь к отечеству есть святое чувство… Но кроме земного отечества у нас есть еще отечество небесное… Это отечество наше есть Церковь, которой мы одинаково члены и по которой дети Отца Небесного действительно составляют одну семью… И будем вместе исполнять наш долг относительно нашего небесного отечества, какой кому надлежит… И вместе с тем будем горячо молиться, чтобы Господь поскорее восстановил нарушенный мир…»

И вот, мои молитвы дошли до Господа – долгожданный мир настал. Хвала Всевышнему. И вам хвала, дети мои, ибо в Святом Писании говорится: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».

– Аминь, – осенил себя крестным знамением император Михаил. – Пора подвести черту под всем случившимся. Окончательно мы поставим крест на нашей вражде с Японией после моего брака с дочерью императора Мацухито. Я попрошу вас, ваше преосвященство, как следует подготовить мою будущую супругу к принятию таинства крещения и начать обучение ее русскому языку. А когда я наведу порядок в своей столице и провожу в последний путь брата, то по окончании траура мы и подумаем о свадьбе.

– Сандро, – обратился ко мне Михаил, – что еще слышно в мире? Когда мы будем в точке рандеву с «Цусимой» и «Адмиралом Ушаковым»?

– Ваше величество, – ответил я, – пришли отрадные новости из Кореи. Из Фузана в Нагасаки вышли два парохода с рисом, захваченные ранее в ходе проведения блокады Японских островов. Пусть подданные вашего будущего тестя почувствуют, что война закончилась. Через желудок благие мысли порой лучше доходят до ума. Надо подкормить изголодавшихся японцев.

– А тебе, Мишкин, – уже неофициально обратился я к царю, – надо подумать о европейских делах. Они, пожалуй, будут потруднее, чем дела тихоокеанские. Там придется действовать без опоры на эскадру адмирала Ларионова. И противник наш будет хитрее и коварнее, чем сыны Страны восходящего солнца. Ну, впрочем, и с этими справимся. Как говорил Петр Великий, «природа произвела Россию только одну, она соперницы не имеет!»

17 (4) марта 1904 года, полдень. Тихий океан, 20 миль восточнее входа в Токийский залив. Борт АПЛ «Северодвинск»

Великий князь Александр Михайлович

Мы подошли к точке рандеву. Сигнал о появлении крейсера «Цусима» должен был нам подать эскадренный миноносец «Адмирал Ушаков». Хотя какой он миноносец – по водоизмещению будет, пожалуй, поболее некоторых наших крейсеров. А уж по вооружению и огневой мощи, это как «Новик», «Богатырь», «Боярин», «Аскольд» и «Варяг» вместе взятые…

На «Цусиме» должны находиться японская невеста Мишкина и ее духовник, епископ Николай. Именно он будет в пути готовить принцессу Масако к таинству крещения. Епископ прекрасно знает японский язык, знает характер и душу японцев, и ему будет легко склонить дочь японского императора сменить древнюю веру предков на православную.

Очень важно, чтобы приобщение будущей императрицы российской к новой для нее жизни прошло мягко, без нажима и насилия. Хотя японские женщины приучены с детства к тому, что мужчина – глава семьи, и долг супруги – выполнять все пожелания мужа. В этом есть определенная прелесть, но я неплохо знал японских женщин, которые порой, при внешней покорности, держат своих непутевых мужей в ежовых рукавицах.

Мне вспомнилась молодость. Служил я тогда на корвете «Рында». Во время нашей стоянки в Нагасаки я обзавелся «временной женой» из японской деревеньки Инасса. Она не чаяла во мне души, называла меня «Сан» – сокращенно от имени. «Сан» по-японски означает «господин». Я и был ей господином. Свое особое почтение ко мне она стала оказывать тогда, когда ей наши офицеры рассказали о том, что я родственник русского императора и приглашен в гости к самому «божественному Тэнно».

Кстати, моя «временная супруга» научила меня немного разговаривать по-японски. Правда, во время приема у императора, когда я сидел за столом по правую руку от супруги микадо, я набрался храбрости и попытался заговорить с ней на ее родном языке. Сперва она выглядела чрезвычайно удивленной. Я повторил сказанную мною фразу. И императрица неожиданно для меня рассмеялась. Тогда я счел наиболее уместным выразить ей по-японски мое восхищение по поводу достигнутых Японией успехов.

После этого императрица издала странный горловой звук. Она перестала есть и закусила нижнюю губу. Ее плечи затряслись, и она начала истерически смеяться. Японский принц, сидевший слева от нее и слышавший наш разговор, опустил в смущении голову. Крупные слезы катились по его щекам. В следующий момент весь стол кричал и смеялся. Куда только подевалась хваленая японская сдержанность! Я очень удивился этой веселости, так как в том, что я сказал, не было и тени юмора. Когда смех немного утих, императрица подала знак принцу, и он обратился ко мне ко мне по-английски:

– Позвольте узнать, где ваше императорское высочество изволили научиться японскому языку? – вежливо спросил он с глазами, полными слез.

– А что, разве я говорю плохо? – спросил я.

– Совсем нет! Вы замечательно говорите, но видите ли, вы употребляете особый местный диалект, который… Как бы вам это объяснить… Можно узнать, как долго вы находились в Нагасаки и не проживали ли вы в округе Ионассы?

Тут настала моя очередь засмеяться. Я понял, что те слова, которым меня научила «временная жена», был, гм, весьма специфическими…

Я улыбнулся, вспоминая те давние счастливые годы. Но тут раздался голос командира атомной подводной лодки капитана 1-го ранга Верещагина: «Приготовиться к всплытию…»

Там же, тогда же. Борт крейсера 1-го ранга «Цусима»

Маркиз Ито Хирабуми

Несколько часов назад мы вышли в море. В точке рандеву, неподалеку от входа в Токийский залив, нас поджидал «корабль-демон», русский эскадренный миноносец «Адмирал Ушаков». Именно там и должна была произойти встреча нового императора России с принцессой Масако. На душе у меня была гордость и грусть. Гордость – из-за того, что дочь нашего божественного императора станет женой русского императора. А грусть, потому что фактически ее брак – уступка побежденных победителю. Сказать честно, при других обстоятельствах подобный брак был бы невозможен.

«Корабль-демон» мы увидели почти сразу же после того, как вышли из Токийского залива. Я знал, что он увидел нас гораздо раньше. После своего полета на чудесном воздушном корабле русских, я уже ничему не удивлялся. Но, как оказалось, зря. То, что я вскоре увидел, поразило меня до глубины души.

Когда наш крейсер приблизился к «Адмиралу Ушакову», мы увидели, что русский корабль стоит неподвижно, словно ожидая кого-то или чего-то. И тот, кого они ждали, пришел…

Море рядом с нами неожиданно вскипело, расступилось, и из его глубины всплыло… Я даже не нашел слов, чтобы описать это… Оно было похоже на Аякаси – морское чудовище, живущее в пучинах океана. Помню, как моя почтенная матушка пугала меня, когда я был совсем несмышленым мальчишкой, рассказывая страшные истории об этом гигантском морском змее, который топил лодки рыбаков.

Видимо, такие страшные истории в детстве слышал не только я. Один из моряков, стоявший рядом со мной, побелел, как снег на вершине Фудзиямы, и истерично завопил, глядя на существо, всплывшее рядом с крейсером:

– Аякаси! Он нас сейчас всех потопит! Спасайтесь!

Но я вдруг понял, что никакое это не чудовище, а военный корабль. Он был веретенообразной формы, с хвостовым плавником, похожим на рыбий, словно подводный корабль капитана Немо, описанный французским писателем Жюлем Верном. На боевой рубке этого удивительного корабля был изображен Андреевский флаг, какой-то герб и летящая над волнами чайка.

Вскоре в рубке открылась дверь, и оттуда появились несколько человек, одетых в оранжевые жилеты. Я взял из рук подошедшего ко мне офицера бинокль и стал рассматривать тех, кто приплыл на этом чудесном подводном корабле. К своему удивлению, я узнал императора Михаила, адмирала Ларионова, русского священника Николая и своего старого знакомого великого князя Александра Михайловича.

От «Адмирала Ушакова» отчалил быстроходный катер, который подскочил к борту подводного корабля. Приплывшие перебрались на катер, и он стремглав помчался к трапу, спущенному с правого борта русского эскадренного миноносца.

Минут через пятнадцать тот же катер был уже у борта «Цусимы». С крейсера был спущен трап, по которому на борт нашего корабля поднялся великий князь Александр Михайлович.

– Коничива, Ито-сан, – поздоровался он со мной.

– Коничива, ваше императорское высочество, – ответил я ему. – Со мной принцесса Масако и сопровождающие ее дамы. Я почтенно прошу вас, чтобы вы также позволили сопровождать ее двум самураям самого высокого рода. Они дали клятву нашему Божественному Тэнно, что будут верно служить вашему императору и его супруге. Если нужно, они тоже примут вашу веру. Кстати, все они неплохо говорят по-русски.

Я же, передав принцессу с рук на руки августейшему жениху, прошу вашего разрешения сопроводить ее до Владивостока, где она на поезде отправится в Петербург, на свою новую родину…

– Самураи… Владивосток… Поезд… – задумчиво протянул великий князь. – Маркиз, хочу вас огорчить, но все будет немного по-другому. По данным русской разведки, подтвержденным нашими немецкими друзьями, недоброжелатели России и Японии, пытающиеся сорвать наше сближение, готовятся совершить ужасное преступление. Они собираются напасть на поезд, в котором государь будет возвращаться в Петербург вместе со своей невестой, и всех убить. Мы, конечно, приложим все усилия, чтобы сорвать эти коварные замыслы, но ведь все может быть…

Поэтому, не желая подвергать риску августейшие особы, мы решили, что в Петербург наш император и его невеста отправятся на «Северодвинске», – великий князь указал рукой на качающийся на волнах подводный чудо-корабль. – А вместо них на поезде из Владивостока в Петербург должны отправиться одна из фрейлин ее императорского высочества, одетая в кимоно принцессы, и один из наших молодых офицеров, внешне немного похожий на государя императора Михаила. Им, разумеется, тоже будет обеспечена достойная охрана.

Я задумался. Я и сам подозревал, что наши бывшие английские друзья сделают все, чтобы сорвать подписание мирного договора. Знал я и то, что ради достижения своих целей они готовы на самые гнусные преступления. Поэтому предложение великого князя мне понравилось.

– Хорошо, ваше императорское высочество, – сказал я, – пусть будет так. Я понимаю, что те, кто будут изображать принцессу и вашего императора, крупно рискуют, но я уверен, что они с радостью отдадут за них свою жизнь.

– Тогда, уважаемый маркиз, – сказал великий князь, – попросите ее императорское высочество принцессу Масако собираться в дальнее и увлекательное путешествие. Я думаю, что оно запомнится ей на всю жизнь…

17 (4) марта 1904 года, вечер. Вена, дворец Шенбрунн

Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф и министр иностранных дел империи Агенор Мария Адам граф Голуховский-младший

За окнами дворца уже было темно. Семидесятитрехлетний император Двуединой империи был мрачен и хмур. Дела внешние шли так, что хуже было некуда. Доклад министра иностранных дел графа Голуховского не способствовал хорошему настроению. Похоже, что Тройственный союз, с таким трудом созданный в 1882 году, разваливается на глазах. Ладно, если бы из него вышла Италия, от которой пользы было, как от козла молока. К тому же макаронники, терпевшие огромные убытки от таможенной войны с Францией, уже начали вести свою политику, подписав в 1902 году с Францией договор, по которому обязались соблюдать нейтралитет в случае нападения на Францию Германии.

Ведущим партнером в Тройственном союзе всегда была Германская империя, являвшаяся для Австро-Венгрии залогом безопасности в случае возникновения конфронтации с Россией. И вот теперь уже Германия начала заигрывать с Россией…

Император тяжело вздохнул. Получалось так, что Двуединая империя может теперь оказаться один на один с империей Российской, которая, несмотря на то что после убийства русского царя в ней началась какая-то смута, все еще оставалась опаснейшим противником. Примером стал молниеносный разгром Японии, которая на свою беду решила напасть на Россию.

– Ваше величество, – осторожно сказал граф Голуховский, прерывая тяжкие думы своего монарха, – если у нас не осталось старых союзников, то, наверное, нам надо поискать новых. В конце концов, если Берлин считает возможным начать тур вальса с Петербургом, то мы вправе пригласить на танец Лондон, а может быть, и Париж… – министр вопросительно посмотрел на императора.

Франц-Иосиф вздохнул и кивнул:

– Граф, я с вами полностью согласен. Как там в Британии говорят про постоянные интересы? Мы ведь тоже вправе при выборе союзника думать прежде всего о себе. Нас в первую очередь интересуют Балканы и наше доминирование там. С Британией нам там делить особо него, и противоречия могут возникнуть лишь после раздела наследства «больного человека на Босфоре» – Турции. Но до этого еще далеко. С Францией сложнее. В той же Сербии очень сильно финансовое влияние Франции. Но перед лицом русской опасности мы имеем шанс найти с ней общий язык. Впрочем, возможны компромиссы, причем за счет третьих стран – к примеру, той же Италии.

– Ваше величество, – сказал граф Голуховский, – от Британии и Франции поступили обнадеживающие сигналы, свидетельствующие о том, что эти страны уже созрели для начала переговоров с нами. В частности, О’Коннор, британский посол в Вене, и личный представитель французского президента Эмиля Лубе Жан Маршан попросили о личной встрече с вашим величеством. Я взял на себя ответственность и пригласил их приехать сегодня в ваш дворец. Время не ждет, и потому надо ковать железо, пока оно горячо.

– Граф, – встрепенулся император, – вы поступили абсолютно верно. Как только эти господа прибудут во дворец, я прошу немедленно пригласить их ко мне.

Министр иностранных дел поклонился своему монарху и вышел в приемную. Не прошло и пяти минут, как граф Голуховский вернулся в кабинет императора вместе с британским и французским дипломатами. О’Коннор и Маршан почтительно приветствовали императора Франца-Иосифа.

– Господа, – немного шепелявя, начал свою речь двуединый монарх, – я понимаю всю необычность и чрезвычайность нашей встречи. Но обстановка в мире сейчас такова, что нужно принимать меры, иначе в Европе может произойти катастрофа. Вы, конечно, знаете, что опасно усилившаяся Российская империя решила заключить политический и, как я узнал, военный альянс с Германской империей. Да, я вижу в ваших глазах вопрос – ведь Австро-Венгрия входит в Тройственный союз, и потому Россия, вступив в альянс с Германией, должна автоматически стать полноправным участником этого союза.

Но это не так, господа. Германия ясно сказала нам, что теперь интересы ее нового союзника будут для нее выше, чем интересы Австро-Венгрии. То есть Тройственного союза де факто уже нет, хотя де юре он пока существует. Вместо него появился так называемый Континтальный альянс. Как мне донесли, девизом этого странного и противоестественного союза является фраза: «Единая Европа от Страсбурга до Владивостока». Так что еще немного, и окончательный разрыв между Веной и Берлином станет свершившимся фактом.

– Ваше величество, – первым обратился к Францу-Иосифу британский посол, – вы абсолютно правы. Россия в союзе с Германией может стать страшной опасностью для всей Европы. Да что там Европы – всего мира. Подобным альянсам можно противостоять альянсами же. Вас, ваше величество, граф Голуховский уже, наверное, проинформировал о проекте военного и политического союза, который мы собираемся заключить. К нему должна была присоединиться и Россия. Острие этого союза было направлено против Германии и, извините, ваше величество, против вашей империи.

Но как вы знаете, Россия и Германия вдруг резко изменили свои политические курсы и сблизились между собой. В свою очередь, как вы сами сейчас сказали, Германия де факто уже вышла из Тройственного союза. Напрашивается вывод: не подумать ли нам о заключении нового альянса, острие которого будет направлено теперь против России и, возможно, Германии?

– Да, ваше величество, именно так, – поддержал выступление британца представитель французского президента. – Мы полагаем, что противоречия между нашими странами не настолько неразрешимы, чтобы они могли помешать нам в самом ближайшем будущем заключить новый Тройственный союз или, как мы уже успели назвать еще не подписанный союз между Францией и Британией, l’Entente cordiale – «сердечное согласие».

– Господа, – задумчиво произнес император, – сама идея присоединения к вашему союзу мне нравится. Конечно, трудно так сразу менять внешнеполитический курс, но если жизнь заставляет это сделать…

Так же нелегко будет и вам, месье Маршан, переменить настроение в вашей стране, которая всегда с большой симпатией относилась к России и с явной антипатией к Австро-Венгрии. Мы, помнится, даже с вами воевали в 1859 году. И у нас хорошо помнят поражения, которые потерпела Австро-Венгрия при Мадженте и Сольферино. Впрочем, и с нашей недавней союзницей, Германией, нам тоже приходилось сражаться – и мы помним несчастное для нас сражение при Садовой. Видите, господа, как причудливо складываются дела политические. Сегодня противники, завтра – союзники…

– Да, ваше величество, – сказал британский посол, – общая смертельная опасность порой заставляет бывших соперников объединяться, чтобы противостоять угрозе. Именно так и обстоят сейчас дела в Европе. Россию и Германию необходимо остановить. И чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Надеюсь, что все присутствующие здесь разделяют это мнение?

Не сговариваясь, австрийский император, граф Голуховский и представитель президента Франции закивали.

– Господа, – подвел итог беседы император, – мы обозначили наши позиции и обнаружили, что они во многом совпадают. Это меня радует. Самое главное, что мы едины в понимании опасности, которая угрожает нам в результате создания русско-германского союза. Мы пришли к выводу, что противоречия, которые нас когда-то разделяли, вполне преодолимы. И все три наших страны в принципе готовы к созданию нового альянса, целью которого будет нейтрализация угрожающего сложившемуся в Европе равновесию союза России и Германии. То есть имеется основа для дальнейших переговоров о заключении нашего будущего союза. Не так ли, господа?

– Именно так, ваше величество, – сказал представитель французского президента. Его британский коллега подтвердил кивком слова месье Маршана.

– Тогда, господа, – Франц-Иосиф устало опустился в мягкое кресло, – я думаю, что вы немедленно должны доложить своему руководству, президенту Французской республики и премьер-министру Британии о нашем сегодняшнем разговоре. Самое главное мы уже с вами обговорили. Ну, а все нюансы будущего союза вы можете согласовать позднее с графом Голуховским. А я, прошу меня извинить, немного устал. Болезни, возраст… Могу сказать вам одно, господа, доведите до своих правительств, что мы остановили Россию в 1856 году, в 1878 году – и должны сделать это сейчас. Другого выхода у нас нет, иначе континентальная Европа будет начинаться не в Страсбурге, а прямо во французском Бресте. Поверьте старому человеку, господа, я знаю русских и знаю пруссаков: если мы не остановим их сейчас, то не остановим никогда. Все, господа, до свидания.

18 (5) марта 1904 года, утро. Тихий океан, 43° с. ш., 150° в. д., траверз о. Шикотан. АПЛ «Северодвинск», глубина 100 метров, скорость 28 узлов, курс норд-ост

Император Михаил II, великий князь Александр Михайлович и кап-1 Верещагин

Михаил II отставил в сторону чашечку с кофе и посмотрел на сидящего напротив командира АПЛ «Северодвинск».

– Владимир Анатольевич, я как человек сугубо сухопутный в ваших морских делах до сего момента совершенно не разбирался. Но теперь должен разбираться, поскольку положение к тому обязывает. Одно дело быть младшим братом императора, человеком без особых обязанностей и хлопот. И совершенно другое – когда эта каменная плита, именуемая властью, ложится тяжелым грузом тебе на плечи, и ты понимаешь, что только ты и никто другой ее не удержит. Вы меня понимаете?

– Абсолютно, ваше величество, – кивнул капитан 1-го ранга, – как и любой из тех офицеров флота российского, кто хоть когда-нибудь стоял на командирском мостике. Вы ведь знаете, что после того, как корабль покинул базу, командир на нем становится абсолютным монархом, «первым после Бога», и только на нем лежит ответственность – вернется ли корабль в родную базу или ляжет на дно морское. Командир вправе принимать решения, карать и миловать. Но зато и ответственность за все лежит только на нем.

– Мишкин, капитан первого ранга Верещагин прав, – добавил свои пять копеек великий князь Александр Михайлович, – ни один армейский полковник не имеет таких прав, какие есть в море у флотского лейтенанта, командующего заштатным номерным миноносцем. Любое другое положение дел грозит бедою и кораблю, и его команде.

– Ах, да, – отозвался император, – понимаю и сочувствую вам, господа моряки. Но все же, если нам, то есть России, придется в союзе с Германией выступить против Британии, то вопрос нашего флота видится мне первоочередным.

– А что с ним не так, Мишкин? – встревожено отозвался Александр Михайлович, – мы же вроде победили?

– Победили не мы, – назидательно сказал император, – а наши союзники из будущего. Мы же, со своим «вооруженным резервом», чуть было не оказались в полном дерьме. Прибуду в Петербург, еще поспрашиваю господина Коковцева на предмет того, кто его на такую хитрость надоумил. Брат мой и в той истории не сумел раздать всем сестрам по серьгам, слишком добрый был. Но будьте уверены, я это сделаю обязательно. Сорную траву среди высшего чиновничества будем выпалывать с корнем. Господа либералы еще узнают, что это такое – настоящий «тиран и деспот». Но это так, господа, к слову пришлось. Теперь, Сандро, давай все-таки поговорим непосредственно о флоте…

– Хорошо, Мишкин, – кивнул Александр Михайлович, – поговорим. Но позволь мне все-таки узнать, что же у нас не так с флотом, за исключением, конечно, «вооруженного резерва» дяди Алексея и министра Авелана?

– А все не так, Сандро, – спокойно ответил император, – совсем все. С точки зрения человека далекого от морских дел, вместо флота Российская империя имеет сейчас бессистемный набор военных кораблей, построенных в меру наличия денег и разумения отдельных начальников. И построенных большей частью, кстати, на иностранных верфях. А то, что строится в самой России, ни в какие ворота не лезет – ни по цене, ни по качеству.

Возьмем хотя бы крейсера «Диану», «Палладу», «Аврору». Скажи мне, Сандро, кому в наше время нужны бронепалубные крейсера, которые не смогут убежать даже от медлительных броненосцев, и от которых, в свою очередь, легко смогут удрать современные грузовые пароходы? Но бог с ними, с этими «сонными богинями». Их, по крайней мере, легко переделать в учебные суда. Но что делать с нашими броненосцами, которые через три года должны полностью утратить свою боевую ценность из-за появления дредноутов, и с крейсерами, которые не смогут противостоять их турбинным собратьям следующего поколения? По сути, Сандро, уже сейчас надо думать о том, что флот наш необходимо строить заново. Весь вопрос в том, где строить, и корабли каких типов. – Император посмотрел на капитана 1-го ранга Верещагина: – А вы что скажете, Владимир Анатольевич?

Командир «Северодвинска» вздохнул:

– Для ответа на ваш вопрос надо в первую очередь знать, какие именно задачи будут стоять перед Россией хотя бы в ближайшие четверть века. И кто будет ее противниками? Флот – это очень длительное и затратное дело. По сути, у России есть несколько основных направлений.

Во-первых, это Черноморский флот, задачей которого должен быть прорыв в Проливы, захват Константинополя и их долговременная оборона – от турок, англичан, и вообще от кого угодно. Так вот, если вы собираетесь реализовать эту задачу в самое ближайшее время, то ничего особо в корабельном составе Черноморского флота менять не надо. Тем более что поскольку Болгария – союзник Германии, которая в свою очередь становится нашим союзником, то штурм Проливов можно провести комбинированным способом – ударом одновременно с моря и суши, после чего Черное море станет внутренним морем России, а Черноморский флот – Средиземноморским. Для более успешного проведения десантной операции можно будет усилить вспомогательный состав большим количеством десантных транспортов и мониторов, способных оказать огневую поддержку десантникам, ну и передать флоту несколько стрелковых полков, научив их действовать как морская пехота. Инструкторами мы вас обеспечим. А решив главную задачу, можно будет думать, что делать с этим флотом дальше. Вопрос, станет ли Россия лишь оборонять захваченные Проливы, или будет бороться за господство на Средиземном море, можно отложить на потом. Но поверьте мне, это задача не завтрашнего, и даже не послезавтрашнего дня, поэтому сейчас решать ее пока преждевременно. Хотя планы на будущее можно и делать. Ясно одно – Проливы, и превращение Черного моря в чисто русское море – так оно, кстати, и называлось в глубокой древности – это ключевая задача по обеспечению безопасности России на юге.

На Балтике все одновременно и проще, и сложнее. После подписания соглашений о Балтийском союзе и Континентальном альянсе, Балтика естественным путем превращается во внутреннее море, и нынешние базы флота на ее берегах во многом утрачивают свое значение. Для совместной с Данией и Германией обороны Датских проливов, нашему флоту в военное время надо базироваться не на Кронштадте, Ревеле или Гельсингфорсе, а на одном из портов Дании или Норвегии. Но в общем, можно считать, что в случае войны с Англией этот флот будет блокирован противником, а потому никаких особых крейсерских сил в своем составе Балтийский флот иметь не должен. Только грубая сила линейных эскадр, необходимая для отстаивания Датских проливов от британских посягательств, а также большое количество минных заградителей и тральщиков.

Крейсерам, предназначенным для прерывания британской торговли, лучше всего базироваться на севере, там, где в наше время был построен незамерзающий порт Мурманск. Таким образом, Российская империя должна, наконец, обзавестись Северным флотом, который, с одной стороны, должен защищать ее пределы в Арктике от посягательств соседних держав, а с другой стороны, нести Британии угрозу от действий дальних рейдеров. Кроме того, если Мурманск будет соединен железной дорогой с центральной Россией, то у нас появится круглогодичный незамерзающий торговый порт, не ограниченный в своем действии режимом каких-либо проливов. Вдобавок к этому учитывайте и особые рыбные богатства Баренцева моря, продовольственный вопрос в будущем станет тоже очень важен. Короче, на Мурмане есть чем заняться, и есть что защищать. Поэтому Северный флот должен стать для России одним из самых сильных. Это в европейской части.

На Тихом океане задачи те же самые. Только, после разгрома Японии, соперники тут расположены на значительном удалении. Но надо готовиться к тому, что когда американцы в самом ближайшем времени достроят, наконец, свои трансконтинентальные железные дороги и пророют Панамский канал, то на Тихом океане станет, мягко говоря, тесновато. Нашим основным соперником там станут Северо-Американские Соединенные Штаты, и никто иной. Их основные базы: Сан-Франциско, Гонолулу, Гуам, Манила.

В первую очередь надо будет озаботиться созданием на Дальнем Востоке собственной судостроительной и судоремонтной базы. Невозможно строить и ремонтировать флот Тихого океана на Балтике. Основными передовыми базами должны стать Петропавловск-Камчатский и Фузан, соответственно для северной и южной части Тихого океана. В качестве тыловых баз, с развитым судоремонтом, лучше использовать Владивосток и Порт-Артур.

Теперь по корабельному составу. Вопрос о том, нужны ли России дредноуты и мичиганы, неоднократно поднимался и в наше время. Должен напомнить, что линейные корабли – это очень и очень дорогое оружие, рассчитанное на длительную эксплуатацию. Ясно лишь одно – боевые корабли в двадцать, тридцать, пятьдесят тысяч тонн когда-нибудь строить придется. Поэтому соответствующие судостроительные мощности иметь надо. Но без фанатизма, поскольку одними линкорами боевая мощь флота не исчерпывается. А построить такой флот, который завтра смог бы сойтись с британцами лоб в лоб, мы просто не в состоянии. Тут их численному перевесу можно противопоставить только качественное превосходство и отличную выучку команд.

Наши корабли должны быть вооружены более дальнобойными орудиями, комендоры должны стрелять точнее, а скорость полного хода должна позволять даже одиночным нашим кораблям отрываться от противника. Потому к проекту русского линкора нужно подойти с особым тщанием. Тут вы, опять же, можете рассчитывать на то, что русским инженерам не придется терять время, действуя методом проб и ошибок. В нашей истории линкоры уже прошли весь свой путь, от рождения до смерти.

Две другие важные составляющие в ударной силе флота – это быстроходные турбинные крейсера с большим радиусом действия и вооружением, размещенным в башнях, а также подводные лодки. Сама концепция дальнего крейсера, наверное, не умрет никогда. Поэтому с их проектированием промахнуться сложно. Мощная силовая установка, позволяющая развивать крейсерскую скорость в тридцать, а если надо, то и сорок узлов. Бронирование без фанатизма, только самых важных агрегатов. Вооружение – три-четыре трехорудийные башни, единым калибром в семь-восемь дюймов. Главным для этих кораблей должна стать скорость и огневая мощь. Они должны иметь возможность уничтожить слабого противника и легко уйти от сильного.

Помощникам им должны стать дальние подлодки крейсерского типа, о которых надо говорить долго и отдельно, и любимые уважаемым Александром Михайловичем вспомогательные крейсера. Это для того, чтобы защитники торговли не знали, с чем они встретятся завтра – со вспомогательным крейсером или с полноценным ударным прерывателем. Тогда можно будет посмотреть, как господа британцы начнут снаряжать в сопровождение к транспортным караванам драгоценные линкоры, сжигая топливо и ресурс их машин. Ибо без коммуникаций между метрополией и колониями, Империи, над которой никогда не заходит солнце, просто не выжить.

Капитан 1-го ранга Верещагин вздохнул:

– Примерно как-то так. Но имейте в виду, что без индустриализации всея Руси и ликвидации в ней нынешней нищеты мои слова навсегда останутся словами, ибо ударный океанский флот – это удел богатых и промышленно развитых держав.

18 (5) марта 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Новая Голландия. Главное управление государственной безопасности

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Двое дюжих бойцов ввели в мой кабинет самого известного российского провокатора ХХ века. Мало кто в нашей истории удостоился столь мрачной славы, а точнее бесславия, как человек, носящий имя Георгия Гапона.

В принципе, почти все участники той январской драмы уже находятся в наших руках или мертвы. Отдельные камеры, с разной степенью комфорта, в нашем «богоугодном заведении» занимают Евно Азеф, полковник Зубатов, бывший директор департамента полиции господин Лопухин.

И вот теперь в качестве подследственного передо мной стоит сам Георгий Аполлонович Гапон. Для полного счастья и завершенной коллекции террористов-бомбистов и их сообщников нам не хватает только одного уникального экземпляра – убийцы, авантюриста и писателя в одном флаконе. Да, да, это я о Борисе Савинкове. Такой кадр – он будет как вишенка на торте. Одно ясно точно, сотрудничать мы с ним не будем, клоуны – это, господа, в балаган.

А вот с господином Гапоном – почему бы и не поработать. Тем более что у человека за спиной такой ценный ресурс, как новоучрежденное Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга – первая легальная рабочая организация в Российской империи. И пусть это детище господина Зубатова, но идея сама по себе хорошая.

Россия давно уже нуждается в сильных и независимых от политиканов профсоюзах. Но в данном случае мы-то хорошо помним, чем все это закончилось в прошлый раз. Все было как всегда – стреляли в империю, а попали в Россию. Так что никакой художественной самодеятельности нам не надо, тем более с эсеровским оттенком.

– Тэк-с, господа-товарищи, – промолвил я, разглядывая туго упакованного веревками поверх рясы Гапона, на голову которого был наброшен плотный черный мешок, – Снимите с него все это. Хочется полюбоваться на светлый лик столь выдающегося деятеля российского рабочего движения.

Арестовывали наши оперативники этого «борца за интересы пролетариата» тайно, можно сказать проще – похитили, дабы не заполучить сюда, под стены Новой Голландии, толпу возмущенных рабочих, требующих вернуть их любимого пастыря. Охранники сноровисто усадили Гапона на табурет, потом сдернули с его головы черный мешок и в дополнение ко всему энергично, с хряском, оторвали кусок скотча, которым был заклеен его рот. Садисты! У него же борода, а скотч из нее волосы с корнем рвет. Сидит Гапон на табурете, моргает, лицо перекосил, небось скотч изрядный клок волос из бороды вырвал.

– Явление первое… – я машинально постучал карандашом по столу. – Будем знакомиться. Я капитан Тамбовцев Александр Васильевич, следователь по особо важным делам Главного управления государственной безопасности. Наслышаны, небось? Сейчас вынужден копаться во всем том дерьме, которое наворочено вокруг убийства государя императора Николая Александровича.

И среди всех этих фекалий и вы, отче. Итак, Гапон Георгий Аполлонович, тысяча восемьсот семидесятого года рождения, вдовец, отец двоих детей, настоятель церкви Святого Благоверного князя Михаила Черниговского при Санкт-Петербургской городской пересыльной тюрьме?

– Да, – прокашлявшись, хрипло произнес Гапон, ерзая худым задом по прибитой к полу табуретке. Видно было, что он растерян и изрядно напуган.

– Очень хорошо, – сказал я. – Хотя, если честно сказать, ничего хорошего я в вашем положении не вижу. По политическим убеждениям вы, господин Гапон, типичный толстовец, а по сущности своей натуры – самовлюбленный карьерист, талантливый демагог и интриган, считающий, что общество недостаточно оценило ваши способности. И это ваше Собрание русских фабрично-заводских рабочих – всего лишь способ самоутвердиться, занять в обществе место, более соответствующее вашим амбициям.

И если для господина Зубатова, который, кстати, тоже находится тут, у нас, по соседству, первоочередными в его деятельности были социальное спокойствие в империи и удовлетворение первоочередных нужд рабочих, то для вас главной целью была личная слава и успех. Ведь так? Вы бы и бомбу в царя, наверное, самолично кинули, если бы, конечно, после сего героического акта можно было остаться в живых и воспринять одобрительные аплодисменты либеральной публики.

Гапон угрюмо молчал, не пытаясь ни оправдываться, ни опровергать мои слова, а как говорится, молчание – знак согласия.

– Итак, отсюда, из Новой Голландии, у вас только два выхода. Время сейчас военное, суровое. Посему или вы выйдете отсюда ногами вперед и встанете на «мертвый якорь» в Финском заливе… Знаете, в морской пучине холодно, мокро, корюшка объедает утопленников, да и оваций никаких, ведь никто не узнает, где нашел свое последнее пристанище отец Георгий. Или…

– Я согласен, господин Тамбовцев, – торопливо сказал Гапон, вздрагивая и суча ножками по полу, – не надо на «мертвый якорь». Я все подпишу…

– Э, нет, – сказал я, – так дело не пойдет. Мы же хорошо знаем, что эсдекам вы говорите одно, эсерам – другое, бундовцам – третье, анархистам – четвертое, полицейским – пятое, ну а рабочим – шестое. А еще священник, который должен говорить людям только правду! И не последователь Христа вы получаетесь, а сторонник Князя тьмы. Мы-то знаем, что и десять расписок не сможет удержать вас от обмана…

– Что вы хотите от меня? – почти простонал Гапон.

– Ну, ваши деньги нас точно не интересуют, ибо невместно. Будет достаточно если все «нажитое непосильным трудом» вы переведете на счет своей рабочей организации. Да-да, именно так, мы совершенно не собираемся распускать ваш Союз фабрично-заводских рабочих. По нашему мнению, это крайне полезная затея. Нас только не устраивают несколько моментов, которые могут похоронить эту идею на корню.

Мы не хотим, чтобы сия рабочая организация стала инструментом в конкурентной борьбе между промышленниками. И не делайте удивленные глаза, про забастовки, начатые по прямому заказу конкурентов, нам стало известно не вчера. Были-с прецеденты. Кроме того, никаких забастовок не должно быть на государственных предприятиях или частных заводах, выполняющих оборонный заказ, а также работающих в сфере транспорта. Пусть война и закончилась победой, но мы совершенно не желаем ставить под угрозу безопасность государства Российского. Механизм урегулирования экономических споров на таких заводах должен быть совершенно отличным, без забастовок и локаутов.

Нас не устраивает также узконациональный характер вашей организации. В Российской империи кроме русских проживает еще две сотни различных национальностей. И все рабочие, имеющие российское подданство, должны иметь право быть членами вашего Союза, вне зависимости от национальности и вероисповедания.

Ну, и не дело департамента полиции курировать подобные организации. В то же время мы считаем крайне полезным шефство над рабочим движением кого-нибудь из высших должностных лиц империи. К примеру, возможно, это будут или матушка прошлого и нынешнего императоров, вдовствующая императрица Мария Федоровна, или ее младшая дочь, великая княгиня Ольга Александровна. С такими шефами к интересам рабочих будут прислушиваться куда внимательнее, да и фабричная инспекция, возможно, наконец-то начнет заниматься тем, что ей положено. А не начнет, так мы разберемся, что это – глупость или преступный умысел, оплаченный фабрикантами и заводчиками. И в этом случае с ними поступят по всей строгости закона, ибо непорядки с положением рабочих в империи начинают угрожать государственной безопасности.

И последний пункт. Возможно, для вас самый важный. Вы, отец Георгий, аккуратно и тихо передадите руководство указанному нами человеку, а сами спокойно, не спеша, уедете отсюда куда-нибудь подальше, например, в Маньчжурию или в Корею. Там тоже есть паства, которая нуждается в окормлении и духовном руководстве. И запомните, с нами шутки плохи. Шаг вправо, шаг влево – попытка побега, прыжок на месте – попытка улететь. Достанем вас хоть в Америке, хоть в Австралии. Будете же вести себя хорошо, так проведете жизнь, полную славы, а также увлекательных, но безопасных приключений, и помрете в весьма преклонном возрасте и в своей постели. Кстати, как вам нравится ваш новый знакомый, Пинхас Рутенберг? Хороший человек, не правда ли? Ну, это я так, к слову… В общем, вы поняли меня?

– Так точно, господин Тамбовцев, – ответил Гапон. – Я… я согласен…

– Очень хорошо, – прервал я его. – Сейчас вы отправитесь в одиночную камеру, так сказать, со всеми удобствами. Там вам дадут перо и бумагу. Вы должны будете написать письма господам… к примеру, Варнашеву и Карелину о том, что семейные дела вынудили вас срочно уехать на родину в Полтавскую губернию, и что вернетесь вы в Петербург недели через три. Дело в том, что наш человек, который должен сменить вас у руля Собрания фабрично-заводских рабочих, сейчас находится в отъезде. Вот когда он вернется, тогда снова и встанет вопрос о вашей жизни или… Ну, вы понимаете меня… Это очень уважаемый нами человек, действительный борец за права рабочего класса. И если вы бросите на него хотя бы тень подозрения, тогда пеняйте на себя…

Гапон сглотнул и судорожно кивнул. Я взял колокольчик – что делать, электрический звонок еще не успели провести – и вызвал конвой.

– Этого господина в тринадцатую. Режим содержания – толерантно-щадящий. Постельное белье, ну и все такое… Пусть ему принесут ужин, а также перо и бумагу. Все написанное передайте лично мне. Все, товарищи, можете уводить подследственного…

Когда Гапона увели, я еще раз просмотрел на экране монитора записанный на видео допрос «пролетарского пастыря» и усмехнулся. Записи, обязательства – это хорошо. Но видеоматериал надежнее. Случись чего, посмотрит тот же Рутенберг все это, и отправится в Озерки с намыленной веревкой в руках. Ну, не в Озерки, так в другое место… Гапону ведь от этого уже будет ни жарко ни холодно…

19 (6) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец, покои вдовствующей императрицы Александры Федоровны

Полковник Антонова Нина Викторовна

Все шесть дней, прошедшие с момента покушения, врачи боролись за жизнь новой вдовствующей императрицы. Дочерей Николая отправили в гости к великой княгине Ксении Александровне, чтобы девочки не путались под ногами во дворце, фактически превращенном в штаб по подавлению мятежа и розыску виновных в смерти царя. Ну, и они, вместе с детьми Александра Михайловича, будут находиться в Новой Голландии в полной безопасности. Наверное, это место сейчас самое безопасное в Российской империи.

И вот, кажется, у врачей что-то получилось. Сегодня утром Александра Федоровна вышла из беспамятства и почему-то в первую очередь захотела видеть меня. Не скажу, что я была рада этому. «Шесть дней, которые потрясли мир» довели меня до полного изнеможения. Зимний дворец сейчас немного смахивает на Смольный образца семнадцатого года, а Мария Федоровна по своим морально-деловым качествам и по работоспособности ничуть не уступит Владимиру Ильичу. Да и обстановка тоже похожая: министры, которые изобличены в участии в заговоре, сейчас находятся в тюрьме, другие, хоть и ни к чему противозаконному не причастны, глупы, и посему удалены от управления государством. Временной главе государства приходится опираться лишь на армию и спецслужбы.

И вот тут очнулась Александра Федоровна. Конечно, трагедия перевернула всю ее жизнь и поставила крест на честолюбивых замыслах вдовы царя Николая.

Я вошла в спальню императрицы. Бледная, как мел, Александра Федоровна полусидела в кровати, опираясь спиной на пышно взбитые подушки.

– Здравствуйте, ваше императорское величество, – поздоровалась я. – Как вы себя чувствуете?

– Ой, госпожа Антонова, оставьте, – слабо возразила мне Александра Федоровна, – какое я сейчас величество? Ведь Ники уже нет. – Потом она немного поворочалась, устраиваясь поудобнее, и неожиданно спросила: – Скажите, он не страдал?

Я сразу поняла, о ком это она.

– Все произошло мгновенно, – ответила я, – в таких случаях человек даже не успевает испугаться. Бомба террористов упала прямо в сани. Смерть Николая Александровича, его адъютанта графа Гейдена и кучера была мгновенной.

– Ах, бедный Ники, – Александра Федоровна побледнела, хотя, казалось бы, куда ей еще больше бледнеть, и закрыла глаза. – Зачем мне теперь жить? – устало пробормотала она.

– Будьте мужественной, ваше величество, – сказала я. – Николай Александрович погиб на своем посту, как его венценосный дед, как настоящий офицер на службе Российской империи, павший на поле боя. Вечная ему память!

А у вас остались четыре любящих вас дочери. Что они будут делать, если вы оставите их полными сиротами? Ольге девять лет, Татьяне – семь, Марии – четыре, и Анастасии – три. Кроме того, у вас есть Россия, для которой вы еще можете сделать немало полезного. Вспомните, чем занялась ваша свекровь, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Она тратила все свое время и силы для помощи больным и бедным, она патронирует дома призрения, приюты, богадельни. Она заслужила любовь тысяч своих подданных. Поступите так же, как она, и вы скоро почувствуете, что то, что вы делаете, понравилось бы вашему покойному супругу.

– Вы так считаете? – щеки Александры Федоровны чуть порозовели.

– Да, – сказала я, – именно так я и считаю. И возьмите на попечение вдову и сирот несчастного кучера, погибших вместе с вашим супругом. У него их осталось трое: десяти, шести и двух лет от роду. Мне кажется, что так будет правильно и справедливо…

– Наверное, – пробормотала императрица и вдруг спросила: – Скажите, вы говорили с моим супругом о пророчестве преподобного Серафима Саровского?

– Говорила, и не только о нем, – ответила я, – с вашим супругом мы были полностью откровенны. Мои друзья передали ему несколько книг, в которых подробно описывалась трагедия России в начале двадцатого века и связанная с ней трагедия вашей семьи. Государь знал во всех подробностях, чем закончится его царствование, если он позволит себе плыть по течению и все оставит как есть. Но со стороны нам было видно, что Николай Александрович, зная свои силы и возможности, изнемогал под тяжестью ноши. Вы извините, но царская мантия его великого отца оказалась слишком тяжела для него. Ваш супруг и при куда менее трагических эпизодах нашей истории неоднократно порывался отречься от престола.

Но после знакомства с нами Николай Александрович узнал, что один раз его отречение уже поставило страну на грань катастрофы. Тогда рухнула империя, и погибли в кровавой междоусобице миллионы людей. И ваша семья, кстати, тоже.

Я думаю, он сознательно пренебрег мерами безопасности, желая вызвать огонь на себя и принести свою жизнь в жертву неумолимому року. И спасти тем самым свою семью, страну и свой народ. Другого выхода у него не было. Как написал в свое время граф Алексей Толстой в романе «Петр Первый», «Корона, в отличие от шляпы, снимается только вместе с головой». Мы старались предотвратить подобный исход, но невозможно спасти того, кто сам не хочет спасения.

– Наверное, – пробормотала Александра Федоровна, а потом переспросила, словно стараясь отвлечься от тягостной для нее темы: – А какой это Толстой? Я не знаю такого писателя, да и романа такого не читала.

– Вы его действительно еще не знаете, – ответила я, – сейчас Алексею Николаевичу должно быть двадцать два года, и он – студент Петербургского Технологического института. Это потом, через два десятка лет, он станет автором нескольких толстых романов, в числе которых и тот самый «Петр Первый». В нем господин Толстой воспевает тиранию Петра Великого во имя прогресса России. Отчасти он прав, великую страну не построить в бархатных перчатках…

Александра Федоровна вздохнула:

– Наверное, это так. Вам лучше рассказать то, что вы сейчас мне сообщили, новому императору. Господи, поверить не могу – маленький Мишкин на троне. Он же такой несерьезный…

– Говорят, в последнее время, побывав в бою и увидев рядом с собой смерть, Михаил Александрович сильно изменился, – сказала я, – да и ужасная гибель брата его сильно потрясла. Встретив его, вы, наверное, не узнаете в нем того былого Мишкина. А каким он будет императором, покажет время. Ясно лишь одно – у императора Михаила Второго совершенно иной характер, чем у его покойного брата, и возможно, в некоторых случаях его стоило бы даже придерживать от принятия поспешных решений.

– Вы его тоже посвятили во все подробности вашей истории? – спросила Александра Федоровна. – Я, конечно, ценю ваше стремление уберечь меня от тяжелых потрясений, но хотя бы скажите, что я должна или не должна делать, чтобы все не испортить?

– Ваше императорское величество, – сказала я, – для начала будьте заботливой и любящей матерью для ваших дочерей. И постарайтесь быть в стороне от политики. Это грязное и опасное дело.

– Наверное, вы правы, – вздохнула Александра Федоровна, явно утомленная этим нелегким для нее разговором, – я попробую. Но скажите, почему вы посоветовали Мишкину жениться именно на японке? Это ведь ваша затея, или Сандро постарался?

– Ну, принцесса Масако соответствует всем условиям для невесты императора, – сказала я. – Она не была замужем, происходит из правящего рода и согласна принять православие.

А потом, она молодая, здоровая и привлекательная девушка, способная продолжить династию Романовых и родить для своего мужа здоровых и крепких детей. В результате браков между родственниками европейские монархи стали вырождаться. Нужна новая кровь, пусть даже и не венценосных особ. В мое время князь Монако женился на актрисе, наследник испанского престола – на профессиональной спортсменке, а британский принц – на продавщице. Решение императора Михаила не противоречит законам Российской империи и будет полезно с точки зрения государственных интересов.

