Мэри Маргарет Кей

Далекие Шатры

M. M. Kaye

THE FAR PAVILIONS

© М. Куренная, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается всем офицерам и солдатам разных рас и вероисповеданий, с 1846 года верой и правдой служившим в Корпусе разведчиков, и среди них лейтенанту Уолтеру Гамильтону, кавалеру ордена «Крест Виктории», моему мужу генералу Гоффу Гамильтону, кавалеру ордена Бани 3-й степени, ордена Британской империи 2-й степени, ордена «За безупречную службу», и его отцу полковнику Биллу Гамильтону, кавалеру ордена Британской империи 4-й степени, мировому судье

Мы пилигримы, мастер. Мы пойдем

Все дальше и вперед. Быть может, там,

За пиками заснеженных вершин,

За штормовым иль безмятежным морем,

На троне царствуя иль хоронясь в пещере,

Живет пророк, кому дано понять,

Зачем на свет родится человек…

Джеймс Элрой Флекер

Никогда не слишком поздно искать новый мир.

Альфред Теннисон

Часть 1. Становление характера

1

Аштон Хилари Акбар Пелам-Мартин появился на свет в лагере близ вершины перевала в Гималаях и впоследствии был крещен в патентованном парусиновом ведре.

Своим первым криком он отважно соперничал с рычанием леопарда ниже по склону, а с первым вздохом набрал полную грудь холодного воздуха, мощные потоки которого неслись с далекой твердыни гор, принося с собой свежие ароматы снега и сосновой хвои, разбавившие вонь горячего керосина, запах крови и пота и едкий дух вьючных пони.

Изабелла задрожала, когда ледяной сквозняк приподнял палаточный полог и колыхнул язычок пламени в закопченном фонаре «молния», и, прислушиваясь к громким воплям сына, проговорила слабым голосом:

– По крику он не похож на недоношенного, верно? Думаю, я… наверное, я… ошиблась в расчетах…

Так оно и было, и именно ошибка в расчетах столь дорого стоила ей. В конце концов, иным из нас приходится платить жизнью за подобные ошибки.

По понятиям того времени – а речь идет об эпохе Виктории и Альберта, – Изабелла Аштон была чрезвычайно неординарной молодой женщиной, и дело не обошлось без недоуменно вскинутых бровей и неодобрительных замечаний, когда в год Великой выставки[1] она, незамужняя, двадцати одного года от роду, сирота, прибыла в военный городок в Пешаваре, на северо-западной границе Индии, намереваясь вести домашнее хозяйство своего единственного оставшегося в живых родственника – холостого брата Уильяма, который недавно получил назначение во вновь созданный Корпус разведчиков.

Недоуменно вскинутые брови поднялись еще выше, когда год спустя Изабелла вышла замуж за профессора Хилари Пелам-Мартина, известного лингвиста, этнолога и ботаника, и отправилась вместе с ним в неспешную бессистемную экспедицию по исследованию равнин и предгорий Индостана, не взяв с собой даже служанки.

Хилари был немолод и эксцентричен, и никто – а в первую очередь он сам – так никогда и не понял, почему он вдруг решил жениться на бесприданнице, пусть и общепризнанной красавице, вдвое моложе его и совершенно незнакомой с Востоком, или почему после долгих лет холостой жизни он вообще решил жениться. Мотивы Изабеллы, с точки зрения пешаварского светского общества, объяснялись проще: Хилари был достаточно богат, чтобы жить в свое удовольствие, а благодаря своим опубликованным трудам уже приобрел известность в научных кругах всего цивилизованного мира. Мисс Аштон, заключили все, сделала очень выгодную партию.

Но Изабелла вышла замуж не из-за денег и не из честолюбия. Несмотря на свой решительный нрав, она была импульсивна и весьма романтична, и образ жизни Хилари показался ей истинным воплощением романтики. Что может быть увлекательнее беззаботной кочевой жизни: привалов на лоне природы, переходов, исследования незнакомых местностей и руин забытых империй, ночевок в палатке или под открытым небом и полной свободы от условностей и ограничений современного общества? Она руководствовалась также и другим, возможно более веским, соображением – необходимостью вырваться из невыносимой ситуации.

Приехав без всякого предуведомления в Индию, Изабелла была жестоко разочарована, когда обнаружила, что брат, отнюдь не обрадовавшийся встрече, не только повергнут в ужас перспективой опекать сестру, но и совершенно не в состоянии обеспечить ее хотя бы кровом. В то время разведчики почти постоянно вели боевые действия против приграничных племен и редко получали возможность мирно жить в своих казармах в Мардане, а потому прибытие Изабеллы привело в смятение как Уильяма, так и весь полк. Они умудрились временно устроить ее в доме полковника и его жены миссис Пемберти в Пешаваре. Но это оказалось неудачным решением.

Пемберти были людьми, исполненными самых благих намерений, но невыносимо скучными. Более того, они открыто порицали поведение мисс Аштон, приехавшей на Восток без подобающего молодой девушке сопровождения, и