Я имею в виду то, что подобным образом мы смогли смягчить японцам боль от нанесенного нами поражения. Ведь несмотря на все их успехи в деле модернизации своей страны, многие на западе не воспринимают их как равных себе. А они в ответ называли всех европейцев западными варварами и делали вид, что такое признание им не очень-то и нужно.

Брак принцессы Масако и императора Михаила даст нам возможность постепенно вовлечь самураев в орбиту русской цивилизации. А это уже козыри высшего порядка. Нам мало было просто победить Японию. Надо было сделать ее своим надежным партнером и союзником. Кажется, это удалось. И кстати, этот брак планировался еще при жизни вашего супруга, и Николай Александрович как глава правящего дома дал на него свое согласие.

– Понятно, – Александра Федоровна закрыла глаза, – извините, но что-то я устала, и меня клонит в сон. Не могли бы мы продолжить наш разговор чуть позже? И попросите Ксению завтра привести ко мне дочерей. Я по ним очень соскучилась…

19 (6) марта 1904 года, вечер. Царство Польское, купе поезда Варшава – Женева

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

До Варшавы мы добрались на поезде Петербурго-Варшавской железной дороги. В столице Царства Польского, или как его сейчас было принято называть, Привислянского края пересели на поезд компании «Kaiserliche General-Direktion der Eisenbahnen», следующий по маршруту Варшава – Женева. Как и в российском поезде, чтобы не брать попутчика, я выкупил купе – четыре места.

И вот мы тронулись, бывшая столица гоноровой шляхты осталась позади. Впереди была Европа. Кстати, интересное наблюдение – когда вчера вечером наш поезд делал остановку в Гродно, то еще была зима. Лежали обильные, хоть и подтаивающие в полдень сугробы, с крыш свисали плачущие горючими слезами сосульки. А утром в Варшаве нас встретила уже весна, зеленая трава и чирикающие птички. Климатически Варшава – это уже Европа, и в ней редко бывает холодная и снежная зима.

Вот и сейчас за окнами были видны деревья, подернутые первым весенним зеленоватым пухом распускающихся почек, и до неестественности ярко-зеленые поля.

Проводник, проводивший нас в купе, с уважением посмотрел на мой офицерский мундир и новенький крест ордена Святого Георгия четвертой степени. Уж кому-кому, а немцам почтение к военному мундиру прививают на генетическом уровне.

– Герр офицер был на войне? – на довольно хорошем русском языке спросил проводник.

– Да, – коротко ответил я, – под Чемульпо.

– О! – воскликнул немец, поглаживая свои лихо закрученные усы а ля кайзер. – Да, Чемульпо! «Варяг»! Очень хорошо! Мы, немцы, хотели победы русским. Вы быстро победили этих… – немец пощелкал толстыми, как сосиски, пальцами, – этих макак! Я рад, что теперь Германия и Россия союзники. Когда мы вместе, нас не победит никто!

Я, улыбнувшись, посмотрел на этого проводника-милитариста и подтвердил ему, что, да, действительно, если русские и немцы будут биться спина к спине, то они будут непобедимы.

– Я, я, натюрлих! – довольно закивал немец, – вы, герр офицер, правы – вместе мы непобедимы. Германия не хочет воевать, но если воевать придется, то лучший друг – это Россия. – Проводник склонил голову так, что стал виден его тщательно расчесанный пробор и маленькая плешка на макушке, и щелкнул каблуками: – Если вам что-то надо, то зовите меня, Фриц Баум к вашим услугам. Приятного путешествия, герр офицер, приятного путешествия фройляйн, приятного путешествия герр… – Фриц вопросительно посмотрел на Кобу.

– Иосиф… – спокойно сказал Сосо, с усмешкой посматривая на проводника.

Когда немец вышел, Коба посмотрел на меня, потом на Ирину и удивленно пожал плечами:

– Что это с ним?

Первой ему ответила сидящая у окна Ирина:

– Сосо, понимаешь, немцы в большинстве своем просто помешаны на милитаризме. Ну, природа их такими создала. Для них маршировка гренадер во время развода караула в Потсдаме – зрелище, равное балету.

– У каждого народа свои странности, – задумчиво сказал Коба, – и с этим ничего не поделаешь. Вот возьмите, к примеру, поляков. Вы видели, товарищ Бесоев, как некоторые в Варшаве смотрели на ваш мундир?

– Видел, – ответил я, – мягко говоря, без особой любви. Ну и что? Почему поляки должны с умилением относиться ко мне, русскому офицеру?

– В общем, да, – согласился Коба, – только вот мне приходилось в ссылке встречаться с товарищами из Царства Польского, и никаких недоразумений у меня с ними не было.

– Ну-ну, – осторожно сказал я, – а не доводилось ли вам встречаться там с неким революционером из Польской Социалистической партии Юзефом Пилсудским? У него еще была партийная кличка Дзюк… Не слышали? Кстати, в молодости он проходил по одному делу со старшим братом товарища Ленина. Ну, знаменитое дело «Второго Первого марта». Тогда по молодости лет он получил пять лет каторги…

– Я что-то о нем слышал, – наморщив лоб, задумчиво произнес Коба, – только лично с товарищем Пилсудским мне не довелось быть знакомым.

– Ну, и хорошо, – ответил я, – так вот, сейчас товарищ Пилсудский находится в Японии и пытается быть полезным японскому Генеральному штабу, за деньги обещая шпионить в России. Только нашим бывшим врагам он уже не интересен. По всей видимости, он будет вскоре выдан нам, и за свои художества получит лет десять каторжных работ.

– Гм, – задумчиво сказал Коба, – вот, значит, как… А к чему вы, товарищ Бесоев, рассказываете все это?

– А к тому рассказываю, уважаемый Сосо, – улыбнувшись, ответил я, – что в нашем будущем вам пришлось встретиться лицом к лицу с этим соратником по борьбе с проклятым самодержавием. В одна тысяча девятьсот двадцатом году товарищ Пилсудский командовал всеми вооруженными силами буржуазной Польши – государства, созданного на территории оккупированного немцами Царства Польского. И этот бывший член Второго Интернационала повел, как это было во времена Смуты, своих жолнежей на завоевание Советской России – первого в мире государства рабочих и крестьян. И плевать было товарищу Пилсудскому на пролетарский интернационализм. Он хотел, чтобы Польша, как во времена Речи Посполитой, была «от можа до можа».

Ну, а вы, товарищ Коба, воевали с этим бывшим социалистом, будучи членом Реввоенсовета Юго-западного фронта, которым командовал, кстати, бывший подполковник царской армии Александр Ильич Егоров.

– И чем же закончилась та война? Я как-то пропустил этот момент, когда читал ваши книги, – с интересом спросил у меня Коба.

– Поражением советских войск под Варшавой, – ответил я, – поляки отобрали у Советской России Западную Украину и Западную Белоруссию… А своих «братьев по классу», русских рабочих и крестьян, поляки морили голодом в концлагерях, забивали до смерти, убивали просто так… Историки считают, что палачи товарища Пилсудского уничтожили около восьмидесяти тысяч красноармейцев…

После этой беседы Коба замкнулся и до самой границы о чем-то размышлял, лежа на верхней полке. Пересекли мы границу без особых трудностей. Русским чинам пограничной стражи был предъявлен документ, выданный нам самим Вячеславом Константиновичем фон Плеве. Ну, а для немецких пограничников мы припасли документ, полученный в посольстве Германской империи в Санкт-Петербурге. Так что наш уважаемый Сосо зря переживал – беглый ссыльнопоселенец оказался за границей России, что называется, «не замочив ног».

Уже после того, как все пограничные формальности были закончены, мы продолжили с Сосо деликатную и весьма актуальную беседу о национальном вопросе.

– Товарищ Бесоев, – спросил меня Коба, – как вы полагаете, что нам следует делать для того, чтобы из моих товарищей по партии не выросли такие вот… – Сосо замолк, подыскивая подходящее слово, – ну, в общем, Пилсудские.

– Странно слышать это от будущего наркома национальностей, – попробовал я пошутить, но увидев укоризненный взгляд своего собеседника, поправился: – Извините, товарищ Коба, действительно, вопрос, который вы мне задали, очень серьезен, и зубоскалить тут не следует.

Скажу сразу, рецептов готовых тут нет. Возьмем ваших хороших знакомых, грузинских социал-демократов. Уже при Советской власти они в Грузии установили такие порядки, что хоть святых выноси…

Я полез в карман и достал записную книжку, куда записывал для себя некоторые интересные факты. Коба с любопытством смотрел на меня.

– Итак. – Я начал читать: – «Национал-уклонизм представлял собой довольно разностороннюю систему националистических меньшевистских взглядов. Известно, что грузинские уклонисты пытались провести декрет «о разгрузке» Тифлиса, осуществление которого означало бы изгнание инонациональных элементов, и в первую очередь армян.

Известен также факт «дикого» декрета о кордонах, которыми Грузия огораживалась от советских республик, а также декрета о подданстве, по которым грузинка, вышедшая замуж за инонационала (не грузина), лишалась прав грузинского гражданства».

Вот эти документы:

Тридцать первого марта тысяча девятьсот двадцать второго года, за подписью председателя ЦИК тов. Махарадзе и зам. пред. Совнаркома тов. М. Окуджава, посылается следующая телеграмма: «От сего числа границы Грузии объявляются закрытыми, и дальнейший пропуск беженцев на территорию ССР Грузии прекращен…

Лица, получающие разрешения на право въезда в пределы Грузии своих родственников, платят за выдаваемые им разрешения пятьсот тысяч рублей.

Правительственные учреждения, возбуждающие ходатайства о выдаче разрешения на въезд лицам, кои по своим специальным познаниям необходимы, платят пятьсот тысяч рублей…

Лица, после тринадцатого августа тысяча девятьсот семнадцатого года прибывшие в пределы Грузии и желающие получить право на постоянное жительство в Грузии, в случае удовлетворения их просьбы, платят за выдаваемые им разрешения один миллион рублей…»

– Вот так-то, Сосо, – сказал я, – эти товарищи по партии совсем нам не товарищи…

– Ужасно, – сказал Коба, – и как долго продолжалось это безобразие?

– Закончилось лишь тогда, когда большевистскую организацию в Закавказье возглавил один ваш помощник, человек молодой, но энергичный и нетерпимый к этим националистическим извращениям…

– Это не Лаврентий Павлович? – спросила меня внимательно слушавшая нашу беседу Ирина.

– Он самый, – ответил я, – к сожалению, он сейчас еще совсем мальчишка. Но имя его запомнить стоит. А вы, товарищ Коба, подумайте над тем, что услышали от меня. Внимательно подумайте. Национальный вопрос – это вещь, о которой следует всегда помнить и учитывать в управлении государством. Уж очень потом дорого обходится пренебрежение этим вопросом.

20 (7) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец, личные покои вдовствующей императрицы Марии Федоровны

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, саратовский губернатор Столыпин Петр Аркадьевич, полковник Антонова Нина Викторовна

Войдя в кабинет и оказавшись наедине с двумя женщинами, Саратовский губернатор Петр Аркадьевич Столыпин был несколько смущен и раздосадован. Опять ничего не спросив, его жизнь ломали в третий раз, и как он понял, на этот раз окончательно. Сначала было нежданное-негаданное губернаторство в Гродно. Потом так же неожиданно его перевели в Саратов. И вот, не прошло и года, как его зовут… Нет, ему приказывают перебираться в Петербург на министерскую должность. Повышения по службе они, конечно, приятны, но и ответственность тоже возросла во много раз.

А министр земледелия, должность которого ему только что предложила вдовствующей императрица – в сферу ответственности попадают девять из десяти российских подданных, – это должность похуже губернаторской, и даже страшнее премьерской. Поработав в Гродно и Саратове, Петр Аркадьевич воочию убедился, как запущенны в империи дела, связанные с взаимоотношениями крестьянства и государства, крестьянства и помещиков.

– Ваше императорское величество, – Столыпин поклонился Марии Федоровне, – конечно, я благодарен вам за высочайшее доверие, но я считаю себя недостаточно подготовленным к столь высокой должности. Кроме того, мои личные и семейные обстоятельства…

– Оставим это, – сказала Мария Федоровна. – Прежде всего нам важны лишь ваши деловые качества. Мы уверены, что вы справитесь с такими задачами, с какими не справятся другие. Ну, а если уж и вы не справитесь… – тут Мария Федоровна развела руками, словно показывая, что тогда уже ничего нельзя будет поделать. – Скажу только, что работы вам будет много, очень много.

Услышав первые слова, обращенные к нему, Столыпин вздрогнул. Почти то же самое сказал ему министр внутренних дел Плеве, переводя из Гродно в Саратов. Похоже, что капризная судьба снова решила дать ему шанс – или вознестись к вершинам власти, или загреметь в тартарары. Но если вино налито, то оно должно быть выпито.

– Я согласен, ваше императорское величество.

– Ну, вот и прекрасно, – ответила Мария Федоровна. – Сейчас наступили такие времена, когда нельзя отсиживаться на тихой и спокойной должности. Хотя губернаторскую должность таковой назвать трудно.

Россия находится на грани великих перемен. Мы во многом отстали от других государств, и если за ближайшее десятилетие нам не удастся пробежать тот путь, какой другие державы проходили в течение столетий, то нас просто сомнут.

– Вы зря так скептически улыбаетесь, Петр Аркадьевич, – заметила Антонова, – культура сельского хозяйства и орудия труда подавляющей части российского крестьянства остались такими же, как во времена Бориса Годунова. Но даже тогда, чтобы на Руси наступил голод, потребовалось три абсолютных неурожая подряд. А сейчас Россия, являющаяся крупнейшем в мире экспортером хлеба, постоянно находится на грани голода. Как вы считаете, в чем здесь причина, Петр Аркадьевич?

– Э-э, госпожа Антонова, – замялся Столыпин, – одну из причин, причем несомненную, вы уже назвали. Это устаревший, не побоюсь этого слова – архаический инвентарь наших мужиков. А еще значительное увеличение населения без увеличения общего количества пахотной земли.

– В общем-то, да, – кивнула Антонова, – только можно еще добавить то, что при Борисе Годунове Россия хлеба за границу почти не вывозила, а в настоящее время это чуть ли не главная статья нашего экспорта.

– Все дело в том, – ответил Столыпин, – что товарный хлеб на экспорт производит относительно небольшое количество крупных хозяйств, использующих вполне прогрессивные европейские технологии. Вот у них как раз все нормально и с урожайностью, и с получаемой прибылью.

– Помещики? – заинтересованно спросила Антонова.

– Не только, – ответил Столыпин, – есть и отдельные разбогатевшие мужички и мещане, а также купцы, берущие в аренду целые поместья…

– Вот, вот, – сказала Антонова, – крупные хозяйства, несомненно, выгодны, но большая часть крестьянства в них задействована в лучшем случае как наемные работники. А следовательно, их наделы остаются заброшенными, и из года в год нищают. Они не производят достаточного количества зерна, которого им не хватает даже для собственного пропитания. Все эти безлошадные и однолошадные хозяйства являются тормозом для подъема экономики России.

– Да, но причем тут это… – начал было Столыпин, но его прервала вдовствующая императрица Мария Федоровна:

– Петр Аркадьевич, голубчик, будьте добры, послушайте госпожу Антонову. Она хорошо знает, о чем говорит. Поверьте мне, в крестьянской массе зреет такой социальный взрыв, что даже Пугачевский бунт не сможет с ним сравниться. Пожалуй, это будет страшнее даже Французской революции. К тому же и Робеспьеры свои у нас уже есть, и Дантоны с Маратами.

А причиной всему этому – крайняя нищета большей части нашего крестьянства. Именно она толкнет мужиков на бунт, «бессмысленный и беспощадный».

Я слышала о ваших мыслях по поводу возможной аграрной реформы. Только, как мне кажется, вашими хуторами да отрубами эту давно запущенную болезнь не решить. Тут другой подход нужен.

Артели в нашем народе весьма хорошо себя показали, но только в отходных промыслах. А надо это полезное дело внедрять, как говорит Нина Викторовна, и в сельском быте. Если мужики смогут хорошо зарабатывать, будут сыты, то они о всяких революционных идеях и думать забудут. Кроме того, наша российская промышленность не может развиваться, пока большая часть жителей России вообще не в состоянии покупать никаких товаров и живут натуральным хозяйством, как во времена Киевской Руси. Заводам и фабрикам нужно не только сырье, станки и работники, им нужны и покупатели. А пока таковых нет, наша промышленность будет развиваться медленно, и мы останемся аутсайдерами.

Вместе с тем, с изменением форм хозяйствования, повысится производство хлеба, а значит, увеличится доход государства. И не нужно будет постоянно помогать голодающим, за отсутствием таковых, – Мария Федоровна вдруг закашлялась и посмотрела на полковника Антонову.

– Есть еще и другие соображения, – снова вступила в разговор Нина Викторовна. – Только крупные хозяйства будут в состоянии приобретать современный сельхозинвентарь, без которого эффективное производство просто невозможно. Что вы, Петр Аркадьевич, слышали, например, о тракторах?

– О паровых? Впрочем, я читал в газетах, что несколько лет назад в САСШ начали выпускать колесные тракторы с двигателем внутреннего сгорания, – ответил Столыпин.

– Похвально, Петр Аркадьевич, что вы следите за новинками техники, – ответила Антонова, – так вот, поверьте мне, трактор перевернет все сельское хозяйство, сделает его рентабельным, ибо механическая обработка земли перестанет зависеть от лошадиного поголовья. Но для работы тракторов нужны большие поля и грамотные работники-механики.

– Возможно, возможно, – задумчиво сказал Столыпин, – я готов вам поверить. Но ведь не все мужики согласятся идти в эти артели. Кроме того, в центральных российских губерниях и в Малороссии мужиков просто слишком много для артельного хозяйства, а переселяться на другие территории, где есть свободная, годная для запашки земля, хотят немногие. Община – это капкан, из которого трудно вырваться тем, кто хотел бы начать жизнь на новом месте.

– Это не совсем так, Петр Аркадьевич, – сказала Антонова, – один умный человек сказал: «кто нам мешает, тот нам и поможет». Именно общину надо сделать центром формирования сельскохозяйственных артелей, и переселять в новые края надо тоже с помощью общины. Хотите вы или нет, но какое-то крестьянское сообщество на новом месте все равно образуется.

Знаете, то, что мы предлагаем, можно сравнить с размножением, к примеру, амебы. Отделившуюся часть общины, вместе со старостой, батюшкой, новым учителем и фельдшером, можно направлять, к примеру, из Полтавской губернии в Омскую. Или вообще в Маньчжурию. Мы не требуем поголовного охвата ни в деле создания артелей, ни в переселении. Если вместо восьмидесяти процентов хозяйств, находящихся сейчас на грани нищеты, через десять лет останется двадцать, то и это будет блестящим результатом. Остальные должны стать или членами артелей, или переселенцами.

По самым скромным оценкам, чтобы ослабить социальную напряженность в европейской части России, в течение десяти лет надо будет переместить на Восток не менее десяти миллионов семей с живым скотом и необходимым для ведения сельского хозяйства инвентарем. Огромные пустующие земли просто требуют, чтобы их распахали и засеяли. А обратно, по Транссибу, надо будет наладить транспортировку в Европу продуктов их труда – хлеба и продуктов животноводства. Покойный государь Николай Александрович не зря издал указ о государственной монополии во внешней торговле хлебом. Так что вопросами экспорта тоже придется заниматься вам.

Кроме того, на всех крупных железнодорожных станциях в хлебопроизводящих губерниях нужно будет построить большие элеваторы, чтобы без потерь можно было на случай войны или неурожая хранить запас хлеба, не менее чем годовой. Понятно, что задача тяжелая, работы много, но мы уверены – вы справитесь.

– Я тоже так считаю, – поддакнула вдовствующая императрица, – а если что, то обращайтесь к нам, мы вам поможем.

20 (7) марта 1904 года, полдень. Копенгаген

Министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново

Путешествие по Балтике на крейсере 1-го ранга «Светлана» порадовало мою душу. Вспомнилась молодость. Тогда я, молодой мичман, только что закончивший Морской кадетский корпус, ушел в свое первое дальнее плавание к берегам Китая. Плеск морских волн и качка доставили мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Все-таки восемь лет, причем самых лучших, я посвятил российскому флоту.

Когда «Светлана» пришвартовалась к причалу копенгагенского порта, я тепло попрощался с ее командиром, капитаном 1-го ранга Сергеем Павловичем Шеиным, и стал ждать, когда матросы опустят трап. На пристани меня уже ожидали посланник Александр Петрович Извольский, и оба его секретаря в расшитых золотыми позументами придворных мундирах и белых штанах.

При виде нашего посланника я поморщился. Извольский был известен как ярый сторонник союза России с Антантой и откровенный англофил. Человек с подобными взглядами на такой должности, да еще там, где сейчас завязывался тугой антибританский узел, был явно лишним. Я про себя решил, что Александра Петровича надо будет срочно переместить из Копенгагена в какое-нибудь другое место. Допустим, посланником в Сиам. Или еще куда подальше.

В этот же день в Копенгаген поездом в качестве обычного пассажира прибыл германский министр иностранных дел Освальд фон Рихтгофен. Договоренность об этом визите была озвучена еще во время пребывания кайзера в Санкт-Петербурге. Ну, а неофициальность была связана с приватностью предстоящих переговоров, которые должны были пройти в Копенгагене. В них я должен был сыграть роль ангела-миротворца. Мне предстояло весьма сложное дело – стать связующим звеном между двумя странами, давно уже враждебно настроенными по отношению друг к другу. Но искусство дипломата и заключалось в том, чтобы мирить народы и заключать альянсы, причем часто совершенно невероятные.

Как было уже предварительно оговорено, господин Рихтгофен прибыл в наше посольство на Брэдгадэ-сю, где он и я привели себя в порядок после путешествия. Там мы стали готовиться к трудному разговору с королем Кристианом IX, и еще с некоторыми особами, которые фактически и определяли политику Датского королевства.

Аудиенция нам была назначена на два часа пополудни в особняке Шак – одном из четырех, входивших в комплекс датского королевского дворца Амалиенборг.

В назначенное время нас там уже ждали – сам король, его наследник, принц Фредерик, министр иностранных дел Дании граф Раабен-Леветцау и Енс Кристенсен, глава правящей в Дании политической партии «Венстре».

Когда я и господин Рихтгофен вошли в зал, где должны были проходить переговоры, в нем повисла напряженная тишина. Енс Кристенсен, высокий и бодрый старик с характерным вздернутым чубом седых волос, воинственно посмотрел на германского министра иностранных дел. В его глазах полыхнуло пламя сражений при Дюббеле и Фредерисии, прогремевших пятьдесят лет назад. Но Кристенсен сумел сдержаться и поздоровался с нами. Со мной – тепло, с Рихтгофеном – сухо и официально.

Министр иностранных дел Дании граф Раабен-Леветцау, седой и моложавый старик, больше похожий на богатого помещика, чем на дипломата, на хорошем французском языке приветствовал гостей.

Король, кивнув нам, предложил садиться. Когда все участники встречи расселись вокруг большого круглого стола, я встал и передал королю письмо от его дочери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Кристиан, по-стариковски щурясь, прочитал послание своей любимой Минни, после чего еще раз кивнул мне. Потом он обратился к присутствующим:

– Господа, – сказал он, – мы собрались здесь, чтобы принять важное решение. Возможно, одно из самых важных за время моего правления. Как я уже говорил, это будет связано с особым режимом прохождения военных кораблей через Датские проливы, и с присоединением нашего королевства к союзу Российской… – он пристально посмотрел на фон Рихтгофена, – и Германской империй.

– Господа, – продолжил король, обращаясь к Раабен-Леветцау и Кристенсену, – вы понимаете, что я не могу единолично принять решение о присоединении Дании к этому Союзу. И потому прошу вас приложить все силы для того, чтобы добиться одобрения в фолькетинге моего решения.

– Все это замечательно, ваше величество, – нарушил немного затянувшееся молчание Енс Кристенсен, – но Дания – маленькая страна, и в случае нашего присоединения к союзу двух великих европейских монархий, на нас может обрушиться третья, не менее великая монархия, с примкнувшей к ней республикой. Что тогда будет с нашим королевством, ваше величество?

– Да, об этом надо хорошенько подумать, – подал голос граф Раабен-Леветцау, – тем более что в начале прошлого века корабли этой островной монархии дважды нападали на Копенгаген и громили орудиями своих линейных кораблей кварталы нашей столицы.

– Гм, – впервые обозначил свое присутствие на данном совещании германский министр. Потом он встал и, достав из кожаной папки лист бумаги, с поклоном передал его королю Кристиану. – Это послание моего императора вам, ваше величество, – сказал фон Рихтгофен. – В нем он дает гарантии полной безопасности для Датского королевства в случае нападения на нее любой из европейских держав. Подчеркиваю – любой! – министр иностранных дел Германской империи пристально посмотрел в глаза королю.

– Мы когда-то воевали с вами, – сказал он чуть погодя, – но война та уже стала достоянием истории и историков. Пора жить не прошлым, а настоящим. Лишь тогда у нас всех появится шанс на счастливое будущее.

– Ваше величество, – прервал я немного затянувшуюся паузу, повисшую после слов германского министра, – Россия тоже станет гарантом вашей безопасности. Вы можете быть абсолютно спокойны. Два флота – российский и германский, наши сухопутные части, которые в самое короткое время будут в случае опасности переброшены в Данию, наконец, мощные береговые батареи и мины, которые будут выставлены нашими минными заградителями – все это позволит сохранить Данию от угрозы нападения какой-либо другой державы.

– Если это так, – задумчиво сказал Енс Кристенсен, – то тогда есть смысл одобрить в фолькетинге предложение вашего величества. Дания должна перестать быть мальчиком для битья, когда в любой момент могут напасть эти наглые британцы.

– Только, господин министр, – обратился он к Освальду фон Рихтгофену, – прежде чем заключить договор о присоединении к вашему альянсу, хотелось бы получить письменные гарантии неповторения тех пагубных для нашего королевства событий, которые произошли пятьдесят лет назад. Вы понимаете, о чем идет речь?

Это был более чем прозрачный намек на войну между Данией и Пруссией, которую поддержала Австро-Венгрия. В ходе той войны Датское королевство лишилось Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга.

– Мой император готов дать подобные гарантии, – отчеканил фон Рихтгофен, – а следить за их выполнением будет Российская империя. Мой уважаемый коллега это подтвердит, – и германский министр кивнул в мою сторону.

Видя, что разговор пошел в благоприятном для нас направлении, я решил подсластить пилюлю:

– Ваше величество, – сказал я, – хочу добавить, что присоединение к нашему альянсу может дать Датскому королевству не только безопасность, но и вполне материальные выгоды. Я имею в виду финансовые, экономические и торговые преференции, а также возможность получать крупные заказы от российского военного ведомства. Например, на пулеметы Мадсена. Крупную партию их мы уже недавно закупили. Будут и новые заказы на строительство кораблей для российского флота. Мы помним, что в составе Тихоокеанской эскадры прекрасно показал себя крейсер «Боярин», который был построен на датской верфи «Бурмейстер ог Вайн».

Глаза у Енса Кристенсена заблестели, и он переглянулся с графом Раабен-Леветцау, на лице которого появилась довольная улыбка. И я понял, что теперь договор о присоединении Дании к Альянсу пройдет в фолькетинге без особых затруднений.

– Господин Дурново, господин фон Рихтгофен, – обратился к нам король Кристиан, – нам надо будет еще раз, как следует, обдумать ваше предложение. Но я думаю, что решение по нему будет благоприятным.

Мы с фон Рихтгофеном раскланялись и вышли из кабинета.

– Господин Дурново, – обратился ко мне германский министр, – а не отметить ли нам сегодняшнюю беседу в ресторане?

– А почему бы и нет, – сказал я, снова вспомнив свою лихую флотскую юность. – Я тут знаю одно хорошее местечко…

21 (8) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Варшавский вокзал

Инженер и изобретатель Тринклер Густав Васильевич

Петербург встретил меня звонкой капелью, осевшими сугробами и громкими писком драчливых весенних воробьев. В Германии, которую я покинул три дня назад, получив телеграмму с приглашением прибыть от самого Степана Осиповича Макарова, уже вовсю зеленела трава и светило солнце. Там весна уже была в разгаре, а тут только начиналась.

Но за год моего отсутствия Петербург сильно изменился. Он стал каким-то напряженным и нервным. Главной приметой нового времени стало военное положение, о котором свидетельствовали патрули на вокзале, встречавшие каждый прибывающий в столицу империи поезд. В Петербурге после убийства императора Николая II начались волнения, даже мятеж, который был подавлен быстро и жестоко. Во всяком случае, об этом писали в германских газетах. Писали там и об установленном в городе особом порядке управления, и о стремительных и безжалостных действиях новой русской спецслужбы ГУГБ, в считаные дни переловившей убийц и заговорщиков. Сказать честно, читать такое было немного страшно. Но я все равно поехал, поскольку адмирал Макаров настоятельно телеграфировал мне о том, что русский флот крайне нуждается в моем изобретении.

Выйдя из вагона, я огляделся. Большая часть прибывших попадала в город беспрепятственно. Но некоторых пассажиров после проверки документов фельдфебелем – старшим вокзального патруля – солдаты отводили в стоящую на площади большую черную карету. Но вот дошла очередь и до меня. Мысленно прочитав молитву, я протянул фельдфебелю свой паспорт.

Взяв его в руки, тот прочитал вслух:

– Тринклер Густав Васильевич, инженер, – оторвавшись от чтения, он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

– Да, – ответил я, – вы не ошиблись. Я инженер Густав Васильевич Тринклер. А в чем, собственно, дело?

– Оч-чень хорошо, – кивнул фельдфебель и взял из рук у одного из солдат плоскую доску с прикрепленной к ней хитрым зажимом стопкой бумаг, которые тут же начал листать. Я ощутил острый приступ инженерного любопытства и какой-то даже зависти. Такой штуки я ранее нигде не видел, а как она должна быть удобна инженеру, мне стало понятно сразу. Бумажки-то, небось, пружинка прижимает. И такое остроумное изделие человеческой мысли служит лишь для того, чтобы грубый вояка хранил в нем свои проскрипционные списки! А тут, как выходишь в цех из кабинета, ворох бумаг из карманов торчит. А если что записать надо прямо на месте или эскизик набросать, так целая проблема выходит.

– Тринклер, Тринклер, Тринклер… – бормотал тем временем фельдфебель, шурша своими бумагами. – Так, а вы у нас, уважаемый, по особому списку проходите…

У меня похолодело внизу живота. Никаких особых грехов я за собой не знал и проблем при проверке документов не ожидал. Мелькнула мысль: а что если вдруг кто-то из террористов воспользовался моей фамилией, и теперь…

– Да что это с вами? – удивленно воскликнул фельдфебель. – Вы, главное, не пугайтесь. Ни в чем предосудительном вы не замечены. Просто вас срочно требуют для одного очень важного разговора. – Он повернулся к одному из солдат: – Степан, отведешь господина Тринклера к авто и сразу возвращайся назад, – вернув мне паспорт, фельдфебель потерял ко мне интерес и стал рассматривать документы следующего пассажира.

– Ну что, пройдемте, – сказал мне Степан с сильным малороссийским акцентом, когда я, наконец, смог дрожащей рукой спрятать паспорт во внутренний карман пальто. – Та вы не беспокойтесь, – добавил он, поправляя висящую на спине винтовку, – тут совсем недалече.

Мы прошли по перрону и, миновав помещения вокзала, вышли на Знаменскую площадь. А там, – я чуть не воскликнул от удивления и восхищения, – чуть в стороне от того места, где обычно останавливаются извозчики, ожидающие прибывших на поезде пассажиров, стояло зеленое и приземистое, на широких дутых колесах, авто, не похожее ни на одно, которое мне доводилось видеть. На изделия господина Даймлера это походило не более, чем современный крейсер похож на ладью викингов. Небольшое окно на переднем месте слева было приоткрыто, а сидевший внутри человек курил папиросу. Степан одернул шинель и, подойдя к авто, склонился к окошку:

– Господин сержант, – сказал он, – вот, Никодим Ефимыч человека к вам послали. Нерусский, Тринклером его зовут, Густавом Васильевичем…

– Хорошо, Степа, – ответил человек, которого солдат назвал сержантом. – Тринклер – это хорошо.

В авто что-то щелкнуло, и с противоположной стороны открылась передняя дверь.

– Густав Васильевич, – сказал мне сержант, – вы машину обойдите и присаживайтесь. А ты, Степа, что скажешь, – обратился он к моему сопровождающему, – будет еще кто или нет?

– Та не, вряд ли, хотя бис его знае… – ответил солдат. – Вроде господин Тринклер – они из последних были.

– Ну, тогда, Степан, можешь быть свободен, – сказал сержант, – и передавай привет Никодим Ефимычу. А мы поехали.

Я обошел авто, втиснулся внутрь, захлопнул за собой дверцу, и теперь старался поудобнее устроиться на сидении. Получалось это у меня с непривычки плохо.

– Вы это, саквояжик на колени можете поставить, – подсказал мне человек, сидевший за рулем, и поворотом какой-то ручки завел мотор.

– А куда, собственно, мы едем? – спросил я, когда авто тронулось.

– В Новую Голландию, – ответил мне мой спутник. – Там вас уже ждут.

Тут мне опять стало нехорошо. Название этого места, штаб-квартиры ГУГБ, знал каждый образованный европеец. Я решительно не понимал – чем именно я мог провиниться перед хозяевами этого зловещего места. Но надеялся, что недоразумение разрешится благополучно, и имя Степана Осиповича Макарова, телеграмму которого сохранил, поможет мне. Но, как говорится, действительность превзошла все мои, даже самые смелые ожидания.

Свернув с Невского на Адмиралтейский проспект, а потом с Исаакиевской площади на Конногвардейский бульвар, наше авто подъехало к красным кирпичным стенам Новой Голландии.

Приняли меня там не как государственного преступника, а скорее, как дорогого гостя. Из разговора с господином Тамбовцевым, умнейшим человеком, прекрасно разбирающимся в современной технике, я узнал, что государственная безопасность, если трактовать ее расширительно, включает и поиск таких как я молодых и перспективных инженеров. И что мой «тринклер-мотор» исключительно важен для будущего России. А с господином Смирновым, изгнавшим в свое время меня с Путиловского завода, уже разговаривают совсем другие, куда менее вежливые люди.

– Вот вы, Густав Васильевич, – сказал мне господин Тамбовцев, – даже не можете себе представить – какие огромные возможности и перспективы у вашего изобретения. Моторы вашей конструкции, мощные, легкие, экономичные, можно использовать везде и всюду. И на кораблях, и на авто, на тракторах, и даже на железных дорогах. Локомотивы с моторами вашей конструкции со временем должны заменить паровозы. Конструкция вашего двигателя куда более прогрессивная, чем у господина Дизеля, что сулит фирме братьев Нобелей значительные убытки от конкуренции. Но нас это не волнует. Так что, Густав Васильевич, мы готовы помочь вам в вашей работе на пользу России всей, так сказать, мощью нашей организации. Патент ваш у братьев Кертлинг мы выкупим, вы не беспокойтесь. А пока будете работать у Степана Осиповича Макарова в Кронштадте на Пароходном заводе. Да и сам он должен подъехать сюда с минуты на минуту – ему тоже есть, что вам сказать, и что предложить. Привыкайте, ведь с этой минуты вы не просто инженер Тринклер, а человек, который может принести огромную пользу нашему государству.

21 (8) марта 1904 года, вечер. Перегон между Нюрнбергом и Карлсруэ

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Мерно стучат колеса вагона, наш поезд движется по Германии. После того, довольно резкого разговора о социализме с национальным уклоном, Сосо долго молчал. Время от времени он выходил из купе в проход покурить, и по часу стоял там, пристально вглядываясь в проносящиеся мимо нас типично немецкие пейзажи.

Утром, проснувшись, он снова стал прежним Кобой, разговорчивым, улыбчивым. Только к той проклятой теме мы по негласному уговору больше не возвращались. Разговор теперь шел о местах, где нам пришлось побывать. Причем не только по своей прихоти. Коба путешествовал под конвоем, я – в служебных командировках, часто на военном борту, где по чисто техническим причинам любоваться окрестностям не было возможности. Ирина же тоже, к нашему удивлению, несмотря на свой сравнительно молодой возраст, немало попутешествовала по белу свету. Сначала вслед за отцом, которого вышесидящее начальство гоняло по дальним гарнизонам, а потом уже по работе, ведь журналист – это турист поневоле. Он не выбирает себе маршрут, бегает, как наскипидаренный, вслед за дебилами-политиками, выслушивает часами ахинею, которую они несут с трибун. На пресс-конференциях приходится задавать им идиотские вопросы, получая взамен не менее идиотские ответы. Правда, бывали и интересные поездки.

Подведя итоги, мы выяснили, что побывали чуть ли не во всех частях света. Только в Антарктиде оказаться не сподобил нас Господь. Да и то, если все дела в России утрясутся, надо будет отправить туда экспедицию и застолбить целый материк. Ведь мы его открыли, мы его и будем осваивать. А то англичане Скотт, Шеклтон и Уилсон уже начали его втихаря обкладывать. А мы возьмем, да и обгоним того же Скотта и Амундсена. Воткнем российский флаг на Южном полюсе.

Посмеявшись над этими рассуждениями, мы стали разглядывать живописную местность за окном поезда. Мы уже миновали Баварию и двигались по территории королевства Вюртемберг.

– Богато и хорошо живут здесь люди, – сказал со вздохом Коба, рассматривая уютные немецкие городки с непременной кирхой или католическим собором на главной площади.

– Хорошо там, где нас нет, – философски заметила Ирина, с трудом подавляя зевок – похоже, что ночами не высыпалась, и теперь ее укачало и клонило ко сну.

– Ирина, а ты разве здесь уже бывала? – спросил с усмешкой Коба, незаметно подмигивая мне. Похоже, что он решил немного подразнить нашу красавицу, чтобы разогнать ее тоску-печаль.

– Да была я здесь, была, отстань, окаянный, дай человеку хоть немного вздремнуть! – Ирина, уже не стесняясь, зевнула, прикрыв для приличия свой изящный ротик с накрашенными губками узкой ладошкой с длинными пальцами.

– Ну и как здесь живется? – спросил Коба. – «Ладно за морем иль худо, и какое в свете чудо?..»

Ирина, поняв, что вздремнуть ей так и не дадут, в свою очередь решила немного поэпатировать будущего генсека:

– Знаешь, Сосо, мне что-то не очень здесь понравилось, – сказала она, – а чудес было – хоть пруд пруди. Тут и негры с арабами и турками, слоняющиеся по улицам без дела, словно здесь не Германия вовсе, а Багдад какой или Каир. Ну и на гей-парад посмотрела – тьфу, омерзительнее зрелища я не видела еще в своей жизни!

– Ирина, ты меня обманываешь? – недоверчиво спросил Коба. – Откуда здесь, в центре Европы, турки, арабы и негры? Чего им тут делать? Кстати, а что такое гей-парад?

– Гм… – Ирина густо покраснела, теперь только поняв, что ей придется объяснять человеку, не понимающему реалии XXI века, то, о чем в веке двадцатом приличные люди стараются не говорить вслух. Она умоляюще посмотрела на меня. Придется выручать Иришку, подумал я, ей трудно будет объяснить Сосо, почему люди, в их времени прятавшие от других свои противоестественные наклонности, в наше время выставляют их напоказ.

– Видишь ли, – начал я осторожно, – в будущем, из которого мы прибыли сюда, в Европе царит, не к ночи будет сказана, толерантность и политкорректность. Сие означает, что капитализм достиг высшей точки своего развития, успел совершенно разложиться, и теперь любой извращенец может гордо демонстрировать окружающим его людям свои пороки. Гей-парад – это торжественное шествие по главной улице с оркестром толп содомитов, зоофилов и лесбиянок. Ирина права – для нормального человека, наверное, нет зрелища омерзительней.

У Кобы от удивления даже челюсть отвисла.

– Шени деда… – пробормотал он. Потом, видимо вспомнив, что как минимум один из присутствующих здесь понимает по-грузински, оторопело спросил: – Вот так прямо и идут содомиты, заявляя всем, что они… – тут он посмотрел на красную как рак Ирину и закашлялся.

– Именно так, генацвале, – сказал я. – Теперь ты понимаешь, что эта Европа совсем не похожа на ту Европу. И она вряд ли может понравиться нормальному человеку.

– Да как же они живут-то, – все еще не оправившись от удивления и возмущения спросил Коба, – дети-то у них откуда берутся?

– А детей для них рожают другие, – сказала Ирина, – а содомиты воспитывают приемных детей по образу своему и подобию.

– Какой ужас, – тихо сказал Коба, – как вы только там живете, с такими вот?

– Ну, в России с этим как бы вроде все в порядке, – сказал я, – у нас не дают подобным извращенцам голову поднять, за что весь просвещенный Запад обзывает нас дикарями и отсталым народом.

– Ну, и слава богу, – сказал Коба. При этом он с интересом посмотрел на Ирину. А я сделал зарубку на память – похоже, что он положил глаз на нашу красулю. С одной стороны, дело молодое, тут мы все грешны… А с другой стороны, как найдут общий язык люди, которые выросли в разное время, в разных странах, и по своим взглядам на жизнь и на мир, который их окружает, так непохожи друг на друга?

Впрочем, пусть будет то, что должно быть. Вот, кстати, и Ирина, как я успел заметить, постреливает глазками в сторону Сосо. А что, он мужчина яркий, выразительный, самобытный, чем-то похожий на мачо из мексиканских сериалов. И рост у него нормальный – врут историки-либерасты, в полицейском розыскном деле он точно указан – тридцать восемь вершков, или «на наши деньги» – 170–175 см. А это даже в наше время считается средним ростом.

Имея дело с нами, Сосо пообтерся и даже приобрел некоторый лоск, который, скорее всего, был у него прирожденным. Ну не на пустом же месте возник Красный император, о котором так много писали в наше время. Умел он нравиться людям, которые если и не боготворили его, то считали вполне надежным и приятным в общении товарищем.

Надо помнить и о том, что летом 1917 года Сталин оставался чуть ли не единственным высокопоставленным большевиком, не севшим в тюрьму и не ушедшим на нелегальное положение. Он вполне находил контакты и со своими, и с чужими. Так что, имея перед собой носителя харизмы такой силы, Ирина и вправду может не устоять перед натиском кавказского джигита.

Но, может, это и к лучшему. Ведь кто знает, каким бы стал Сталин, если бы на протяжении своей жизни не потерял одну за другой двух любимых женщин. Может, им с Ириной и впрямь стоит попробовать начать все с чистого листа?

Я решил дать им возможность побыть одним и, сказав, что хочу сбегать в вагон-ресторан, вышел из купе. Уже темнело. В сумерках мелькали тусклые огни немецких городков и станций. В соседнем купе кто-то на губной гармошке выводил незамысловатую мелодию. Получалось у музыканта, кстати, неплохо. Трогательно даже.

Мне вдруг стало грустно. Вспомнился покинутый нами навсегда мир, родная Алания, Владик и Терек с его мостом и старой кирпичной мечетью на левом берегу. Сердце защемило. Надо будет, когда вернемся назад, в Питер, отпроситься у Деда, и хотя бы на пару деньков съездить во Владикавказ. Конечно, в начале ХХ века он мало похож на тот, который я видел в конце того же века. Но все же…

Сосо и Ирина в купе подозрительно молчали. Гм, надо бы мне нарушить их уединение. Далеко ли до греха. Ведь Ирина – девица молодая, романтичная, ну а Сосо – тот человек восточный, горячий… Земляк…

Я вежливо постучался в дверь и, дав двум нашим голубкам минуту на то, чтобы надеть на лица скучающе-безразличное выражение, отодвинул дверь купе… Но, клянусь Святым Георгием, что-то между ними уже началось.

22 (9) марта 1904 года, утро. Берингов пролив, АПЛ «Северодвинск», позиционное положение, скорость 14 узлов, курс норд

Император Михаил II, принцесса Масако, епископ Николай и капитан 1-го ранга Верещагин

Восточная часть Берингова пролива, через которую проходит теплое течение, несущее свои воды из Тихого в Северный Ледовитый океан, полностью не замерзает даже в суровую зиму. Во избежание навигационных рисков и ускорения форсирования пролива, капитан 1-го ранга Верещагин поднял свой атомоход в позиционное положение. То есть у «Северодвинска» из воды выступала только рубка. Лет через пятьдесят или сто такое зрелище в этих краях вызвало бы нездоровый ажиотаж на американском берегу. Но сейчас все было тихо и мирно. Никого, включая северных медведей и моржей, а также регулярно охотящихся на них чукчей из России и эскимосов из Аляски не заинтересовала скользящая между льдин черная рубка «Северодвинска». Дальше на север, когда глубины станут больше, а полынья превратится в редкие разводья, «Северодвинск» погрузится подо льды Арктики, для того чтобы, миновав Северный полюс, ровно через неделю всплыть уже по ту сторону океана, в Баренцевом море.

Ледовая пустыня, непреодолимая для обычных морских кораблей, для подводного атомного крейсера является надежной торной дорогой. Именно по этой причине капитан 1-го ранга Верещагин, как гостеприимный хозяин, пригласил своих высокопоставленных пассажиров выйти на свежий воздух и полюбоваться на берега пролива, разделяющего Азию и Америку. Следующей сушей, которую они смогут увидеть, будут скалы в районе Осло-фиорда.

Из всех присутствующих на борту ВИП-персон, один лишь великий князь Александр Михайлович отказался от прогулки на «свежем воздухе». Обязанности, которые собирался возложить на него новый император, требовали знаний, знаний, и еще раз знаний. Когда в империи, наконец, разберутся в том, что именно произошло, то все станут тянуть одеяло на себя. Армейские потребуют аэропланы, скорострельные карабины и бронеходы. Флотские станут требовать строительства могучих многобашенных линкоров и невидимых с поверхности моря подводных лодок.

Помещикам, крестьянским артелям и отдельным зажиточным мужикам потребуются трактора, а железнодорожники захотят получить мощные и экономичные локомотивы с двигателями дизеля-тринклера.

Словосочетание «Большой скачок» Александр Михайлович не знал, но о смысле его инстинктивно догадывался. Только вот надо было помнить о том, что, учитывая крайнюю слабость российской промышленности, главное не надорваться, пытаясь поднять заведомо непосильный груз.

Поэтому, чтобы не наступить на кем-то уже опробованные грабли, великий князь Александр Михайлович заперся в своей каюте с букридером и покидал эту спартанскую обитель только ради посещения кают-компании и походов в гальюн.

К концу путешествия, то есть ровно через одиннадцать дней, он должен будет представить императору Михаилу II доклад о том, что, когда и как он предполагает делать с российской промышленностью и наукой. Да ведь и самому интересно это понять, черт возьми!

Итак, оставим ВКАМа, увлеченного чтением, в его каюте и поднимемся на самый верх рубки, на мостик, где, открытые всем ветрам, стояли особо важные пассажиры «Северодвинска». Погодка, надо сказать, была так себе, температура воздуха – минус пять градусов по Цельсию, ветер два метра в секунду, восточный. Из низких серых туч сыпалась мелкая снежная крупка. Видимость была не более километра-двух, и азиатский, и американский берега Берингова пролива скорее угадывались в серой хмари, чем были отчетливо видны.

Колорита этой картине добавляли плавучие льды, стремящиеся вместе с течением достичь Северного Ледовитого океана и вмерзнуть в его монолитную ледовую шапку. Ни один командир российского, да и японского императорского флотов не решился пройти через пролив в такую погоду. Но у командира «Северодвинска» и его штурмана, в дополнение к собственным глазам и подробной лоции, имелись еще сонар, радар и подробнейшая трехмерная рельеф-карта морского дна, что позволяло уверенно двигаться, обходя относительно толстые полуметровые льдины и размалывая в кашу тонкий молодой ледок.

Шестнадцатилетняя принцесса Масако с раскрасневшимися от холода щеками стояла на мостике, одетая в так называемый матросский костюм, весьма популярный в конце девятнадцатого – начале двадцатого века, как спортивный и неофициальный наряд высшей аристократии Европы. Во время так называемой «модернизации Мейдзи» эта мода была перенята и японской императорской семьей. Множество принцев и принцесс, князей и княгинь, графов и графинь были смолоду знакомы с этими костюмчиками в стиле тогдашнего «милитари», и считали их чем-то самим собой разумеющимся. Поверх матросского костюмчика на принцессе был надет теплый подплавовский бушлат и зимняя шапка.

Стоявший рядом с невестой император был одет в черный мундир, весьма напоминавший повседневную форму морских пехотинцев, такой же теплый бушлат, какой был на принцессе, и шапку. У епископа Николая, который в этом походе выполнял обязанности наставника и опекуна принцессы, такой же бушлат был накинут на плечи поверх рясы.

Пока «Северодвинск» скользил вперед, с легким шелестом раздвигая рубкой ледовую кашу, на мостике шел негромкий разговор. В основном говорили между собою император Михаил и кап-раз Верещагин. Темой, естественно, был Северный морской путь и налаживание по нему регулярного торгового сообщения.

Во-первых, до Дальнего Востока, хотя бы и из Архангельска, это все равно было вдвое короче, чем переход через Суэц. А во-вторых, этот путь проходит исключительно в российских территориальных водах и не может быть перехвачен вероятными противниками.

Конечно, существует еще и Транссибирский путь. Но не все грузы можно отправить по железной дороге. Да и надо по возможности сокращать те океанские маршруты, которые находятся под контролем этих наглых британцев.

Вдруг принцесса запрыгала, захлопала в ладоши и, лопоча что-то по-японски, стала показывать куда-то в сторону азиатского берега. А там, в кабельтове или полутора от «Северодвинска», на массивной плавучей льдине, как будто так и положено, разлеглось стадо моржей. Клыкастый глава семейства наконец заметил приближающийся непонятный предмет, пусть и не похожий на длинные лодки чукчей и эскимосов, но вероятнее всего, все же опасный, и издал тревожный протяжный рев. По его сигналу все моржихи встрепенулись, заворочали могучими телесами и одна за другой рыбками стали бросаться в воду. Последним свой пост покинул могучий патриарх, еще раз, для порядку, рявкнув в сторону приближающегося неведомого врага. Не прошло и минуты, как льдина опустела. Чуть поодаль на соседней льдине показался раздосадованный белый медведь, который подкрадывался к моржовому стаду.

– Испортили мы охоту мишке, – капитан 1-го ранга Верещагин показал на могучего полярного хищника, – еще чуть-чуть, и умка был бы с добычей.

– Может, подстрелить его? – задумчиво сказал Михаил. – А шкуру невесте подарить…

Но, словно услышав размышления императора, медведь быстро подошел к ближайшей полынье и нырнул в нее.

– Ушел, бродяга! – махнул с досады рукой Михаил, а потом засмеялся: – Каким шустрым оказался, плакала Машкина шкура, – и уже спокойным и деловым голосом продолжил: – Владимир Анатольевич, помнится, вы как-то говорили о ледоколах? Зверобойный промысел в северных краях он, конечно, нашей стране важен, но транспортный путь через Арктику – еще важнее. Без него все промыслы в этих краях всего лишь баловство, смысла не имеющее. А с Северным путем мы вполне можем стать независимыми от наших заклятых друзей… – стало ясно, что Александру Михайловичу добавится еще одна головная боль – ледоколы.

Или не добавится, поскольку за этот вопрос со всей своей энергией мог взяться Степан Осипович Макаров, который был ярым фанатом освоения Арктики. Не утонувший на «Петропавловске», он сейчас был живее всех живых и вполне был готов стать адмиралом Русской Арктики.

Разговаривая с императором, капитан 1-го ранга Верещагин вдруг заметил, что Михаил то ли специально, то ли неосознанно копирует манеры одного человека, портрет которого висит в кают-кампании, и который в этом мире еще не родился, да и вряд ли уже родится. Короткая стрижка рыжеватых волос, прищуренный взгляд водянистых глаз, сардоническое выражение лица, появившееся у младшего Романова сразу после ранения.

Валяясь на больничной койке, сразу же, как только Михаил пришел в себя, он попросил принести к нему планшет, в который было бы загружены все имеющиеся видео – и фотоматериалы по этому человеку. И просматривал их часами, пытаясь понять его сущность.

Если его брат сумел ввергнуть внешне благополучную страну в бездну разрухи, то этот человек делал все наоборот, он попытался полуживой развалине вернуть статус мировой державы. И ведь вполне удалось. Он тоже не хотел власти, но не бежал от нее, а принял на себя как тяжкий крест.

А там, в Питере, встречи с ним ждал еще один – сын грузинского сапожника, которому тоже удалось нечто подобное. Михаил помнил слова своего деда, императора Александра II, что посредственному правителю нужны умные и волевые помощники. Но, черт возьми, рядом с такими людьми рубака-кирасир должен соответствовать хотя бы внешне!

22 (9) марта 1904 года, полдень. Токио, дворец императора «Кодзё»

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

Вот и свершилось. Пару часов назад в Токио был подписан мирный договор между Японией и Россией. Произошло то, о чем я мечтал, будучи еще зеленым курсантом. Как мне тогда хотелось переиграть Русско-японскую войну! Чтобы и «Варяг» уцелел, и «Рюрик», и «Петропавловск», и «Стерегущий»… Чтобы Порт-Артур устоял, а наш флот победил в Цусимском сражении.

И теперь мои мечты сбылись. На этот раз Япония признала себя побежденной, а мирный договор подписан не в Портсмуте, под бдительным оком американского президента Теодора Рузвельта. Вместо Витте нашу делегацию возглавлял великий князь Александр Михайлович, а японскую – вместо Комуры Дзютаро – маркиз Ито. Но обе участвовавшие в мирных переговорах стороны прекрасно понимали, что мир этот не был бы подписан, если бы не наша эскадра, ворвавшаяся, словно цунами, на просторы Тихого океана. И вполне закономерно, что и мы стали одной из договаривающихся сторон.

С Российской империей мы узаконим взаимоотношения позднее, когда новый император Михаил Второй наведет порядок в Петербурге и после коронации станет полноправным монархом – самодержцем. А с Японской империей наши переговоры еще не закончены. Мы оставили за собой Корею, и теперь надо договориться об эвакуации японских войск на территории империи, о японских предприятиях в Стране утренней свежести, о статусе подданных микадо, живущих в Корее, и еще о многом другом. Ломать через колено японцев мы не собираемся, и, как я обещал маркизу Ито, все вопросы будем решать полюбовно. В конце концов, нам нужны лояльные, трудолюбивые и законопослушные граждане, а не злобные апатриды, готовые при первой же возможности вонзить вам нож в спину.

А пока мы направляемся на аудиенцию к самому Божественному Тэнно. Ну, или проще говоря, императору Японии Мацухито. Я совсем не удивился тому, что он передал мне через маркиза Ито просьбу о встрече. Правда, чтобы не было лишних разговоров, одновременно со мной был приглашен и великий князь Александр Михайлович. Но Мацухито раньше уже с ним встречался, а вот со мной пока нет… Тем более что микадо наверняка очень хочет лично увидеть командующего теми самыми таинственными и страшными «кораблями-демонами», эскадра которых играючи расправилась со всем японским флотом.

Мацухито с детства был человеком любопытным, жадно впитывающим все достижения так называемой мировой, а на самом деле европейской цивилизации. Мне этот человек тоже был очень интересен как властитель, железной рукой сумевший вывести свою страну из Средневековья и сделать ее в течение сравнительно небольшого времени одной из ведущих держав мира.

Маркиз Ито, сопровождавший нас, шепотом сказал, что император просит считать эту встречу неофициальной, а посему можно при разговоре с ним обойтись без обязательных дворцовых церемоний.

– Тэнно прекрасно понимает, с кем он имеет дело, – сказал маркиз, – и желает, чтобы разговор шел на равных. Он хочет лично выразить вам свое извинение за то, что начал эту войну, и поблагодарить вас за то, что вы предупредили нас о коварных замыслах наших бывших союзников.

Вот мы, наконец, входим в помещение, где нас встречает пожилой и грузный человек с бородкой и усами. Он одет в военный мундир европейского образца, но с золотым шитьем в виде традиционных японских узоров. Чтобы показать свое расположение к нам, император надел цепь и знак ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, которым наградил его еще в 1879 году император Александр II.

Когда мы с великим князем подошли поближе к микадо, я обратил внимание на внешность Мацухито. Лицо его было грубоватое, нижняя губа чуть выступала вперед, а густые брови нависали над слегка раскосыми глазами. Вид у японского императора был болезненным. Я вспомнил, что он страдает диабетом и нефритом. Последнее заболевание в нашей истории свело его в могилу в 1912 году. Надо будет ему посоветовать – неофициально – посетить наш плавучий госпиталь «Енисей». Возможно, пройдя там курс лечения, он проживет еще лишний десяток лет. Ведь теперь Японии предстоит еще одно превращение: из колониальной империи британского типа в небольшую страну, живущую исключительно за счет собственной высокотехнологической промышленности, и таланты императора Мацухито еще долго будут нужны его стране.

Император лишь скользнул взглядом по великому князю, после чего с любопытством посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. В глазах японского императора я заметил усталость и печаль и подумал, что этому пятидесятидвухлетнему утомленному властью и серьезно больному человеку сейчас очень нелегко. Он искренне старается, чтобы его страна заняла достойное место среди мировых держав. А сейчас, после оглушительного поражения, она снова рискует оказаться среди обычных азиатских государств, которые становятся объектами колониальной экспансии европейских держав. Надо бы его хоть немного взбодрить.

Мацухито кивнул вошедшим и поприветствовал нас глухим монотонным голосом. Говорил он по-японски, а маркиз Ито переводил сказанное на немецкий язык, которым я и Александр Михайлович владели достаточно хорошо.

– Я рад видеть столь славных воинов, – сказал японский император, – которые показали доблесть и храбрость на поле боя. Поэтому мы не испытываем чувства стыда, оказавшись побежденными. Скрестить с вами мечи для нас было большой честью.

– Ваше величество, хотя мне и пришлось большую часть своей жизни носить военный мундир, – ответил я ему, – но все же для меня приятней было бы встретиться с таким уважаемым мною человекам, как вы, ваше величество, при других обстоятельствах. И мне искренне жаль храбрых японских воинов, погибших во время этой бессмысленной и никому не нужной войны.

– Адмирал, – ответил император, – смерть на поле боя – это лучшее, что можно пожелать воину. Хотя я согласен с вами, нашим странам лучше дружить, чем воевать. Надеюсь, что теперь, когда мир между нашими империями подписан, и моя дочь вскоре станет супругой вашего монарха, нам больше никогда не доведется скрестить мечи.

– Надеюсь, что так оно и будет, ваше величество, – ответил я, – только спокойно нам жить все равно не дадут. Одна страна, весьма огорченная тем, что состояние войны между нами прекращено, попытается снова нас поссорить, а если это ей не удастся, то она нападет на Японию, хотя не так давно она клялась вам в вечной дружбе.

Мацухито понимающе кивнул:

– Я понял, о ком вы сейчас говорите. Маркиз Ито уже передал мне ваши предостережения. Я полагаю, что эта страна такой же враг и вам. Ведь вы не простите Британии подлое нападение на ваш боевой корабль, во время которого чуть было не погиб мой будущий зять. Так что, вполне возможно, что мы, бывшие враги, вместе будем сражаться против страны, которая всего месяц назад была нашей союзницей.

– Мы не исключаем подобное развитие событий, – ответил я японскому императору, предварительно обменявшись взглядами с великим князем. – Вы, ваше величество, как всегда правы – ничто так не скрепляет дружбу между двумя народами, как кровь, пролитая в совместных сражениях с врагом. Поверите мне, Россия, пожалуй, единственная европейская страна, которая искренне желает успеха и процветания Стране восходящего солнца. Могу вас заверить, что любое нападение на вашу страну мы воспримем как нападение на нас, и тогда наши «демоны» снова вырвутся на свободу.

Должен сказать вам, ваше величество, что в боях против доблестного японского флота мы использовали едва ли одну треть своих возможностей. Обещаю вам, что по отношению к европейским державам мы не будем столь скупы и застенчивы. Их ждет еще много удивительных открытий.

Император Мацухито улыбнулся. Лицо его при этом преобразилось, став из хмурого и озабоченного добрым и мягким.

– Адмирал, – сказал он, – я очень рад, что такой достойный противник, как вы, волею богов превратился в хорошего друга. Я уверен, что после того, как мы подпишем с вами договор о Корее, наши дипломаты начнут работу над новым договором – о дружбе и союзе с государством, которое вы хотите создать на территории Корейского полуострова. Я обещаю, что моя страна будет вам надежным союзником. Мы сможем существовать рядом, не вступая друг с другом в конфликты и решая все возникшие между нами недоразумения исключительно мирным путем.

Думаю, – тут Мацухито повернулся к великому князю Александру Михайловичу, – что и Российская империя будет придерживаться такой же внешней политики. Тем более что мы с вашим монархом теперь родственники. Значит, и наши страны должны жить между собой дружно…

Еще раз хочу высказать сожаление о том, что чужая злая воля и цепь роковых случайностей привели к этой ненужной и бедственной для нас войне. А теперь, господа, я вынужден с вами попрощаться. Всего вам наилучшего.

Уже когда мы в сопровождении маркиза Ито покинули зал для аудиенций, я по-немецки негромко сказал японскому вельможе:

– Маркиз, примерно через неделю, в знак нашей доброй воли, в Токио с дружественным визитом придет наш плавучий госпиталь «Енисей». Мы знаем о тех недугах, что мучают вашего императора. Посоветуйте ему инкогнито посетить наших врачей. Даю вам гарантию, что наши врачи, своими познаниями не уступающие нашим военным, облегчат страдания вашего монарха. Он еще нужен Японии.

– Спасибо вам, адмирал, – маркиз Ито поклонился мне, – я передам ваши слова его величеству.

22 (9) марта 1904 года, полдень. Кронштадт

Инженер и изобретатель Тринклер Густав Васильевич

Кронштадт – колыбель и цитадель русского флота, здесь его начало и исток, отсюда русские корабли уходили на все славные битвы прошлого, и именно здесь скрыто его не менее славное будущее. Вчера, как выяснилось, Степан Осипович не смог побывать в Новой Голландии, и поэтому мне самому пришлось нанести ему визит. Добравшись на пригородном поезде до Ораниенбаума – Рамбова, как звали его моряки, – я пересел в сани, которые с ветерком помчали меня к Кронштадту по льду Финского залива.

Сейчас тут затишье, но скоро портовые суда начнут проламывать своими мощными форштевнями подтаявший весенний лед для того, чтобы вывести к чистой воде могучие броненосцы и крейсера. Во всех газетах, как русских, так и германских, пишут, что в воздухе пахнет войной. Британия угрожает покарать тех, кто бросил вызов ее морскому могуществу, и похоже, что вскоре немцам и русским предстоит плечом к плечу отражать натиск англичан.

Правда, добрейший Александр Васильевич все же успокоил меня, сказав, что угрозы угрозами, а к настоящей большой войне с Континентальным альянсом Британия сейчас не готова. Флот ее разбросан по всему миру, сухопутной армии как таковой, считай, что и нет. Ну, а союзники находятся в состоянии мучительного осмысления своего положения. Так что если такая война и случится, то не сейчас, а лет так через пять-шесть, да и то лишь в том случае, если британцам удастся сколотить какой-никакой союз в противовес Континентальному альянсу.

Ведь морская мощь – это, конечно, весомый аргумент, но как говаривал в свое время светлейший князь Горчаков, «Каракумов броненосцами не завоевать». Тот, кто хочет победить союз России и Германии, должен сойти на грешную землю и проливать кровь на полях сражений. А британцы делать этого не любят. Им бы хотелось, чтобы кто-нибудь другой умирал за них, а они сами, сидя на своем острове, наблюдали за кровопролитием. Поэтому пока такие простаки не будут найдены, никакой войны не будет. В крайнем случае произойдет парочка инцидентов со стрельбой, после которых наши отношения официально станут «недружественными».

– Но, – сказал мне господин Тамбовцев, – поскольку основными противниками России в ближайшие полвека будут морские державы, то современный флот необходим нашей стране как воздух. Если, конечно, мы действительно хотим, чтобы она осталась мировой державой. Поэтому вам, Густав Васильевич, в первую очередь сейчас придется поработать со Степаном Осиповичем Макаровым. Паровая машина тройного расширения уже устарела, и нашему флоту нужны новые, более современные, мощные и экономичные двигатели. В общем, я в этом вопросе не специалист, и адмирал Макаров лучше меня сможет поставить перед вами задачу.

Воодушевленный такой речью, я и прибыл в Кронштадт, где меня уже ждал адмирал Макаров, один из лучших наших флотоводцев. Из-за широкой окладистой бороды и прищуренных глаз у него был вид доброго дедушки. Но я слышал, что Степан Осипович, если нужно, может быть жестким и требовательным.

– Здравствуйте, здравствуйте, Густав Васильевич, – встал он навстречу мне из-за стола, заваленного какими-то чертежами и схемами, – вы, как я понимаю, только что прибыли прямо из Германии?

– Да, господин адмирал, – ответил я, – как у вас, моряков, говорят, «с корабля на бал».

– Э, нет, Густав Васильевич, – махнул рукой Макаров, – оставьте вы эту официальщину. Вы человек штатский, инженер, поэтому зовите меня просто – Степан Осипович.

– Хорошо, Степан Осипович, – согласился я, пожимая руку адмиралу.

– Ну, вот и замечательно, – сказал Макаров, подводя меня к столу. – Видите ли, Густав Васильевич, вы приехали вовремя. Внезапно выяснилось, что весь наш флот, даже те корабли, которые еще и не спущены со стапелей, необратимо устарел. И для того, чтобы исправить эту ситуацию, нам понадобится ваша помощь.

– Господин Тамбовцев сказал мне, что паровая машина уже не подходит для современных кораблей, – заметил я, – только вот не понимаю, чем могу быть вам полезен – ведь мой двигатель не предназначен для установки на морские корабли, а уж тем более военные.

– Густав Васильевич, – всплеснул руками Макаров, – вы заблуждаетесь. Двигатели, по своей конструкцией подобные изобретенному вами, можно устанавливать почти на все типы боевых кораблей и вспомогательных судов. Почти на все – вы понимаете? Варьируется только потребная мощность и размер. На данный момент двигатель Тринклера – это самый совершенный двигатель в соображении соотношения собственного веса, мощности и расхода топлива. Единственным недостатком, делающим невозможным его применение на крупных артиллерийских кораблях, является сильная вибрация при работе на полную мощность. Но мне кажется, что и с эти можно бороться, если установить ваш двигатель на фундамент с амортизаторами…

– Э-э-э… – только и смог я сказать. – Степан Осипович, скажите, а откуда это вам все это известно?

– Известно, и все, – загадочно ответил мне Макаров, – вы, Густав Васильевич, не о том спрашиваете…

– А о чем я должен спрашивать? – поинтересовался я. Честно говоря, этот разговор начал уже сбивать меня с толку.

– А вот о чем, – Степан Осипович развернул передо мной один из чертежей, – люди, которые посоветовали мне обратиться к вам, также просили показать вам вот это…

Я вгляделся в чертеж и спросил:

– А что это такое? Похоже на какой-то насос.

– Это не просто какой-то насос, – ответил мне Макаров, – это топливный насос высокого давления. Как меня уверили, при применении этой штуки КПД вашего двигателя поднимется с двадцати восьми процентов до сорока. Сравните это с пятью процентами КПД паровой машины тройного расширения, и вы увидите, какой плюс получит наш флот при использовании вашего двигателя.

– Наверное, – немного неуверенно пробормотал я, – надо сначала попробовать…

Адмирал Макаров огладил свою знаменитую бороду.

– Я тут вчера радио-депешу от государя получил. Принято окончательное решение осваивать Северный путь в Азию. Теплые моря, как вы понимаете, пока контролируются англичанами. Будем строить для Арктики специальные корабли-ледоколы. Вот на них и попробуете свой двигатель. За основу возьмем мой проект ледокола «Ермак». Работать будем с вами вместе – вы по машине, я по кораблю. Строить будем на Балтийском заводе. Потребная мощность силовой установки не менее девяти тысяч лошадиных сил. Договорились, Густав Васильевич?

Я не знал, что и сказать. Такое предложение было крайне неожиданным для меня. И в самом деле с корабля на бал. С другой стороны, при поддержке адмирала Макарова, это действительно может стать прорывом, и я никогда себе не прощу, если не сумею воспользоваться предоставленным мне шансом.

– Э, да… – только и смог вымолвить я. – Степан Осипович, я согласен. И для начала мне хотелось бы знать, должна ли это быть одна машина на девять тысяч лошадиных сил, или можно использовать две машины, каждая в половину требуемой мощности?

– Желательно, чтобы была одна, – ответил мне адмирал. – Два винта слишком уязвимы для обломков льда, затягиваемых при движении под корпус. Если вы согласны, то рабочее место для постройки и испытания вашей машины мы готовы предоставить вам прямо тут в Кронштадте, на Пароходном заводе. И кланяйтесь добрейшему Александру Васильевичу. Как только вы скажете, что согласны, он обеспечит вас всем необходимым для инженерной работы.

– Да, Степан Осипович, – кивнул я, – считайте, что я полностью согласен. Где-то после Пасхи представлю вам переделанный под ваши требования проект тринклер-мотора с этим вашим насосом высокого давления.

Лицо Макарова сразу стало серьезным.

– Ну, Густав Васильевич, тогда начнем помолясь. И запомните, раскачиваться нам некогда.

Адмирал взял со стола колокольчик и позвонил. В дверях появился адъютант.

– Гриша, – сказал Макаров, – распорядитесь там, чтобы нам с Густавом Васильевичем принесли чаю. Мы еще с ним немного посидим, так сказать, приватно. Сделай так, чтобы нам никто не мешал.

Часть 3.Из искры возгорится пламя

23 (10) марта 1904 года, утро. Женева, улица Давид Дюфур, 3

Ирина Андреева, журналистка и просто красавица

К товарищу Ленину мы отправились вдвоем с Сосо. Я все время улыбаюсь, когда так обращаюсь к будущему генералиссимусу и «отцу народов». Сосо. Только когда он еще станет знаменитым товарищем Сталиным! А сейчас я иду по весенней Женеве рядом с молодым и обаятельным человеком, которого зовут просто Иосифом. Насколько я помню, «стальной» псевдоним у него появится только лишь через девять лет. А почему мы идем к Ленину вдвоем? Ну, тут все просто. Заваливаться толпой в небольшую двухкомнатную квартирку на улице Давид Дюфур было как-то… Ну, в общем, не удалось бы толком поговорить. А главное – на Николае Арсеньевиче был русский военный мундир. Это сразу насторожило бы Владимира Ильича, и как всякого российского интеллигента, ввело бы в ступор, и тогда разговор с ним у нас вряд ли бы получился.

А вот появление товарища по партии, пусть и не известного лично – Коба и Ленин были знакомы лишь по переписке, – да еще с представительницей прекрасной половины рода человеческого, вряд ли должно было насторожить Ильича. Со старшим лейтенантом Бесоевым Ленин поговорит после, когда мы выложим на стол все карты. Если, конечно, он еще захочет с ним говорить. Ну, поживем – увидим.

Вот мы и пришли. Сосо старался меня развлечь, рассказывая по дороге разные смешные истории времен своей учебы в Тифлисской семинарии, у двери квартиры Ленина вдруг замолк и стал серьезным. Он даже немного оробел. Потом, видимо, собравшись с духом, дернул за веревочку дверного молоточка.

Через минуту дверь открылась, и в проеме появилась фигура этого невысокого плотного человека с маленькой рыжеватой бородкой, круглым лицом и большой залысиной, открывавшей огромный лоб. Он проницательно посмотрел на нас и, видимо, сразу понял, что перед ним стоят соотечественники.

– Вы откуда, товарищи?

– Товарищ Ленин, – сказал Сосо, приподнимая шляпу, – мы из России. Вы должны меня помнить – вы посылали мне письмо в Иркутскую губернию в декабре прошлого года. В нем вы давали советы о том, чем наша партия должна заниматься в самое ближайшее время.

Ленин на минуту задумался, а потом, рассмеявшись заразительным, чуть гортанным смехом, воскликнул:

– Постойте, постойте, вы – товарищ Коба. Помню, как же, помню. Только вам в ссылке в вашей Сибири еще сидеть и сидеть… Так значит, вы сбежали? Ай, да молодец…

Потом он повернулся и крикнул куда-то вглубь квартиры:

– Надюша, Наденька, посмотри, кто к нам пришел! Еще один сибиряк добрался до нас. Помнишь, я тебе рассказывал про товарища с Кавказа. Его сослали в Иркутскую губернию, если я не ошибаюсь… – тут Ленин задумался на мгновение, – в Балаганский уезд. Смешное название, помнишь, мы еще с тобой над этим от души хохотали…

Потом, спохватившись, Владимир Ильич пригласил нас пройти в квартиру. Хоромы у него были, конечно, не боярские. Обычная двухкомнатная квартира, в которой в здешних местах жили рабочие или мелкие клерки. В каждой комнате по небольшому окну, маленькая кухня – в общем, что-то вроде нашей хрущевки. Обстановка в доме тоже была скромная – в одной комнате, по-видимому спальне, которая одновременно служила чем-то вроде гостиной, стояла железная кровать с тощим матрасом, рядом с ней небольшой столик и три стула. В соседней комнате, как я поняла, жила мать Надежды Константиновны, Елизавета Васильевна, тихая симпатичная старушка. Выйдя из комнаты и увидев, что к дочери и зятю пришли гости, она, ни слова не говоря, отправилась на кухню, чтобы, по русскому обычаю, поставить чайник.

Сосо, немного освоившись, представил хозяевам меня: «наш товарищ из Петербурга». Ленин галантно со мною раскланялся, а Крупская скользнула острым взглядом, словно провела ножом по тарелке. Я даже вздрогнула. Ну, да и бог с ней – когда она узнает, с чем мы к ним пришли, ей будет не до ревнивого разглядывания незваной гостьи.

– Вам, товарищи, очень повезло, – сказал Ленин, предложив нам присесть, – еще бы полчаса, и вы бы меня уже не застали. Я собрался поработать сегодня в местной общественной библиотеке. Ну, да и ладно!

Азартно потирая руки, он спросил нас:

– Рассказывайте скорее, что там сейчас происходит в России. Мы здесь в Швейцарии ничего толком понять не можем. Какие-то странные сообщения с Дальнего Востока, странный быстрый разгром Японии, это убийство царя, мятеж гвардейцев… Сумасшедший дом какой-то!

Мы с Сосо переглянулись, и тот, вздохнув, начал свой рассказ с того момента, как прибывшие из Петербурга неизвестные люди вызволили его из Батумской тюрьмы.

Поначалу Ленин и Крупская слушали с иронической усмешкой и плохо скрываемым недоверием. Но потом мало-помалу недоверие сменилось удивлением. Окончательно добили их прекрасные цветные фотографии, на которых были изображения наших бронетранспортеров, стоящих у Зимнего дворца, «спецов» в боевой раскраске с приборами ночного видения на шлемах, и несколько фото с Тихого океана, на которых были запечатлены вертолет, взлетающий с палубы «Москвы», тонущие броненосцы адмирала Того и ведущий на полном ходу огонь по противнику эсминец «Адмирал Ушаков».

Когда же Коба впервые упомянул о нашем вневременном происхождении, его рассказ неожиданно был прерван звоном стекла. В дверях стояла бледная, как полотно, Елизавета Васильевна, а на полу лежал поднос, разбитые стаканы и рассыпавшееся из блюдца печенье.

– Господи Иисусе, спаси и сохрани, – бормотала, крестясь, старушка, – да как же это – из будущего провалиться в прошлое? Не иначе это козни врага рода человеческого…

– А может быть, и божий промысел, – сказал Сосо, – или каких других сил, которые наша наука еще не открыла. Но в то, что это факт, вы, Владимир Ильич, можете поверить. Вот Ирина прямо оттуда…

– Да, – добавила я, – ведь не может враг рода человеческого сказать: «поступайте по совести». Как вы считаете, товарищ Ульянов?

Только тут до Ленина и Крупской дошло, что девица, сидящая перед ними и меланхолично слушавшая рассказ Кобы, и есть гостья из будущего.

– Ирина… простите, как вас по батюшке? – неожиданно охрипшим голосом спросил у меня Ильич. – Вы действительно из века двадцать первого?

– Действительно, – улыбнулась я, – прямиком из будущего. По батюшке же меня именовать не стоит, ибо я еще даже не родилась. А появилась я на свет в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. В городе Ленинграде…

Увидев изумленные глаза будущего вождя пролетариата и его супруги, я не удержалась и рассмеялась. Потом извинилась:

– Ой, Владимир Ильич, простите… Да-да, родилась я именно в Ленинграде. Так в вашу честь, товарищ Ленин, переименуют бывшую столицу Российской империи, нынешний Санкт-Петербург.

– А почему бывшую? – тусклым голосом спросил Ленин, опустившись на стул.

– Дело в том, – ответила я, – что в нашем времени столицей России станет Москва. По вашему же, между прочим, указу. А Питер превратится, как писали у нас в газетах, в «великий город с областной судьбой». Это он потом снова станет Северной столицей, и то не до конца.

Чувствуя, что товарищ Ленин полностью сбит с толку и находится в смятении, а значит, надо ковать железо, пока оно горячо, я расстегнула свой ридикюль и достала оттуда старую потрепанную книгу, которую я специально припасла для Ильича.

– Вот, товарищ Ленин, это вам, – я протянула книгу Ильичу, – так сказать, «Хроники ХХ века» в популярном изложении. Отнеситесь к этому серьезно, это не сказка и не обман – это было!

Книга была школьным учебником истории СССР для высших учебных заведений, изданным еще в доперестроечные времена. Каким чудом этот экземпляр сохранился в одной из корабельных библиотек – бог весть. Но она нам очень пригодилась. Мы решили, что не стоит вываливать на Ильича всю информацию сразу. Хотя он в данное время человек физически крепкий и здоровый, не подверженный хворям, но чем черт не шутит… Рассказать ему про то, что происходило у нас в стране в лихие девяностые – и не выдержит у него сердечко. Это хорошо, если инфаркт, и без мучительств. А если инсульт, и парализует, как в тот раз? Предрасположенность-то есть. Нет, не стоит рисковать. Правду надо преподносить дозированно.

Дрожащими пальцами Ильич листал страницы учебника, разглядывая рисунки, карты и диаграммы. У него был такой вид, будто я со всей дури огрела его этой книгой по голове. Он бормотал, читая заголовки: «Коллективизация», «Гражданская война и интервенция», «Военный коммунизм», «Брестский мир»…

Через его плечо в учебник заглядывала Надежда Константиновна, окончательно утерявшая свою выдержку и важность и превратившаяся в обычную снедаемую любопытством женщину.

Я посмотрела на Сосо. Он понял меня и, кивнув, сказал хозяевам, которые совершенно забыли о своих гостях:

– Гм… Владимир Ильич, Надежда Константиновна… Мы, с вашего позволения, пока выйдем, прогуляемся часик-другой по Женеве. А потом снова вернемся. Вы не возражаете?

Ильич в ответ промычал что-то невразумительное, лихорадочно перелистывая страницу за страницей, а Надежда Константиновна лишь досадливо отмахнулась от нас.

– Идемте, голубчики, – дребезжащим старческим голосом сказала нам Елизавета Васильевна, – видите, им сейчас не до вас. Приходите через час, я свежего чаю заварю. – В дверях, она незаметно – во всяком случае, ей так показалось – дотронулась до моего плеча, словно стараясь убедиться – призрак ли я, или человек во плоти.

Оказавшись на лестнице, мы переглянулись с Сосо и дружно, не сговариваясь, рассмеялись.

– Пойдемте, Ирочка, – сказал мне Коба, – прогуляемся в парке. Помните, мы его видели, когда шли сюда. Это недалеко. Товарищу Ленину еще часа два будет не до нас. Вы не против?

Конечно, я была не против…

Два часа спустя. Там же, те же

Ирина Андреева, журналистка, спортсменка, да и просто красавица

Два часа пролетели незаметно. Сосо пытался шутить, но у него это получалось как-то натужно, без того искрометного юмора, к которому я уже успела привыкнуть. Чувствовалось, что мыслями он был сейчас не со мной, а там, в квартире на улице Давид Дюфур.

В очередной раз плоско пошутив, он засмеялся деревянным голосом, а потом, взглянув на мое напряженное лицо, вздохнул и спросил:

– Ирочка, как ты думаешь, что сейчас там происходит?

Я только пожала плечами. Было понятно лишь одно – у такого цельного и страстного человека, каким является Ленин, сейчас должна происходить коренная переоценка ценностей. Одно дело – работать во имя какой-то абстрактной «мировой революции», и другое дело – прочитать о том, чем закончилась эта самая революция – войной всех против всех, сотнями тысяч убитых и изгнанных с родной земли, разрухой и всеобщим одичанием.

Но с другой стороны, большевикам в нашей истории удалось важное – они спасли страну от иностранной колонизации, где все ее богатства достались бы европейским хозяевам, а местное население, изрядно сокращенное и прореженное, вкалывало бы в качестве белых негров. Я знаю, что товарища Кобу уже ознакомили с соответствующими документами, где четко и подробно расписывалось, кто и что получил в поверженной России, и что сотворили демократические деятели с его любимой Грузией.

– Знаешь, Сосо, – грустно сказала я, – Владимир Ильич, конечно, самый настоящий революционер, и то, что мы ему сегодня сообщили, несомненно, подействует на него не самым лучшим образом. Но с другой стороны, может, его гибкий и аналитически мыслящий ум подскажет ему, какую новую тактику надо избрать социал-демократам, точнее большевикам, в этой новой ситуации. Вот только какую? С нашим прибытием мир изменился радикально, и товарищ Ленин должен найти для себя новое место в этом новом мире.

– Не знаю, – печально сказал Сосо, – ведь я знаком с ним только заочно. И по себе знаю, что известие о том, что произошло или должно произойти в будущем, действует на человека подобно удару молнии.

– Ирина, – сказал он после недолгого молчания, – посмотри, пожалуйста, сколько времени прошло? Не пора ли нам возвращаться?

Я бросила взгляд на свои часики и увидела, что время, данное нами чете Ульяновых-Крупских на размышление, уже истекло. Мы развернулись и отправились снова на улицу Давид Дюфур.

На стук дверного молоточка нам открыла мать Крупской, Елизавета Васильевна. Она испуганно посмотрела на нас, словно перед ней стояли какие-то исчадия ада.

– Идите быстрее, – шепнула она нам, – там такое…

Похоже, что за время нашего отсутствия между Лениным и его супругой произошел весьма нелицеприятный разговор. Лицо Ильича было хмуро, а у Надежды Константиновны – заплакано. Злосчастный учебник истории лежал на столе. Из него во все стороны торчало множество закладок.

– Присаживайтесь, товарищи, – попытался изобразить гостеприимство Ленин. Потом, видимо, не сумев сдержать эмоции, он с досадой взмахнул рукой: – И принес вас черт на мою голову… Как все было хорошо, все точно и ясно…

Мы с Сосо лишь переглянулись. Но промолчали – а что мы могли сказать ему в ответ? А Ильич, немного успокоившись, каким-то жалобным голосом спросил у нас:

– Товарищи, что же теперь нам делать-то?

Я первая не выдержала и ответила ему:

– Трудиться надо, товарищ Ленин, на благо своего народа и своей страны. Ну а что касается мировой революции, то можете о ней забыть… Люди и народы все разные, и тех же англосаксов вы никогда не заставите жить социалистическим общежитием. Как ни прискорбно, но это факт.

– Да, товарищ Андреева, – сказал печально Ильич, – я это уже понял – прочитал в вашей книге. Но ведь так, как сегодня живут крестьяне и рабочие в России, жить нельзя!

– Помнится, в одна тысяча тринадцатом году, товарищ Ленин, – сказала я, – вы написали, или еще напишете, в одной своей работе: «Революционная ситуация – это когда низы не хотят жить как прежде, а верхи не могут хозяйничать и управлять как прежде»…

– Это я у вас написал? – удивленно спросил вождь мирового пролетариата. – А что, очень интересная мысль и верно подмечено… Революция как функция экстремума социальных противоречий. Только к чему вы это все мне говорите?

– А к тому, Владимир Ильич, – сказала я, – что если верхи и так не любимое вами самодержавие захотят и смогут изменить правила игры, пойдя навстречу требованиям трудящихся низов, то революционной ситуации уже не будет… Кажется, это называется «революцией сверху» – истории известно несколько таких случаев… Следовательно…

– Вы полагаете, что наши российские верхи, буржуазия и царское правительство готовы пойти навстречу? – удивленно спросил Ленин. – Нет, я категорически отказываюсь поверить в эту благоглупость. Товарищ Андреева, этого не может быть!

– «Этого не может быть никогда, потому что если бы люди жили на луне, то заслоняли бы для нас магический и волшебный свет ее своими домами и тучными пастбищами», – процитировала я незабвенного Антона Павловича Чехова. Потом подумав, добавила:

– Товарищ Ленин, мы уже поняли, что вам будущая история нашей страны совершенно не понравилась. Но еще меньше она пришлась по душе так нелюбимому вами самодержавию. Необходимо признать, что если состояние народа не улучшится радикально, то эта история повторится вновь, с неизбежностью падающего вниз ньютонова яблока. Революция и гражданская война в России – это дикая смесь Великой Французской революции и бунта Емельки Пугачева. Предотвратить случившееся в нашей истории можно, только вытащив русский народ из нищеты.

Есть и еще одна причина. Всеобщая нищета является главным препятствием для развития в России индустрии. Нищие не покупают товаров. И это факт. Поэтому мы убедили верхушку дома Романовых, что нужно провести в России такие реформы, которые дали бы тот же результат, что и победившая социалистическая революция.

– Кстати, вы уже слышали об отмене покойным императором Николаем Александровичем выкупных платежей для крестьян? – Ленин удивленно покачал головой. – И насчет десятилетнего замораживания недоимок по этим платежам? – Изумление Ильича достигло точки кипения.

– Ну, а насчет верхов… – продолжила я, – вот товарищ Коба может вам рассказать об одной встрече с руководителями нашей делегации в Санкт-Петербурге. И знаете, где произошла эта встреча? Во дворце великого князя Александра Михайловича. А наши товарищи встречались с высшими лицами государства Российского и убедили их начать реформы, которые облегчили бы жизнь пролетариата и крестьянства.

Мы все-таки представляем не кучку мечтателей, а какую-никакую силу, кроме того, многие наши политические противники оказались замешаны в попытке государственного переворота и покушении на государя Николая Александровича, и теперь вместо интриг общаются со следователями Главного управления госбезопасности.

Всем же революционерам, не замешанным в терроре и считающим, что они смогут достичь своих целей чисто политическим путем, объявлена полная амнистия, и их выпускают из тюрем и ссылок. Уж мы-то знаем, кто есть кто. Как вы полагаете, скоро ли возникнет в России революционная ситуация после проведения подобных реформ?

Вы, кстати, тоже можете вернуться в Россию в любой момент, и ни один жандарм вам даже слова дурного не скажет.

Ленин, задумчиво слушавший мою речь, нахмурился и на последний мой вопрос отрицательно покачал головой. Потом подумал немного и сказал:

– Товарищ Андреева, как революционер я огорчен происходящим сейчас в России. Похоже, что мне уже никогда не увидеть торжества пролетарской революции. После начала реформ, а я полагаю, что это только начало, – тут он вопросительно посмотрел на меня, и я кивнула ему в знак согласия, – так вот, после того, как реформы будут продолжены, мечты о революции, скорее всего, так и останутся мечтами. И наша партия будет вынуждена из революционной превратится в обычную парламентскую партию. Она будет вести свою борьбу не на баррикадах, а в залах заседания российского парламента, отстаивая там интересы трудящихся. Это и хорошо, и плохо.

А с другой стороны, я как русский человек не могу не радоваться успеху России в делах внешних. Тут можно отметить как положительный фактор желание нового правительства избавиться от долговой кабалы иностранных капиталистов и пока еще робкие попытки ограничить засилье тех же французов, англичан, бельгийцев и немцев в нашей промышленности.

Но где мое место в новой России? В парламентское болото я соваться не желаю. Не для меня это. Призывать народ к революции, зная, что эта революция невозможна – это бланкистская ересь и вспышкопускательство, с чем я всю жизнь боролся. Идти работать по профессии – присяжным поверенным – не знаю, смогу ли я после всего, что мне довелось узнать от вас, довольствоваться подобной работой…

– Владимир Ильич, – сказала я, – от имени моего руководства и с согласия императора Михаила Второго, хочу передать вам приглашение прибыть в Петербург и принять участие в разработке нового рабочего законодательства с последующим занятием поста министра труда и социальной политики. В этом новом законодательстве будут учтены интересы пролетариата и ограничено своеволие работодателей. Нынешняя фабричная инспекция будет основательно реформирована, и в дальнейшем будет работать в тесном взаимодействии с Главным управлением государственной безопасности.

Я думаю, что такая работа вам по плечу. Да и она доставит вам моральное удовлетворение, потому что принесет реальную пользу тем, чьи интересы вы сейчас отстаиваете, и от имени кого ведете политическую борьбу. Еще раз обещаю вам, что никаким репрессиям за то, что вы делали до сих пор, вы не будете подвергнуты. Это что-то вроде «табула раса» – чистого листа, с которого можно начать новую жизнь и новые взаимоотношения с власти предержащими.

Внимательно выслушав меня, Владимир Ильич задумался, отчаянно терзая свою короткую бородку. Потом, посмотрев мне прямо в глаза, сказал:

– Товарищ Андреева, мне были очень приятны ваши слова. Революция сверху. Совместить монархию и социализм. Это настолько безумно, что вполне может получиться. Моя идея социалистической революции в вашей истории тоже считалась безумием, но ведь получилось же! Архипривлекательнейшее предложение, черт возьми. Я хотел бы над ним хорошенько подумать. Сами понимаете, как трудно в моем возрасте отказаться от того, чему посвятил всю жизнь. К тому же мне надо посоветоваться с моей супругой, – Ленин кивнул на притихшую и внимательно слушавшую наш разговор Крупскую.

Я видела, что товарищ Ленин уже в душе почти принял наше предложение, и теперь лишь ищет оправдание своему поступку. С едва заметной улыбкой я посмотрела на Сосо, и он ответил мне кивком. Владимир Ильич клюнул. Теперь его согласие – лишь вопрос времени.

В этот самый момент Владимир Ильич, видимо, вспомнил, что мы у него в гостях, и решил снова сыграть роль гостеприимного хозяина:

– А пока, товарищи, прошу всех к столу. Да-да, побыстрее… А то Елизавета Васильевна уже в четвертый раз разогревает свой чайник…

24 (11) марта 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Зимний дворец, личные покои вдовствующей императрицы Марии Федоровны

Полковник Антонова Нина Викторовна

Цок. Цок. Цок. Цокают каблуки. Приходится соответствовать местной моде, чтобы не пугать благовоспитанных дворцовых фрейлин. И так некоторые шарахаются, как черт от ладана. Благо что показательный поход в тир с некоторыми господами офицерами заставил местных остряков прикусить языки. Итогом «перестрелки» стали три ящика шампанского и один коньяка, ибо «на интерес» господа офицеры не спорят. Теперь я «мадам полковник», или вне службы и для своих – просто Нина Викторовна.

Вчера поздно вечером из Женевы пришла телеграмма от Ирины Андреевой: «Доехали благополучно, дедушка здоров, передает привет. Целуем, Ира и Сосо».

Дедушка, как вы уже догадались, это наш «вечно живой», известный также среди однопартийцев как Старик. Передает привет – значит, готов с нами сотрудничать, ну а слово «целуем» означает, что товарищ Ульянов вернется-таки на родину вместе с нашими героями. Очень хорошо, что у них все получилось, и Владимир Ильич не ушел с ходу в глухую неконструктивную оппозицию, как предполагали некоторые, а выслушав аргументы, пошел с нами на контакт.

Такой нетривиальный ум, как у него, пригодится при решении множества неожиданных вопросов, которые растут перед нами, как грибы после дождя. Идея поженить между собой социализм и монархию у нас многим понравилась. Хотя лишь некоторые читали «Народную монархию» Солоневича (а здесь Иван Лукьянович сейчас пока лишь в Гродненскую гимназию ходит, тринадцать лет ему всего), идея совместить эти два взаимоисключающих понятия была принята и одобрена. При удаче может получиться государство настолько нового типа, что содрогнется все прогрессивное человечество, мечтавшее о нашей гибели еще со времен царя Иоанна Васильевича Грозного.

Ее величество, несмотря на ранний час, уже ждала меня в своем рабочем кабинете. Железная женщина – ее работоспособности могли бы позавидовать многие молодые и здоровые, как кони, мужчины.

– Добрый день, точнее утро, Нина Викторовна, – поприветствовала она меня, подняв голову от бумаг. – Что-то вы сегодня с утра такая радостная, неужели есть вещи, которые еще могут радовать?

– Доброе утро, ваше императорское величество, – ответила я, – кажется, мы нашли для правительства идеального министра труда и социальной политики, который может послужить идеальным противовесом господину Столыпину…

– Кто же этот достойный господин? – с улыбкой спросила Мария Федоровна.

– Это некто Владимир Ульянов, – ответила я, – возможно, что это имя вам знакомо.

– Нина Викторовна, – Мария Федоровна нахмурилась, – вы уверены, что это правильное решение? – Она покачала головой. – Ведь это брат человека, который собирался убить моего мужа, а в вашей истории именно он стал причиной гибели обоих моих сыновей.

– Ваше величество, – спросив разрешения, я присела напротив Марии Федоровны, – вы, возможно, не обратили внимания на некоторые нюансы, когда изучали нашу историю. Причиной краха государства и гибели вашей семьи стали не столько большевики во главе с Лениным, сколько рвущаяся «порулить» орда либеральных интеллигентов и примкнувших к ним фабрикантов, устроивших заговор и свергнувших монархию в феврале семнадцатого.

Именно либералы, а не большевики, бесновались и в прессе и на митингах, требуя смерти и вашему сыну, и всей его семье. Именно либеральная буржуазия была согласна на роль надсмотрщиков при колониальной администрации, лишь бы им позволили оставить себе все, что нажито непосильным трудом.

Вы ведь уже знаете, – продолжила я, – что Февральский переворот был инициирован из Лондона и Парижа и преследовал своей целью распад России на ряд карликовых государств, подобных африканским королевствам. А большевики, напротив, ужом на сковородке извертелись, но не дали государствам Антанты расчленить Россию на оккупационные зоны и сферы влияния.

Конечно, при этом они преследовали свои интересы, но все же… Почему так получилось, не знаю. Наверное, коллективное подсознание русского народа требует единства государства. Так было при Дмитрии Донском, бросившем вызов Орде, так было в Смуту при Минине и Пожарском, так же случилось и во вторую Смуту в семнадцатом году. Только вот цена Смуты каждый раз неимоверно высока, и поэтому мы сделаем все, чтобы ее не было. Переход товарища Ульянова на сторону российского государства мы считаем нашей большой победой. Авторитет среди революционеров он имеет огромный, и этот его шаг смешает карты многим, как раз в тот момент, когда против Российской империи затеваются очередные тайные комбинации.

– Наверное, вы правы, – прикусив губу, сказала Мария Федоровна, – но все равно мне как-то не по себе. Господин Ульянов человек неординарный, как бы он не начал играть в свою игру.

– В истории уже был подобный пример, – ответила я, – правда, по уголовной части, когда французский беглый каторжник пошел на службу государству и стал бороться с преступниками. И весьма в этом деле преуспел.

– Вы имеете в виду месье Видока? – спросила Мария Федоровна, – что ж, пример хороший, и надеюсь, что господин Ульянов будет служить нам с не меньшим усердием, чем он раньше подрывал государственные устои.

– Каждый человек бывает незаменим, будучи употреблен на своем месте, – процитировала я Козьму Пруткова. – Кого бы из старых российских чиновников мы ни поставили на должность министра труда и социальной политики, им будет крайне трудно исполнять свои обязанности хотя бы в силу имеющихся у них убеждений, что существующее положение дел – это нормально. В противовес им, господин Ульянов и его товарищи будут исходить из собственной убежденности, что нищета девяноста процентов российского народа есть явление неприемлемое и нетерпимое.

У нас ведь абсолютное бесправие и беззащитность рабочих перед произволом предпринимателя смешиваются с массовым применением стачек как недобросовестного средства в конкурентной борьбе. В одном случае, по просьбе иностранного хозяина предприятия, русские войска могут открыть стрельбу по русским же рабочим, а в другом случае бессмысленные многомесячные оплаченные стачки вынуждают русских промышленников продавать свое дело иностранным предпринимателям, и прибыль от нашей промышленности начинает утекать за рубеж. Обе этих крайности должны быть исключены, и именно такой страстный и убежденный человек, как господин Ульянов, ваше величество, поможет нам в этом нелегком деле.

– Да понимаю я вас, – тяжело вздохнула Мария Федоровна, – я ведь и сама до последнего времени полагала, что у нас все в стране нормально, а отдельные наши недостатки или вполне терпимы, или могут быть преодолены и без больших усилий. А вот появились вы, и под ногами будто разверзлась бездонная пропасть. Конечно, спасибо вам за предупреждение…

– Ваше величество, – неожиданно сказала я, – можно с вами говорить откровенно?

– Говорите, Нина Викторовна, – Мария Федоровна откинулась в кресле. – Надеюсь только, что этот наш разговор пойдет на пользу России.

– Хорошо, – кивнула я. – Суть вот в чем. Поскольку сейчас, в начале двадцатого века, уже заканчиваются свободные территории, доступные для колонизации и экстенсивного экономического использования, дальше планету неизбежно ждет передел колониальных сфер влияния и битва сверхдержав за мировое господство. Эту данность, при всем нашем могуществе, мы никак не могли изменить, а потому задали себе два вопроса. Первый: какая форма государственного устройства является естественной для России? Второй: при какой экономической формации российское государство в двадцатом веке достигло наибольшей мощи?

На первый вопрос ответ был однозначным. Естественной формой государственного устройства для России является сильная централизованная власть одного человека, то есть монархия или диктатура. При этом необходимыми условиями успеха этой формы правления являются наличие абсолютного доверия народа к правящему им лицу и соответствие правителя масштабам стоящих перед ним задач. Всякие представительные органы вроде Государственной Думы или Верховного Совета в таком случае играют лишь вспомогательную роль. Любое нарушение этого принципа всегда приводило Россию к смуте и бессилию.

На второй вопрос ответ тоже был однозначным. Наибольшего своего могущества Россия достигла во времена послевоенного правления Сталина и послесталинского СССР, когда еще не иссякла инерция толчка, полученного ею от Красного монарха. Ведь по всем признакам, кроме права наследования высшего руководящего поста в стране, сталинский СССР был абсолютной монархией, ориентированной на социалистическую идею. Принцип «социального договора» вздернул Россию на вершину могущества.

– Но, как я понимаю, ненадолго, – заметила Мария Федоровна, – потом к власти пришел человек, которого и в прихожую пускать нельзя было. Такому только подать милостыню на улице – и прогнать подалее.

– Именно так, – сказала я, – ведь Сталин все же не был настоящим монархом. У нас возникла мысль, что единственный путь для России – выйти, так сказать, в первые ряды – это скрестить классическую монархию Романовых с идеей социализма. Лозунг «кто не работает, тот не ест» – кстати, взятый большевиками из Библии – можно ведь трактовать и так, что наука, предпринимательство и управление производством, воинская и государственная служба – это тоже работа.

Единственно, кто при таком раскладе остается за бортом системы – это буржуа-рантье, живущие исключительно на проценты с капитала, а также нежелающие служить государству дворяне, заложившие-перезаложившие в Дворянском банке свои имения. В каждом организме бывают свои паразиты, но когда их количество превышает некий пороговый уровень, то организм умирает.

Если Россия хочет жить, то она должна избавиться от социальных паразитов и побороть нищету, голод, безграмотность, болезни. Именно поэтому мы стараемся привлечь к делу тех людей, у которых все это в нашей истории уже получилось. Только нам с вами надо сделать это на четверть века раньше и обойтись без трех революций, Первой мировой войны, Гражданской войны, разрухи, миллионов погибших и умерших от голода, изгнанных за пределы России.

И я думаю, что это у нас с вами и вашим младшим сыном вполне получится. А господин Ульянов он ведь тоже не классический злодей из какого-нибудь готического романа. Раз уж он согласился сотрудничать, значит, все понял.

– Нина Викторовна, я вас поняла, – Мария Федоровна встала со своего места и подошла ко мне, – и если вы в своем стремлении построить сильную Россию не будете слишком жестоки к близким нам людям, то почему бы и нет. Можете рассчитывать как на мою поддержку, так и на то влияние, которое у меня есть на сына. Ведь мы, женщины, живем не ради себя, а ради детей и внуков, а сильная Россия – это единственная гарантия их благополучия.

24 (11) марта 1904 года, полдень. Женева, улица Давид Дюфур, 3

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Сегодня мы втроем отправились к Ленину, чтобы услышать от него окончательное «да» или «нет». Ну, на отрицательный ответ мы особо и не рассчитывали – как сказал мне Коба, Ильич уже принял наше предложение, но озвучить его решил позднее, чтобы сохранить марку. Ладно, сейчас мы все услышим своими ушами.

Мне было любопытно посмотреть на живого Ленина – мертвого я его уже видел в Мавзолее. Даже немного волнительно как-то… Но Ирочка сказала мне, что Ильич – вполне нормальный человек, и совсем не похож на те гипсовые и бронзовые статуи, которые в свое время торчали у нас на каждом углу. Сейчас я сам увижу его и сравню.

Пройдя мимо консьержки, которая подозрительно посмотрела на мой мундир, мы поднялись по ступеням и вежливо постучали в дверь. Ее открыла приятная старушка, как я понял, мать Крупской и теща Ленина. Потом из маленького коридорчика показался и сам вождь. Обычный мужчина средних лет, ничем не примечательный. Встреть такого на улице – подумал бы, что обычный клерк. Слегка картавя, он пригласил всех в комнату. На меня он смотрел настороженно. Хотя, как я понял, мои спутники предупредили хозяев обо мне, и о том, что я будут одет в русскую военную форму.

– Здравствуйте, товарищи, – поприветствовал Ленин Сосо и Ирину, а потом, повернувшись ко мне и хитро прищурившись, осмотрел на меня, мой георгиевский крестик и золотые погоны.

– Простите, господин… товарищ… – он наклонил немного голову и прищурился еще сильнее, став похожим на хитрого мужичка с рынка, который хочет втюхать лежалый товар какому-нибудь лоху развесистому.

– Владимир Ильич, – сказал я, – да вы не утруждайте себя. Можете называть меня и товарищем старшим лейтенантом, и господином поручиком. Не буду возражать, если назовете просто – Николаем Арсеньевичем.

– Хорошо, Николай Арсеньевич, – улыбнулся Ленин, – мне ваши товарищи говорили, что вы уже успели поучаствовать в боях с японцами. За это вас наградили орденом?

– И за это тоже, – ответил я, – только давайте лучше я расскажу обо всех своих подвигах и приключениях потом. У нас мало времени, Владимир Ильич.

– Да-да, – улыбка мгновенно слетела с лица Ленина, – я все понимаю. Мы тут с Надюшей посовещались и решили, что мы примем ваше предложение. В конце концов, если мы, что называется, не сойдемся характерами, то нас никто насильно держать не будет на министерской должности.

– Да, это так, – ответил я, – и я думаю, что вы никогда не простили бы себе, если бы отказались от нашего предложения. Ведь это для вас вполне реальный шанс воплотить в жизнь все ваши замыслы.

Ленин согласно кивнул. Потом огляделся по сторонам и спросил:

– Товарищи, а на чем и как мы поедем в Россию?

– Владимир Ильич, – сказал я, – добираться мы будем следующим способом. Сначала на поезде до Штутгарта, а потом через всю Германию до Любека. Там пароходом до Копенгагена. А уж оттуда… Но это пока секрет.

Ленин недовольно поморщился. Ему явно не понравилась наша недоговоренность и то, что у нас уже появились от него секреты. Но ничего, пусть привыкает. Секретов у нас полным-полно, складывать некуда.

– Сейчас, товарищи, – сказал я, – мы направимся на вокзал, где для нас уже забронировано в поезде до Штутгарта два купе. Документы для пересечения границы тоже в порядке, они подписаны самыми высокопоставленными чиновниками Германской империи, – я не стал говорить Ленину, что документы сии подписаны лично самим министром внутренних дел Германии Артуром фон Посадовски-Венером.

– Серьезно у вас все организовано, – с уважением сказал Ленин, – значит, поездка должна пройти без приключений.

Я незаметно сплюнул через левое плечо и постучал пальцами по деревянной столешнице. Не люблю я такие заявления, когда дело еще не сделано. Обязательно что-то произойдет нехорошее.

Похоже, что Ильич все-таки накаркал. Когда мы, попрощавшись с плачущей Елизаветой Васильевной – она вернется в Россию чуть позднее, – вышли из дома на улицу, я сразу заметил двух подозрительных типов, которые при виде нас стали оживленно беседовать о чем-то между собой. Но при этом они все время косились в нашу сторону. Похоже, что за нами пустили слежку. Только вот кто? На агентов охранки не похожи. Немцы – тоже вряд ли. Местные спецслужбы, конечно, политэмигрантов на своей территории стараются по возможности контролировать, но делать это стараются ненавязчиво, деликатно. Остается только агентура французов, которая в приграничной Женеве действовала довольно активно.

А вот это плохо. Очень плохо. Особенно опасно это для нас с Ириной. Ленин, Крупская и Коба их мало интересуют. Обычные русские революционеры, к тому же даже не бомбисты. А вот мы – люди с эскадры Ларионова… Чтобы узнать от нас о тайне этой эскадры, противники России готовы на все. Значит, они постараются взять нас с Ириной живыми, а Ленина, Кобу и Крупскую убрать как ненужных свидетелей.

По спине пробежал холодок. Ленин тем временем озирался по сторонам в поисках наемного экипажа, на котором можно было бы доехать до вокзала.

Я незаметно толкнул в бок Кобу. Он удивленно посмотрел на меня.

– Сосо, – тихо шепнул я, – за нами следят. Возможно, что попытаются захватить. Похоже, что это французские или британские агенты. Будь начеку. Не давай никому отойти в сторону. Следи за Ириной и Крупской. Я буду следить за Лениным.

Коба сначала удивленно посмотрел на меня, потом, видимо, понял, о чем идет речь, весь подобрался и кивнул. Как опытный конспиратор, он незаметно осмотрелся вокруг и, видимо, тоже заметил филеров. То, что это филеры, а не группа захвата, было ясно по их поведению и количеству. Вдвоем пытаться захватить пятерых человек, пусть даже двое из которых женщины – это довольно глупо. По всей видимости, те, кто занимается силовыми задержаниями, появятся позднее.

Тем временем Ленин сумел найти просторный наемный экипаж, запряженный парой лошадей. Мы погрузились, и кучер взмахнул кнутом. Я расстегнул китель и тихонечко достал из плечевой кобуры небольшой плоский пистолет ПСМ и переложил его в боковой карман. Ирина, увидев мои манипуляции, сунула руку в свой ридикюль и достала такой же ствол. Все! Сейчас мы уже были вооружены и очень опасны. Ильич и Крупская с беспокойством наблюдали за нашими манипуляциями.

– Товарищи, – сказал Ленин возмущенно-испуганным голосом, – что все это значит?

– Это значит, Владимир Ильич, – ответил я, – что кое-кому мы показались опасными, и нас решили похитить или убить. Это война. У вас случайно нет с собой оружия?

Ленин отрицательно помотал головой, потом решил спросить еще что-то, но я довольно невежливо не дал ему этого сделать.

– Владимир Ильич, – спросил я, – вы хорошо знаете город? Не кажется ли вам, что мы едем совсем не в сторону вокзала?

Ленин покрутил головой и побледнел.

– Да, действительно, мы едем куда-то не туда. Что будем делать, товарищи?

Я подсел поближе к кучеру и ткнул ему в спину стволом пистолета:

– Ты куда нас везешь, мерзавец?! – сказал я по-французски. – Если хочешь жить, поворачивай немедленно к вокзалу.

Кучер стал лепетать, что, дескать, он просто немного сбился с пути, и пусть месье офицер не беспокоится, через четверть часа он привезет нас туда, куда надо.

Действительно, вскоре мы увидели уже знакомое нам здание вокзала. Расплатившись с кучером, мы бегом помчались к поезду. Я успел забежать в камеру хранения, где взял оставленный по прибытии в Женеву чемодан. С ним я почувствовал себя уверенней. В чемодане лежали два портативных раскладных пистолета-пулемета ПП-90м и несколько снаряженных магазинов к ним. Кроме того, в чемодане были светошумовые и обычные гранаты, две рации и два легких броника. Все это могло пригодиться нам в дороге.

Я вскочил в вагон за пару минут до отправления поезда. Мы наспех распихали свои вещи – несколько саквояжей и мой чемодан под сиденья и на полки купе – и перевели дух. Раздался гудок паровоза, лязгнули вагонные колеса, и поезд тронулся…

24 (11) марта 1904 года, вечер. Поезд Женева – Штутгарт

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Звенели колеса, летели вагоны,

Гармошечка пела: Вперед.

Шутили студенты, стучали вагоны,

Дремал разночинный народ.

Мне почему-то вдруг вспомнились слова песенки из нашего времени. Хотя ехали мы не по России, да и обстановка была, прямо скажем, совсем не располагающая к путевому ничегонеделанью.

Как я и предполагал, у нас сидели на хвосте какие-то типы, которые крепко вцепились в нас и, по всей видимости, не собирались отпускать просто так. Этот вывод я сделал из изучения обстановки. А она была следующая. В нашем вагоне, через два купе от нас, обосновалось несколько весьма подозрительных мужчин. Их не должно было быть более четырех. Причем трое сидели в купе, а один все время маячил в коридорчике, делая вид, что любуется из окна поезда видами проносящихся мимо уютных швейцарских городков. Время от времени созерцатели менялись, но один из них постоянно оставался в коридоре и поглядывал в сторону нашего купе. Чтобы убедиться, что это не случайные люди, я сделал вид, что мне надо в туалет и, проходя мимо очередного наблюдателя, как бы случайно коснулся его правого бокового кармана пиджака. Там лежало что-то твердое, и по габаритам и форме было явно не портсигаром. Понятно, пистолет.

Моя чуйка прямо кричала, что наше приключение может скоро перестать быть томным. И если не принять вовремя надлежащие меры, то впереди ждут большие неприятности.

Вернувшись в купе, я стал думать. По всей видимости, сопровождающие нас лица должны где-то, еще до германской границы, предъявить нам «убийственные аргументы» и высадиться вместе с нами на одной из станций. Скорее всего, в Базеле – там до французской границы рукой подать. Наверняка на перроне нас будут ждать встречающие. Следовательно, с нехорошими людьми, едущими в одном с нами вагоне, надо разобраться еще до Базеля. Только как это лучше сделать? Эх, был бы со мной хотя бы один коллега по конторе! А то будущие советские вожди и две женщины – скорее балласт, чем серьезная помощь. Хотя…

Я открыл свой чемодан и достал пистолет-пулемет ПП-90 м, называемый в просторечии «пеналом». В сложенном виде он действительно напоминал небольшой железный пенал. Но вот я сделал несколько манипуляций, и железная коробочка превратилась в грозное оружие. Осталось лишь перевести флажок предохранителя и передернуть правой рукой затвор. Из чемодана я достал глушитель и навернул его на ствол пистолета-пулемета. Стрелять я буду лишь в самом крайнем случае, но подстраховаться все же не мешает. Ну, вот теперь я готов встретиться с любыми здешними крутыми парнями.

Ленин и Коба с изумлением наблюдали за моей возней с оружием. Они были очень удивлены тем, как небольшой железный прямоугольник в считаные секунды превратился в моих руках в оружие. Впрочем, любопытство у Владимира Ильича скоро сменилось тревогой.

– Николай Арсеньевич, – спросил он меня, картавя чуть сильнее, чем обычно, – неужели все так серьезно?

– Увы, Владимир Ильич, – ответил я ему, – серьезней некуда. Похоже, что без драки нам уйти не удастся. Давайте поговорим о том, что нам делать дальше. Для нас сейчас главное – благополучно добраться до границы Германии. Там мы можем подойти к любому шуцману и, показав наши бумаги, оказаться под защитой Германской империи. А мы сейчас, пока едем… – я посмотрел на вывеску станции, мимо которой проехал наш поезд, – сейчас мы еще не доехали до Берна. Так что время у нас еще есть.

Я достал из чемодана два броника скрытого ношения первого класса защиты.

– Владимир Ильич, вот два бронежилета. Они могут спасти человека от пуль, выпущенных из пистолета. Я приготовил их для вас с товарищем Кобой. Но мне кажется, что будет справедливо, да и чисто по-мужски, отдать их нашим дамам. Мы сможем сами защитить себя. А вот они… Вы не возражаете?

Не сговариваясь, Ленин и Коба дружно закивали в знак согласия. У меня отлегло от сердца. В общем-то, я не верил в то, что будущие вожди начнут возражать, требуя какого-то особого к себе отношения. Время не то. Но все же червячок сомнения где-то внутри шевелился. Ну, что ж, молодцы…

– Владимир Ильич, – сказал я, – пройдите, пожалуйста, в женское купе и передайте товарищу Андреевой вот это, – я протянул Ленину коробочку радиостанции. – Она знает, как этим пользоваться. А после, не подавая вида и не выказывая беспокойства, возвращайтесь назад.

Ильич ушел. Вернулся он через пару минут, а еще немного погодя раздалось легкое попискивание рации.

– Николай Арсеньевич, – услышал я голос Ирины, – у нас возникли какие-то проблемы?

– Да, Ира, есть такое дело, – ответил я. – Но не все так плохо. Нас пятеро, а их, похоже, пока четверо. Так что у нас имеется даже некоторое численное превосходство. К тому же эти господа наверняка еще не знают о том, что мы не беззащитные ягнята, которых можно запугать, сунув ствол под нос, а люди, которые могут очень даже больно огрызнуться. В общем, загляни к нам в купе через пару минут.

– Хорошо, – ответила Ирина, – иду.

Положив рацию на стол, я достал из подмышечной кобуры пистолет, снял его с предохранителя и взвел курок.

Потом передал его Кобе и сказал:

– Сосо, выйди в купе и жди, когда Ирина зайдет к нам. Если кто-то попытается вести себя угрожающе по отношению к тебе или Ирине – стреляй не раздумывая. Стреляй также, если кто-то попытается вломиться в купе к Надежде Константиновне.

Коба взял в руки оружие, полюбовался на изящные формы ПСМ и, сунув его в карман, вышел в коридор. Вскоре к нам буквально влетела взволнованная Ирина.

– Николай Арсеньевич, – затараторила она, едва дверь за ней захлопнулась, – скажите, что происходит, и кто хочет на нас напасть?

– Ира, – ответил я, – не волнуйся, все будет хорошо. Похоже, что нас пасут месье из французской разведки, или же мы имеем дело с «товарищами» из боевой организации эсеров. Возможен и такой вариант, что последние действуют по заданию первых. А в общем, хрен редьки не слаще. И те, и другие особо церемониться с нами не будут. Будем исходить из этого невеселого предположения.

– А потому, – сказал я подчеркнуто командирским голосом, – как старший по званию беру на себя командование антитеррористической операцией. В общем, слушай внимательно. Вы с товарищем Крупской наденете броники, закроетесь у себя в купе и до моего вызова по рации никому дверь не открываете. Ствол у тебя есть, ну, а если тебе мало пистолета, можешь взять автомат.

Потом голосом товарища Сухова я спросил:

– Вопросы есть, товарищ Андреева? Вопросов нет! Вперед, барышни.

– Думаю, что до пальбы из автомата дело не дойдет, – ответила мне Ирина. Потом она взяла броник, покрутила его в руках и чуть смущенно попросила: – Николай Арсеньевич, вы не поможете его надеть?

– Конечно, помогу, – сказал я.

Ирина расстегнула кофточку, чуть помедлив, сняла ее, оставшись в одном черном кружевном лифчике. Позади себя я услышал легкое смущенное покашливание. Владимир Ильич, покраснев как рак, деликатно отвернулся в сторону, старательно делая вид, что его совершенно не интересует все происходящее.

Я набросил на тонкие девичьи плечи броник и быстро застегнул его на липучки. Когда Ира снова надела кофточку и справилась с многочисленными пуговками, я протянул ей второй броник и спросил:

– Сможешь одна надеть его на Надежду Константиновну?

– Смогу, – сказала Ира и, свернув броник, спрятала его в полотенце и сунула под мышку.

– В общем, Ира, давай без самодеятельности, – строго сказал я ей, – сидите в купе тихо, ни во что не вмешивайтесь, а будут к вам ломиться – сразу жми на курок.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – Ира лихо вскинула свою тонкую ладошку к виску. – Всех впускать, никого не выпускать, в случае сопротивления открывать огонь на поражение.

– Ну, ладно, иди уж, Аника-воин, – улыбнувшись, сказал я, – да пригласи сюда товарища Кобу. Замерзнет ведь там, на сквозняке.

Когда мы снова остались втроем в купе, я изложил своим спутникам краткую диспозицию.

– Итак, что мы имеем… Рядом с нами четверо вооруженных мужчин, у которых в отношении нас самые агрессивные намерения. Они собираются похитить нас и переправить во Францию. Вы, товарищи, им не очень нужны, а потому с вами они, в случае чего, особо церемониться не будут. Им нужны мы с Ириной. Но попадать в руки этих ребят у нас нет никакого желания.

А потому до Базеля надо будет как-то избавиться от них. Как именно – это уже мое дело. Впрочем, товарищи, ваша помощь мне тоже понадобится. А действовать мы будем следующим образом…

И я познакомил товарищей Кобу и Ленина со своим планом…

25 (12) марта 1904 года, утро. Копенгаген, дворец Кристианборг, зал заседаний фолькетинга – парламента Дании

Сегодняшнее заседание фолькетинга обещало быть бурным. И хотя оно должно было проходить в закрытом режиме, но во дворец все же сумели пробраться вездесущие журналисты, причем не только датские. Всех взбудоражила повестка дня – рассмотрение подписанного, но еще не ратифицированного договора о присоединении Датского королевства к Балтийскому Союзу. То есть фактически к договору, ранее заключенному между Россией и Германией.

Именно потому среди приглашенных на это историческое заседание были министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново и министр иностранных дел Германской империи Освальд фон Рихтгофен. Они скромно сидели на задних скамьях фолькетинга, внимательно слушая переводчика – ни один из них не владел в достаточной мере датским языком, чтобы понять все перипетии обсуждения.

А обсуждение было нелегким. Открывший заседание председатель фолькетинга, член правящей партии «Венстре» Херман Триер предоставил слово фактическому главе государства Енсу Кристенсену, который энергично начал излагать соображения, по которым Дания должна была присоединиться к Балтийскому Союзу и установить особый режим прохождения военными судами иностранных государств Датских проливов.

– Господа! – Кристенсен потряс своим задорно вздернутым хохолком седых волос. – Вопрос присоединения нашего королевства к этому Союзу – это вопрос нашей безопасности. Поверьте мне, скоро противоречия между великими европейскими державами обострятся настолько, что можно будет говорить о реальной опасности начала боевых действий на суше и на море. И такому маленькому государству, как наше королевство, вряд ли удастся остаться в стороне от сражения гигантов.

Прежде всего, это из-за нашего географического положения. Именно мы контролируем вход и выход из Балтийского моря в Северное. И вы прекрасно понимаете, что даже если мы объявим в грядущей войне нейтралитет, он вряд ли устроит державы, пытающиеся пройти проливами мимо нашей столицы в ту или иную сторону. Так что волей-неволей нам придется примкнуть к одной из сторон конфликта.

И тут перед нами встает вопрос – к какой именно? Мы тщательно взвесили все возможные последствия и пришли к выводу, что самым подходящим и безопасным для нас стал бы недавно образованный Балтийский Союз. Именно Россия и Германия готовы гарантировать нам безопасность, взяв на себя обязательство установить мощные артиллерийские батареи у входа в пролив Скагеррак и охранять наше западное побережье объединенными силами русского и германского флотов. Так что мы только выиграем от заключения этого союза. Только он спасет наше королевство от грубого захвата силами, противостоящими Балтийскому Союзу.

После выступления Енса Кристенсена председатель фолькетинга Херман Триер дал слово премьер министру Дании Йохану Генриху Дёйнцеру. Кстати, тоже члену партии «Венстре».

– Господа, – начал тот, – я полностью поддерживаю сказанное только что уважаемым господином Кристенсеном. Нам придется сегодня сделать выбор. Да, он будет нелегким, но это будет наш выбор, сделанный добровольно самими датчанами. В противном случае его сделают за нас. И отнюдь не подданные нашего королевства.

Выбор – это тщательное взвешивание всех за и против. И мы взвесили все, прежде чем принять то решение, которое мы сегодня просим вас одобрить. В присоединении к Балтийскому Союзу мы видим больше плюсов, чем минусов.

Прежде всего, это то, что нас будут защищать флот и армии двух могучих европейских государств. Их силы во много раз превышают силы нашего маленького королевства. Вы, наверное, знаете, как доблестный флот Российской империи разгромил прекрасно подготовленный и обученный флот Японской империи. Так что они реально могут защитить наше побережье от посягательства любой, я подчеркиваю – любой другой европейской державы.

И еще. В ходе переговоров мы узнали от наших будущих союзников, что они намерены загружать мощности датских предприятий военными заказами. В частности, Россия заказала большую партию ружей-пулеметов Мадсена, а также собираются поставить на ремонт в наши доки несколько своих боевых кораблей.

Впрочем, о чисто коммерческих преференциях, которые обещает нам присоединение к этому Союзу, мы поговорим позднее. Но решая вопрос – ратифицировать или не ратифицировать этот договор, об этом не стоит забывать.

Выступивший после датского премьера министр иностранных дел Дании граф Раабен-Леветцау пояснил, что уже ведутся переговоры о присоединении к Балтийскому Союзу других стран, расположенных в бассейне Балтийского моря. И скорее всего, к этому Союзу присоединится Шведское королевство. Это означает, что в акватории Балтийского моря могут находиться лишь военные корабли стран Союза. Прочие же могут пройти через проливы лишь по предварительной договоренности и с разрешения всех стран – участниц этого Союза. И срок пребывания иностранных кораблей на Балтике не должен превышать трех недель.

После выступления этих трех, пожалуй, самых авторитетных политиков Дании, дальнейшее обсуждение пошло, в общем-то, достаточно спокойно. Были, правда, отдельные реплики и даже выкрики с места некоторых депутатов фолькетинга, главным образом тех, кто имел явный проанглийский и профранцузский вектор своих интересов. Но таких оказалось меньшинство, и, видя, что их старания торпедировать ратификацию договора на общий ход заседания никакого влияния не оказывают, они быстро угомонились.

В общем, часа через три председатель фолькетинга Херман Триер поставил на голосование вопрос о ратификации договора о присоединении к Балтийскому Союзу. Договор был ратифицирован. Известие о том, что за него проголосовало подавляющее большинство депутатов фолькетинга, было встречено бурными аплодисментами.

Выступившие после министры иностранных дел Германии и России поблагодарили депутатов за мудрое решение и обещали, что безопасность и независимость Датского королевства будет оберегаться объединенными силами их империй так же, как и безопасность России и Германии.

После этого заседание было закрыто. Сидевшие все это время на галерее для прессы журналисты, тайно проникшие во дворец Кристианборг, тут же помчались в редакции своих газет и на телеграф. Завтра же мир взорвется сенсационным сообщением – отныне вход в Балтийское море военных судов иностранных государств, которые попытаются с недобрыми намерениями туда проникнуть, закрыт раз и навсегда.

25 (12) марта 1904 года, утро. Копенгаген

Контр-адмирал Андрей Андреевич Вирениус

Дошли мы с Божьей помощью до Копенгагена, а тут такое творится! Вся же эта свистопляска началась с того момента, как в Джибути, девятого февраля, мы получили известие о начале войны с Японией. Пятнадцатого февраля я получил из Петербурга приказ возвращаться, и еще через три дня после того, как Франция, которая, кстати, была нашей союзницей, объявила нейтралитет, мы были вынуждены покинуть Джибути.

Мы прошли через Суэцкий канал, и в Средиземном море начали досмотр встреченных нами торговых кораблей на предмет военной контрабанды. Боже мой, что тут началось! Какой визг и вой поднялся в английских и французских газетах! Пришлось досмотр приостановить.

Отряд собрался в заливе Ханья на Крите. Здесь мы не досчитались миноносца № 221, который погиб во время шторма, сразу же после выхода из Порт-Саида. Наскоро приведя в порядок корабли, мы решили зайти по дороге в Бизерту, где оставить для ремонта миноносец «Буйный», получивший во время шторма повреждение носовой части. Но тут в залив пришло небольшое судно, зафрахтованное русским посланником в Афинах. На нем был один из работников дипломатический миссии, который передал мне секретный пакет, в котором было послание за подписью самого государя.

Нам предписывалось, по возможности не заходя во французские порты, срочно следовать домой. Бункероваться было предложено в итальянских и испанских портах. И нас предупреждали быть особо внимательными при встрече с британскими и французскими военными кораблями.

Собрав военный совет на броненосце «Ослябе» и посовещавшись с командирами кораблей моего отряда, мы приняли решение отравить миноносец «Буйный» для ремонта в Таранто. Там же решили загрузиться углем и идти в испанский порт Ла-Корунья, где мы снова забункеруемся. Возьмем максимально возможное количество угля, чтобы его хватило до датских или немецких портов.

До Ла-Коруньи мы шли почти неделю. Уголек итальянский оказался довольно скверным – «Ослябя» опять показал чрезмерную прожорливость топок, и ему едва хватило угля, чтобы дойти до Ла-Коруньи. Правда, он тащил на буксире два номерных миноносца. Мимо Мальты и Гибралтара мы прошли с максимальной осторожностью, ночью. Ходовые огни были притушены, на кораблях была объявлена боевая тревога, комендоры все это время находились у орудий. Но, слава Богу, все обошлось.

В Ла-Корунье испанцы дали нам всего семьдесят два часа для погрузки угля и принятия на борт провизии и пресной воды. Матросики работали как проклятые, набивая уголь во все закоулки кораблей, но в срок уложились. Судя по тогдашней европейской прессе, нам теперь был заказан путь в любые порты Англии и Франции, поскольку эти державы стали нам в одночасье враждебными. И лишь Германия и отчасти Дания были готовы дать приют нашим исстрадавшимся кораблям.

Третьего марта мы вышли из Ла-Коруньи. Сразу же после выхода в море к нам подошли два британских бронепалубных крейсера. Они держались на почтительном расстоянии, но не отставали от нашего отряда. В Ла-Манше британский эскорт был усилен четырехтрубным броненосным крейсером типа «Дрейк». Было видно, что моряки Ройял Нэви и хотят нас куснуть, но побаиваются это сделать. Тут бы нам от них оторваться, но забитые котлы «Осляби» не позволяли нам делать больше десяти узлов. В самом узком месте в Па-де-Кале британские миноносцы начали пугать нас, имитируя минную атаку… Видно, что лорды Адмиралтейства очень злы на нас за тот разгром, который наш флот учинил их японским союзникам. Пришлось выдвинуть наши большие миноносцы типа «Буйный» в дальний дозор для охранения эскадры.

Пару раз дело чуть было не дошло до открытого столкновения и стрельбы. Похоже, что Андреевский флаг в этих водах действует на англичан как красная тряпка на быка. Но смилостивился Господь – кровопролития не случилось.

А в Северном море, примерно на траверзе Эмдена, мы встретили совершающую эволюции эскадру германских кораблей. Отряды новейших броненосцев типа «Брауншвейг» и «Виттельсбах» маневрировали, и частым огнем из орудий главного калибра вели огонь по щитам. При эскадре броненосцев были и крейсера: броненосный – «Принц Генрих», и три малых бронепалубных крейсера типа «Газелле».

Обнаружив на горизонте наши дымы, германские крейсера развернулись строем фронта и полным ходом пошли в нашу сторону.

Завидев этот немецкий «комитет по встрече», англичане резко развернулись и ушли в сторону своих баз. «Принц Генрих», проходя мимо «Осляби» на контркурсах, отсалютовал нам выстрелом из пушки и флагами, как корабль союзной державы. Было видно, что вся незанятая на вахте команда собралась на палубе и машет в нашу сторону фуражками и бескозырками. Прямо цирк какой-то!

На мостике «Осляби» при этой картине началось полное смятение умов. Потом командиром броненосца было высказано предположение о том, что пока мы были в море, в мире произошло нечто такое, что вызвало к нам враждебность англичан и дружеское расположение германцев.

Все разрешилось в Копенгагене, при встрече с нашим новым министром иностранных дел Петром Николаевичем Дурново, который ожидал там нашу эскадру, расхаживая в нетерпении по пристани. Как только разъездной катер доставил его на «Ослябю» он немедленно начал вводить меня в курс дела.

Мы уже читали европейские газеты, в которых рассказывалось о блистательной для нас победе над японским флотом, о всеевропейском скандале, который устроил французам покойный государь, о подлой попытке напасть на русский корабль британских корсаров и, конечно, об убийстве государя. Правда, все эти сведения были отрывочными и настолько невероятными, что мы не знали – можно им верить или нет.

Петр Николаевич сообщил мне, что из-за французских финансовых махинаций с кредитами и отказа Франции оказать России союзническую помощь, был расторгнут франко-русский союз. В результате покушения бомбистов погиб император Николай II, и теперь в Петербурге временно, до прибытия с Дальнего Востока нового царя Михаила II, правит его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна.

Цареубийцы, как выяснило следствие, направлялись англичанами, и поэтому теперь Россия находится на ножах с Англией, и нежно дружит с Германией. Войну нам англичане объявлять боятся, поскольку стотысячный Туркестанский корпус в любой момент готов отправиться в поход на Индию. От осознания возможной потери «Жемчужины британской короны», англичане исходят приступами бессильной злобы, и именно поэтому Ройял Нэви ограничился враждебными демонстрациями в отношении нас, а не предпринял нечто более серьезное.

Но самое главное – еще до злодейского убийства императора Николая II Россия и Германия выразили намерение подписать большой союзный договор, так называемый Континентальный альянс. Из-за этого договора, чрезвычайно невыгодного и опасного для Британии, государя, скорее всего, и убили.

Господин Дурново сказал, что сам был там под бомбами и уцелел лишь Божьим промыслом и смекалкой кучера. Новый император подтвердил намерение подписать этот договор, так что сейчас мы с немцами почти союзники. Осталось закрепить все на бумаге. Как раз сегодня утром в датском парламенте шли жаркие дебаты о необходимости присоединения Дании к этому союзу. И датские депутаты сумели, наконец, принять единственно верное решение, суть которого заключалось в следующем – Балтийское море станет внутренним морем тех государств, берега которых оно омывает, и теперь мы должны будем защищать Копенгаген, также как Ревель, Ригу, Гельсингфорс или Петербург. Именно тут будет располагаться передовая линия обороны нашей столицы.

– Поэтому, – сказал Петр Николаевич, – я должен передать вам, Андрей Андреевич, распоряжение вице-адмирала Степана Осиповича Макарова, назначенного с началом войны исполняющим обязанности вместо внезапно заболевшего генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича. Подробности вам сообщит сам Степан Осипович – он будет здесь через три-четыре дня вместе с отрядом броненосцев. А пока вот, – и господин Дурново протянул мне запечатанный сургучными печатями пакет.

– Остаемся в Копенгагене, господа, – сказал я, прочитав адресованное мне послание старшим офицерам, стоявшим во время моего разговора с министром иностранных дел России на почтительном расстоянии. – Надо чинить «Ослябя», точнее его котлы, будь они трижды неладны. Самая сильная единица отряда, господа, у нас небоеспособна, и Степан Осипович пишет, что не только из-за котлов.

Из-за чрезмерной перегрузки броневой пояс корабля находится фактически под водой, и не способен защитить броненосец в бою. Кроме того, перегрузка съедает почти треть от проектного запаса плавучести, так что во время сражения корабль будет иметь очень низкую живучесть. Датчане, конечно, постараются что-то сделать, но строительную перегрузку в сто тысяч пудов невозможно устранить никаким ремонтом.

Это приговор, господа. Опасности подвергается команда, которой, возможно, скоро предстоит идти на этом «недоброненосце» в бой. К тому же Новым Адмиралтейским заводом заинтересовались в Главном управлении государственной безопасности. Вице-адмирал Макаров пишет, что господа жандармы рядом с новыми госбезопасниками – это просто дети малые. Думаю, что кое-кто из подрядчиков пойдет на каторгу за махинации с казенными деньгами во время постройки и оснащения «Ослябя».

При этих словах офицеры зашумели. Давно уже на флоте считали счастливчиками тех, кому довелось служить на кораблях немецкой постройки. Сработанные добротно и на совесть, изделия немецких корабелов отличались хорошей скоростью, высокой живучестью и надежностью. Немного хуже были корабли, построенные во Франции и в Америке. Но и там качество постройки и боевые характеристики были вполне приемлемыми. Отечественные корабли были значительно хуже. Строились они настолько долго, что в процессе строительства успевали устареть. Вот и «Ослябя», сказать честно, был построен из рук вон плохо, как говорится – хуже некуда.

Намучались мы с ним в походе преизрядно. А ведь дошли только-только до Джибути. А если бы в бой, как предлагали некоторые горячие головы? Утоп бы наш броненосец, и не одну сотню матросиков прихватил с собой на дно морское.

Потому известие о том, что его строителями теперь займутся те, кто должен ими заняться, вызвало среди господ офицеров изрядный прилив радости, а точнее, злорадства. Ну вот, наконец-то, хоть что-то будет сделано, чтоб не строили у нас плавучие железные гробы вроде злосчастного броненосца «Гангут».

Подождав, пока утихнет шум, я повернулся капитану 2-го ранга Чагину.

– Иван Иванович, ваш «Алмаз» как находящийся в наиболее хорошем техническом состоянии, должен как можно скорее забункероваться углем и сменить на позиции дальнего дозора «Светлану». Всем остальным заняться текущим ремонтом и привести корабли в порядок. Но так, чтобы в любой момент в течение суток быть готовыми к бою и походу. Если придется – драться с англичанами будем насмерть, ибо за нами не только Копенгаген, но и Кронштадт с Петербургом.

Я оглядел притихших, штабных, командиров крейсеров, транспортов и миноносцев.

– И еще, господа, последнее распоряжение Главморштаба. Вы должны немедленно провести на своих кораблях ревизию и сдать на берег все лишнее дерево, всю мебель и шлюпки, за исключением тех, без которых невозможно нормальное функционирование корабля. И не думайте о том, как вы будете спасать команду в случае самого худшего. Никак!

Во время боя крейсера «Варяг» с японской эскадрой, из-за применения противником фугасных снарядов, дающих большое количество осколков, все шлюпки «Варяга» превратились в решето. Зато лишнее дерево на борту увеличивает пожарную опасность и требует дополнительных усилий пожарных дивизионов. Степан Осипович пишет мне, что любой командир германского корабля, вышедший в бой с таким количеством горючего материала на борту, как у нас, был бы немедленно отстранен от командования и отдан под суд. За ненужный риск, которому он подверг свой корабль и команду.

Но не вешайте нос, господа. В течение трех-четырех дней сюда подойдут все боеспособные корабли Балтийского флота и эскадра броненосцев кайзермарине под флагом самого адмирала Тирпица. И тогда англичане вряд ли рискнут сунуться в Датские проливы. Так что нам надо продержаться совсем немного. На этом все, господа, все свободны.

26 (13) марта 1904 года, полдень. Северный полюс. АПЛ «Северодвинск». Перископная глубина, скорость 3 узла, курс норд

Огромная, похожая на кита стодвадцатиметровая туша атомной подводной лодки медленно скользила под нижней кромкой ледового поля, ощупывая ее импульсами своего ГАКа. Она искала подходящие разводья в многолетних ледовых полях, чтобы в них можно было всплыть, не рискуя получить повреждения. Но вот трещина, точнее, затянутая тонким льдом полынья, образовавшаяся во время недавней подвижки ледовых полей, была наконец найдена, и полностью застопорившая ход подлодка начала отрабатывать всплытие. Делала она это медленно и аккуратно – ведь в случае серьезных повреждений местный судоремонт вряд ли смог бы их исправить.

Кроме того, на борту «Северодвинска» еще находились августейшие персоны. Поэтому капитан 1-го ранга Верещагин поднимал свой корабль на поверхность аккуратно, словно его грузом были хрусталь или свежие яйца. Хруст, скрежет, шуршание льда по обшивке – от этих звуков сами по себе бегут мурашки по коже. И вот уже глубина – «ноль», лодка в надводном положении. Можно открывать люк и насладиться «натуральным» наружным воздухом, а не той синтетической смесью, какой вынуждены дышать подводники на глубине. Кто не пробовал – не поймет этого. Это такая же разница, как между родниковой и дистиллированной водой.

Полюс. Макушка мира. Точка с координатой – девяносто градусов северной широты. Температура воздуха – минус двадцать два градуса по Цельсию, ветер умеренный – один-два метра в секунду, небо ясное, бледно-голубое с прозеленью. Ярко-красный шар солнца висит низко, над самым горизонтом, и любой бугорок, торос или, например, рубка подводной лодки отбрасывают длинные темно-синие тени. По местным понятиям погода просто курортная.

С палубы «Северодвинска» ломами уже сброшены застрявшие глыбы льда. Настал исторический момент – император всероссийский Михаил II стоит на полюсе – самой северной точке земного шара. Фотоаппараты и видеокамеры фиксируют этот факт.

Вслед за императором на лед сошли кутающаяся в теплую меховую куртку его невеста – принцесса Масако, немного обалдевший от происходящего великий князь Александр Михайлович, епископ Николай, командир АПЛ «Северодвинск» капитан 1-го ранга Верещагин и, как принято в таких случаях говорить, другие официальные лица.

В просверленных ледобуром лунках установлены Андреевский флаг, триколор Российской Федерации, являющийся в 1904 году флагом судов торгового флота, и желто-бело-черный императорский штандарт. Официальные лица выстраиваются на фоне флагов. Улыбочку, господа! Снова работают цифровые фотоаппараты и видеокамеры. Стоп – снято!

Потом еще раз попозировали, но на этот раз уже на фоне подводной лодки, вместе с командой. Конечно, за исключением тех офицеров и мичманов, которые в данный момент несли вахту в БЧ-1 и БЧ-5. Снова – улыбка – снято!

Ну, и для протокола – всем шампанского, и еще один групповой снимок, на этот раз, что называется, неофициально и «без галстуков».

И не удивляйтесь такому панибратству – на «Северодвинске» самое младшее звание в экипаже – мичман, то есть «на деньги» 1904 года – прапорщик по адмиралтейству, человек в мундире, с кортиком и правом входа в кают-компанию и офицерское собрание. Одним словом, вся команда поголовно «ваши благородия».

Но все это так, к слову, поскольку, приняв участие в протокольных мероприятиях, все немедленно вернулись на лодку и разошлись по своим боевым постам. Им еще надо было довести свой корабль до Балтики, что не так просто, как кажется. Между прочим, один такой подледный переход через Северный полюс даже в XXI веке приравнивался для команды к участию в космическом полете.

Командир всегда поднимается на борт последним, вслед за гостями. Он же принимает решение и контролирует задраивание люка, убедившись, что снаружи не осталось никого и ничего. Еще несколько минут, и под шипение выпускаемого из балластных цистерн воздуха «Северодвинск» медленно уходит на глубину, оставив после себя черную, парящую на морозе полынью. Его путь теперь лежит на юг, строго вдоль Гринвичского меридиана, до тех пор, пока через трое суток, на широте острова Ян-Майен, не придет время взять курс на южную оконечность побережья Норвегии.

Четверть часа спустя. Каюта командира АПЛ «Северодвинск». Глубина 100 метров, скорость 25 узлов, курс зюйд

Император всероссийский Михаил II, великий князь Александр Михайлович, капитан 1-го ранга Верещагин Владимир Анатольевич

– Прошу вас, господа, – сказал капитан 1-го ранга Верещагин, разливая по миниатюрными серебряным стаканчикам хрустально чистую водку, – давайте помянем русских героев-полярников, всех сразу – от безвестных архангелогородских поморов, издревле ходивших в этих северных морях на своих парусных кочах и карбасах, до таинственно пропавшего два года назад во льдах полярного исследователя барона Толля.

Выпили молча, не чокаясь и не закусывая. Посидели, слушая тишину.

– Да, – наконец сказал великий князь Александр Михайлович, – как-то у вас, Владимир Анатольевич, все очень просто получается. Шли мимо, и между делом заглянули на Северный полюс – воткнуть флаг на макушке мира и утвердить приоритет. И кстати, в вашем прошлом, кто оказался на Северном полюсе первым?

– В нашей истории первым достиг Северного полюса на собачьих упряжках американец Роберт Пири, – ответил капитан 1-го ранга Верещагин, – и было это всего через пять лет от нынешнего момента, в 1909 году. Хотя по этому поводу были большие сомнения. Но не будем зря чернить человека, посвятившего большую часть своей жизни исследованию Севера.

Вот, Александр Михайлович сказал, что мы как бы заглянули на Северный полюс между делом. Но, простите меня, мы просто не имели права, как это вы сказали, не «заглянуть». История освоения Севера написана кровью, так же, как и история покорения морских глубин или небесных высот. Лучшие люди, бывает, что при этом гибнут, делая ошибки по незнанию или неопытности. Но без этого невозможно движение вперед. Мы, с одной стороны, должны были зажечь маяк перед новым поколением исследователей, а с другой стороны, предупредить их о грозящих им опасностях. Отправляться на полюс на деревянных промысловых шхунах с двенадцатисильным мотором – это всего лишь завуалированная форма самоубийства. И тут, Михаил Александрович, государство должно взять это дело в свои твердые руки. Надо утвердить российский суверенитет над арктическими архипелагами, такими как Грумант, он же Шпицберген, Землей Франца Иосифа и далее на восток. Через сто лет потомки скажут вам большое спасибо.

– Я понимаю, – хмуро ответил император, – мы уже говорили об этом с Виктором Сергеевичем. Все уже решено – как только закончится вся эта свистопляска с англичанами, я тут же переведу часть Балтийского флота на север, в Мурман, и, создав Северный флот, отдам его под командование адмирала Макарова. Будем строить Мурманск, тянуть к нему железную дорогу. Все, как и в вашей истории, только на двенадцать лет раньше. Незамерзающий порт, который нельзя заблокировать, просто перекрыв проливы – это настоящая находка для нашего государства. Бог даст, заложим город и порт уже этим летом.

Для экономии средств, дабы исключить двойную работу, все исследования северных земель и морей будут поручены военным. Там же, в Мурманске и Архангельске, подальше от шпионов, будем проводить все работы с новым вооружением. А то у нас в столице давно уже невозможно плюнуть, не попав при этом во француза или британца. Иностранцы просто кишат на каждом углу, будто тараканы. И ведь всех их в одночасье из России не выгонишь.

– Ну, господа, – император взял бутылку и самолично разлил водку по рюмкам присутствующих, – давайте выпьем за будущие города на Русском Севере: Мурманск, Североморск и Северодвинск. И чтобы стоять им вечно, во славу государства Российского и для его процветание. Виват!

24 (11) марта 1904 года, ночь. Поезд Женева – Штутгарт

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

План же мой был примерно такой. По прикидкам, захват должен был произойти за час-полтора до прибытия в Базель. Это уже глубокая ночь, и действовать эсеровские боевики – или кто там еще – будут, скорее всего, следующим образом. Они войдут под каким-нибудь предлогом в наше купе и, предъявив «убийственные аргументы» в виде пистолета, предложат без шума и скандала следовать за ними.

Мне приходилось бывать в конце ХХ века в Базеле и познакомиться с тамошним вокзалом. Это, наверное, самый необычный железнодорожный вокзал в мире. Дело в том, что в XX веке город сей находился на стыке трех границ – Франции, Германии и Швейцарии. И в одном вокзальном комплексе находятся как бы два вокзала для трех разных стран. То есть там был французский вокзал, где несколько путей и часть привокзальной территории считалась юридически территорией Франции. Но был там и немецкий вокзал, именуемый «Базель-Бадишер-Банхоф». Он располагался на швейцарской территории, но в соответствии с договором 1852 года, большая часть станции (перроны и часть тоннеля, ведущего к ним) имели статус, соответствующий статусу территории Германии. Станция принадлежала немецким железным дорогам и обслуживалась ими же.

Правда, сейчас все обстояло иначе. В 1904 году в Базеле французского вокзала не было. Эльзас еще принадлежит Германии, и до границы Франции от Базеля примерно километров сорок. Не близко, но не так уж и далеко.

Поезд, следующий из Швейцарии в Германию, перед пересечением границы с империей делает остановку на вокзале, где высаживает пассажиров, которым не надо ехать в Германию. Вот в этот самый момент нас, по всей видимости, и ссадят. Ну, а далее – под конвоем отправят во Францию. Если следовать вдоль швейцарской границы, то до французской приграничной крепости Бельфор можно добраться на экипаже за два-три часа. У господ похитителей наверняка есть на границе окно, через которое они беспрепятственно попадут во Францию. Только нам с ними не по пути.

Поэтому мы сделаем все следующим образом – нейтрализуем своих будущих похитителей, после чего на подходе к вокзалу вылезем из поезда и по путям доберемся до немецкой территории. Там мы окажемся в безопасности. Вагонная дверь в тамбуре закрыта не на ключ, а на простую задвижку – я не поленился, проверил, – так что выбраться нам наружу будет несложно.

Когда я изложил свой план товарищам Ленину и Кобе, они, немного посовещавшись, пришли к выводу, что другого варианта спастись от принудительной депортации во Францию, у нас, пожалуй, нет. Можно было бы, конечно, попытаться уйти нам двоим с Ириной, после чего у похитителей пропадет интерес к нашим спутникам. Но оба вождя тут страшно возмутились, заявив, что негоже бросать своих в беде. Больше всех горячился Коба, который, как я уже заметил ранее, испытывал к Ирочке вполне определенные чувства.

Теперь надо было прикинуть – как все это сделать чисто технически. Мы присели, подумали, и выработали план действий.

Где-то через час Ильич вышел из купе, с заговорщицким видом подошел к боевику, стоявшему у окна, и, сильно картавя, сказал:

– Товагищ, можно вас на минутку?

Как мы и предполагали, четверка, следовавшая в нашем вагоне, состояла из наших соотечественников. Боевик повернулся и сделал несколько шагов в сторону Ленина. Когда он поравнялся с дверью в купе, Коба рывком открыл ее, а я одной рукой отключил боевика, ударив его ребром ладони по горлу, а второй – втащил обмякшую тушку в купе.

Там я быстренько обыскал «языка», пока он еще не очнулся. В боковом кармане пиджака у него лежал браунинг, а во внутреннем – паспорт на имя гражданина Франции Жозефа Лившица. В других карманах лежали пачка франков, носовой платок и потрепанная колода карт с изображением легкомысленных красоток на рубашке. А также фотографии – правда, довольно скверные – меня и Ирины.

Пока я изучал свои трофеи, Ося Лифшиц зашевелился и попытался открыть глаза. Я ткнул ему стволом под подбородок и, сделав зверское лицо, предупредил:

– Дернешься – стреляю! Жить хочешь?

Ося Лифшиц жить хотел. Дрожащим от страха голосом он рассказал, что вместе с ним в купе едут три члена эсеровской «боевки», все они из России, и за полчаса до прибытия в Базель они должны захватить живыми меня и Ирину. С Лениным, его супругой и Кобой им было приказано поступать по обстоятельствам.

– Месье Жиро, который нас инструктировал перед поездкой в Женеву, велел доставить целыми и невредимыми только вас и вот эту даму, – сказал боевик, испуганно поглядывая на пистолет в моей руке, и указал глазами на фото Ирины. На перроне в Базеле нас должны были встретить трое французов из секретной полиции, которым мы и передали бы вас. Остальное нас уже не касается. За все это французы обещали нам хорошо заплатить.

– А кто у вас старший? – спросил я.

– Товарищ Верный, – сказал Ося Лифшиц. – Как я слышал, его прислал сам товарищ Савинков.

– Когда тебя должны сменить? – спросил я и поднес к носу боевика карманные часы.

– Так уже должны, минуты через три, – сказал он.

– Оба-на! – воскликнул я.

Быстренько связав руки и ноги Оси Лифшица пластиковыми стяжками и засунув ему в рот кляп, я взял в руки пистолет-пулемет с навинченным глушителем и осторожно подошел к двери купе, в котором находились боевики.

Дождавшись, когда дверь приоткроется, чтобы выпустить сменщика, я просунул ствол в образовавшуюся щель и спокойно, практически в упор, расстрелял всех сидевших в купе. Стрелял одиночными, в голову. Хлопки выстрелов не были слышны из-за стука колес. К тому же уже была ночь, и все пассажиры мирно спали в своих купе. Похоже, что и проводник, устав за день, тоже прикемарил в своем закутке.

Потом я осторожно, стараясь не запачкать кровью китель и сапоги, вошел в купе. Ленин и Коба, заглянув в дверь, невольно отшатнулись. Они еще не привыкли к подобным натюрмортам. Коба побледнел, а Ильич, зажав рукой рот, помчался по коридору в сторону туалета. Действительно, для нормального мирного обывателя зрелище было… В общем, не совсем аппетитное. Наскоро обыскав убитых, я закрыл дверь.

Теперь надо было решать – что делать с нашим Осей. Не было бы тут дам и наших будущих вождей, я бы особо с ним не заморачивался. Тихо и гуманно. Но тут… И оставлять его в нашем купе тоже было как-то не совсем кошерно. В общем, дилемма, которую необходимо было срочно решать – поезд минут через сорок должен был прибыть в Базель.

Вернувшись в свое купе, я увидел, что Коба жадными затяжками выкуривает уже третью подряд папиросу, а Ильич сидит с бледным лицом и мокрыми бородкой и усами. Похоже, что он все же «исполнил арию Риголетто» в вагонном сортире, а потом помыл лицо.

– Переходим ко второй фигуре марлезонского балета, – сказал я. – То есть к амбаркации в сторону германской границы. Товарищи, вы соберите ваши вещи и приготовьтесь. А я сейчас попрошу дам собраться.

Достав из кармана рацию, я вызвал Ирину и велел ей укладывать вещи и быть готовой к старту. Потом я посмотрел на лежащего на полу и связанного по рукам и ногам Осю Лифшица. Посмотрел, по-видимому, очень нехорошо, потому что Ося неожиданно начал дергаться, а на брюках у него расплылось мокрое пятно.

Решение отпустить его подобру-поздорову у меня вдруг исчезло. Мне вдруг вспомнилось – сколько безвинных людей отправили на тот свет эти птенцы Азефа. Вспомнилась дымящаяся воронка на Большой Морской и разбросанные по засыпанному стеклянной крошкой и залитому кровью тротуару тела прохожих: мужчин, женщин, детей.

Нагнувшись, я схватил Осю за голову и свернул ему шею. Раздался хруст позвонков. Коба, стоявший сзади, поперхнулся табачным дымом и закашлялся. А Ленин охнул и чуть было снова не помчался в сортир, чтобы вывернуть туда то, что еще оставалось в желудке.

– Давайте, товарищи, нам пора, – сказал я.

Мы быстро собрались, подождали, когда Ирина и Надежда Константиновна вышли из купе, и осторожно направились в тамбур. Там, дождавшись, когда поезд притормозит у полустанка Мюнхенштайн – где-то в километре от Базеля – я открыл дверь, спустился на пути сам, а потом подстраховал своих спутников. Последними выбрались дамы, которых я крепко, но нежно принял в свои объятия.

По моим расчетам, нам надо было пройти до германской границы всего несколько километров. Выйти мы должны были к населенному пункту, именуемому Санкт-Людвиг. Это была уже территория Германской империи, где нам не были страшны ни эсеровские боевики, ни агенты французской разведки.

Я посмотрел по карте – в какую сторону нам было нужно идти, и осторожно, держа в руке небольшой светодиодный фонарик, зашагал вдоль железнодорожного пути, несколько забирая влево. Следом за мной шли остальные. Ленин вел под руку Крупскую, а Коба, с нескрываемым удовольствием – Ирину.

Уже начинало светать. По моим расчетам, мы уже должны были дойти до границы или пересечь ее. И слова немецкого пограничника: «Стой! Кто идет!» прозвучали для нас райской музыкой. Я полез в карман за документом, который должен был в Германии открыть нам любые двери.

25 (12) марта 1904 года, день. Поезд Страсбург – Любек

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Ранним сегодняшним утром мы с моими спутниками перебрались через границу Швейцарии и Германской империи, и тут же были остановлены пограничным патрулем. Но грозный окрик немецкого пограничника не испугал, а обрадовал нас. Все опасности уже были позади.

Впрочем, после нашего задержания – а как назвать еще то, что нас конвоировали с винтовками в руках два здоровенных пограничника – мы отправились в городок Санкт-Людвиг, где находилась комендатура. В наше время этот небольшой населенный пункт носит название Сан-Луи.

Документ, который я предъявил старшему патруля, вызвал неподдельное уважение ко мне и моим спутникам. Все же не так часто обычные нарушители границы носят при себе бумагу, подписанную самим министром внутренних дел империи, где говорится, что все германские власти должны оказать максимальное внимание и полное содействие предъявителю этого документа. Ну, а привычка беспрекословно выполнять приказы начальства у немцев появляется уже во младенчестве, если еще не утробе матери. И хотя немецкие пограничники считались чиновниками таможенной службы, они носили военную форму, были вооружены и структурированы по армейскому принципу. Так что словосочетание «Орднунг мусс зайн» – «Должен быть порядок!», не было для них пустым звуком.

Мои спутники, оказавшись в Германии, тоже повеселели. Похоже, что у них отлегло от сердца. И если Коба как-то скрывал свою тревогу и страх, то Ленин от всего того, что ему удалось сегодня ночью увидеть, был впечатлен по полной программе. Надеюсь, что теперь он поймет, как выглядит задний двор Большой политики. Надежда Крупская тоже чувствовала себя явно не в своей тарелке. А вот Ирина, которая уже успела кое-что повидать во время двух командировок в «горячие точки» вела себя на удивление спокойно. Вон она, идет под ручку с нашим Сосо и воркует с ним о каких-то банальных пустяках, словно на обычной загородной прогулке.

В комендатуре дежурный офицер, ознакомившись с нашим грозным «тугаментом», предложил обождать в комнате для развода патрулей. А сам куда-то ушел, видимо, докладывать вышестоящему начальству.

Минут через десять неразговорчивый пограничник зашел в комнату с подносом, на котором стояли пять чашек с горячим кофе и тарелка с бутербродами. Только сейчас я почувствовал, что изрядно проголодался. Коба, Ирина, Крупская и я с жадностью набросились на еду. Ильич же, посмотрев на меня и, видимо, вспомнив сегодняшнюю ночь, судорожно сглотнул и отодвинул от себя чашку.

Офицер отсутствовал больше часа. Видимо, слишком долго по служебной цепочке шла информация о нашем появлении. Наконец, он появился – когда мы, подкрепившись бутербродами и согревшись, совсем размякли. Ирина, вон, даже начала дремать, доверчиво прислонившись к плечу Кобы.

– Герр оберлейтенант, – сказал мне офицер, – я получил распоряжение доставить вас в Страсбург, откуда вы отправитесь поездом в Любек. При этом мне было приказано приставить к вам охрану, чтобы избавить вас от неприятностей, и лично передать с рук на руки чиновнику из министерства внутренних дел.

Через час должен отправиться поезд из Мюльхаузена в Страсбург, и я уже распорядился, чтобы для вас приготовили место в почтовом вагоне. Там не совсем комфортно, но зато абсолютно безопасно.

Мы быстренько собрались, вышли из комендатуры, где нас уже поджидала линейка – пароконная повозка со скамьей посередине, где пассажиры сидели вдоль движения, спинами друг к другу. С нами уселись и офицер с двумя вооруженными пограничниками.

В Мюльхаузен мы прибыли к самому отправлению поезда. Едва мы зашли в почтовый вагон, как поезд дал гудок, и состав тронулся. Через пять часов мы были в Страсбурге.

Там на перроне нас уже встречали два господина в штатском и три шуцмана. Старший из встречавших назвался криминальратом Гансом Кригером. Он сообщил мне, что получен приказ самого министра внутренних дел Артура фон Посадовски-Венера доставить нас в целости и сохранности в Любек.

– Господин оберлейтенант, – сказал мне Кригер, – через сорок минут отправится поезд, на котором мы с вами поедем к месту назначения. Мы будем вас охранять от всех возможных покушений, но, как мне кажется, – с хитрой улыбкой сказал криминальрат, – вы и сами можете неплохо за себя постоять.

Я понял, что базельские коллеги господина Кригера уже успели сообщить о четырех трупах в купе поезда Женева – Штутгарт и о пятерых русских, таинственно исчезнувших из этого поезда. Ну что ж, германская полиция неплохо работает. Впрочем, у нее к нам претензий нет, а это самое главное.

Как и обещал нам криминальрат, нас со всеми предосторожностями погрузили в спецвагон, в котором кроме меня, Кобы, Ленина и двух дам, а также пятерых чинов германской полиции, больше никого не было.

И вот мы едем по Германии, глядя в окно вагона на живописные немецкие пейзажи. Миновав «немецкое Монте-Карло» – Баден-Баден, с его роскошным казино и рулеткой, я вспомнил Федора Михайловича Достоевского, который проигрался здесь в пух и прах, а потом написал роман «Игрок». Далее мы миновали Карлсруэ, Манхайм и скоро должны были подъехать к Франкфурту.

Там у нас была стоянка полчаса, и один из полицейских должен был заказать в тамошнем вокзальном ресторане обед, который нам обещали доставить прямо в вагон.

Криминальрат Кригер оказался человеком общительным. Он много говорил, в то же время ухитряясь ничего не сказать по существу. Из его болтовни я понял лишь одно – германские власти считают нас чем-то вроде VIP-персон, и что в Любеке нас ждет большое начальство. Какое именно – господин Кригер, к сожалению, сам не знает.

Поддерживая разговор с немецким полицейским, я искоса наблюдал за своими спутниками. Коба и Ирина, казалось, не замечали ничего вокруг. Они, как два голубка, ворковали, стоя у окна, и не обращали никакого внимания на болтовню господина криминальрата. А вот Ильич и Крупская слушали немца внимательно, и даже поддакивали ему.

Я заметил, что Ленин время от времени с какой-то опаской поглядывает на меня. Видимо, он все еще не мог отойти от наших ночных приключений. Дождавшись, когда неугомонный Ганс Кригер вышел в туалет, он подошел ко мне и неожиданно тихим голосом сказал:

– Николай Арсеньевич, а вы опасный человек. Я бы сказал даже – страшный. Нет, нет, – замотал он головой, заметив у меня на лице неудовольствие от его слов, – я прекрасно понимаю, что у вас не было другого выхода. Да и вы прежде всего спасали наших дам и нас грешных, в том числе от верной гибели. Я хорошо знаю эсеровских боевиков – для этих мясников нет ничего святого.

Но вот как вы так, запросто, убили этих людей… Я вас даже не узнал в тот момент – милейший человек, приятно поговорить, пошутить, и вот, в один миг, вы словно превратились в какой-то бездушный механизм, нацеленный на человекоубийство. Наверное, трудному было этому научиться? – спросил он у меня. И, не дожидаясь ответа, задал еще один вопрос: – Скажите, а у вас, людей из будущего, все такие?

Я вздохнул. Ох, не стоило Владимиру Ильичу лезть так глубоко мне в душу, быть может, даже из самых лучших побуждений. Люди моей профессии научены всем способам уничтожения себе подобных. Но если бы знало большинство – как нам не хочется лишний раз воспользоваться тем, чему нас учили. Но чаще всего убивать приходится тогда, когда у тебя нет выбора – или ты, или тебя…

Поняв, что его вопросы сочли бестактными, Ильич коротко извинился и отошел в сторону.

Вот и Франкфурт. Нам принесли обед, и мы впервые за двое суток с аппетитом поели горячее первое и второе. Ну, а пока мы занимались чревоугодием, господин Кригер сбегал на телеграф и принес оттуда телеграмму, в которой говорилось, что нам надо поспешить в Копенгаген, и что наше руководство благодарит нас за отлично проведенную операцию.

Кроме телеграммы криминальрат принес несколько свежих газет, и, как положено в приличном обществе после обеда, мы вольно расположились в мягких креслах вагона и занялись изучением последних новостей…

27 (14) марта 1904 года, утро. Копенгаген

Министр иностранных дел Германской империи Освальд фон Рихтгофен

События, которые круто поменяли весь вектор германской внешней политики в течение последнего месяца, можно сравнить только с грандиозным политическим землетрясением, меняющим до неузнаваемости мировые ландшафты. Еще совсем недавно Российская и Германская империи находились в составе антагонистично настроенных военных союзов. И вдруг все поменялось буквально в одночасье.

Русский император разорвал союз с Французской республикой и благородно протянул победоносную руку нашему кайзеру, которую тот, конечно же, немедленно пожал, ибо давно мечтал о союзе Германии и России, направленном против Англии и Франции. По крайней мере, так писали в проправительственных газетах. Левая же и либеральная пресса в Германии пришла в неистовство. Русско-германский союз был заклеймен позором, газеты писали о том, что кайзер вступил в союз с русским царем, таким тоном, будто он заключил союз с самим Сатаной и подписал его кровью.

Но наш кайзер мужественно стерпел хамство и оскорбления бумагомарателей. Правда, несколько особо наглых газетенок было закрыто по решению имперского суда, а остальные сбавили тон и лишь уныло скулят, поругивая мое министерство и меня лично.

Ну, а мой непосредственный начальник и политический наставник канцлер фон Бюлов в порыве откровенности сказал мне, что перед Германией открываются новые и светлые горизонты. Теперь в своем стратегическом планировании наша империя могла в полной мере сосредоточиться на проблеме Франции и ее колоний. Мы разгромили лягушатников тридцать шесть лет назад и готовы разбить их еще раз. Только мне кажется, что наш кайзер решил возродить империю Карла Великого, и на этот раз германские войска могут остаться во Франции навсегда.

Во время нашей последней встречи перед моей поездкой в Данию у него был такой взгляд… Ну, в общем, словно сбылись его самые заветные мечты, причем такие, о которых он раньше даже и помыслить не мог. А Франция с колониями – это огромные территории, забрав которые мы сможем соперничать с самой Британской империей.

Правда были у нас и недовольные таким развитием событий. И совсем не проплаченные британцами и французами левые в рейхстаге и либералы. Одной из высокопоставленных персон, которой пришлось расстаться с насиженным годами местом, стал «серый кардинал» нашего МИДа барон Фридрих Август фон Гольштейн, начинавший работать еще с Бисмарком.

Барон Гольштейн был сторонником соединения несоединимого, то есть ориентировался на союз Германии и Великобритании, нацеленный против России. Нет, благодарю покорно, таскать каштаны из огня для банкиров из лондонского Сити – это не самое большое удовольствие в жизни.

Да, я честный немецкий чиновник, в точности исполняющий все указания своего руководства, и тем самым являющийся одной из главных опор нашего государства. Но даже простой чиновник может понять – что приносит Германии пользу, а что вред. Как такой умудренный политик не мог видеть того, что Англия просто использовала нас в своих комбинациях, ничуть не заботясь о соблюдении интересов Германии?! Или у него было против русских что-то личное? Не знаю, не знаю…

Одним словом, после отставки этого «серого кардинала», наша политика избавилась от симптомов вялотекущей шизофрении и наконец-то стала последовательной. И кайзер, и канцлер Бюлов, и я не покладая рук работали над созданием русско-германского союза, открывающего перед нашей империей головокружительные перспективы.

Смерть русского царя Николая от рук террористов, казалось бы, похоронила наши надежды на успешное завершение этой работы. Но его младший брат сразу же твердо заявил: «Русско-германскому союзу быть!»

Вот после этого заявления кайзер и отправил меня в Копенгаген, где я вместе со своим русским коллегой Петром Николаевичем Дурново провел переговоры о привлечении в наш будущий союз Дании в качестве младшего партнера.

Поначалу я думал, что эта затея лишена всяческого смысла и обречена на провал. Ведь последние сорок лет после войны за Шлезвиг и Гольштейн Дания была к нам, немцам, откровенно враждебна, считая нас агрессорами и оккупантами. Но как выяснилось, когда русские и немецкие дипломаты действуют заодно, то они могут творить настоящие чудеса. К тому же датчане ненавидят англичан не меньше, а может быть и больше, чем нас, немцев. Да, мы воевали друг с другом, но не сжигали в целях устрашения Копенгаген вместе со всеми жителями.

Целую неделю мы вместе с господином Дурново работали над тем, чтобы этот крайне важный для нас союз наконец-то состоялся. И позавчера, двадцать пятого марта, датский фолькетинг ратифицировал соглашение, и оно вступило в законную силу. Мы вместе с моим русским коллегой вздохнули с облегчением – балтийское побережье России и Германии теперь будет надежно защищено датским форпостом.

Зато воплями негодования немедленно разразились британские политики. Джентльмены из Лондона были в шоке – как же так, какие-то там немцы и русские посягнули на главный принцип английской политики – право на безнаказанный разбой, которое они сами себе присвоили еще со времен королевы Елизаветы Девственницы и знаменитого пирата Френсиса Дрейка.

Сразу же после ратификации я выехал на один день в Берлин, для личного доклада канцлеру Бюлову и кайзеру Вильгельму. Выслушав мой рассказ, император велел мне немедленно возвращаться в Копенгаген для организации взаимодействия между немецкими, русскими и датскими военными по организации обороны проливов. Тут нужен был дипломат с военным опытом. И лучше кандидатуры, чем моя, трудно было бы найти.

Ведь я успел поучаствовать в двух войнах – в войне с Австрией в 1866 году я был всего лишь юнкером, а в 1870 году, когда Пруссия проучила этого французского задаваку Наполеона III, я уже был офицером. Конечно, с тех пор многое воды утекло, и воевать стали по-другому, но что такое война, я все же знал не понаслышке.

Кайзер решил, что для непосредственной обороны проливов лучше всего использовать два отряда устаревших броненосцев: «Курфюрст Фридрих Вильгельм», «Бранденбург», «Вейссенбург», «Вёрт», «Кайзер Фридрих III», «Кайзер Вильгельм II», «Кайзер Вильгельм дер Гроссе», «Кайзер Барбаросса», «Кайзер Карл дер Гроссе», а также бронепалубные крейсера: «Газелле», «Ниоба», «Нимфа», «Тетис», «Ариадна» – для несения дозорной службы.

Общее командование объединенным германо-русско-датским флотом было поручено адмиралу Тирпицу. В помощь нашим кораблям в самое ближайшее время должна была подойти русская эскадра Балтийского флота во главе с их новейшим броненосцем «Император Александр III», что должно было хоть немного компенсировать слабость наших броненосных старичков.

В случае невозможности сдержать британский натиск, команды устаревших кораблей должны будут сражаться до последнего снаряда, а потом затопить свои корабли на судоходном фарватере. Добивать врага будут десять наших новейших броненосцев типа «Брауншвейг» и «Виттельсбах», заканчивающие сейчас боевую подготовку в Северном море.

Кайзер решил, что если англичане наберутся наглости сделать хоть один выстрел, то ни один британский корабль не должен вернуться в свои порты. Это была бы «славная охота», как писал их Киплинг. Но надеюсь, у британских адмиралов хватит благоразумия, увидев наш готовый к бою объединенный флот, повернуть восвояси и не затевать войну с непредсказуемым для Англии результатом.

Ибо, как сказал наш кайзер, в тот же час, как наши моряки вступят в сражение за Копенгаген, придут в движение и русская армия в Туркестане и русские и немецкие флоты на Дальнем Востоке. От самой идеи подобных синхронных действий на таком огромном пространстве у меня кружится голова. Наш великий Мольтке как-то сказал: «Двигаться врозь – побеждать вместе». Но русские сумели развить его принцип до воистину планетарных масштабов.

Вот, я вижу дымы на горизонте. И движутся они прямо на нас. Уже можно увидеть идущие двумя колоннами броненосцы, пусть и не совсем новые, но все еще грозные, а также бегущие перед ними легкие крейсера дозора. «Боже, храни Германию!» У меня на глазах появились слезы от гордости за наш Фатерлянд.

С фортов Копенгагена, с датского броненосца береговой обороны «Херлуфа Тролле» и с русского крейсера «Аврора» доносится грохот салютных выстрелов. Флагманский «Кайзер Вильгельм II» отвечает на их салют холостым залпом из носовой башни.

Господи, какая мощь, какая красота! И пусть левые в рейхстаге брызжут ядом, пусть они окончательно спятят от своего пацифизма, но нет зрелища более прекрасного, чем созерцание военной мощи!

А жители Копенгагена на набережной машут руками и бросают вверх головные уборы. Они тоже сейчас забыли о нашей былой вражде. Ведь сегодня эти корабли пришли в гавань датской столицы не как захватчики, а как друзья и защитники. Дай нам господи терпения договариваться там, где договариваться можно, и мужества воевать там, где договориться нельзя. Ну и мудрость для того, чтобы отличить первое от второго. Аминь!

27 (14) марта 1904 года, вечер. Дания, Копенгаген, Брэдгардэ-сю, здание Российской дипломатической миссии

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Ну вот и закончилась наша одиссея. Экстрима было – выше крыши. Но все хорошо, что хорошо кончается. Мы находимся в Копенгагене, столице дружественной нам Дании. Своих спутников я оставил в гостинице, а сам отправился в российское посольство, или, как ее сейчас здесь называют – миссию.

Путешествие по Германии прошло без приключений. Немцы свое дело знали туго. Наш спецвагон своевременно цепляли к поездам, следующим на север Германии. Во Франкфурте – к поезду, идущему в Гамбург, а в Гамбурге – к следующему в Любек. И все это время нас кормили ужином и завтраком, господин Кригер развлекал своей болтовней, а в промежутках между этими занятиями мы дружно обсуждали новость, которую узнали из газет.

А именно: подписание договора об особом статусе Датских проливов и об альянсе Германии и России, который поменял всю расстановку сил в мире. Ленин и Коба дружно чесали затылки, гадая, как отразится это все на деятельности российских социал-демократов, и радоваться ли этим переменам или огорчаться.

В Любеке нас у пристани уже поджидало небольшое посыльное судно под флагом ВМС Германской империи. Выйдя из гавани, оно взяло курс на север, в сторону столицы Дании.

В Копенгаген мы прибыли днем. Сказать честно, город меня сильно разочаровал. Он был удивительно похож на небольшой российский провинциальный городок. Одна из центральных улиц, по которой мы ехали на двух экипажах в российскую миссию, и на которой находились все лучшие магазины датской столицы, была не шире иного московского или питерского переулка. Извозчики двигались по ней медленно, а многочисленные велосипедисты вели в руках свои велосипеды. Это был, похоже, чисто датский национальный вид транспорта. Уже в ту пору на улицах Копенгагена появились специальные велосипедные дорожки, по которым безбоязненно разъезжали местные жители. Как мне рассказывали, даже сам наследник датского престола любил рассекать по столице на велосипеде.

Общее впечатление наше было такое – серо и уныло. Не было видно вывесок кафе или ресторанов. Вся городская жизнь сосредоточена на двух-трех центральных улицах со старинными мрачными обветшалыми домами. Лишь уличные торговцы бананами – Копенгаген как-никак портовый город – со своими тележками вносили некоторое разнообразие в унылую уличную жизнь.

Ирина, Коба, Ленин и Крупская разместились в отеле «Англетер», единственной приличной гостинице в городе. А я позвонил по старому и смешному на вид телефону в российскую миссию и доложил о нашем прибытии.

Как оказалось, этим утром в Копенгаген прибыла германская эскадра броненосцев, чтобы взять под свою охрану вход в проливы. А завтра должна подойти и наша эскадра, которую ведет сам Степан Осипович Макаров. Все это мне рассказал посол России в Дании Александр Петрович Извольский. Из истории я знал, что этот типус был рьяным англофилом – кстати, сие было заметно и по его кислой физиономии, когда он рассказывал мне о неожиданном визите боевых кораблей Германии, – поэтому я с ним особо не откровенничал. Более содержательный разговор состоялся у меня с русским военным агентом в Скандинавии Генерального штаба полковником Алексеевым Александром Максимовичем. Он сообщил мне, что из Петербурга в отношении меня и моих спутников получены вполне определенные инструкции, согласно которым мы должны находиться неотлучно в Копенгагене в ожидании какой-то важной для нас встречи. Какой именно, полковник не сказал. Похоже, он и сам толком не знал этого.

Алексеев выдал мне довольно крупную сумму денег на повседневные надобности, а также на покупку штатского костюма – согласно той же инструкции мне рекомендовано было не появляться больше в общественных местах в русской военной форме и сидеть тихо, не высовываясь. Меня должны были найти люди, которых я знаю лично, поэтому никаких паролей мне не передавалось.

Когда я уже собрался было покинуть миссию, навстречу мне в коридоре попался хорошо знакомый министр иностранных дел России Петр Николаевич Дурново. По всей видимости, информация обо мне и моих спутниках у него была более подробная, и прошла она не по линии военного министерства, а по линии МИДа.

– О, поручик Бесоев, вы уже здесь! – воскликнул Дурново. – Наслышан, наслышан о ваших похождениях в швейцарских землях! Рад, что они так благополучно закончились. А вы, как я узнал, показали себя молодцом. Отрадно, что в нашем Отечестве есть такие герои, как вы!

Извольский, который словно лиса вертелся неподалеку от нас, мгновенно сделал стойку, желая побольше узнать о моих «подвигах» в Швейцарии. Но Дурново, видимо уже осведомленный о том, что собой представляет русский посланник в Дании, нахмурился, взял меня под локоток и направился к выходу из миссии.

– Поручик, давайте немного прогуляемся. И поговорим заодно, – сказал Петр Николаевич. – Вы ведь впервые в Копенгагене?

Я кивнул ему в ответ. Ведь не рассказывать же министру о том, что в этом Копенгагене я впервые, а вот в другом, конца ХХ века, я бывал, причем неоднократно. И что эти два города очень не похожи друг на друга.

– Итак, поручик, – сказал Дурново, – как я понял, ваша миссия прошла успешно, и вы прибыли сюда с двумя будущими правителями того, что лет через пятнадцать останется от Российской империи?

Я кивнул министру, подтверждая, что все обстоит именно так. Петр Николаевич на мгновенье задумался.

– А знаете что, – сказал он, – мне было бы весьма интересно посмотреть на них и понять – что это за люди. Я, конечно, понимаю, что в нашей нынешней истории они вряд ли смогут стать во главе России. Но все же мне хочется увидеть – что в них есть такого, и почему в вашей истории они смогли за какие-то тридцать с небольшим лет превратить Россию, пусть и большевистскую, в страну, которая сумела победоносно завершить войну со всей Европой и стать одной из самых могучих держав в мире.

Как вы полагаете, поручик, они согласятся со мной встретиться? Я понимаю, что господам революционерам будет не совсем удобно пожимать руку тому, кто был в свое время директором департамента полиции, а в молодости занимался тем, что организовывал за рубежом агентурную сеть для наблюдения за революционно настроенными эмигрантами.

Я ответил, что не уполномочен за своих спутников соглашаться, или наоборот – не соглашаться, с предложением господина Дурново, и что они вольны сами принимать любые решения. Но я обязательно передам им слова министра иностранных дел России.

Тогда Дурново сказал, что он сегодня вечером будет ждать их в резиденции нашей миссии. Встреча будет неофициальной.

– Без лишних глаз и ушей, – добавил Дурново, намекая на русского посланника, который, по всей видимости, не внушал ему доверия. Что ж, это чувство к господину Извольскому было у нас взаимным.

Как я и предполагал, ни Ленин, ни Коба от этого предложения не отказались. Дамы, которые приняли ванну и впервые за несколько дней поспали в нормальных постелях – с подушками, одеялами и чистыми простынями, тоже не были против.

И вот мы, все пятеро, стоим у двери миссии и ждем, когда лакей откроет нам дверь и проводит нас в кабинет, где нас уже ждет глава русского внешнеполитического ведомства. Посмотрим, во что выльется эта встреча?

27 (14) марта 1904 года, поздний вечер. Дания, Копенгаген, Брэдгардэ-сю, здание Российской дипломатической миссии

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Гляжу на своих спутников. Владимир Ильич держится уверенно, даже, я бы сказал, самоуверенно. Коба же немного скован – похоже, что он впервые в жизни встречается с такой высокопоставленной особой, как министр иностранных дел Российской империи. Но ничего, привыкнет со временем. В нашей истории он будет запросто чувствовать себя рядом с президентами и премьерами, да так, что даже потомок герцога Мальборо будет первый вскакивать перед ним, словно нашкодивший пацан перед строгим учителем.

Но Петр Николаевич встретил нас просто, можно даже сказать, по-домашнему. Дамам он галантно поцеловал ручку, а мужчин пригласил к столу и разрешил курить. Ленин сим пороком не страдал, а Коба, немного помявшись, достал из кармана портсигар и задымил какой-то дешевой папироской. От предложенной ему Дурново сигары он отказался. Похоже, что он просто не знал, как курят этакую барскую цидульку.

Петр Николаевич с интересом поглядывал на своих гостей. Как человек, посвященный в Великую тайну, господин Дурново уже немного знал о тех событиях, что происходили в ХХ веке, в нашей версии истории. Поэтому он с некоторым уважением смотрел на тех людей, которые после падения самодержавия в 1917 году сумели сохранить государственность на территории большей части бывшей Российской империи и уберегли ее от участи стать колониальным владением своих так называемых «союзников».

А потом вот тот, среднего роста кавказец, с черными усами и немного рябоватым лицом, сейчас смущенно поглядывающий на министра, пусть и под другим названием, возродил Россию из пепла и превратил ее в одну из двух самых могущественных держав мира.

Дурново, наверное, ломал голову – как им удалось совершить такое чудо? Петр Николаевич прекрасно знал о том, что «подгнило что-то в Датском королевстве», и то, что сотворили эти два господина, соизмеримо разве что с подвигами Геракла, очистившего Авгиевы конюшни, истребившего Лернейскую Гидру и злобного Немейского льва.

– Не знаю даже, как к вам и обращаться? – после затянувшейся паузы задумчиво произнес Петр Николаевич Дурново. – Обращение «господа» вряд ли понравится вам, а «товарищи» – мне.

Я решил проявить инициативу и сказал:

– Уважаемый Петр Николаевич, пусть присутствующие обращаются друг к другу как принято в среде доблестного российского офицерства, то есть по имени и отчеству.

Господин Дурново кивнул мне.

– Итак, уважаемый Владимир Ильич, мне поручено предложить вам в новом правительстве России пост министра труда и социальной политики. Ваше назначение согласовано с ее императорским величеством вдовствующей императрицей Марией Федоровной, курирующей, как теперь говорят, социальные вопросы, и утверждено императором Михаилом Вторым.

Сразу хочу сказать, что этого министерства пока нет, и начинать деятельность его придется фактически с нуля. Есть фабричные инспекции, но, как я уже слышал, вы, Владимир Ильич, не в восторге от их деятельности.

– Именно так, Петр Николаевич, – произнес Ленин. Он немного волновался и чуть картавил. – Не в восторге – это слишком мягко сказано. И я полагаю, что в первую очередь необходимо принять новое законодательство, защищающее заводских и фабричных рабочих от произвола их хозяев.

– Вы так считаете? – удивленно произнес Дурново. – А я вот слышал, что существующее в Российской империи трудовое законодательство кое в чем либеральнее, чем то же европейское…

Ильич, услышав это утверждение министра, вскочил со стула и, приняв свою любимую позу – чуть наклонился вперед, заложив большой палец левой руки за борт пиджака, – стал, словно перед своими коллегами по партии, разъяснять маститому российскому бюрократу всю ошибочность его суждений.

– Петр Николаевич, – произнес Ленин, – а знаете ли вы, что даже такое, с ваших слов, «либеральное» законодательство, регулирующее взаимоотношение наемных рабочих и владельцев средств производства, на самом деле зачастую элементарно не выполняется? Те же упомянутые вами фабричные инспектора зафиксировали сотни, тысячи случаев, когда фабриканты и их управляющие самым возмутительным образом обирали рабочих, обсчитывали их, проявляя при этом удивительную изобретательность.

К примеру, на одной из фабрик висевшие в цехе часы были так отрегулированы, что отставали, и тем самым рабочие в течение недели перерабатывали два-три лишних часа, за которые им, разумеется, работодатели не платили. А на другой фабрике хозяева запретили, извините, убирать туалеты и выносить оттуда нечистоты. Как они объяснили фабричному инспектору, это делалось для того, чтобы рабочие, посетившие по нужде сии заведения, не задерживались там и, следовательно, больше времени трудились.

– Вот так-так… – удивленно произнес Дурново. – Я об этом не слыхал… Хотя в бытность мою директором департамента полиции мне много чего довелось узнать и увидеть.

– А возмутительная система штрафов, а обсчет и обман при выдаче заработной платы! – продолжал горячиться Ленин. – Все это надо исправлять и приводить в соответствие с новым трудовым законодательством. Но его надо предварительно подготовить…

– Вот вы этим и займетесь, Владимир Ильич, – сказал Дурново, – с вашими знаниями предмета и вашей энергией мы, как мне кажется, сумеем обуздать произвол фабрикантов, которые в погоне за прибылью готовы довести Россию до социальной революции…

Ленин с усмешкой посмотрел на министра.

– Петр Николаевич, я вижу, что и вам уже стало понятно, что алчные капиталисты пилят сук, на котором сидят. Да, если все останется так, как есть, революция через какие-то лет десять – двенадцать сама постучит вам в двери.

Но и помимо этого произвол фабрикантов должен быть ликвидирован. Ведь вы, Петр Николаевич, государственник? – Когда Дурново легким кивком ответил на вопрос Ленина, тот продолжил: – Так вот, нищий народ – это прямой подрыв устоев государственности. Точнее, экономики государства. Чтобы в стране бурно развивалась промышленность, необходимы покупатели того, что эта промышленность произведет. А что может купить нищий, едва сводящий концы с концами? А крестьянин, у которого нет средств на покупку новейших сельхозорудий, удобрений, наконец?

Вот в чем корень зла – в нищете большей части народа! Так дальше жить нельзя! Если вы, Петр Николаевич, хотите, чтобы государство наше было сильным и богатым, чтобы народ наш был счастлив, то придется очень многое менять. Вот только готовы ли власти предержащие к этому?

Дурново задумался. Потом улыбнулся и сказал:

– Наверное, да. Готовы. Не все, конечно, но… У нас просто нет выбора. Как скажет лет этак через тридцать ваш товарищ по партии, – тут министр посмотрел на внимательно слушающего весь этот разговор Кобу и процитировал по памяти: – «Мы отстали от передовых стран на пятьдесят – сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут…»

– Удивительно правильно вы тогда сказали, уважаемый Иосиф Виссарионович, – с легким кивком в сторону Кобы сказал Петр Николаевич, – и нам сейчас придется заниматься тем же самым, чем вы занимались в той истории, из которой к нам пришли уважаемый Николай Арсеньевич и очаровательная Ирина Владимировна.

– А вы бы не хотели тоже принять участие в реформировании России? – неожиданно спросил Дурново у Кобы. – С вашими талантами организатора и стальной волей вы, Иосиф Виссарионович, могли бы принести немало пользы нашей державе. Конечно, сейчас вы еще молоды, но Александр Македонский уже в восемнадцать лет отличился в сражении при Херонее, разбив доселе непобедимый «Священный отряд» фиванцев…

– Извините, уважаемый Петр Николаевич, – смущенно улыбнувшись, сказал будущий советский вождь, – я даже как-то не задумывался об этом. Мне еще многому надо научиться. Впрочем, – тут Коба посмотрел на министра, – у русских людей есть хорошая пословица: глаза боятся – руки делают. Если у меня получится что-то сделать полезное для простого народа, то я буду этому только рад. Владимир Ильич, – Коба посмотрел на Ленина, – я прав?

– Абсолютно правы, товарищ Коба, – ответил Ильич, прищурив левый глаз, – революция ведь не самоцель, а средство, с помощью которого жизнь народа должна стать лучше. И если ее можно улучшить без свержения правящего режима, то почему бы и нет… Нам ведь, так сказать, предлагается поучаствовать в революции сверху. Хотя должен признаться, работа предстоит адова, перестроить самодержавие будет ничуть не легче, чем его свергнуть…

Я вмешался в беседу:

– Зато людские потери во время реформ – а это и есть «революция сверху» – гораздо меньше, чем во время русского бунта, который, как говорил Александр Сергеевич Пушкин, «бессмысленный и беспощадный». Ну и, как показало Смутное время, страна с ослабленной центральной властью начнет разваливаться на части.

– Это вы верно заметили, Николай Арсеньевич, – сказал Ильич, – нам чужд эсеровский путь, который ведет к кровавому бунту всех против всех. К тому же, – обратился он ко мне с хитрой улыбкой, – вы почему-то не до конца процитировали фразу Пушкина. Полностью она звучит так: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка».

– Вот и отлично, Владимир Ильич, – сказал Дурново, – теперь я думаю, что мы найдем с вами общий язык.

Потом он посмотрел на наших красавиц и укоризненно заметил:

– Господа-товарищи, нам всем должно быть очень стыдно за то, что мы совершенно позабыли о присутствующих здесь дамах. Давайте прервем на время наши мужские беседы о политике и экономике и попытаемся найти другие темы, которые были бы интересны нашим очаровательным Ирине Владимировне и Надежде Константиновне. Сударыни, я бы хотел предложить кофе по-турецки и свежие бисквиты. Вы не против?

28 (15) марта 1904 году, полдень. Санкт-Петербург, Мариинский дворец, кабинет председателя Комитета Министров Российской империи

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Вызов к главе российского правительства был для меня неожиданен. За эти тревожные дни, наполненные работой по расследованию всех обстоятельств заговора, который закончился убийством императора и попыткой военного путча, мне иногда не хватало времени даже на то, чтобы поспать шесть часов без перерыва. А возраст и здоровье давали о себе знать. В общем, я загонял себя так, что однажды, внимательно посмотрев на меня, наша любезная Нина Викторовна нахмурилась и приказным тоном велела мне отложить в сторону все дела и немного отдохнуть.

– Александр Васильевич, дорогой, – сказала она, – мы, конечно, люди военные и должны «стойко переносить все тяготы и лишения», но надо ведь и меру знать. Свалитесь – кем я вас заменю? Так что, давайте, не спорьте, и – шагом марш отдыхать!

Приказ командира, как известно, есть закон для подчиненного. Поэтому я не стал спорить с полковником Антоновой и отправился в свой закуток, принял фирменный «ночной коктейль» – смесь из двадцати капель настоек пустырника, валерьянки и боярышника, после чего разделся, лег на кровать и мгновенно провалился в тяжелый сон без сновидений.

Проснулся я относительно бодрым. Посмотрел на часы, лежавшие на прикроватной тумбочке, и даже присвистнул от удивления – ничего себе, проспал почти двенадцать часов.

И вот тут-то ко мне явился не запылился гонец от Вячеслава Константиновича фон Плеве с предложением о встрече. Отказывать пока еще второму человеку в государстве было как-то неприлично, и я, кряхтя и ворча, отправился приводить себя в порядок.

От Новой Голландии до Мариинского дворца было рукой подать, но я помнил приказ Нины Викторовны о том, что нам необходимо соблюдать осторожность. Поэтому я отправился в резиденцию главы правительства на дежурном «Тигре», позади которого рысил пяток конных жандармов. Со стороны это выглядело немного комично. Во всяком случае, с точки зрения моих современников.

Я примерно догадывался, о чем у нас с господином Плеве пойдет разговор. Несколько дней назад я пересекся с ним и накоротке сказал Вячеславу Константиновичу, что сейчас, конечно, мы воленс-ноленс должны в первую очередь заниматься внутренними делами, но не стоит забывать и о том, откуда растут ноги, то есть о делах внешних. И именно ему как главе кабинета до прибытия нового императора надо осуществлять общее руководство процессом. А уже Петр Николаевич Дурново будет думать – как практически решить поставленные перед ним задачи, тем более что он сейчас преимущественно занят германским и датским делами.

Тогда Плеве лишь кивнул мне в знак согласия, и я посчитал разговор оконченным. Ан нет – похоже, что он решил его продолжить, для чего и вызвал, точнее, пригласил меня к себе.

В кабинете, после приветствия и предложения присесть в кресло, господин Плеве, сразу, что называется, взял быка за рога.

– Александр Васильевич, я бы хотел с вами поговорить о приоритетах нашей новой внешней политики. Ведь согласитесь – все, что произошло в последнее время, кардинально изменило расстановку сил в мире. И теперь нашим дипломатам следует определить новые цели и направления их деятельности. Старые альянсы распались, взамен них образовались новые. Но, как я понял, переориентирование всей нашей внешней политики на этом не закончилось?

Я кивнул:

– Скорее всего, да, Вячеслав Константинович. Превращение Германской империи из нашего потенциального противника в союзника и прямо противоположная метаморфоза, произошедшая в отношениях с Францией, мирный договор и возможный альянс с Японией, осложнение взаимоотношений с Британией – все это лишь начало тех изменений во внешней политике, которые последуют после того, как новый император Михаил Второй прибудет в Санкт-Петербург и возьмет в свои руки бразды правления.

Давайте начнем с наших ближайших соседей. Достаточно ровные и доброжелательные отношения со Швецией могут существовать и в дальнейшем, если их не будет все время раздражать финский вопрос. Идти на поводу и финнов, которые, скажем честно, имеют такие права, которых нет у других подданных Российской империи, не стоит. Но резко закручивать гайки – тоже не выход. Но в данном случае, Финляндия – это наше внутреннее дело.

А вот с Норвегией, которая, как известно, состоит в унии со Швецией, именно сейчас, под влиянием наших «заклятых друзей», которые активно мутят воду в Христиании, подстрекая тамошних политиков к выходу из унии, могут осложниться. В нашей истории все закончится провозглашением независимости Норвегии в ноябре 1905 года. На норвежский трон будет приглашен племянник вдовствующей императрицы Марии Федоровны Кристиан, Фредерик Карл Георг Вальдемар Аксель Глюксбургский, который и станет королем Норвегии Хоконом Седьмым.

Понятно, что он останется настроенным дружески в отношении своей тетушки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и деда, короля Дании Кристиана Девятого. Но королем он будет конституционным, то есть не оказывающим практически никакого влияния на внешнюю политику Норвегии.

Помешать отделению Норвегии от Швеции мы вряд ли сможем, но вот увеличить свое влияние в этой стране, которая будет нашей соседкой на Севере, крайне необходимо. Как? – это отдельный разговор. Запомните только одно слово – Шпицберген…

Сложные взаимоотношения у нас сложились с Австро-Венгрией. Впрочем, если не будировать вопрос о наших «братушках» на Балканах, с Веной можно поддерживать нормальные взаимоотношения. Нам просто надо дождаться пока враг России император Франц-Иосиф естественным путем отойдет в мир иной. После его смерти «лоскутное одеяло» само поползет по швам. И еще надо помнить, что в прошлый раз именно Австро-Венгрия стала инициатором начала мировой войны. Но это уже больше по военной части. Если австрийскому императору, давно уже впавшему в старческий маразм, захочется повоевать, то останавливать его придется уже силой оружия. Самое главное, что в этом возможном конфликте Германия будет на нашей стороне.

Для нас важнее взаимоотношения с Турцией, которая переживает сейчас трудные времена. Молодые офицеры готовят свержение изрядно засидевшегося на троне султана Абдул-Гамида. И они в конце концов это сделают, создав движение «Младотурок», которое добьется принятия в стране конституции. Пришедший к власти военный министр Турции Энвер-паша провозгласит доктрину пантюркизма. Все это, как обычно случается в Турции, закончится резней армян и других христиан. Буржуазно-демократические преобразования в восточно-деспотическом варианте – это еще та экзотика.

В Персии, которая фактически расколота на три части, наши позиции сильны на севере страны, в провинциях, примыкающих к Каспию, самых развитых в экономическом отношении. Там у нас есть серьезное подспорье – Казачья его величества шаха бригада, командуют которой русские офицеры. Это самая боеспособная часть персидского войска. В центральной части Персии царит безвластие, южную же часть взяли под свой контроль британцы.

Я полагал бы, Вячеслав Константинович, пользуясь нашими нынешними сложными взаимоотношениями с Англией, всемерно усилить наше присутствие в центральной и южной Персии. Страна эта хотя и бедна, но в недрах ее много того, что в самом ближайшем времени понадобится российской промышленности. Да и не стоит забывать о том, что Персия – это дорога к южным морям, Индийскому океану, а главное – к Индии, «Жемчужине британской короны». Да и Турция будет вести себя более покладисто, помня, что она станет теперь весьма уязвима не только с севера, но и с востока и юга.

Среднеазиатские границы России пока нас вполне удовлетворяют. Но здесь не стоит забывать о происках тех же британцев, которые натравливали и будут продолжать натравливать на нас шайки грабителей, вооружая их оружием и снабжая инструкторами. Надо попробовать заручиться поддержкой эмира Афганистана Хабиббулы-хана, который, между прочим, родился в Ташкенте, на территории Российской империи. Он тяготится зависимостью от Британии, и с учетом произошедших изменений в мире, вполне вероятно пойдет на заключение с нами договора о дружбе. Сильный и независимый Афганистан нам не опасен, а вот для британцев – это как кость в горле.

Можно подумать о приращении наших пределов за счет Кашгарии. С пекинским правительством тамошнее население с больших контрах, поэтому наше покровительство примет с большой охотой. Тем более этот район Китая – Илийский край – уже был когда-то под нашим управлением. Британские протесты по этому вопросу, если они, конечно, последуют, следует оставить без внимания.

Ну, а на Дальнем Востоке произошли такие изменения, что о них еще рано судить. Могу только сказать, что достройка Великого Сибирского пути, победоносное окончание войны с Японией, взятие под покровительство Кореи нашей эскадрой и последующее вытеснение из этого региона британцев полностью поменяют расклад сил в тех местах. И дадут дополнительные выгоды России. Надо только этими выгодами правильно воспользоваться и еще посмотреть, с кем дружить, а с кем нет.

Пока китайцев в Маньчжурии еще мало, необходимо как можно скорее официально присоединить регион к России и приступить к его заселению русскими крестьянами. Будет у нас на Дальнем Востоке своя житница по типу черноземных губерний юга России. Китайцев же из Маньчжурии желательно аккуратно вытеснить, тем более что совсем недавно их там практически и не было. С корейцами, напротив, нужно вести политику русификации и обращения в православие, для чего направить туда толковых русских учителей и священников-миссионеров. Мы со своей стороны окажем им всевозможное содействие.

Что касается Японии, то давайте дождемся прибытия государя, тем более что он везет с собой невесту – принцессу Масако. Очевидно, что у него есть свои соображения о том, как использовать своих новых родственников.

Немного помолчав и подумав – не упустил ли я что-то важное, – я пожал плечами и сказал:

– Ну, вот, кажется, и все, что мне хотелось вам сказать, Вячеслав Константинович.

Плеве, внимательно слушавший меня и время от времени делавший какие-то пометки на лежавшем перед ним листе бумаги, поднялся с кресла и подошел ко мне.

– Александр Васильевич, – сказал он, – я хочу поблагодарить вас за то, что вы нашли время для беседы со мной. Для меня было весьма интересно и полезно выслушать ваше мнение о том, что происходит и может произойти в странах, расположенных вдоль границ нашей империи. Есть пища для размышлений. Было бы хорошо время от времени так же встречаться и обмениваться мнениями о самых насущных вопросах. Я надеюсь, что вы не откажете мне в этом.

На этом мы и расстались. На выходе из Мариинского дворца я посмотрел на часы. Да, делу время, а потехе час. Пора мне снова в Новую Голландию. Там меня ждали дела, которые требовали срочных решений…

29 (16) марта 1904 года, утро. Копенгаген

Вчера к Копенгагену подошла германская эскадра под флагом гросс-адмирала Тирпица. А сегодня к датской столицы с другой стороны подошли пять русских броненосцев. Был тут и совсем новый, только что вошедший в строй «Император Александр III», а за ним, в порядке возраста и технического совершенства следовали «Сисой Великий» и «Наварин». А замыкали строй старые корабли, броненосцы еще таранного типа – «Александр II» и «Николай I».

В качестве дополнительного усиления эскадры, Балтийский флот отправил в поход к берегам Дании два броненосца береговой обороны: «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин». Что ж, в узких Датских проливах им тоже найдется работа по специальности. А вот если англичане прорвутся в Балтику, то эти два маленьких кораблика просто не сумеют защитить все наше побережье.

На взгляд датских обывателей эскадра выглядела весьма грозно, и дымила трубами исправно. Но на мостиках ее кораблей командиры и большинство офицеров понимали, что команды на «Александре II» и «Николае I» по сути своей являются смертниками. По представлениям, бытовавшим в момент их проектирования и постройки, броненосец должен был, как во времена древнеэллинских флотоводцев, таранить противника своим шпироном, подавляя оборонительные возможности врага огнем мощных, направленных вперед орудий главного калибра.

Мрачная тень роковой битвы при Лиссе, когда ушел в пучину итальянский броненосец «Ре д’Италия», протараненный австрийским броненосцем «Фердинанд Макс», господствовала тогда над морями и океанами. С того момента и до самого начала двадцать первого века больше ни одному кораблю не удалось повторить подвиг австрийских моряков. Увы, корабли первого и второго классов даже не имели шанса выйти на равного им противника в торпедную атаку. Ибо сближение на такую короткую дистанцию означало верную смерть от огня вражеской артиллерии. А вы говорите – таран!

Но в условиях узости проливов, наличия шхер, ночного времени и плохой видимости все же имелся, хотя и небольшой, шанс разменять два старых броненосца, которым давно уже пора на слом, на два новейших британских корабля – броненосец или крейсер. Тут главным было суметь подкрасться на дистанцию атаки. Это «главное» – в рассуждении адмирала, командующего эскадрой. А в рассуждении команды корабля, совершающего подобную самоубийственную атаку, это главное заключалось в том, как после этой атаки спастись. Ибо было совершенно ясно, что даже в случае успеха корабль этот уже не жилец.

Поэтому когда встал вопрос о посылке этих старичков в Датские проливы, вице-адмирал Макаров построил команды, и, объяснив предстоящую задачу, сказал бессмертные слова: «Только добровольцы – шаг вперед!»

И весь строй, от командира до трюмного кочегара, не задумываясь, сделал шаг вперед. Раз-два. Ибо остаться на месте в подобной ситуации для русского человека, вне зависимости от сословия и звания, было бы несмываемым позором, который горше смерти.

И закипела работа. Таранные броненосцы готовили, возможно, к их последнему бою. Под корень были убраны мачты – дань минувшей парусной эпохи. Потом на берег были сданы все деревянные шлюпки, вместо которых в Копенгагене должны были быть приняты несколько немецких легких лодок, изготовленных из тонких листов железа. Также на берег были сданы все сфероконические мины заграждения и все самодвижущиеся мины, за исключением тех двух, что были заряжены в носовые минные аппараты, стреляющие прямо вперед по курсу броненосца.

Также были заужены смотровые щели боевых рубок. Вице-адмирал Макаров исходил из того, что и в знаменитом бою «Варяга» у Чемульпо, и в бою у Порт-Артура 26–27 января, японцы стреляли фугасными снарядами, снаряженными шимозой.

И как финал бешеного двухнедельного аврала оба таранных броненосца были перекрашены в черный цвет с серыми камуфляжными муаровыми полосами, которые должны были быть похожими на ночной туман. При этом для непривычного взгляда, и особенно в ночное время, полностью смазывались очертания башни и боевой рубки. У наблюдателя, внезапно увидевшего такой корабль, возникло бы впечатление, что на него надвигается кусок ночного мрака.

По замыслу вице-адмирала Макарова, в случае удачи всей этой операции, на достаточно мелководном фарватере пролива Эресунн должна была образоваться баррикада из четырех потопленных кораблей – двух русских и двух британских, которую британской эскадре было бы крайне непросто обойти под огнем шести русских – включая «Ослябю», – двух датских и девяти германских броненосцев.

А на тот случай, если бой приобретет вид классического линейного сражения, еще в Петербурге вице-адмирал Макаров со своим германским коллегой адмиралом Тирпицем внимательно изучил схему артиллерийского огня, примененную в нашей истории адмиралом Того при Цусиме, которая создавала перед вражеской эскадрой своего рода зону смерти, состоящую из падающих фугасных снарядов.

Не надо особо целиться, можно стрелять при максимальных возвышениях орудийных стволов. Важно только, чтобы круг радиусом в полтора-два кабельтовых буквально кипел от падающих в него снарядов всех калибров. Любой корабль, попавший в эту зону смерти, уже через четверть часа превращался в калеку со сбитыми трубами, изуродованными надстройками, выбитой противоминной артиллерией и экипажем, наполовину состоящим из убитых и раненых.

Вот для добивания таких подранков и были предназначены действующие отдельно от линии таранные броненосцы. При этом им не надо будет даже таранить – объединившись вдвоем против одного подбитого британского корабля, они вполне могли загнать его под воду.

А если на грохот орудий со стороны Северного моря примчится эскадра новейших германских броненосцев, тогда уж англичанам точно придется выбрасывать белый флаг. Так что остается надежда, что если британский адмирал сохранит хоть каплю благоразумия, то он не станет лезть в это осиное гнездо, а просто отступит, не желая доводить дело до войны.

Ведь даже при самом благоприятном для Ройял Нэви развитии ситуации – Континентальный альянс собрал в проливах такие силы, что сражение для англичан будет совсем не похож на легкую прогулку.

И коль британцы не жаждут сразиться с двумя объединенными империями, то отступление будет самым здравым выходом из создавшегося положения.

Потом, правда, опять будут тайные игры, очередные подлости, революционеры-террористы с бомбами в руках, польские националисты, торговые войны, строительство дредноутов и сверхдредноутов…

Но это будет потом, а пока демонстрирующим невиданное единство России, Германии и Дании важно сохранить хрупкий мир здесь и сейчас. Именно ради сохранения этого мира «Император Александр III» салютует сейчас германскому флоту и датским фортам залпом своей носовой башни. Именно ради этого мира звучит ответный салют. Когда русские и немцы сражаются вместе, то они непобедимы. Сбылся страшный сон англосаксов – континенталы, наконец, объединились.

30 марта 1904 года, полдень. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, 1-й лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

В полутемной из-за задернутых оконных штор комнате три самых могущественных в Британской империи человека сидели перед ярко пылающим камином. Известия, поступающие с той стороны Канала, были, прямо скажем, нерадостными. Чувствовалось приближение катастрофы.

– Итак, джентльмены, свершилось! – британский премьер-министр был мрачен, как капеллан, провожающий в последний путь преступника, приговоренного к казни через повешение. – Как вы знаете, русским, германцам и датчанам все же удалось подписать договор об этом так называемом Балтийском союзе. Пока в Копенгагене ликуют, а в Берлине бьют в барабан войны, Петербург занят какой-то нам не до конца понятной возней. – Сэр Артур Джеймс Бальфур повернулся к министру иностранных дел Британии: – Что вы об этом можете сказать, сэр Генри?

Маркиз Лансдаун немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Сэр Артур, изначально мы надеялись помешать заключению этого союза через русского посла в Дании Извольского, который является горячим сторонником союза России и Великобритании и противником русско-германского альянса. Но увы, министр иностранных дел России Дурново, прибывший с особыми полномочиями от вдовствующей русской императрицы, полностью отстранил его от всех дел, и даже, что беспрецедентно, вообще запретил ему покидать территорию посольства.

Господин Дурново и министр иностранных дел Германской империи фон Рихтгофен лично встречались и с датским королем, и с лидерами крупнейших фракций в датском фолькетинге. Как я понимаю, очевидно, всем заинтересованным лицам со стороны России и Германии был предложен свой кусок сэндвича. Результат налицо: договор был подписан и сразу же ратифицирован. Мы просто не успели ничего сделать.

– Это нам уже и так понятно, сэр Генри, – проворчал себе под нос британский премьер, – но скажите, джентльмены, что нам делать дальше?

– В любом случае операцию «Нельсон» нужно немедленно отменять, – ответил первый лорд Адмиралтейства. – В условиях, когда в Датских проливах сосредоточено такое количество русских и германских боевых кораблей, наша эскадра, подготовленная для операции против одной только Дании, просто не сможет выполнить поставленную перед ней задачу – прорваться через проливы. Кроме того, сама эта операция будет означать для нас не показательную порку мелкого европейского государства, а большую войну сразу с двумя мировыми державами без ограничения театра военных действий.

– Я не совсем понял вас, сэр Уильям, – удивленно переспросил британский премьер, – как это «без ограничения»?

– Все очень просто, сэр Артур, – ответил глава британского внешнеполитического ведомства вместо первого лорда Адмиралтейства, – русские вставили в договор понятие «глобального ответа». То есть проблемы, вызванные нашим возможным нападением на Данию, не ограничатся только Европой, а напротив, будут распространены на весь земной шар.

Уже через сутки после начала нашей попытки прорыва к Копенгагену, под ударом могут оказаться наши интересы в Персии, Индии и на Дальнем Востоке. Эта мелкая склочная Дания просто не стоит тех потерь, которые мы можем понести, попытавшись ее наказать.

Первый лорд Адмиралтейства кивнул:

– В случае начала войны с Россией и Германией наша эскадра, базирующаяся сейчас в Вэйхавэе, окажется в ловушке. Сэр Артур, прошу вашего разрешения на ее немедленное перебазирование в Гонконг или Сингапур…

– А что, сэр Уильям, это действительно так необходимо? – с удивлением спросил британский премьер. – Насколько я понимаю, наша база в Вейхавэе служит на Желтом море хорошим противовесом русскому Порт-Артуру и германскому Циндао.

– Служила, сэр Артур, служила… – с горечью ответил первый лорд Адмиралтейства. – Сейчас, когда русские начинают осваивать Фузан, Цусиму и Окинаву, а германцы – Формозу, Вэйхавэй оказался глубоко в тылу у континенталов…

– Как вы сказали, сэр Уильям? – британский премьер внезапно перебил первого лорда Адмиралтейства. – Каких континенталов?

Уильям Уолдгрейв нехотя признался:

– Сэр Артур, поскольку противостоящий Британии союз называется Континентальным альянсом, один из моих офицеров придумал это собирательное название для обозначения русских, германцев, а также всех их союзников и сателлитов.

Так вот, Вэйхавэй, не имеющий сухопутной связи с другими нашими владениями на Дальнем Востоке, в любой момент может быть подвергнут морской блокаде, вслед за которой последует его уничтожение силами эскадры адмирала Ларионова. Мы даже не представляем себе и половины возможностей этой воистину адской силы. Сэр Артур, я считаю, что до тех пор, пока мы не готовы к прямому столкновению с континенталами, нам не стоит рисковать самым сильным нашим военно-морским соединением в тех водах.

– Хорошо, сэр Уильям, я даю вам свое разрешение на эвакуацию Вэйхавэя в случае крайней необходимости, – сказал британский премьер и посмотрел на министра иностранных дел: – Сэр Генри, а как дела с союзниками у Британской империи? Если русские и немцы создают свой союз с далеко идущими планами и решительными целями, то, может, и нам стоит заняться тем же самым? Ведь есть же в мире страны, которые на дух не переносят ни русских, ни немцев?

Сэр Генри немного помедлил.

– Такие страны есть, сэр Артур, только, как бы это помягче выразиться, по сравнению с Британской, Российской и Германской империями это страны второго, а то и третьего сорта. Начнем с Французской республики, с которой мы на днях должны были подписать соглашение о Сердечном согласии. Только теперь уже вряд ли подпишем. Сейчас Франция и ее президент пошли на попятную. Для полноты картины надо понимать, что Франция, оказавшись без поддержки «парового катка», состоящего из нескольких миллионов русских штыков, будет моментально разгромлена в случае прямого военного столкновения с Германией.

Надо добавить, что по настоянию русской стороны в соглашение о Континентальном альянсе включен пункт, согласно которому Германия гарантирует свое ненападение на Францию в случае нейтрального статуса последней. Если же Франция станет членом любого союза, враждебного Континентальному альянсу, то перед Германским Генштабом открывается дорога ко второму Седану и победному маршу прусских гренадер на Париж.

Во Франции об этой статье тоже знают, и находятся сейчас в ужасном смятении. Даже слабая гарантия ненападения Германии лучше, чем угроза войны, которую Берлин сможет развязать в любой удобный для себя момент. Так что, джентльмены, о Сердечном согласии можно пока забыть.

– Не подписав договор о Сердечном согласии, – заметил премьер-министр, – французы не урегулируют с нами спорные моменты в колониальных вопросах, и останутся нашими соперниками везде, где наши и их интересы соприкасаются.

– Да, это так, сэр Артур, – ответил маркиз Лансдаун. – Более того, я подозреваю, что русские вставили это условие в свой договор вполне намеренно, демонстрируя недоступный им ранее класс дипломатии. Мы предполагаем, что через несколько лет Франция, измученная такой двойственной позицией, должна сама на коленях приползти к русским и немцам, прося их о приеме в число членов Альянса.

– Для Британии это будет полной катастрофой, – буркнул Уильям Уолдгрейв, – созданный в Берлине и Петербурге монстр сможет установить свою власть над всем миром. И нам в этом мире уже не будет места.

– Почему же над всем, – усмехнулся глава британского МИДа. – Ведь пока еще есть мы – Империя, над которой никогда не заходит солнце. У нас есть кузены с их Задним двором, есть люто ненавидящие русских Австро-Венгрия и Оттоманская Порта. Наше положение сейчас, конечно, незавидное, но оно еще не безнадежное. Сто лет назад империя была в не меньшей, если не большей опасности.

Джентльмены, отбросив спесь и гонор, мы должны признать, что нам противостоит достойный противник. Надо срочно приступить к созданию своего собственного союза, противостоящего так называемому Континентальному альянсу.

Поскольку Австро-Венгрия и Оттоманская Порта, в направлении которых у нас наметились определенные успехи, это не более чем пушечное мясо для ослабления России, то главная наша задача состоит в том, чтобы привлечь к сотрудничеству Североамериканские Соединенные Штаты и убедить их порвать с доктриной изоляционизма. Только объединив усилия двух самых мощных англосаксонских государств, мы сможем надеяться на успех в финальном споре о господстве над миром. Работа эта, джентльмены, не может быть сделана быстро, трудиться придется не один год, но результат того стоит.

– Очень хорошо, сэр Генри, – подвел итог беседы британский премьер, – в смысле хорошо то, что мы понимаем всю сложность стоящей перед нами задачи и представляем себе, как ее можно решить. Но все равно, вопросов больше, чем ответов, а посему, прежде чем действовать, мы должны досконально выяснить возможности и силы противостоящего нам противника.

Вы, сэр Генри, продолжайте вашу работу в Австрии, Турции и, чем черт не шутит, во Франции. Если получится, то у нас будет еще один жертвенный агнец, а точнее, баран. Ведь германцам для покорения Парижа все равно придется потратить определенное время и потерять при этом немалое количество солдат.

Вопрос Североамериканских Штатов, как вы правильно заметили, является самым сложным из всех, и им тоже надо заниматься. Вы, сэр Уильям, отменяйте операцию «Нельсон», отводите наши силы от Вэйхавэя и подумайте, в каком месте Британии мы должны создать базу нового флота, который будет защищать метрополию от русско-германской угрозы с моря. Одновременно необходимо укрепиться на Средиземном море и в районе Суэцкого канала, чтобы не потерять коммуникации, связывающие Британию с нашими колониями.

Все, джентльмены, если у вас нет еще вопросов, то я вас больше не задерживаю. Приступайте к работе незамедлительно. А я пока подумаю, что доложить его величеству Эдуарду V, и что сказать многоуважаемым депутатам нашего Парламента.

Часть 4. Возвращение государя

31 (18) марта 1904 года, 08:15. Северное море, у входа в пролив Скаггерак

Густо дымя двумя трубами, эскадренный броненосец «Император Александр III» экономическим ходом крейсировал у входа в пролив Скаггерак. Низкое серое небо, с которого временами сеял мелкий холодный дождь, полоска норвежского побережья на севере и порывистый ветер только подчеркивали суровый пейзаж этих мест. Временами ветер крепчал, и на гребнях волн появлялись шапки белой пены.

Южнее, на расстоянии прямой видимости, рыскал в море германский крейсер «Тетис». Севернее, ближе к норвежскому берегу, вспахивал морские волны русский крейсер 1-го ранга «Аврора».

Погода была, что называется, не ахти, но «Император Александр III» здесь ждал встречу, время и место которой были назначены заранее. И потому командир броненосца, капитан 1-го ранга Николай Михайлович Бухвостов, стоя на открытом мостике, внимательно вглядывался в волны. Струйки воды сбегали по гуттаперчевому дождевику, капли дождя серебрились в его усах и бороде.

Бухвостов был одним из тех командиров, которые до конца будут стоять на открытом мостике своего корабля, хоть под мелким дождиком, хоть под ураганным вражеским огнем. Кроме русских офицеров на такое стоическое самопожертвование были способны разве что японские самураи. В нашей истории адмирал Того во время всех своих сражений находился на открытом мостике флагманского броненосца «Микаса», не получив ни царапины. Но это уже совсем другая история.

Прямой потомок первого солдата русской регулярной армии, стряпчего Сергея Леонтьева Бухвостова, в 1683 году первым записавшегося в потешный Преображенский полк, Николай Михайлович был прям и верен долгу. В нашей истории известны слова, которые он произнес при выходе броненосца «Император Александр III» вместе со 2-й Тихоокеанской эскадрой: «Мы все умрем… но никто из нас не сдастся». В трагическом Цусимском сражении броненосец «Император Александр III» погиб со всем своим экипажем. Из 857 матросов, кондукторов и офицеров не спасся никто.

В этой реальности таких жертв, как гибель эскадр в гавани Порт-Артура и в сражении у острова Цусима, уже не произойдет. Правда, и высшее руководство Российской империей, и командование флота уже знает, что пройдет год-два, и весь корабельный состав русского флота безнадежно устареет. В том числе и броненосец «Император Александр III», а также его еще недостроенные братья-близнецы: «Князь Суворов», «Бородино», «Орел» и «Слава». Придет время совсем других кораблей, несоизмеримо более мощных, быстрых и защищенных, вооруженных совершенным оружием. Но это будет потом, а пока «Император Александр III» считался самым сильным и новым кораблем Русского императорского флота.

На мостике рядом с капитаном 1-го ранга Бухвостовым стоял еще один человек, чье имя навсегда было связано со славой русского флота. Вице-адмирал Степан Осипович Макаров, командующий Балтийским флотом. Он тоже время от времени бросал взгляд на зажатые в руке часы и всматривался в серые волны.

– Командуйте к левому развороту, Николай Михайлович, – сказал он, повернувшись к капитану 1-го ранга Бухвостову, – сделаем еще один круг.

Командир броненосца скомандовал, и «Император Александр III», чуть кренясь на левый борт, стал совершать циркуляцию, рисуя на серой воде четкий полукруг белого кильватерного следа. И вот, когда тяжелый боевой корабль уже почти лег на курс, ведущий в Копенгаген, тут оно все и свершилось…

Обернувшись на выкрик матроса с боевого марса, капитан 1-го ранга и вице-адмирал увидели, как по правому борту, кабельтовых в пяти от броненосца, на поверхности моря вдруг появился бурун, за которым по волнам потянулась белая полоса. Прямо у них на глазах, двигаясь параллельным курсом и с той же скоростью, что и «Император Александр III», из воды стало подниматься нечто черное, гладкое и блестящее, больше всего смахивающее на касатку – кита-убийцу, но только огромную, в полтора раза длиннее броненосца.

Сходство дополняла сдвинутая к носовой части рубка-плавник и торчащее вверх, наподобие рыбьего хвоста, верхнее перо руля. Не хватало только оскаленной пасти и маленьких злых глазок.

– Фу ты, ну ты, – выдохнул изумленный капитан 1-го ранга Бухвостов, перекрестившись. – Прямо и чудище морское какое-то! Так и заикой можно стать, прости меня Господи!

– Ничего, Николай Михайлович, привыкнете, – флегматично проговорил вице-адмирал Макаров, поднимая к глазам бинокль, – подводным флотом мы тоже собираемся обзавестись, причем в самое ближайшее время. Пусть наши первые лодки будут не очень похожими на этого красавца, но Москва ведь тоже не сразу строилась…

– Действительно красавец, – подтвердил капитан 1-го ранга Бухвостов и добавил с легким скепсисом: – Степан Осипович, скажите, пожалуйста, и как же на таком вот корабле воевать-то? Пушек нет, брони, как я вижу, тоже… Не понимаю.

– Потом поймете, Николай Михайлович, – загадочно ответил вице-адмирал Макаров, глядя на поднятые на флагштоке подводной лодки и заполоскавшиеся на ветру Андреевский флаг и императорский штандарт. Потом вздохнул и сказал: – Меня сейчас другое волнует – как государь к нам на борт в такую погоду перейдет, да еще и с невестой…

– Да, Степан Осипович, – кивнул Бухвостов, – катер на воду спускать опасно даже с подветренного борта, волной может запросто разбить…

– Ну, что же, – кивнул вице-адмирал Макаров, – командуйте курс норд-ост, ход шестнадцать узлов. Николай Михайлович, идем к Каттегату. Там и ветер потише, и волна поменьше… Заодно проверим, каков ваш броненосец на почти полных ходах. И прикажите отсигналить на «Северодвинск», чтобы он был у нас мателотом…

Странную картину наблюдали в этот день в Датских проливах местные рыбаки и моряки каботажных судов. Впереди стремительно и бесшумно рассекал бурные воды изящный черный корабль, очень похожий на акулу. Трудно было понять – с помощью какой такой чудесной силы движется он по воде, не имея ни парусов, ни извергая черный густой дым из труб. Вслед за этим странным кораблем, дымя двумя трубами, двигался русский броненосец, уверенно вспарывающий воду пролива своим шпироном. Там, где подводная лодка просто ныряла под набегающую волну, он разваливал ту же волну своим массивным корпусом.

Они шли в Копенгаген, а императорский штандарт на мачте подводной лодки говорил всем, что Михаил II возвращается домой, чтобы в столице Российской империи сесть на трон своих предков. Для кого-то в скором времени все должно было кончиться, а для кого-то – только начиналось.

31 (18) марта 1904 года, полдень. Внешний рейд Копенгагена, кают-компания эскадренного броненосца «Император Александр III»

– Добрый день, Степан Осипович, – император Михаил II поздоровался с адмиралом Макаровым и кивнул присутствующим в кают-компании, в основном командирам кораблей первого и второго рангов: – Добрый день и вам, господа офицеры. Я рад увидеть вас, и хочу поблагодарить за быстрый и своевременный приход в Копенгаген. Вы сумели предотвратить нападение британцев на датскую столицу и, возможно, начало большой европейской войны.

Позвольте вам представить капитана 1-го ранга Верещагина Владимира Анатольевича, командира подводного крейсера 1-го ранга «Северодвинск». Владимир Анатольевич и его товарищи волею Всевышнего были заброшены к нам из будущего.

Об их славных делах во время японской кампании вы все уже, наверное, наслышаны. Вам даже трудно представить – на что способны корабли эскадры контр-адмирала Ларионова. Ну, а о боевых возможностях «Северодвинска» вам может сказать один только факт – за две недели этот подводный крейсер смог проделать путь подо льдами Северного Ледовитого океана от Токио до Копенгагена, попутно побывав на Северном полюсе. Но об этом позже.

Сейчас же, приняв на борт запас продовольствия и дав команде кратковременный отдых, «Северодвинск» снова направится в море для выполнения одного крайне важного и секретного задания. Об этом все.

Император еще раз обвел взглядом присутствующих.

– Теперь, господа, перейдем к делам нашим грешным. Так уж получилось, что возвращаться мне приходится совсем не в ту Россию, которую я оставил всего полтора месяца назад. Мы выиграли войну, но мой брат был убит в результате покушения, а поднявшие мятеж гвардейские офицеры в обход всех человеческих и божеских законов попытались посадить на престол моего дядю Владимира Александровича. – Император вздохнул: – Как командир корабля, находящегося в море, имеет все права в отношении любого члена команды и несет ответственность за его жизнь и здоровье, так и государь обязан так же относиться ко всем своим подданным. А корабль по имени Россия в настоящий момент входит в один из величайших штормов своей истории, и лишь твердость и решительность командира и дружная работа его команды смогут спасти этот корабль от гибели. Я сделаю все от меня зависящее для того, чтобы превратить Российскую империю в самую могущественную державу в мире. Я не могу обещать вам легкой службы, скажу только, что ваши корабли будут чаще находиться в море, чем стоять в порту, а слова «вооруженный резерв» следует забыть навсегда.

Император подошел к висящей на стене карте и отдернул занавеску.

– Теперь, господа, поговорим о наших текущих задачах. Здесь, в проливах, вы защищаете не Данию и не Германию, здесь вы защищаете Петербург, Ревель, Ригу, Гельсингфорс и Либаву. Именно тут, в Датских проливах, теперь проходит передовой рубеж обороны русской Балтики. Британцы уже не раз дотла сжигали датскую столицу, и все датчане об этом хорошо помнят. Согласно имеющимся у нас донесениям разведки, вполне вероятна угроза очередного карательного набега британского флота на Данию.

При этом надо понимать, что Копенгаген для британских адмиралов не самоцель, а лишь один из барьеров, который им надо преодолеть для того, чтобы в конечном итоге оказаться под окнами Зимнего дворца. Маленькое европейское государство, как бы отчаянно оно ни защищалось, не в состоянии выдержать противоборства с мировой империей. Запомните – Дания для нас передовой рубеж обороны Петербурга, и сражаться за Датские проливы надо так же, как вы сражались бы за форты Кронштадта. Будем, конечно, надеяться, что войны не будет, но как говорится, Si vis pacem, para bellum – «хочешь мира – готовься к войне».

Император еще раз внимательно посмотрел на присутствующих.

– По возвращении на свои корабли, вы должны будете донести все сказанное здесь – разумеется, кроме совершенно секретных сведений о происхождении эскадры адмирала Ларионова – как до своих кают-компаний, так и до матросских кубриков. Каждый офицер, каждый «мокрый прапор», каждый матрос должны знать свой маневр. Позади нас Россия, и отступать некуда. Все, господа офицеры, вы свободны. Вице-адмирала Макарова и капитана 1-го ранга Верещагина попрошу задержаться.

– Ну-с, Владимир Анатольевич, как вам моя первая речь в качестве императора? – спросил Михаил, когда негромко перешептывающиеся офицеры покинули кают-компанию.

– Неплохо, Михаил Александрович, неплохо, – ответил капитан 1-го ранга Верещагин. – Господа офицеры не видели ничего подобного со славных времен государя Петра Алексеевича. Но вы, наверное, задержали нас со Степаном Осиповичем не только для того, чтобы узнать наше мнение о ваших ораторских способностях.

– Задержал я вас, господа, действительно не из-за этого. Безопасность Российской империи требует того, чтобы раз и навсегда обезопасить наше государство от агрессии со стороны Британской империи и ее союзников. Повторяю, раз и навсегда. Могущество бриттов покоится не на большой и сильной армии, как у нас, а на морской торговле и могучем военном флоте, который обеспечивает безопасность этой торговли. Если британцы пытаются поразить Россию, раздувая в ней социальную революцию, то и мы должны в первую очередь ударить по их торговле, которая является самой сутью Империи, над которой никогда не заходит солнце.

Знаю, знаю, Владимир Анатольевич, что вы мне сейчас скажете. Действительно, и мой брат, и мой отец, и мой дед очень рассчитывали на долготерпение русского мужика и все время откладывали на завтра то, что надо было сделать еще вчера. Смерть моего брата стала сигналом о том, что Российская империя требует реформ, причем неотложных и радикальных. Но об этом я буду говорить позже, в другом месте и с другими персонами…

– И это верно, – кивнул своей роскошной бородой вице-адмирал Макаров, – разговоры о политике в кают-компаниях и в офицерских собраниях не приветствуются. К тому же, как показали недавние события в Петербурге, они могут завести господ офицеров очень далеко. Как говорится, Богу – богово, а кесарю – кесарево.

– Хорошо, Степан Осипович, – с улыбкой ответил император, – давайте вернемся к нашим британским баранам. Вам, Владимир Анатольевич, должно, наверное, хватить трех дней на прием с берега свежих продуктов, воды и для отдыха экипажа. Но на берег им сходить нельзя – я уверен, что британские агенты не упустят шанса захватить одного или нескольких ваших матросов и допросить их с пристрастием. Секреты надо беречь.

По истечении трех дней вы должны выйти в море и направиться к побережью Британии. Побольше рекламы – время от времени показывайтесь каботажникам или рыбакам, но избегайте контакта с кораблями Ройял Нэви. Нам нужно как можно слухов и паники, и в то же время, чтобы у британского Адмиралтейства было как можно меньше конкретных данных.

Но помните, что под видом тех же безобидных рыбаков к вам попытаются приблизиться и напасть на вас британские солдаты. Мне уже пришлось видеть нечто подобное на Дальнем Востоке. И даже поучаствовать в отражении такого подлого нападения. Надо соблюдать осторожность. Но, как мне кажется, против морпехов – а у вас есть отделение на борту «Северодвинска» – им не устоять.

Ну, а в случае начала британцами боевых действий против России и ее союзников, я полагаю, вы нанесете по ним такой удар, что они на всю оставшуюся жизнь зарекутся связываться с русскими и портить с нами отношения.

– Приказ ясен, Михаил Александрович, – кивнул капитан 1-го ранга Верещагин, – все будет исполнено в точности.

– Отлично. – Император перевел взгляд на адмирала Макарова: – Вы, Степан Осипович, как я вижу, уже подготовили Датские проливы к обороне. И это замечательно. Проводите побольше совместных учений с германцами и датчанами: совместное маневрирование, стрельба по щитам и прочее.

С одной стороны, нужно как можно больше тренировать команды, а с другой стороны, вам необходимо поднять как можно больше шума. Будем надеяться, что англичане увидят, что мы готовы к вооруженному отпору, и не рискнут начать эту авантюру.

Император перевел дух.

– Теперь, Степан Осипович, немного о том, что нам предстоит сделать. Я уже знаю, что значительную часть нашего флота в самом ближайшем времени, к сожалению, придется или отправлять на слом, или переделывать в учебные корабли. Что будут делать в бою наши бронепалубные крейсера, дающие ход в двадцать узлов, если у противника на вооружении появятся броненосные крейсера со скоростью тридцать узлов и двадцатиузловые линкоры?

Нам нужен совершенно новый флот, поскольку все, что мы сейчас спускаем на воду, фатально устарело еще во время постройки. Степан Осипович, за эти три дня поговорите с Владимиром Анатольевичем. Все-таки, он первый морской офицер оттуда, с которым вы будете непосредственно общаться.

Как только я прибуду в Петербург, в помощь вам с Тихоокеанской эскадры будет направлен контр-адмирал Григорович. В тот раз он очень неплохо справился с кораблестроительной программой. Кроме Ивана Константиновича оттуда приедут еще специалисты вашего профиля. И не забудьте пригласить в комиссию, которая начнет думать о новом русском флоте, заведующего опытовым бассейном Алексея Николаевича Крылова – вы его хорошо знаете. Готовьтесь. Новой военной доктриной перед флотом ставится три основных задачи. Первая – оборона собственных побережий, в том числе и от вражеских десантов, а также защита наших экономических интересов в морях, непосредственно прилегающих к России. При этом советую вам обратить особое внимание на аэропланы, малые подводные лодки, а также быстроходные минные катера.

Вторая задача – это крейсерские операции на морских коммуникациях противника и прерывание его торговли и перевозки войск. Надводные крейсерские силы должны иметь возможность атаковать и хорошо защищенные морские конвои. Нечто вроде «Рюрика», «Громобоя» и «России», но только на новом уровне развития. Быстрые и хорошо защищенные корабли с большой огневой мощью, способные навести ужас на вражеских «купцов». Также необходимо работать над созданием подводного флота, способного оперировать на значительном удалении от своих баз.

Третья задача – это создание мощных эскадр, способных защищать наши интересы в любой точке Мирового океана. Но! К этой третьей задаче вы должны будете приступить не ранее, чем решите первые две. По-настоящему такой инструмент нам понадобится не ранее, чем нашим главным противником вместо Британии станут Северо-Американские Соединенные Штаты.

Император Михаил II вздохнул:

– Степан Осипович, Российская империя не очень богатая страна, поэтому в нашем корабельном составе не должно быть ничего лишнего, собранного со всего мира по принципу «с бора по сосенке». Только необходимо-достаточные силы, постоянно находящиеся на самом высоком уровне боеготовности. Вам это понятно?

– Так точно, ваше императорское величество, – отчеканил вице-адмирал Макаров, – я все отлично понял!

– Ну, вот и замечательно. – Царь посмотрел на часы. – Я вынужден с вами проститься – дела, господа, дела. Отчасти дипломатического толка, отчасти семейные…

31 (18) марта 1904 год, вечер. Копенгаген, королевский дворец Амалиенборг. Особняк Шак – резиденция короля Дании Кристиана IX

Полковник Антонова Нина Викторовна

Сегодня утром я прибыла в столицу Дании и успела как раз к прибытию в Копенгаген АПЛ «Северодвинск» с молодым императором Михаилом II на борту. Появление нашей подводной лодки в проливах вызвало небывалый фурор. Датчане толпами валили в порт, чтобы своими глазами увидеть чудо – корабль, способный сутками не всплывая двигаться под водой. Я не сомневалась, что среди любопытных было немало британских и французских шпионов, которые сообщат о появлении «Северодвинска» в Париж и Лондон.

А датская пресса разразилась статьями на общую тему: «Теперь Данию защищает знаменитый русский подводный корабль, прозванный убийцей броненосных эскадр». Думаю, что теперь наши заклятые друзья будут вынуждены прикрывать свой зад обоими руками.

Ну и пусть – наличие в нашей эскадре подводной лодки уже не было секретом. Как я надеюсь, эта информация остудит многие горячие головы. Политики могут метать громы и молнии, но военные доступно разъяснят им, что может устроить такой корабль с любой, даже самой сильной эскадрой.

Появление нашей подлодки в Копенгагене сильно удивило датского короля Кристиана IX. Но еще сильнее его потрясло то, что на ней прибыл его внук, который еще совсем недавно был на Дальнем Востоке. Король лично примчался в порт, чтобы поприветствовать нового российского императора. Но внутрь «Северодвинска» его не пустили, и два венценосца обнялись на палубе. Дедушка Кристиан, по прозвищу Европейский тесть, выразил внуку Михаилу соболезнование по поводу гибели его брата от рук террористов и пригласил посетить свой дворец Амалиенборг. Приглашение было с благодарностью принято.

Вслед за датским королем на борт подводной лодки поднялась и я. Встретил меня Михаил довольно приветливо. Видимо, он не забыл памятное всем рандеву на берегу Байкала. А еще он помнил, что именно я была направлена в качестве полномочного представителя пришельцев из будущего в Санкт-Петербург.

– Я очень рад видеть вас, Нина Викторовна, – с теплотой в голосе сказал мне Михаил. – Видите ли, у меня сегодня вечером предстоят довольно трудные переговоры с моим дедушкой Кристианом. Я был бы очень вам благодарен, если бы вы согласились отправиться вместе со мной в королевский дворец. Там мне очень пригодились бы ваши советы.

– Ваше величество, – ответила я, – я буду только рада оказать вам любое содействие. У меня уже был разговор с уважаемым Петром Николаевичем Дурново. Он недавно сделал великое дело – подписал с кайзером Вильгельмом и датским королем Кристианом договор о создании Балтийского союза. Это огромная победа нашей дипломатии. Но надо ковать железо, пока оно горячо. И потому у него и у меня есть новые предложения к вашему деду. Их неплохо было бы обсудить во время вашей сегодняшней встречи.

– Я уже осведомлен о подписании договора, который готовил мой покойный брат, – ответил Михаил. – Я считаю, что это сделано своевременно, и полностью разделяю ваше мнение об успехе российской дипломатии. Но о чем вы хотите побеседовать с датчанами?

– Видите ли, ваше величество, – сказала я, – участие Датского королевства в созданном нами союзе могло бы быть более значительным. Пора думать не только об обороне, но и о наступлении. А вести его можно только с выдвинутых вперед рубежей.

– Вы имеете в виду военно-морские базы, которые могла бы предоставить нам Дания? – спросил Михаил. – Вы правы, новые пункты базирования наших кораблей смогли бы сдержать наших противников. А в случае, если они начали бы боевые действия против членов Континентального альянса, наши эскадры смогли бы нанести немалый ущерб вражеской торговле.

Нина Викторовна, я буду очень благодарен вам, если вы пообедаете со мной и заодно расскажете о ваших предложениях. Кстати, на обеде я познакомлю вас со своей будущей супругой… И если вас не затруднит – возьмите ее под свою опеку.

И вот, после позднего обеда в обществе императора и его невесты, мы прибыли во дворец Амалиенборг для встречи со старым королем Кристианом и его наследником Фредериком. Вместе с нами на аудиенцию прибыл и российский министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново.

После традиционных приветствий, Михаил сразу же перешел непосредственно к делу. Он еще раз поблагодарил своего деда за мудрое решение присоединиться к Балтийскому союзу. И довольно прозрачно намекнул, что и остальные корабли эскадры адмирала Ларионова не менее технически совершенны, чем подводный корабль, на котором он прибыл в Копенгаген, пройдя тысяч милей подо льдом Северного Ледовитого океана.

– Дорогой дедушка, – сказал Михаил, – вы убедились, что мы можем теперь гарантировать полную безопасность вашему королевству. Ни один адмирал, если он, конечно, не выжил из ума, не посмеет напасть на берега страны, которая находится под защитой союзников Дании.

– Да, я убедился в этом, – ответил король Кристиан. – И я счастлив, что мои родственники – ты и Вилли, будете оборонять берега страны, которая не раз подвергалась варварским нападениям коварных британцев.

Михаил улыбнулся:

– Дедушка, – сказал он, – родина моей любимой матушки, вашей дочери, была бы в еще большей безопасности, если бы наш флот имел возможность встречать врага не у берегов Дании, а далеко в океане. Но к сожалению, Россия имеет свободный выход лишь в Северный Ледовитый и Тихий океаны. У нас нет баз в Атлантическом океане, то есть именно там, откуда всем нам может грозить опасность.

– Это так, – ответил король и с улыбкой посмотрел на своего внука, – но ведь русский флот может воспользоваться военно-морскими базами своего германского союзника. У кайзера Вилли есть базы в Африке и в Тихом океане…

– А что, если Дания подпишет с нами договор о предоставлении российскому флоту аренды портов в заморских владениях королевства? – неожиданно вступил в разговор двух коронованных особ Петр Николаевич Дурново. – Я имею в виду Исландию, Гренландию, Фарерские острова и датские владения в Вест-Индии.

Я улыбнулась. Разговор пошел по оговоренному нами ранее сценарию. Датчане должны были клюнуть на наши предложения. Надо было только не торопиться и дать им поглубже заглотить наживку.

Король Кристиан, до этих слов российского министра иностранных дел с улыбкой поглядывавший на своего внука, неожиданно стал серьезным.

– Видите ли, господин министр, – сказал он Дурново, – ваше предложение столь неожиданно для меня, что я не могу сразу же дать на него ответ. Надо его как следует обдумать и посоветоваться с представителями фолькетинга. Ведь в отличие от моего любимого внука, я монарх, чья воля ограничена конституцией. Но само предложение мне нравится.

– Да, дедушка, – сказал Михаил, – как только в датских заморских владениях появятся наши базы, эти владения окажутся под защитой объединенных сил Балтийского союза, и тогда никто не посмеет на них напасть. Особенно это касается островов Санта-Крус, Сент-Джон и Сент-Томас. Если вы помните, всего два года назад эти острова едва не были проданы САСШ за пять миллионов долларов. Даже был подписан трактат о продаже этих островов, но он не был ратифицирован фолькетингом…

– Именно так и было! – воскликнул изумленный король Кристиан. – Но откуда тебе известны такие подробности? Ведь ты, как я помню… – Тут король неожиданно замолчал, видимо, спохватившись, что едва не сказал лишнего. Он помнил Михаила молодым человеком, которого интересовали только скачки, кутежи с сослуживцами и красивые актриски. А сейчас перед ним сидел его неожиданно повзрослевший внук, опытный политик, владыка огромной империи, и человек, с мнением которого вынуждены считаться главы самых могущественных стран мира.

– Да, дедушка, – словно читая его мысли, ответил Михаил, – ваш внук за последние недели сильно изменился. Но я вернусь к предложению господина Дурново – американцы не оставят свои попытки заполучить эти датские острова в Вест-Индии. Ведь они очень удачно расположены и фактически контролируют вход в Панамский канал, строительство которого начато еще в прошлом веке. И если им не удастся купить эти острова, они отберут их у Дании силой.

– Я догадываюсь, что так, скорее всего, и произойдет, – задумчиво сказал король, – но я не могу понять – зачем тебе понадобились Исландия и Гренландия. Разве в России мало мест, где так же, как на этих островах, круглый год лежат льды и снега?

– Таких мест в России, действительно, предостаточно, – с усмешкой ответил Михаил, – но эти огромные острова в Атлантике уж очень удобно расположены. С размещенных на них морских баз можно контролировать все торговые пути, идущие из САСШ в Европу.

В свою очередь Фарерские острова контролируют воды, прилегающие к Британии с севера. В общем, дедушка, как вы видите, нам эти базы на датских заморских территориях очень пригодятся, а Дания может получить немалые выгоды от сдачи их нам в аренду. Тут и ваша безопасность, и деньги, которые мы будем платить за аренду. Кстати, дедушка, не забудьте сказать лидерам фолькетинга и о том, что деньги эти будут немалые. Мы умеем быть благодарными… – и император Михаил, хитро улыбнувшись, внимательно посмотрел на старого короля.

– Знаешь, мой мальчик, – задумчиво проговорил король Кристиан, – я рад за свою любимую дочь. Рад и счастлив потому, что у нее вырос такой умный сын, которым я, твой дед, горжусь и восхищаюсь. Я постараюсь приложить все усилия для того, чтобы то соглашение, которое предложил нам твой министр иностранных дел, было одобрено датским Фолькетингом.

И в нарушение всех придворных правил и церемоний датский король подошел и крепко обнял своего внука-императора…

1 апреля (19 марта) 1904 года, утро. Гавань Копенгагена, борт крейсера «Светлана»

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Мои очередные сухопутные приключения, похоже, закончились. И вполне вероятно, скоро начнутся приключения морские. Во всяком случае, подобные выводы я сделал из состоявшейся сегодня беседы с новым русским императором Михаилом.

Меня и Ирину пригласили к нему на аудиенцию уже после того, как мои спутники окончательно отошли от полученных во время нашего путешествия впечатлений. Коба активно крутил роман с Ириной, а та, как я понял, была совсем не против его ухаживаний. Ильич после беседы с Дурново засел в гостинице в своем номере и корпел там над бумагами, отрываясь лишь на еду и сон. Надежда Константиновна недовольно ворчала, но в дела своего супруга не вмешивалась. Вместо этого она отправилась на прогулку по Копенгагену и, наткнувшись на одной из улиц города на магазинчик знаменитой Датской королевской фарфоровой мануфактуры, накупила там кучу статуэток разных смешных собачек, кошечек и лягушек. Истратив все имевшиеся у нее в наличии деньги, она вернулась в гостиницу и стала хвастаться перед Ириной своими покупками. Я послушал их ахи и охи и пришел к выводу, что внутренне женщины за прошедшие сто лет практически не изменились.

Ну, а я как «старый солдат, не знающий слов любви» для начала хорошенечко отоспался, потом посидел вечерок с Кобой в одном кабачке, просто так, выпил с ним, спел пару грузинских песен, после чего мы стали закадычными друзьями. А потом я заскучал…

Впрочем, продолжалась моя хандра недолго. Вчера в Копенгаген вошла наша АПЛ «Северодвинск» с императором Михаилом на борту. Потом из Питера со специальной миссией прибыла Нина Викторовна Антонова, и все вокруг завертелось.

А сегодня утром мы с Ириной получили приглашение одной венценосной особы на аудиенцию. Отказываться в подобных случаях было не принято. Да я и не стал бы этого делать. Вчера вечером я встретился с мореманами с «Северодвинска», и мы с ними хорошенько «посидели». После задушевного и откровенного разговора я проникся к новому русскому императору искренним уважением. Оказывается, побывав в бою и у смерти на краю, паренек резко переломался и стал вполне вменяемым человеком. Даже любопытно стало, и захотелось самому взглянуть на него поближе. Ирина же как журналистка просто верещала от восторга, ожидая из первых уст узнать новые подробности о делах, которые происходят сейчас на Дальнем Востоке.

Их императорское величество Михаил II ждал нас на крейсере «Светлана». Я хорошо помнил, что этот корабль в нашей истории геройски погиб в Цусимском сражении, и поэтому подчеркнуто уважительно поздоровался с вахтенным офицером крейсера и пришедшем меня встретить командиром «Светланы» капитаном 1-го ранга Сергеем Павловичем Шеиным. Он, в свою очередь, с почтением посмотрел на орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени у меня на груди, и вежливо предложил проводить «господина поручика» и очаровательную мадемуазель Ирину к его величеству.

Михаил встретил нас просто, без особых церемоний. Даже немного удивил своим внешним видом. Император был одет не в золоченый мундир, и даже не в форму лейб-гвардии Кирасирского полка, а в камуфляжку с морпеховскими эмблемами. Он с усмешкой полюбовался на наши изумленные физиономии, а потом сказал:

– Что, не ожидали, господа? Я теперь числюсь по другому ведомству. Был торжественно посвящен в морпехи, ношу тельник и считаю, что черный берет для военного – самый лучший головной убор в мире.

Выдержав паузу, чтобы мы с Ириной смогли подобрать упавшие до палубы челюсти, новый император продолжил:

– Однако поговорим о вас, Николай Арсеньевич. Мне уже доложили о вашем увлекательном путешествии в Швейцарию, а также и о том, что во время оного путешествия вы вели себя вполне геройски. А посему считаю, что вы вполне заслужили и следующий чин, и Золотое оружие за храбрость. Поздравляю вас штабс-капитаном, господин Бесоев.

Я было открыл рот, чтобы сказать, что не состою официально на службе Российской империи, а следовательно, царь-батюшка не вправе присваивать мне звания. Но Михаил тут же сообщил мне, что все уже решено, и вопрос о моем награждении и повышении в чине согласован с адмиралом Ларионовым. Так что с точки зрения закона тут все в порядке.

А потом Михаил начал говорить комплименты Ирине, которая раскраснелась от удовольствия и даже стала постреливать глазками в сторону монарха.

– Мадемуазель, – говорил он, – вы меня удивили. Кто бы мог подумать, что такая очаровательная и хрупкая девушка поведет себя так находчиво и храбро во время схватки с вооруженными до зубов убийцами-бомбистами. Следующего чина я вам присвоить не могу, но вот наградить вас, мадемуазель Ирина, орденом Святого Станислава 3-й степени вполне в моих правах. Вы его заслужили.

После обрушенного на наши головы водопада наград, Михаил предложил присесть и начал светскую беседу. Его интересовали подробности путешествия, а также личности наших спутников. Кое-что Михаил о них уже знал. И ему они тоже были очень интересны. Особенно Коба, который, как узнал из наших учебников истории новый российский император, после революции стал «Красным монархом», превратившим Россию в великую державу.

– Николай Арсеньевич, а вы не познакомите меня с этим самым Кобой? Или как его зовут в миру?

– Иосифом Виссарионовичем Джугашвили. Сын сапожника из маленького грузинского городка Гори. Семинарист, который ушел в революцию. Личность, которой восхищались и восхищаются миллионы людей в нашем мире. Словом, человек, оказавшийся в нужное время в нужном месте, – ответил я. – Между прочим, ваше величество, вы с ним почти ровесники, Иосиф Джугашвили старше вас всего на десять дней.

– Да, – задумчиво сказал Михаил, – я стал правителем России по факту своего рождения, а он… Нет, Николай Арсеньевич, я должен обязательно его увидеть. Как и господина Ульянова, который известен в вашей истории как «товарищ Ленин». Щедра земля русская на таланты, щедра. Мне очень нужны люди, способные на поступки, решительные и с убеждениями… Особенно в свете того, сколько всего надо будет еще поменять на нашей богоспасаемой державе. Ну, а то, что у нас могут быть с ними разные взгляды на одни и те же события и проблемы… Так, может, это и к лучшему. Я уже понял, что «подморозка» общественного строя в России по рецепту господину Победоносцеву в конечном итоге завела нас в болото. Теперь, когда случится оттепель и лед растает, все мы окажемся в грязной зловонной луже.

А вы, мадемуазель, – Михаил снова обратил свое внимание на Ирину, – кем бы хотели быть в нашем мире? С Николаем Арсеньевичем все ясно – он прирожденный воин, и служба Родине для него – смысл жизни. А вот вы?

– Ваше величество, – сказала Ирина, – я выросла в семье военного. И сама в некотором смысле имею отношение к армии. Но в нашем мире я работала журналистом. Ну, в вашем мире таких как я называют репортерами, только материалы свои не я публиковала в газетах, а готовила их для показа по телевидению. В этом мире сие средство массовой информации еще не изобретено. Но писать материалы для печатных изданий я еще не разучилась. Так что займусь своим делом и здесь.

– Я знаю, что такое телевидение, – кивнул Михаил, – адмирал Ларионов познакомил меня с вашими техническими новинками. И я обещаю, что буду читать все ваши публикации, тем более что они наверняка будут такими же прекрасными, как та, что их написала.

Ирина опять зарумянилась и потупила глазки. Михаил стал подкручивать было свои рыжеватые усики и «звенеть шпорами», но, видимо, вспомнив о чем-то, притух и сказал нам:

– Господа, если вы не против, то я представлю вам свою невесту Масако, дочь императора Японии Муцухито. Только учтите, что она еще плохо знает русский язык и немного смущается в компании посторонних людей.

Михаил вышел из каюты и вскоре вернулся с юной очаровательной японочкой, одетой в женский так называемый матросский костюм, весьма популярный в начале века у европейской знати. Было видно, что будущая супруга русского императора при виде нас растерялась, и невольно прижалась к Михаилу.

– Охаёо гозаимасу («Доброе утро»), – с улыбкой обратилась к принцессе Ирина, которая когда-то учила японский язык, готовясь к длительной командировке в Страну восходящего солнца.

– Доброе утро, – по-русски, причем достаточно чисто, ответила Масако и тоже приветливо улыбнулась Ирине. – Как вы поживаете?

– Гэнки дэс («Спасибо, хорошо»), – с улыбкой ответила Ирина. И повернувшись к Михаилу, сказала: – А ваша невеста, государь, делает большие успехи в русском языке. Думаю, что через год она уже будет свободно говорить на нем.

– Это все стараниями епископа Николая, который долго жил в Японии и хорошо знает обычаи и язык жителей Японии. Большое ему за это спасибо.

А вы, Ирина Владимировна, не могли бы помочь моей будущей супруге побыстрее научиться всему тому, что надо знать русской женщине? Епископ Николай, конечно, знает японский язык лучше вас, но он не может научить принцессу Масако тому, чему ее может научить только представительница прекрасного пола. Чем быстрее она освоится в нашем обществе, тем лучше. Я был бы вам очень благодарен…

– С удовольствием, ваше величество, – ответила Ирина. Она подошла к Масако и что-то шепнула в ее маленькое розовое ушко. Та закивала и, обратившись к Михаилу, спросила: – Идти я могу?

– Да, дорогая, – сказал Михаил, – идите.

Дамы вышли из каюты, а Михаил повернулся ко мне, улыбнулся и сказал:

– Ну, Николай Арсеньевич, теперь давайте поговорим о наших, чисто мужских делах…

1 апреля (19 марта) 1904 года, полдень. Гавань Копенгагена, борт крейсера российского флота «Светлана»

Полковник Антонова Нина Викторовна

Я решила лично представить вождя мирового пролетариата под светлые очи нового императора. Почему именно я? Да просто Коля Бесоев сказал, что одна аудиенция у него уже была, и что он замучился со всеми этими церемониями и этикетами. А потом он добавил, что, дескать, доставил к месту назначения ценный груз в целостности и сохранности, а посему хотел бы наконец-то погрузиться в мир волшебного ничегонеделания, пьянства и разврата.

Ну и ладно. Мне самой стало интересно увидеть, как будут общаться два непримиримых антагониста: абсолютный монарх и незаурядный политик и революционер, главной целью которого было свержение российского самодержавия.

Встреча состоялось в адмиральской каюте крейсера, просторной и изысканно украшенной. Я вспомнила вдруг, что «Светлана» изначально была построена как крейсер-яхта шефа российского флота, великого князя Алексея Александровича. Отсюда и роскошь в отделке каюты.

Сказать по правде, само начало этого общения меня сильно удивило. Обе высоких переговаривающихся стороны, и Михаил, и Владимир Ильич, для начала какое-то время с любопытством разглядывали друг друга, не выказывая никаких признаков взаимной враждебности. Потом император, на правах хозяина, пригласил Ленина присесть на диван, обитый красным бархатом.

– Господин Ульянов, – сказал Михаил, – мне довелось познакомиться с историей тех событий, которые произошли, или должны были произойти в 1917 году. Естественно, в той версии истории, которая была у наших гостей из будущего. Я уже знаю, что не ваша партия свергла с престола моего брата и ввергла страну в пучину хаоса. Ну, о виновниках всего того, что произошло в том черном Феврале 1917 года, мы поговорим отдельно.

Но мне известно, что именно партия большевиков через восемь месяцев после свержения самодержавия взяла в свои руки власть и не отдавала ее семьдесят четыре года. Я знаю, что именно вы после того, что вы сами назвали Октябрьским переворотом, стали правителем того государственного образования, позднее получившего название Советская Россия.

– Да, в той версии истории все было именно так, – ответил Ильич царю, – а вот, что случится на этот раз… – и вождь мирового пролетариата развел руками, показывая, что все еще не предрешено…

– Одно могу сказать точно, – жестко сказал Михаил, и лицо его вдруг стало злым и суровым, – брата моего уже нет в живых, и свергнуть себя, как это произошло там в феврале 1917 года, я никому не позволю.

– Да, – ответил задумчиво Ленин, – когда знаешь о будущем многое, если не все, то можно избежать многих роковых ошибок. Как я уже понял, ваше величество, – я заметила, что Ильич впервые обратился к Михаилу с упоминанием его титула, – вы решили сами начать революцию сверху, не ожидая того момента, когда она закономерно произойдет снизу. Как там говорится, «Верхи не могут, а низы – не хотят».

– Именно так, господин Ульянов, – сказал Михаил, улыбнувшись. – Капитальный ремонт и перепланировка здания государства Российского обойдется куда дешевле, чем его полный снос и строительство на его фундаменте нового сооружения по старому проекту. И я, испытывая искреннюю симпатию ко многим вашим идеям, кроме «до основанья, а затем», рассчитываю в этом деле на вашу искреннюю помощь…

– Но я уже дал свое предварительное согласие господину Дурново, – прищурившись сказал Ленин, – и скорее всего, не стану брать его назад. Архиинтереснейшая и архисложнейшая задача…

– Ну, вот и отлично, господин Ульянов, – кивнул Михаил, – я думаю, что мы с вами вместе сумеем сделать много полезного для нашего народа и государства. Скажите, с чего бы вы хотели начать?

– Начинать нужно с самого главного – с того, без чего не может существовать ни одно государство! – без запинки ответил Ленин. Похоже, что он уже продумал все, и теперь был готов четко отрапортовать императору о своих мыслях и планах.

– И что же это самое главное? – с любопытством спросил Михаил. – Если не секрет, конечно…

– Нет, не секрет, – лукаво улыбнулся Ильич. – Но почему-то об этих очень важных вещах люди чаще всего не задумываются. А это очень важно. Я имею в виду идеологию, которая должна поставить перед людьми и государством определенную цель. То есть то, ради чего и для чего в дальнейшем все будет делаться. Вот вы, ваше величество, можете это мне объяснить самыми общими словами?

– Ну… – неуверенно сказал Михаил, – наверное, для того, чтобы всем было лучше…

Похоже, что он до сих пор как-то не задумывался о таких высоких материях, и вопрос Ленина застал его врасплох.

– Лучше, ваше величество, это понятие весьма относительное, – нравоучительно сказал Ильич. Он вскочил с дивана и стоял сейчас перед своим высоким собеседником, поглядывая на него снизу вверх, заложив руки за борта расстегнутого пиджака.

– До последнего времени в России существовал универсальный триединый лозунг: «Самодержавие, православие и народность», – сказал Ленин. – Действительно, граф Уваров довольно удачно сформулировал суть внутренней политики императора Николая Первого. Самодержавие – это основа власти в империи. Царь – народный вождь, отец нации. Православие – это духовные скрепы, соединяющие большинство населения России, независимо от чинов и богатства. Правда, при этом за бортом остаются люди других конфессий. Но их, в сравнении с православными, немного. Ну, и народность – чувство своей сопричастности к русскому народу. Причем под русскими подразумевались все люди и народы, принадлежащие к русскому государству и его традициям и истории.

Но сейчас настали совсем другие времена. И слова эти уже не вызывают былого трепета души. К самодержавию со времен императора Александра Второго стали относиться… Ну, в общем, вы знаете, как стали относиться. Николай Первый гулял по набережной Невы, не опасаясь покушений. А вашего деда несколько раз пытались убить, и в конце концов убили. Религия постепенно теряет свою силу в массах. Ну, а народность… Вот тут пока все еще обстоит относительно неплохо. Хотя Федор Михайлович Достоевский уже придумал господина Смердякова, и его последователи люто ненавидят страну, в которой они живут.

– Кажется, я вас понимаю, – кивнул император и процитировал: – «Знамя – это всего лишь красиво разрисованная тряпка, прибитая к палке. Но за него солдаты идут на смерть…»

– Вот-вот! – обрадовался Ильич и поинтересовался: – Какой лозунг будет у той революции сверху, которую вы хотите провести в России? Ведь любая революция хоть сверху, хоть снизу, как ни крути, это слом привычного уклада жизни в обществе. А для некоторых, наверное, крушение всех их идеалов и вообще – смысла жизни. И надо как-то объяснить людям – что, собственно, мы хотим и чего добиваемся, ради чего приносятся в жертву. Сопротивление вашим идеям будет идти и сверху и снизу…

– Да? – озадаченно произнес Михаил. – Я как-то об этом и не подумал. И что же вы предлагаете, господин Ульянов?

– Я предлагаю отнестись к моим словам с полным вниманием и серьезностью, – сказал Ленин. – Лишь в этом случае можно избежать смуты и брожения в умах. Надо найти лозунги, доступные как представителю правящего класса, так и самому неграмотному крестьянину, которые донесли бы до всех них суть происходящего в России. И главный упор надо сделать на следующем. Что благодаря всему тому, что начинает происходить в стране, жизнь всех, независимо от происхождения и чинов, реально улучшится. А главное, что теперь все будет по правде и по справедливости.

Помните, ваше величество – люди могут вытерпеть многое: голод и жажду, и даже боль и смерть, – но для них нестерпимо видеть и чувствовать унижение, неправду, глумление над их человеческим достоинством. Вспомните, как многие храбрые русские офицеры, спасая свою честь и достоинство, пускали себе пулю в лоб. А сколько жизней было сломано из-за того, что люди низкие и подлые становились вершителями судеб других.

А потому надо беспощадно бороться с теми, кто вершит несправедливость и беззаконие. Русский человек должен видеть, что все то, о чем говорят и пишут правители его государства, не пустой звук, а самая что ни на есть правда.

Вспомните одного из наиболее чтимых народом самодержца – царя Петра Великого. Крутехонек он был и жесток порой. Но народ видел, что требуя что-то от других, он и себя не жалеет. Не богатства земные он стяжал, не в праздности жил, а работал, как простой мужик. Помните, как пелось в солдатской песне? «Сам ружьем солдатским правил, сам и пушки заряжал…»

Чем у правящей элиты больше отрыв от народа, тем слабее государство. И наоборот. Речь идет не о панибратстве – народ наш умный, и он сам поймет, когда царь равен с ним в делах, а когда он – самодержец, то есть самый главный и ответственный за все происходящее.

Слушавший внимательно Ильича Михаил кивал. Потом он задумчиво сказал:

– Знаете, господин Ульянов, я теперь начинаю понимать, чего нам, Романовым, не хватало, чтобы чувствовать себя настоящими самодержцами. Не хватало понимания народа, его нужд, его чувств… Мы оторвались от него, от своих корней. И это нас погубило.

Вот у моего покойного батюшки это понимание вроде было. Матушка моя, несмотря на то что она родилась не в России, а в Дании, тоже умеет понимать народ. А вот Ники, Царствие ему Небесное… Он этого понимания был лишен. Хотя он и не был злым человеком, но все же…

Михаил тяжело вздохнул и перекрестился. Вслед за ним это сделала и я. Ильич, после некоторых колебаний, тоже сложил правую ладонь щепотью и поднес ее ко лбу, но потом, видимо, вспомнив о своих принципах, опустил руку, так и не перекрестившись.

– Да, господин Ульянов, чувствую, что нам с вами будет интересно, и в то же время нелегко работать, – сказал Михаил, подходя к Ильичу. – Но, как говорит уважаемая Нина Викторовна, дальше будет еще труднее. Нас ждут великие дела и великие потрясения. Но без них не будет великой России. Всего вам доброго. Жду встречи с вами в Петербурге. До свидания.

1 апреля (19 марта) 1904 года, вечер. Балтийское море, борт крейсера российского флота «Светлана»

Покинув после полудня гавань Копенгагена, крейсер «Светлана» шел в Ревель. Вместе с императором Михаилом, его невестой и епископом Николаем Японским, с глубоким чувством исполненного долга в Россию возвращались министр Дурново, полковник Антонова, а также прибывшая из Швейцарии группа товарищей.

Владимир Ильич сразу же после окончания аудиенции у монарха заперся в отведенной ему каюте и принялся быстро и много писать, обложившись листами бумаги и карандашами. Пользоваться пером и чернилами ему не позволяла легкая качка.

К вечеру погода улучшилась, в разрывах облаков стало проглядывать бледно-голубое небо, а ровный умеренный юго-западный ветер сносил черный дым из труб на левый борт, что придавало «Светлане» несколько легкомысленный вид, как у брюнетки в белом, распустившей по ветру свою длинную косу. Корабль резал балтийскую волну, оставляя за собой взбаламученный кильватерный след. Скорость в пятнадцать-шестнадцать узлов не превращала путешествие в насилующую механизмы гонку, и в то же время позволяла достичь Ревеля где-то через сутки с половиной. Перед закатом в разрывах облаков на горизонте выглянуло солнце, и путешественники выползли на палубу «Светланы», чтобы насладиться морской прогулкой, пока еще не прозвучала команда к ужину.

Первой из жилых помещений корабля на палубу поднялась компания, в числе которой был статный кавказец в военном мундире с погонами штабс-капитана и с орденом Святого Георгия Победоносца 4-й степени на груди. Его за локоток придерживала высокая красавица-брюнетка в белом платье, на котором алел красный крест в обрамлении золотых орлов – орден Святого Станислава 3-й степени.

С другой стороны возле девушки вился горным орлом еще один кавказец, одетый не столь блестяще. На нем был серый штатский костюм в клетку, шляпа с широкими полями и прорезиненный макинтош. Слегка небритое, чуть рябоватое лицо – все это придавало ему вид то ли благородного разбойника с Корсики, то ли абрека из горного аула.

Чуть позже на палубе появились Петр Николаевич Дурново и Нина Викторовна Антонова. Ведя неспешную беседу, они держались в стороне от молодежи. Петр Николаевич время от времени посматривал на человека, который родился в доме простого сапожника, но в той истории ставшего подлинным властителем шестой части земного шара.

Дурново невольно подумал о новом императоре, который за считаные недели сумел из шалопая-баловня стать настоящим государем. Возможно, что так на него подействовало участие в первом для него бою, ранение, душевная боль, причиненная трагической смертью брата. Став императором, Михаил Александрович, самый младший из трех сыновей императора Александра III, изменился почти до неузнаваемости.

Послужило ли этому общение с пришельцами из будущего, а может, что-то другое – Петр Николаевич не знал.

На первой аудиенции у молодого императора он увидел не мальчика, но мужа. На российский престол всходил хозяин, вождь, способный не только сидеть на троне, но и стоять во главе великой державы. Проблема была лишь в том, что внутри того, усатого и чуть рябого грузина, тоже уже живет хозяин, сумевший в самые отчаянные для страны дни взять в руки штурвал и направить государственный корабль навстречу бурям и штормам. Умом Петр Николаевич понимал, что работая вместе на благо империи, эти два человека действительно могут сделать так, что слово «невозможно» исчезнет из российского политического лексикона. Но если эти два хозяина не поладят между собой, то последствия для России могут быть ужасными. В таком конфликте пришельцы из будущего, несомненно, поддержат сына сапожника. Ведь для них, что ни говори, император Михаил – это пока еще «вещь в себе», а Иосиф Джугашвили – товарищ Сталин, человек № 1 в России ХХ века.

Размышления Петра Николаевича были прерваны появлением на палубе самого императора под руку с невестой. Кстати, этот необычный альянс уже вызвал немало шума в европейских королевских домах и герцогских и княжеских домиках.

С одной стороны, возмутились отцы и матери многочисленных знатных, но до сих пор еще не замужних девиц, чья родословная восходила к Карлу Великому, Гуго Капету и прочим потомкам коронованных особ. А с другой стороны, призадумались отцы и матери таких же знатных женихов. Ведь у принцессы Масако остались две младших сестры. Русский же император в разговоре со своим датским дедом сказал, что европейские династии постепенно вырождаются, и для того чтобы воспрепятствовать этому, им нужна свежая кровь воинов и завоевателей. Кто-то из присутствовавших при этой беседе проболтался, и неутомимые журналисты, как мухи, мгновенно разнесли эти слова русского царя по всем уголкам «цивилизованного мира».

Среди европейской аристократии, разделившейся на две партии, началось смятение умов. В общем, разговоров и обсуждений теперь будет как минимум до Рождества.

Сейчас император, нежно придерживающий ручку юной принцессы, перебросился парой слов с командиром «Светланы», капитаном 1-го ранга Шеиным, потом благосклонно кивнул Петру Николаевичу Дурново и полковнику Антоновой. Сочтя, что он исполнил долг вежливости перед старшим поколением, Михаил направился в сторону стоящей на корме компании молодежи.

– Добрый вечер, господа! – на правах хозяина поздоровался он с присутствующими. – Мадмуазель Ирина, в этом платье с таким красивым орденом вы выглядите просто очаровательно.

– И вам добрый вечер, ваше величество, – присела в легком книксене Ирина Андреева, – спасибо вам за комплимент. В ответ скажу, что камуфляж, тельняшка и черный берет неплохо гармонируют с вашим мужественным лицом. Знаете, я как будто снова чувствую себя дома.

– Туше! – тихо сказал император. – Как говорил мой учитель фехтования – счет по одному. Мадмуазель Ирина и господин штабс-капитан. Не побудете ли вы немного с моей невестой, чтобы ей не было скучно одной? Я хотел бы поговорить немного с глазу на глаз с господином Джугашвили.

Оба пришельца из будущего синхронно кивнули, а штабс-капитан Бесоев, улучив момент, незаметно пожал Кобе руку в знак поддержки.

– Ну, вот и отлично, – сказал Михаил. – Дорогая, – обратился он к принцессе Масако, – побеседуй со штабс-капитаном Бесоевым и мадмуазелью Ириной. А вы, господин Джугашвили, если вам так будет угодно, пройдите со мной вон туда, к подветренному борту.

– Господин Джугашвили, – сказал император, когда они отошли от компании и оказались подальше от посторонних ушей, – о вас я знаю почти все, да и вы обо мне, наверное, тоже. Поэтому считаю, что нам пора поговорить прямо и открыто. Вы согласны со мной?

– Да, ваше величество, согласен, – так же твердо ответил Коба. – Пусть я еще не тот товарищ Сталин, каким стал в будущем, но мне хотелось бы, чтобы моя жизнь в этом мире была такой же честной и полезной для нашего народа, как и у моего двойника. Мы можем говорить с вами, как мужчина с мужчиной. Я верю вам, поскольку мне известно, что в той истории Михаил Александрович Романов не совершил ни одного подлого поступка.

– Очень хорошо, – кивнул Михаил и облизал языком вдруг пересохшие губы, – господин Джугашвили, скажу вам прямо, вы, как и господин Ульянов, – не совсем обычные люди. С вашим талантом организатора, вашей силой и убежденностью, вашим стремлением к правде и справедливости, вы можете стать для России как величайшим благом, так и величайшим злом.

Как российский император я просто не имею права разбрасываться такими талантами, как вы. Но я также не имею права подвергать вверенную мне Богом страну риску начала большой смуты. Господин Ульянов, например, уже согласился сотрудничать с нашим правительством в деле исправления трудового законодательства и контроля за его исполнением.

Дадите ли вы свое согласие на сотрудничество? Кстати, чтобы вам было легче со мной общаться, в отсутствии посторонних можете обращаться ко мне по имени. Ведь мы с вами ровесники…

Коба немного напрягся.

– Как вы, ваше… Извините, как вы, Михаил, видите мое сотрудничество с вами?

Император усмехнулся:

– Я думаю, для начала вам, вместе с прелестной мадмуазель Ириной, стоит заняться газетами. Я хочу иметь в России печатный орган, который рассказывал бы читателям о состоянии дел в стране. Причем говорил правду, одну лишь правду и ничего, кроме правды. Ну, вы меня поняли? Когда собираешься чистить Авгиевы конюшни, полезно представлять себе объем предстоящей работы.

Коба серьезно кивнул:

– Если вы, Михаил, действительно хотите знать о России настоящую правду, и сделать ее доступной для миллионов, то я согласен. Но как быть с цензурой? И кто даст деньги на ее издание?

– О цензуре, Иосиф, не беспокойтесь, – усмехнулся император, – это я возьму на себя. Только учтите, что по каждому вашему острому материалу на местах будет проводиться обязательное следствие, так что необходима абсолютная достоверность информации. Ну, а на какие средства будет выходить эта газета – это не должно вас волновать. Кроме тех средств, которые вы будете получать в качестве прибыли, некие состоятельные частные лица будут регулярно делать щедрые пожертвования. Ну что, Иосиф, вы готовы к этому Гераклову подвигу? – и император протянул Кобе руку.

– Возьмусь, – ответил тот, пожимая Михаилу ладонь, – только потом, чур, не жаловаться, ваше императорское величество!

2 апреля (20 марта) 1904 года, утро. Балтийское море, 60 миль южнее острова Готланд, борт крейсера «Светлана»

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

На полных парах мы идем домой. Домой – это в смысле в империю, в Санкт-Петербург. Другого дома у нас теперь нет, и скорее всего, никогда уже не будет. Я не стал спрашивать Кобу – о чем именно с ним говорил Михаил. Проявлять излишнее любопытство по отношению к товарищу – невместно боевому офицеру. А ведь мы с будущим товарищем Сталиным пережили такое, что по всем канонам делает нас боевыми товарищами и соратниками.

Ильич же до сих пор относится ко мне с некоторой настороженностью и опаской. Не то чтобы ему было жалко этих эсеровских уродов, но все же… Для тонкой и ранимой души Ильича это слишком. Коба же, напротив, как говорится, проникся и осознал. Так что если будет надо, то он сам обо всем мне расскажет. Надо только немного подождать.

И я дождался. Со вчерашнего вечера Коба лишился общества своей симпатии, Ирочки Андреевой, которая занималась теперь огранкой японского «алмаза». Императорскими просьбами не манкируют. Да и вообще, глядя со стороны, я понял, что наша Ирочка сама загорелась желанием сделать из застенчивой и перепуганной резкими переменами в ее судьбе девушки истинную леди, пусть и в понимании начала двадцать первого века. И времени-то оставалось всего ничего – уже пятого числа император вместе со своей невестой рассчитывал быть в Питере. Хочешь не хочешь, а надо успеть научить японочку не чувствовать себя чужой в высшем свете и непривычное ей европейское женское платье носить так, чтобы оно не сидело на дочери микадо как на корове седло. Показуха, подумаете вы. Не совсем так, отвечу я, скорее привычный в нашем понимании пиар. Император, вступая в весьма необычный и экстравагантный для европейских монархов брак, должен показать, что называется, товар лицом. В какой-то мере мадемуазель Масако – это трофей странной и быстротечной войны. И въезд императора в свою столицу будет еще и триумфом победителя, перевернувшего очередную страницу в русско-японских отношениях.

Но это все, так сказать, лирика. А суровой прозой жизни оказалось то, что лишившись общества Ирины, Коба волей-неволей был вынужден чаще видеться со мной.

И вот сегодня утром, сразу после завтрака в кают-компании, мы с ним, как два закадычных приятеля, вышли прогуляться на палубу крейсера. Погода стояла почти весенняя, неяркое солнце пробивалось через высокие перистые облака, а теплый юго-западный ветер обещал скорое наступление весны. В Питере сейчас, наверное, уже заплакали сосульки и начали оседать сугробы в парках и скверах.

Коба, выйдя на палубу, сразу же отправился на бак, где у специально оборудованной курилки засмолил свою дешевую папиросу, с наслаждением втягивая вонючий табачный дым. Я же как человек, приобщенный к здоровому образу жизни, встал от него с наветренной стороны, чтобы сизые клубы дыма сносило ветром в сторону. Курящий спецназовец неоправданно сокращает себе жизнь. Никотин сбивает дыхалку, а табачный дым ухудшает обоняние. У моих коллег бывали случаи, когда надо было не только махать руками и ногами, но и в прямом смысле унюхать опасность. Но, к счастью, экологический вред от пагубной привычки Кобы был несравненно меньшим, чем черные облака угольного дыма, извергаемые в небо трубами крейсера «Светлана». Не наступил еще век мазута, век турбин и дизелей. Но чувствую, что он не за горами. Не зря в Копенгагене у адмирала Макарова так горели глаза, когда командир «Северодвинска» рассказывал ему о наших боевых кораблях.

Но сейчас все это побоку. Главное то, что Коба, немного помявшись, тихо, почти шепотом спросил у меня:

– Товарищ Бесоев, скажите, что вы думаете о нашем новом императоре?

– О Михаиле Александровиче? – так же тихо переспросил я.

– Да, о нем, – кивнул Коба, – мне он показался, как бы это сказать, несколько возбужденным и настороженным.

Я немного задумался, а потом ответил:

– Понимаешь, Сосо, новый правитель России находится сейчас в положении, которое хуже губернаторского. Если он ничего не будет предпринимать и ограничится только косметическим ремонтом, то через десять, максимум через пятнадцать лет Российская империя придет туда, куда она пришла в нашем прошлом…

– Товарищ Бесоев, – поинтересовался Коба, – а что вы понимаете под косметическим ремонтом?

Мысленно чертыхнувшись, я ответил:

– Это такой ремонт, когда все красят двери и рамы, белят потолки, а трещины в стенах замазывают известкой, чтобы они не бросались в глаза. И те, кто проводит этот ремонт, не хотят понять, что в один прекрасный момент штукатурка упадет им на голову, стены треснут и развалятся, а само строение может похоронить их под обломками.

– Теперь мне понятно ваше сравнение, – немного подумав, сказал Коба. – Вы, люди будущего, мыслите очень яркими образами, и мне стоит этому у вас поучиться. Выходит, что в семнадцатом году господа Романовы погибли под обломками их насквозь прогнившего дома?

– Да, – ответил я, – дворянство, когда-то бывшее опорой Российской империи, показало свою полную несостоятельность. Попытка же опереться на буржуазию и интеллигенцию, предпринятая после первой русской революции, и вовсе привела к катастрофе. Ибо невозможно опираться на нечто аморфное, бесформенное. Это та порода людей, о которой писал Салтыков-Щедрин: «хотелось не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать».

Эти господа решили, что они самые умные, и тоже захотели «порулить страной». Смута получилась ничуть не меньшая, чем при обоих Лжедмитриях. И если бы не вы с товарищем Лениным, то, наверное, в конце концов Россия превратилась бы в скопище марионеточных государств, где правили бы бал иностранные правители, а туземцы все время воевали между собой.

– Понятно, – кивнул Коба, – товарищ Ленин предвидел именно такой вариант крушения самодержавия. Но вы, товарищ Бесоев, сказали, что так будет, если Михаил не попытается все в корне изменить. Так в чем же тогда проблема, пусть меняет – царь он или не царь!

Я задумался.

– Видишь ли, Сосо, старший брат Михаила уже пытался ввести некоторые, необходимые с его точки зрения, изменения в устройство Российской империи. Эти изменения носили в основном тоже, скорее, косметический характер, и были способны лишь оттянуть, но не предотвратить революционный взрыв в будущем. Но даже эти робкие попытки закончились цареубийством. Как нам удалось выяснить, за спиной эсеровской боевки стояло не только британское посольство, но еще и весьма многочисленная часть российской аристократии, сделавшей ставку на дядю царя, великого князя Владимира Александровича и его сына Кирилла Владимировича. Но получилось так, что при удавшемся покушении заговор все же провалился, во многом благодаря действиям моих товарищей.

И теперь, как пишут в исторических книгах, «мясорубка сыскного приказа неустанно крутится день и ночь», вылавливая уже не ваших с Ильичом товарищей, а всех причастных к гвардейскому заговору.

Коба задумался, а потом спросил:

– Товарищ Бесоев, вот вы сказали, что заговор обезврежен. Тогда выходит, что новому императору уже нечего опасаться?

– Да, Сосо, – кивнул я, – площадка для реформ Михаилу уже в значительной степени расчищена. Но где был один заговор, при появлении недовольных возникнет другой заговор, а потом еще и еще один. Ликвидация одного заговора еще ничего не значит. Я уже говорил, что сгнил сам становой столб государства Российского. Императору Михаилу остался только путь Петра Великого, реформы с топором в одной руке и пряником в другой.

Но тут важно не перегнуть палку. Слишком резкие изменения спровоцируют чиновничество и интеллигенцию на массовую фронду, саботаж. И тогда беды не избежать. Все должно идти своим чередом, изменения могут быть фундаментальными, но для неопытного взгляда они должны выглядеть как чистая косметика.

При этом значительная часть незаметной и тихой работы должна быть сделана не теми, кто сидит в Зимнем дворце, а снизу, от народных масс. И опираться не на тех, кто превратил свои должности и чины в кормушку и место, где можно без труда и забот набивать карманы, а на простой народ. Как говорили в наше время, «Товарищ, сделай лицо попроще, и люди к тебе потянутся…» Задача, скажу я тебе, крайне сложная и не имеет простых решений.

– Теперь мне все понятно, товарищ Бесоев, – кивнул Коба. – Если верить вашей истории, то большевикам и возглавлявшему их товарищу Сталину пришлось решать задачи, которые до них вообще никто не решал. И ничего, справились. Если у «товарища Михаила» достаточно воли, ума и таланта, то он тоже с этим справится. К тому же если он покажет себя достойным правителем, то у него найдутся тысячи, если не миллионы помощников из простого народа. Да и мы с вами не будем сидеть сложа руки в стороне и тоже поможем. Непременно поможем.

2 апреля (20 марта) 1904 года, вечер. Балтийское море, 20 миль южнее острова Готланд, борт яхты германского императора «Гогенцоллерн»

Полковник Антонова Нина Викторовна

На подходе к шведскому острову Готланд закончились милые светские беседы, и завязались более тесные знакомства между императором, господами революционерами и моими коллегами. Наш крейсер уже поджидала яхта «Гогенцоллерн», на борту которой находился германский кайзер Вильгельм II. Изящный белоснежный корабль, больше похожий на легкий крейсер, чем на императорскую яхту, подошел к «Светлане» на расстояние двух кабельтовых. Оттуда семафором передали: «Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана».

Гм… Кайзер, как всегда, весьма самонадеян и неоригинален. Примерно то же самое, но чуть раньше он велел передать при прощании и предыдущему русскому императору. Впрочем, препираться с ним по поводу титулов не стоило. Пусть, если ему так нравится, считает себя владыкой Атлантики. Хотя пока еще существует Ройял Нэви, до реального воплощения в жизнь этого пожелания – как до Китая пешком.

Затем с борта «Гогенцоллерна» просигналили, что: «Его величество с нетерпением ждет в гости своего царственного кузена с невестой». После недолгого совещания, Михаил решил отправиться на встречу с Вильгельмом один. Зная о расистских замашках кайзера и его грубых шутках, а также несдержанность в поведении, император решил не травмировать принцессу Масако и избавить ее от общения с кузеном. Вместо невесты в качестве представительницы прекрасной половины рода человеческого на «Гогенцоллерн» отправилась я.

Для встречи с германским императором Михаил надел специально изготовленную – построенную, как говорили здесь – форму номер четыре офицера морской пехоты России. Черные брюки, черный китель, белая рубашка с галстуком, белое кашне, короткая черная шинель, золотой пояс с кортиком и черная фуражка. На «Северодвинске» были альбомы с образцами формы одежды военнослужащих Российской армии и флота, и по этим рисункам копенгагенские портные сшили обмундирование для императора. Ну, а погоны, звездочки, пуговицы и кокарды наши моряки выделили Михаилу из своих запасов.

Выглядел новый русский царь блестяще. Пожалуй, форма морпеха была ему больше к лицу, чем мундир «желтого» кирасира. Даже принцесса Масако, увидев своего жениха в этой новой форме, не сумела скрыть своего восхищения.

Вместе со мной и Михаилом в разъездной катер спустился и Коля Бесоев, одетый в парадный мундир штабс-капитана русской императорской армии. Ему тоже было любопытно поглазеть, хоть и со стороны, на то, как пройдет встреча двух монархов. А вот Ирочка осталась на борту «Светланы» вместе с японской принцессой. Они уже подружились, и наша телезвезда стала неофициальной фрейлиной будущей российской императрицы. Впрочем, Михаил, то ли в шутку, то ли всерьез, сказал Ирине, что после его бракосочетания он вручит ей алмазный шифр. Ну, это мы еще посмотрим. Вряд ли нашей неугомонной понравится эта довольно скучная придворная должность.

Мы быстро добрались до парадного трапа императорской яхты, где нас встретили рослые фалрепные. Они с почтением помогли прибывшим выйти из катера и подняться по ступенькам трапа. А на палубе нас уже встречал сам «адмирал Атлантического океана» кайзер Вильгельм II.

Он был одет в морскую форму и фуражку с белым верхом. Кузены вежливо поздоровались друг с другом. Вильгельм посматривал на Михаила с некоторым превосходством. Но русский император держался с ним уверенно, как равный с равным. Видимо, он хорошо запомнил данный ему накануне этой встречи совет – как поставишь себя с самого начала, именно так в дальнейшем к тебе и будут относиться.

– Мой дорогой друг, – сказал кайзер, – ты очень сильно изменился. Тяжелый груз ответственности за судьбу державы, свалившийся на твои плечи после страшной смерти моего бедного кузена Ники… – тут Вильгельм картинно достал из кармана белоснежный платок и приложил его к сухим глазам, – …очень тяжел, тем более что ты в этот момент находился далеко от дома. Губернатор Циндао фон Труппель в своих донесениях сообщил мне о твоем геройстве во время пиратского нападения этих подлых британцев на российский боевой корабль. Молодец, побывав в бою, ты стал настоящим солдатом.

Тут кайзер картинно задрал вверх голову и подкрутил свои знаменитые усы. Михаил с любопытством смотрел на августейшего кузена. Ему, похоже, было смешно наблюдать за тем, как ведет себя Вильгельм. Но он не подавал виду, и в некоторые, наиболее патетические моменты речи кайзера синхронно с ним хмурил брови и кивал.

Потом Михаил представил меня и Николая Бесоева. Видимо, уже получивший информацию об удивительном «полковнике в юбке», Вильгельм рассыпался передо мною в комплиментах, заявив, что никогда бы в жизни не подумал, что такая молодая (гм…) и красивая (льстец!) дама может иметь столь высокий воинский чин.

О Бесоеве у кайзера, по всей видимости, тоже имелась соответствующая информация. Он похвалил штабс-капитана за геройство во время схватки с «ужасными разбойниками, которые без ножа за поясом и без бомбы в кармане не выйдут на улицу». Вильгельм дружески похлопал Николая по плечу, сказав, что был бы очень рад иметь у себя в подчинении «таких прекрасных и храбрых воинов, как герр Бесоев».

Ну, а после такой трогательной встречи мы были приглашены в салон яхты, где, собственно, и начались текущие блиц-переговоры. Перед их началом Михаил сказал Вильгельму, что я и Бесоев считаемся его доверенными лицами, и в их – то есть нашем – присутствии можно говорить обо всем без утайки.

Разговор между двумя монархами в основном шел о заключенном недавно союзе двух империй – «Союзе двух орлов», – пошутил кайзер. Было отмечено, что перед нашими странами открываются огромные, можно сказать, головокружительные перспективы, которыми нужно воспользоваться как можно быстрее.

Речь также пошла о позиции, которую дипломаты России и Германии займут в отношении Британии и Франции. Вильгельм оказался настроен очень решительно и готов был чуть ли не сию минуту начать дележку британского колониального наследства. Насчет Франции он, как ни странно, был настроен не столь брутально. По его словам, было бы достаточно, чтобы французы разоружили и уничтожили все свои приграничные крепости и установили двадцатикилометровую демилитаризованную зону вдоль франко-германской границы. Появление в этой зоне хотя бы роты французских солдат тут же стало бы «казусом белли».

Михаил внимательно слушал кайзера, но от комментариев по поводу его дипломатических фантазий пока воздерживался. Он лишь один раз сухо заметил, что все варианты должны быть сперва обсуждены дипломатами и военными, и лишь потом свое веское слово выскажут монархи.

Далее кайзер перешел к личным делам. Он пожалел вдову убитого императора Николая II, которая до сих пор не может прийти в себя после случившегося, и пожалел ее дочерей – племянниц нового русского самодержца. Михаил сказал, что все они не будут обижены, всем будет обеспечено соответствующее их сану содержание, а племянниц, когда те достигнут совершеннолетия, он выдаст замуж за достойных людей.

А потом, когда кайзер уже начал выдыхаться и фонтан красноречия стал иссякать, Михаил завел разговор о насущных проблемах. Он четко сформулировал пункты, по которым должны сотрудничать российские и германские дипломаты, и о присоединении к «Союзу двух орлов» Швеции. С благодарностью отозвавшись о губернаторе Циндао фон Труппеле, Михаил попросил кайзера отметить и поощрить этого умного и дальновидного политика, который в настоящее время активно помогает русскому Тихоокеанскому флоту и эскадре адмирала Ларионова.

– Мы должны совместно действовать на Тихом океане, – сказал Михаил, – лишь тогда мы сможем стать подлинными хозяевами этой богатейшей части земного шара и вытеснить оттуда нахальных англичан, которые безо всяких на то оснований считают себя хозяевами мира. Необходимо наглядно продемонстрировать им, что они неправы.

В общем, встреча русского и германского императоров прошла с большой пользой для всех. Я обратила внимание на то, какими глазами смотрел кайзер на нашего молодого монарха. Похоже, что Вильгельм, наконец, понял – сидящий перед ним парень рано повзрослел, многое пережил, и теперь он не будет таким же робким и нерешительным правителем, каким был его покойный старший брат. Чего-чего, а храбрости, выдержки и самообладания Михаилу хватало и в нашем прошлом. Я совсем не уверена, что его брат Николай так же мог командовать Дикой дивизией, как командовал Михаил своими лихими джигитами во время Первой мировой войны. Наши знания и полученный в бою кураж окончательно закалили его, словно дамасский клинок в потоке набегающего вихря. И теперь на нового русского императора никто уже не сможет посмотреть сверху вниз, как в прямом, так и в переносном смысле.

Перед расставанием его императорское величество Михаил II пригласил германского кайзера в Петербург на свою свадьбу, которая должна была состояться после того, как будет снят траур по убитому брату. А это не менее, чем через сорок дней. То есть не ранее 14 апреля, или 27 апреля по привычному нам новому стилю.

3 апреля (21 марта) 1904 года, утро. Заголовки мировых газет

Французская «Пти Паризьен»: Мир потрясен! Новый русский император, словно капитан Немо, появился из морской пучины у берегов Дании!

Американская «Вашингтон пост»: Этого не может быть, но это есть. Русские построили подводное чудовище, несущее смерть вражеским кораблям!

Английская «Дейли телеграф»: Никто в мире теперь не может быть спокоен. Адский подводный крейсер нового русского царя готов выйти на охоту за мирными торговыми судами!

Итальянская «Стампа»: Дания радуется, Британия в ужасе. Открыта новая страница войны на море – самое совершенное орудие убийства готово к действию!

Германская «Норддойче Альгемайне»: Триумф русского кораблестроения: подводный крейсер «Северодвинск» под Андреевским флагом готов вместе с германскими союзниками защитить Балтийское море от вражеского вторжения!

Австрийская «Винер цейтнунг»: Русский царь вынырнул из-под воды у Копенгагена. Он прошел подо льдом половину земного шара и жаждет отомстить за своего убитого брата!

Шведская «Свенска Дагбладет»: На Балтике появились новые хозяева. Царь Михаил довершит то, что собирался сделать его предок император Петр I. Не пора ли Швеции подумать о присоединении к германо-российскому союзу?

Японская «Ници-Ници»: Япония даже не подозревала о страшной опасности, которая ей грозила. Новый император России со своей невестой Масако-сама вернулись домой на удивительном подводном корабле!

Греческая «Акрополис»: Дания и Германия ликуют, Англия в ужасе: русский император Михаил II готов нанести смертельный удар Британской империи!

Датская «Юланд постен»: Дания гордится тем, что ей первой посчастливилось увидеть это чудо: русский флот, с его самым совершенным боевым кораблем, готов противостоять любому противнику!

3 апреля 1904 года, полдень. Лондон, Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра Великобритании

Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

– Итак, джентльмены, – начал британский премьер, обводя взглядом присутствующих, – что вы можете сказать по поводу последних событий? Говорят, что русский флот пополнился новой боевой единицей. Да такой, что старик Жюль Верн умер бы от зависти, увидев этот удивительный подводный корабль. Сэр Уильям, я хочу выслушать ваше мнение как специалиста.

– Морское могущество Британии находится под угрозой, – сказал первый лорд Адмиралтейства. – Джентльмены, операция «Нельсон» была отменена нами очень своевременно. Если бы в бой вступило это чудовище, то Ройял Нэви потерпел бы позорное поражение. Нет, это даже нельзя было бы назвать поражением, это был бы полный разгром. Такой же, какой корабли эскадры адмирала Ларионова устроили японскому флоту под Порт-Артуром. Русские топили японцев, словно перед ними были бамбуковые джонки, а не первоклассные броненосцы, построенные, между прочим, на наших верфях и на наши, джентльмены, деньги. Вспомните донесения наших агентов, которые мы здесь недавно обсуждали. Самодвижущиеся мины на кораблях адмирала Ларионова обладают просто фантастической дальностью, скоростью, точностью наведения и мощью заряда.

Вдумайтесь, джентльмены, одна такая мина, выпущенная с дистанции пятьдесят или семьдесят кабельтовых, гарантированно отправляет на дно новейший броненосец. Такое оружие для наших кораблей – да и не только наших – это гарантированная смерть. Я еще раз повторю, сэр Артур, информация наших тайных агентов о вневременном происхождении эскадры адмирала Ларионова полностью подтвердилась.

Джентльмены, любой из кораблей эскадры Ларионова смотрится в составе нынешнего русского флота так же, как наш броненосец класса «Канопус» выглядел бы сто лет назад, находясь в составе эскадры великого Нельсона. Один залп его орудий главного калибра гарантированно уничтожал бы самый мощный французский или испанский парусный линкор…

– Мы поняли вашу мысль, сэр Уильям, – кивнул британский премьер, – действительно, наличие в начале девятнадцатого века в составе британского флота такого совершенного корабля не только сделало бы Британию непобедимой на море, но еще и резко подтолкнуло бы вперед ее технический и научный прогресс. И если это так, то тогда Российская империя, наш извечный враг и конкурент, в ближайшее время может снова совершить рывок в экономическом и военном развитии, как это было во времена их первого императора Петра Великого.

Только вот на этот раз учителями для русских будут не голландцы и немцы, а русские из будущего, которые нагоняют на нас страх, даже находясь на другом конце земного шара. Нам неизвестно, чему они могут научить своих соплеменников. Но даже отрывочная информация о степени их осведомленности не только в тайнах политики и в военном деле, но и в науке и искусстве приводит меня в ужас. Размеры России, наличие на ее территории практически всех видов природных ресурсов и многочисленного, все ж я вынужден признать это, белого в большей части своей населения, делает угрозу для нас вполне реальной. Союз же России и Германии, который они заключили на днях, усилил оба этих государства. Скажу больше, к этому союзу скоро примкнут многие европейские страны, и тогда Британской империи придет конец. Пока этого не произошло, надо принимать самые экстренные меры. Каково ваше мнение, сэр Генри?

– С моей точки зрения, ситуация напоминает ту, которая сложилась три века назад, когда из испанских портов вышла Непобедимая армада, угрожавшая самому существованию Британии. Но нас спас Господь, наславший на папистов ураган, и доблесть наших моряков, изрядно потрепавших в бою этих наглых испанцев. Примерно так же Британия чувствовала себя и во времена Наполеона, когда выскочка-корсиканец вместе с взбалмошным русским императором Павлом готовился отобрать у нас самую ценную нашу колонию – Индию. Но опять нас спас Господь, а также алчность и эгоизм русских бояр, которые за деньги, которые щедро раздавал наш посол в Петербурге сэр Чарльз Уитворт, убили своего монарха и расстроили столь опасный для нас русско-французский союз. – Глава британской дипломатии на мгновение задумался, а потом продолжил своим скрипучим голосом: – Все в этом мире решаемо. Там, где нельзя что-то сделать обещаниями и щедрыми посулами, в ход идет золото, яд и кинжал. Но в нынешней ситуации дела обстоят для нас скверно. На этом подводном крейсере в Копенгаген прибыл новый русский император. И это расстроило все наши планы.

Мы не смогли перехватить его во время поездки по Транссибирской магистрали. А силы для этого были задействованы немалые. Теперь нам уже ясно, что из города Дальний выехала в Петербург, говоря военным языком, ложная, отвлекающая группа. И хотя в ней были великий князь Александр Михайлович, адмиралы Алексеев и Ларионов, в ней не было того, кто считался главной дичью в нашей охоте – русского императора.

Ну, а помимо прочего, был брошен вызов не только нашему военному могуществу, но и нашему политическому влиянию. Вы уже слышали про то, как эти датские хамы забросали здание нашей миссии в Копенгагене гнилыми бананами и тухлой рыбой. Полиция при этом странно бездействовала, следя лишь за тем, чтобы в окна миссии не бросали камни. Это величайшее унижение для нашей Империи, над которой никогда не заходит солнце.

Но я все же согласен с сэром Уильямом в том, что разгром нашего флота, или даже его отступление с ничейным результатом было бы для нас большим унижением.

Находясь на грани войны с русскими, а может быть, и с германцами, мы должны признаться себе в том, что один единственный неудачный выстрел может привести к катастрофичному исходу, поскольку сражаться на равных с Континентальным альянсом мы не можем. Кайзер Вильгельм уже плотоядно потирает руки. От такого неожиданного подвернувшегося ему счастливого случая он же сам не свой. Ему, наверное, снятся по ночам наши колонии в Азии и Африке, над которыми развевается германский флаг. Вы уже знаете, что он не так давно приветствовал ныне покойного русского императора, назвав его «Адмиралом Тихого океана», а себя – «Адмиралом Атлантического океана».

– Каков наглец! – воскликнул возмущенный первый лорд Адмиралтейства. – Атлантический океан – это, можно сказать, наше внутреннее море…

– Тихо, джентльмены, вы не в Парламенте, – прервал разбушевавшихся подчиненных британский премьер, – здесь криком делу не поможешь. Совершенно очевидно, что масштаб угрозы был ранее нами явно недооценен. Сэр Генри прав, прямое военное столкновение с «континенталами» сейчас для нас смерти подобно. Они в любом случае превосходят нас, особенно на суше. Мы должны как можно быстрее создать контрсоюз, не менее могучий, чем Континентальный альянс. Сэр Генри, мы уже с вами говорили об этом. Австрия, Турция, Италия, САСШ, по возможности Франция…

Мы должны стать мудрыми, как змеи, и хитрыми, как лисы, выведывая секреты наших врагов и внося в их умы смуту и раздор. Поддерживая в России и Германии разного рода нигилистов и революционеров, мы должны учесть, что в результате нашей грубой и неаккуратной работы – я имею в виду покушение на императора Николая, – в Российской империи фактически возродили Приказ Тайных дел, существовавший при царе Алексее Михайловиче.

Сэр Генри может подтвердить вам, что Главное управление государственной безопасности России уже лишило нас нескольких весьма способных и тщательно законспирированных агентов. Стоит ожидать, что в ближайшее время аналогичная служба появится и у кайзера Вильгельма, и так уже имеющего весьма опытную и профессионально подготовленную полицию.

В дальнейшем следы мятежей на окраинах, взрывов и убийств ни в коем случае не должны вести сюда, на Даунинг Стрит. Для всех этих грязных дел должна быть создана отдельная служба, задачей которой будет тщательное заметание следов. Я бы назвал ее SIS – Secret Intelligence Service. Наше правительство и наши дипломаты, как жена Цезаря, в любом случае должны оставаться выше всех подозрений. В ближайшее время мы должны всемерно способствовать усилению собственного Союза, который я предлагаю назвать Северо-Атлантическим, и также основательно способствовать внутреннему ослаблению и разрушению Континентального альянса. Это работа для нас с сэром Генри.

Вы же, сэр Уильям, должны будете получить как можно более достоверные данные о возможностях кораблей из будущего, и с их учетом пересмотреть планы строительства нашего флота. Учтите, речь идет о самом существовании метрополии. Одна ошибка, и Британская империя разделит судьбу Римской, а мы с вами, джентльмены, войдем в учебники истории как люди, которые проиграли битву врагам Британии, подобно последнему англосаксонскому королю Гаральду Годвинсону, проигравшему битву при Гастингсе герцогу Вильгельму Нормандскому. Помните об этом, джентльмены.

3 апреля (21 марта) 1904 года, вечер. Крейсер российского императорского флота «Светлана», 40 миль к югу от города Турку

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсеньевич

Эх, как красивы вечера на Балтике! Все словно вокруг нарисовано акварелью серо-синих цветов. Серое море, серые скалы на горизонте, лишь небо еще синее, но уже начинающее сереть в приближающихся сумерках. Кто-то скажет – мрачно, но лично мне это очень нравится.

Вот, потянуло меня на лирику. А чем мне сейчас еще заняться? Все вроде при делах, а я один получаюсь – не пришей, не пристегни… Ирина возится со своей подопечной, Сосо, переговорив со мной, теперь о чем-то горячо спорит с Ниной Викторовной, а я пока просто неспешно прогуливаюсь по палубе и дышу соленым морским воздухом.

А вот идет мне навстречу еще один, такой же одинокий и неприкаянный, как и я. Государь-император собственной персоной. Похоже, что его что-то мучает. Вон, как он ходит туда-сюда по баку, от шестидюймовой пушки до боевой рубки и назад. И лицо у него какое-то озабоченное. Догадываюсь, почему он так волнуется – переживает, бедный – как пройдет встреча его в новом качестве в Петербурге. И как поступить с мятежными родственниками?

По идее, надо судить их строго и отправить туда, куда Макар телят не гонял. Но лица императорской фамилии суду не подлежат. Хотя прецедент был. Петр I приказал судить своего сына и наследника царевича Алексея Петровича. И тот был приговорен к лишению живота. После чего отдал Богу душу в Петропавловской крепости при весьма странных обстоятельствах. То ли придушили его, то ли сам помер.

Сможет ли император Михаил Александрович поступить так же, как его великий предок? Тем более что выбора-то у него и нет. Прощать такое просто невозможно. Простишь – жди очередного мятежа и покушения на священную особу государя-императора…

Похоже, что я угадал. Михаил, заметив меня, вдруг сломал свой накатанный маршрут, решительно повернул в мою сторону и, подойдя, приветливо поздоровался со мной.

– Вышли подышать воздухом, Николай Арсеньевич? – спросил он. – А ведь действительно, в каютах немного душновато.

– И это тоже, – ответил я. – Но вижу, Михаил Александрович, что вас гнетет что-то. Если это в моих силах, то буду рад помочь вашему величеству – хоть советом, хоть делом.

– Ох, – то ли пробормотал, то ли простонал император. – Видите ли, Николай Арсеньевич, я хочу надеяться на то, что ваши профессиональные, как вы изволили выразиться, качества, о которых я уже слыхал, вряд ли будут востребованы в этот раз. А вот совет ваш мне бы не помешал.

Да, действительно, меня заботит наше возвращение в Петербург. Видно, не все ладно в Датском королевстве, раз уж среди бела дня произошло покушение на моего брата и следом за этим начался мятеж гвардейцев. Что же все-таки произошло?

Я немного задумался, а потом ответил:

– Насколько мне известно, сейчас в Петербурге этими делами довольно плотно занимается Александр Васильевич Тамбовцев. Вы должны помнить его по встрече на Байкале. Старый конь, как говорится, борозды не испортит. Да и генерал Ширинкин свое дело знает. Думаю, что к вашему прибытию в столице будет наведен должный порядок, а вся эсеровская зараза уничтожена. Кроме того, их совместными стараниями уже создана новая организация, которая теперь всем террористам-бомбистам и прочим гешефтмахерам не даст даже головы поднять.

Они же теперь будут неусыпно наблюдать и за намерениями некоторых представителей высшей российской аристократии. А то вдруг еще кому-то из ваших родственничков захочется примерить царскую корону. Все же остальное, Михаил Александрович, в руце Божьей и в вашей царской воле. Прикажете закрутить гайки до скрипа, до стружки металлической – закрутят, прикажете отпустить – отпустят…

– Да, все это действительно так, – задумчиво сказал Михаил. – Только правильно у Пушкина в «Борисе Годунове» говорится: «Тяжела ты, шапка Мономаха…»

Вот смотрю я на вас, Николай Арсеньевич, и думаю – почему вы так спокойны и уверены в себе? Неужели только потому, что знаете все о том, что должно произойти в будущем?

Я улыбнулся. Догадывался бы этот молодой человек, волею судеб внезапно ставший русским монархом, что порой творится у нас в душе. Только мы в нашем времени приучены спокойно реагировать на все пертурбации во властных структурах. Одна перестройка и крушение СССР чего стоит! А вот насчет будущего…

– Что касается наших знаний о будущем, – сказал я, – так они с момента появления нас в вашем времени стремительно обесцениваются. У американского фантаста Рея Брэдбери есть рассказ о путешественниках во времени. Оттого что в прошлом, в незапамятные времена один из них случайно затоптал бабочку, в том мире, из которого были эти путешественники, история пошла совсем другим путем. А Японская империя, на которую мы наступили – это далеко не бабочка.

Вот и сейчас наше вмешательство резко изменило всю вашу историю. И что будет дальше – один Бог ведает. Ну, а насчет нашей уверенности в себе…

Понимаете, жизнь приучила нас надеяться лишь на самих себя и на тех людей, которые тебя окружают. Наверное, вам это пока трудно понять, но то небольшое время, которое вы провели в составе морских пехотинцев адмирала Ларионова, должно было вам показать – на что способны люди, спаянные друг с другом общими интересами, общими мыслями, общими идеалами, общей судьбой.

– Да, Николай Арсеньевич, – улыбнулся Михаил, – именно там я понял – что такое настоящая служба. То же, что было в Гвардейском Кирасирском полку – это просто детское баловство…

И Михаил неожиданно покраснел, должно быть, вспомнив, свои прежние хмельные загулы с сослуживцами, пьяные пари и похождения с дамами полусвета. Я тактично промолчал, а потом сказал:

– Морские пехотинцы, конечно, ребята бравые, но вы не видели, как работают настоящие штучные «спецы». Ну, это мои коллеги, «воины племени летучих мышей».

Видя недоумение на лице Михаила, я показал свой «командирские» часы, на циферблате которых был изображен черный силуэт летучей мыши на синем фоне и надпись: «Войска специального назначения». Правда, я не сказал своему собеседнику, что эмблема эта неофициальная, никем не утвержденная. Но настоящие «спецы» как раз считают ее своей.

– Да, я что-то слышал о спецназе ГРУ, – сказал задумчиво Михаил. – Только вот для чего нужны такие части?

Гм, подумал я, как объяснить ему о задачах и назначении спецподразделений, подчиненных Главному разведывательному управлению? В этом мире само Разведочное управление Главного штаба Российской императорской армии создано всего лишь в прошлом году.

– Бывают задачи, – начал я, – которые не могут выполнить обычные войсковые соединения. Например, вести глубокую разведку в тылу противника, уничтожать его командные пункты и захватывать особо важные объекты. Ну, в общем, для таких специальных войск есть еще много задач, когда действия малых групп могут быть приравнены по силе воздействия к операциям армейского или даже фронтового масштаба… – тут я остановился, дабы не смущать непривычный к нашим суровым реалиям ум молодого императора. Неизвестно, как он воспримет сообщение о том, что спецам приходилось физически уничтожать командный состав войск противника, проводить диверсии и прочие операции, которые здесь считаются пока «не джентльменскими». Хотя настоящие «джентльмены» особо не переживают насчет моральных принципов и легко идут на нарушение общепринятых правил ведения войны. Вспомним ту же «Марокканку»…

Бойцы спецназа должны в совершенстве владеть всеми видами огнестрельного и холодного оружия, приемами рукопашного боя, средствами связи, уметь оказать первую медицинскую помощь, – продолжил я, – владеть методикой допроса, знать несколько языков, уметь управлять автотранспортом и боевой техникой. Они должны пройти парашютную подготовку, знать акваланг и уметь пользоваться им. Словом, это элита вооруженных сил. Им не страшно ничего, а вот их враги боятся, как огня.

Михаил с горящими глазами слушал мой рассказ. Все, что я говорил, казалось ему сказкой о чудо-богатырях, которые могли в одиночку сражаться с несметными полчищами врагов, пролезать через игольное ушко и мыться огнем.

– Николай Арсеньевич, а вы сами тоже из этих… Ну, как вы говорите, «летучих мышей»?

– Имею честь принадлежать к сему славному племени, – ответил я.

Император посмотрел на меня с уважением и даже с некоторой робостью.

– Николай Арсеньевич, – сказал он, – я хочу вас попросить по прибытии в Петербург, не откладывая это дело в долгий ящик, заняться созданием и подготовкой спецназа. У России должны быть лучшие бойцы в мире! Ведь врагов у нее всегда будет в достатке. Пусть они знают, что наши чудо-богатыри найдут их на краю света.

– Михаил Александрович, – сказал я, – вот тут вы совершенно правы. Как раз по этой причине России такие подразделения крайне необходимы. И я сделаю все, что смогу, для того, чтобы они появились в нашей армии. Правда, дело это не простое и не быстрое, но…

– Но российскому спецназу быть! – воскликнул Михаил. – Можете просить у меня все, что угодно – любое ваше требование будет принято к исполнению… Ведь я же, в конце концов, самодержец! – и тут он лукаво подмигнул мне.

4 апреля (22 марта) 1904 года, утро. Крейсер российского императорского флота «Светлана», 20 миль северо-западнее Ревеля

Перед рассветом «Светлана» сначала сбавила ход, а потом совсем остановилась. В свете боевого прожектора были видны плавающие прямо по курсу льдины. Обычно Финский залив остается скованным льдом до середины апреля – начала мая, и этот год тоже не стал исключением. Радиотелеграфист «Светланы» отстучал на своей допотопной радиостанции системы Маркони короткое сообщение, и вскоре из Ревеля был получен ответ. Навстречу крейсеру вышел стоявший там наготове под парами ледокол «Ермак», который подойдет к тому месту, где «Светлана» легла в дрейф, через три-четыре часа.

Император Михаил, когда ему доложили о непредвиденной задержке, хмыкнул, высказавшись примерно в том духе, что он весь Ледовитый океан прошел без сучка и задоринки, остановившись лишь разок для того, чтобы «отлить на Северном полюсе»… Но никаких распоряжений командиру «Светланы» капитану 1-го ранга Шеину он отдавать не стал.

Выслушав доклад и одобрив действия командира, император Михаил снова лег спать, а «Светлана» встала на якорь, дожидаясь утра и подхода «Ермака». Рано утром, перед рассветом, команду поднял на ноги хриплый пароходный гудок. Приближаясь в легком предутреннем тумане, «Ермак» давал о себе знать, светя прожектором и включая время от времени ревун. Пять минут спустя на фор-марсе «Светланы» также вспыхнул прожектор, а затем проревела сирена. «Ермак» приближался почти наощупь, опасаясь нечаянного столкновения.

Но все обошлось. Туман был уже не такой плотный, а прожектора светили, словно маленькие рукотворные солнца. Вскоре вахтенные офицеры кораблей смогли даже переговариваться с помощью жестяных рупоров. Примерно через полчаса после подхода «Ермака», уже на рассвете, «Светлана», подняв пары в котлах до нормы, выбрала якорь и дала малый ход. Начался последний этап путешествия русского императора из Копенгагена в Ревель.

Хруст и шорох ломающегося льда проникал даже в нутро крейсера, и вскоре и сам император, и его невеста с новой подругой, уже стояли на носу и завороженно смотрели, как могучий шпирон «Светланы» раздвигает мелкое ледяное крошево, оставшееся после прохождения «Ермака». Весенний лед, уже подточенный первым теплом, а потому хрупкий, легко рассыпался в шуршащую снегоподобную массу. Хотя «Светлане» в одиночку, без «Ермака», не стоило бы и соваться в его грязно-белые объятья. Ибо она все же крейсер, а не ледокол.

Двадцатимильный переход во льдах Финского залива занял пять часов. «Светлана» прибыла в Ревель только к полудню, когда туман окончательно рассеялся, а на низком сером небе сквозь тонкие облака появился, словно вырезанный из бумаги, ровный круг неяркого весеннего солнца. Михаил заметил на горизонте знакомый ему силуэт собора святого Олафа, башни «Длинный Герман» и собора Святого Александра Невского, построенного несколько лет назад в память чудесного спасения его отца и всей их семьи в железнодорожной катастрофе под Борками в 1888 году.

Почетный караул на причале, состоящий из матросов Гвардейского флотского экипажа, и оркестр, играющий «Боже царя храни», потом орудийный салют – все было, как положено.

И вот наступил момент, когда крейсер «Светлана» ошвартовалась у причала, и император всероссийский Михаил II сошел на землю, принадлежащую ему как русскому монарху. На берегу кроме почетного караула и коменданта над портом, молодого царя с невестой встречали эстляндский губернатор статский советник Бельгард Алексей Валерианович, вице-губернатор коллежский советник Гирс Александр Николаевич, предводитель эстляндского дворянства барон Деллинсгаузен Эдмунд Николаевич и прочие официальные лица. Это была здешняя элита – остзейское дворянство, ведущее свое происхождение еще от первых рыцарей-крестоносцев, пришедших в эти края, чтобы покорить диких язычников-эстов. Здесь же присутствовала депутация состоятельных горожан и купечества. Все они верноподданно приветствовали нового русского царя.

Но у Михаила не было времени принимать поздравления от жителей Ревеля. Его уже ждал стоящий под парами царский поезд, который должен был доставить монарха в Петербург. Поэтому он вежливо раскланялся со встречавшими его жителями Ревеля, после чего сел в разукрашенную карету и поехал по кривым и узким улицам Старого города в сопровождении почетного конвоя.

Сидевшая рядом с ним принцесса Масако с изумлением смотрела на серые крепостные стены, окружавшие город, мрачные средневековые домики крытые когда-то красной, почерневшей от угольной пыли и копоти черепицы. Все ей было незнакомо, а потому интересно.

Вот и здание вокзала, носящего такое же название, как и тот вокзал, на который они прибудут в Петербурге – Балтийский. Он был плотно оцеплен солдатами гарнизона и жандармами. Меры, которые по приказу генерала Ширинкина были приняты для охраны священной особы монарха, можно назвать беспрецедентными. Но все прекрасно понимали, что на то были веские причины. Гибель императора Николая в Петербурге от бомбы террориста явилась лучшим тому доказательством.

Михаил и его свита разместились в синих вагонах императорского поезда. Все в нем было прочно, надежно и солидно. Для изготовления каркасов вагона кроме металла использовались разные породы дерева: тик, ясень, красное дерево и дуб. Над верхней частью окон были укреплены бронзовые золоченые художественной ковки государственные гербы. Крыша вагонов была изготовлена из красной меди, выкрашенной светло-серой краской. Гармошки между вагонами изготовлены из черной натуральной кожи.

Взревел гудок поезда, и царский состав тронулся в путь. Хотя к тому времени уже был построен специальный «Царский павильон» в Царском селе, куда обычно прибывал «Литерный А», было решено, что на этот раз финиш его будет на Балтийском вокзале российской столицы. В карете новый русский император собирался проследовать по улицам Петербурга в Аничков дворец, для того чтобы народ своими глазами увидел нового русского царя и понял, что период безвластия прошел. Домой прибыл хозяин, который был готов железной рукой навести порядок в своей стране.

4 апреля (22 марта) 1904 года, полдень. Санкт-Петербург, Зимний дворец

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Ну вот, похоже, что приходит к концу «бесцарственное» время. Фактически царь у нас, конечно, имеется – самодержец Всероссийский, Божью милостью Михаил II. Но он находится где-то далеко, за глубокими морями, за дремучими лесами. А в столице Российской империи от его имени правит вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая, конечно, на это полномочия имеет, но все же…

И вот радиограмма – крейсер «Светлана» у берегов Эзеля, то есть уже в российских территориальных водах. Еще день-два, и к перрону Балтийского вокзала подкатит поезд с новым императором и его невестой. Как говорится, прошу любить и жаловать.

Мы с генералом Ширинкиным сбились с ног, обеспечивая безопасность прибывающих. В Ревель, куда вскорости должен прийти крейсер «Светлана», были направлены лучшие сотрудники охранного отделения и команда 1-го Железнодорожного батальона. Не должно быть никаких случайностей. А то вот, не приведи Господь, конечно, снова кувырнется царский поезд под откос, как это было в Борках… Что тогда будет!

Я и сам хотел рвануть в Ревель, встречать Михаила. Ведь вместе с ним, как я узнал из радиограммы, следуют в Питер и Николай Бесоев с Ириной. Я по ним очень соскучился, как и по Нине Викторовне, которая тоже была на борту «Светланы». Но меня не пустили. Сама вдовствующая императрица Мария Федоровна неожиданно проявила упрямство и категорически запретила мне покидать Петербург.

– Александр Васильевич, – сказала она, строго глядя на меня, – вы нужны мне здесь и сейчас. А за Михаилом и его невестой в Ревеле есть кому присмотреть. Здесь, в этом городе, где были убиты мой свекор и мой сын, я уже никогда не буду спокойной до конца, если вас не будет рядом со мной.

Фраза получилась несколько двусмысленной, и, почувствовав это, Мария Федоровна покраснела и потупилась. А я прокашлялся и по привычке стал приглаживать свою бородку.

Немного погодя вдовствующая императрица продолжила разговор тихим и печальным голосом:

– Я уже потеряла мужа и двух старших сыновей. И теперь не хочу потерять третьего, последнего, самого моего любимого. Вы уж, Александр Васильевич, сделайте все, чтобы с Михаилом ничего не произошло. Я знаю, вы все можете…

Мне стало жаль эту женщину, на которую за последнее время свалилось столько несчастий. И я пообещал ей вывернуться наизнанку, но не дать даже волосу упасть с головы ее любимого Мишкина. Ну, и на всякий случай, отправил в Ревель встречать императора двоих самых толковых парней из моей команды, с рациями, брониками и прочими прибамбасами.

Помимо обеспечения безопасности мне пришлось вести долгие разговоры с министром императорского двора и уделов бароном Владимиром Борисовичем Фредериксом и его помощником Александром Александровичем Мосоловым. Необходимо было проверить благонадежность дворцовых слуг и подготовить царские покои в Зимнем дворце к приезду нового императора.

А сделать это было не так-то просто. Вдова убитого Николая, Александра Федоровна, категорически не хотела покидать свои покои во дворце, заявляя, что она останется в них жить навсегда. Дескать, она не хочет уезжать оттуда, где ей было так хорошо с ее любимым Ники. Выселять ее силой не хотелось. Тем более что ни у кого рука не поднялась бы сделать это. В общем, тоже проблема.

Посовещавшись с Марией Федоровной и бароном Фредериксом, мы пришли к выводу, что пусть пока Михаил и его невеста поживут в Аничковом дворце. Жил же там его отец, император Александр III, причем жил неплохо, со всеми удобствами. Да и меньшее по размерам здание легче будет охранять. А с Александрой Федоровной мы решим вопрос позднее, так сказать, в рабочем порядке.

Мария Федоровна почему-то сильно опасалась некоторых людей из свиты невесты ее сына. Она посмотрела на меня испуганными глазами и своим чуть хрипловатым голосом сказала:

– Александр Васильевич, голубчик, как же нам быть с этими японцами-то, когда они приедут? Бог знает, что им взбредет в голову! Ведь один из таких вот чуть было не зарубил саблей Ники, когда он, еще цесаревичем, посетил Японию. Как вспомню об этом – просто сердце кровью обливается. А вдруг на какого-нибудь самурая снова найдет блажь, и он набросится на Михаила? Я этого не переживу!

Я успокаивал императрицу, сказав ей, что такого не повторится, и что в свите принцессы Масако люди тщательно проверенные и давшие клятву лично японскому императору в том, что они до последнего вздоха будут верны его дочери и ее мужу. Конечно, ручаться ни за кого на все сто процентов нельзя, но вероятность покушения на Михаила была мизерна. К тому же за свитой японской невесты царя мы будем тщательно следить, и в случае малейших подозрений примем все меры предосторожности.

Не знаю, удалось ли мне окончательно успокоить Марию Федоровну, но она больше не заводила со мной разговор на эту тему. Правда, мои люди доложили, что она о чем-то долго беседовала с генералом Ширинкиным. Ну, и ладно, ну и пусть. Я ее понимал – как мать она переживала за своего любимого сына и старалась всячески уберечь его от всех опасностей.

Готовились к встрече императора и мои хлопцы. Мы решили помимо собственного его императорского величества конвоя припахать и наших орлов. Слухи о «пятнистых» по городу ходили разные, один страшнее другого. Пусть люди посмотрят на нас, что называется воочию. Ну, а мы покажем товар лицом.

Я велел привести в порядок и, если нужно, подкрасить два наших «Тигра» и один бэтээр. Пусть будет все, как на параде. То, что должно блестеть – пусть блестит, что должно сверкать – пусть сверкает. На встрече должны присутствовать представители зарубежного дипломатического корпуса, так что надо и на них произвести впечатление. Пусть смотрят и мотают на ус – с кем придется иметь дело, если, не дай Бог, у кого-то зачешутся руки подраться с русскими.

Жаль, конечно, что у нас тут нет под боком вертолета. Прибытие нового русского императора на вертушке и приземление его, скажем, на Дворцовой площади – это стало бы настоящим фурором, и разговоров потом было бы на год.

Но, к сожалению, вся наша авиация осталась на Дальнем Востоке. Была, впрочем, мысль – перевезти по железной дороге пару Ка-27. Технически это вполне возможно, но пока сие дело решено не форсировать. Надо в полной целости и сохранности доставить в Петербург всю большую свиту госпожи Масако-сама, оставшуюся пока на Дальнем Востоке. На охрану их спецпоезда задействовано много народа. Стража КВЖД шерстит вдоль полотна, уничтожая и разгоняя шайки хунхузов, которые в последнее время что-то стали очень уж активными. Кстати, если верить донесениям, среди убитых бандитов попадаются люди с явно не восточными чертами лица.

А жандармы на российской территории, в городах и станциях вдоль Транссиба тоже не сидят без работы. Идет грандиозная зачистка от эсеров-террористов, анархистов-бомбистов и просто бандитов. Установлена связь лиц, готовивших теракты по пути следования спецпоезда с британской агентурой. По этим связям ведется активная оперативная работа. А мы в Питере с нетерпением ждем результатов этой бурной деятельности. Возможно, используя информацию коллег, мы сможем крепко прижать некоторых дипломатов, которые сейчас вдруг стали на удивление тихими и покладистыми. Это явно не к добру.

В общем, все кипит, все двигается, дела идут, контора пишет. Я лично надеюсь, что прибытие императора Михаила в Питер пройдет без каких-либо происшествий. Народ же и, так сказать, высшее общество впечатляется по самое не грусти. Ну, а те, кому следует, сделают из этого должные выводы. Потом начнется долгая и кропотливая работа. Скучать нам не придется, да и отдыхать, пожалуй, тоже…

5 апреля (23 марта) 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Балтийский вокзал

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Ну, вот и приехали. Не мы, конечно, а новый русский царь, которого так заждались его верноподданные. Но пришествие монарха на Русь прошло чинно и благородно.

Поезд из Ревеля прибыл точно по расписанию. Правда, о его прибытии мы знали заранее – наши ребята, следовавшие в царском составе, сообщали нам по рации об обстановке по пути следования и о том, какие станции они проехали. Неприятностей и происшествий не было. Хотя их и не могло быть, учитывая то количество войск и жандармских команд, охранявших железнодорожное полотно и станции, мимо которых проезжал «Литерный А».

А теперь по порядку. На перрон Балтийского вокзала были допущены самые проверенные и избранные. Я оказался в их числе. В компании генерала Ширинкина и барона Фредерикса я наблюдал, как в левый двухэтажный флигель – «царский» – медленно вползает тяжело пыхтящий паровоз, тянущий за собой синие вагоны императорского состава. Стоявшая неподалеку от меня вдовствующая императрица Мария Федоровна от волнения теребила черные перчатки и машинально облизывала языком пересохшие губы.

Царский поезд остановился точно на предписанном ему месте. На расстеленную на перроне красную дорожку из императорского вагона ловко выпрыгнули два рослых казака из личного конвоя его императорского величества. Встав по обе стороны вагонной двери, они вытянулись во фрунт, выкатили вперед грудь и взяли шашки «на плечо». Вслед за казаками, не спеша, из вагона вышел и сам государь-император Михаил Александрович, одетый в парадную форму полковника морской пехоты. По рядам стоявших рядом со мной генералов и сановников пронесся легкий шум. Все присутствующие на церемонии встречи монарха шепотом стали спрашивать друг друга о том, почему государь одет не в свой любимый мундир «желтых» кирасир.

А тем временем в дверях вагона показалась немного смущенная принцесса Масако. Михаил галантно подал ей руку и помог сойти по ступенькам на перрон. Дочь японского императора была одета в строгое европейское платье, а на ее худые плечики был накинут роскошный соболий палантин. Голову Масако украшала изящная шляпка с большим павлиньим пером. Похоже, что старания Ирочки Андреевой не были напрасными – принцесса вела себя по-восточному скромно, но достаточно уверенно. Ранее непривычная для нее одежда сейчас не смотрелась уже на восточной красавице как седло на корове. По рядам сановников опять пронесся легкий шумок. Светские шаркуны и бонвиваны с видом знатоков обсуждали между собой достоинства государевой невесты. Как мне удалось понять, общее впечатление было положительным.

Едва заметно прихрамывая, Михаил с невестой подошел к матери. Принцесса Масако согнулась в низком поклоне перед своей будущей свекровью. Все же въевшиеся в кровь и плоть правила поведения женщины из Страны восходящего солнца не скоро забудутся. Мария Федоровна дружески кивнула своей будущей невестке, сказала ей пару слов, отчего девушка выпрямилась и, немного покраснев, улыбнулась. А потом, не выдержав, вдовствующая императрица бросилась обнимать и целовать своего любимого Мишкина. Забавная получилась сценка – маленькая худощавая женщина, что называется, метр с кепкой, и здоровенный, метр восемьдесят, детина в мундире полковника морской пехоты. Похоже, что он, в отличие от покойного Ники, навсегда останется для своей матери ребенком, которого она будет жалеть и оберегать от всех бед и несчастий.

Ну, а потом, после неофициальной, так сказать, семейной части началась официальная встреча. Оркестры, рапорты высших сановников империи, крики ура и всеобщее ликование. А те, кому положено, начали потихоньку командовать, дабы горячая встреча на вокзале не затянулась надолго.

Пока гремели марши и официальные лица зачитывали скучные и не менее официальные речи, я, стараясь никому не мешать, пробрался поближе к хвосту поезда. Там я сердечно приветствовать наших путешественников – Ирочку, Колю Бесоева, Нину Викторовну и смущенного таким обилием золотых погон, аксельбантов и дам, украшенных бриллиантами, Кобу. Ильич и Крупская тоже чувствовали себя весьма неуютно на этом празднике жизни, и потому старательно держались на заднем плане.

Я пожал руку поручику, пардон – уже штабс-капитану Бесоеву, Нине Викторовне и Сосо, который уже, как мне показалось, начал потихоньку становиться товарищем Сталиным. Потом я поздоровался с Ильичом и его супругой. Мне запомнился острый взгляд Ленина, брошенный на меня, и его легкая картавость, выдававшая волнение «вождя пролетариата». Надежда Константиновна была немного растерянна и поприветствовала меня, похоже, так и не расслышав, кто я, и чем заведую. И в завершение всего я чмокнул в румяную щечку Ирочку. При этом Сосо слегка нахмурился, из чего был сделан соответствующий вывод об их взаимоотношениях.

На площади перед вокзалом уже были выстроены машины и кареты для кортежа императора. Он должен был проследовать в Аничков дворец. Михаил с Масако и вдовствующей императрицей уселись в открытую карету придворного ведомства. За ней следовал «Тигр», в котором ехали наши путешественники, а потом уже все остальные кареты, согласно рангу и чинам. Я двигался впереди императорского кортежа, сидя в другом «Тигре». А замыкал процессию БТР, тихо урчащий мотором и постреливающий сизым соляровым перегаром.

Пока мы дожидались от группы обеспечения сигнала о том, что уже можно начинать движение, многочисленные дипломаты из самых разных стран мира обступили нашу технику и внимательно ее рассматривали, тихо переговариваясь между собой. Особенно в этом деле усердствовали военные агенты – так тогда называли военных атташе. На их лицах я видел выражение восхищения и удивления, смешанные со жгучей завистью и обидой. Люди умные – а дураков на таких должностях не держали – быстро поняли – на что способны эти боевые машины, и прониклись.

Я осторожно прикинул – что они напишут в донесениях своему начальству. Думаю, что информации для размышления нашим потенциальным союзникам и противникам будет предостаточно. И это при том, что у нас в запасе еще остается много-много всякой всячины, начиная от палубных Сушек «Адмирала Кузнецова» и заканчивая танками Т-72. Впрочем, время выкладывать эти козыри на стол еще не пришло.

Тут же, возле машин, крутились и фотографы со своим огромными ящиками – фотокамерами и лихорадочно снимали нашу технику. Я усмехнулся – пусть фотографируют, все равно при нынешнем состоянии техники построить что-то, хоть отдаленно напоминающее наши боевые машины, просто невозможно. Самое-то главное у них внутри. Не стоит забывать, что нас разделяет больше ста лет.

По Ново-Петергофскому проспекту – так сейчас называется здесь Лермонтовский, мы доехали до Египетского моста через Фонтанку – он еще не успел обрушиться, – и по набережной двинулись в сторону Невского. Я внимательно смотрел по сторонам. Все было тихо и спокойно. Народ стоял, переговариваясь, и громко высказывал свое мнение о новом императоре и его невесте.

«Тигр» притормозил на углу Гороховой, поджидая немного отставший от нас кортеж, и я услышал, как какой-то, судя по одежде и внешнему виду, мастеровой, говорил своему приятелю, скорее всего, приказчику:

– А государь-то наш – орел, хоть и молод еще. В бою, вон, был, Георгия заработал. Японцев побил и мир заключил. Глянь – какую невесту за себя взял. Говорят, тамошнего царя дочку! На татарочку похожа, а так на лицо ничего, приятная.

– Вот и я говорю, – ответил мастеровому его собеседник, – наш государь-император Михаил Александрович, дай Бог ему здоровья, всех своих ворогов ущучил, и теперь начнет в державе порядок наводить. Я сам слышал – он многих богатеев, которые неправду простому народу творят, собирается крепко прижать.

А насчет невесты его – ну и что, что на татарочку похожа. Вон, мой брательник двоюродный, Егор, так он из-под Казани сосватал жену – звать ее было по-ихнему Галия. Крестилась, стала Галиной, да и вышла за него замуж. Живут хорошо, баба она справная, хозяйственная, в доме всегда чистота и порядок. И Егору не дает шелапутничать. Так что если и у государя нашего будет жена такая же, то значит, повезло ему.

Тут двигатель «Тигра» взревел, и машина поехала дальше по набережной. Вскоре мы увидели клодтовских коней на Аничковом мосту и сам дворец. Через ворота со стороны Фонтанки мы заехали во внутренний дворик. Карета с Михаилом, Масако и Марией Федоровной остановилась у парадного входа во дворец.

– Ну что ж, дети мои, – сказала вдовствующая императрица, незаметно смахнув перчаткой слезу со щеки, – вот ваш дом, здесь вы будете жить. Желаю вам счастья.

– Борьшое спасибо, – ответила ей по-русски Масако и низко поклонилась – уже по-японски. – Я вам очень брагодарна.

Масако еще не научилась произносить русское «л», и слова, в которых была эта буква, звучали у нее немного смешно.

Михаил с нежностью погладил свою будущую жену по плечу, а потом наклонился и поцеловал в мать.

– Я верю, что мы с Масако-сама будем так же счастливы в этом дворце, как ты в нем была счастлива с нашим папа́, – сказал он. – Впрочем, все в руце Божьей. Ну, и наши друзья из будущего нам помогут. Господа, – обратился император Михаил ко мне и моим спутникам, – прошу вас быть моими гостями. Проходите во дворец.

Вслед за императором, его матерью и невестой, в Аничков дворец вошли три сотрудника российский спецслужб из XXI века, вождь мирового пролетариата со своей супругой и будущий генеральный секретарь ВКП(б), генералиссимус и Верховный Главнокомандующий советскими вооруженными силами.

Content

Александр Михайловский,
Александр Харников
Мир царя Михаила

Пролог

Часть 1. Цареубийство

Часть 2. Орел и Хризантема

Часть 3.Из искры возгорится пламя

Часть 4. Возвращение государя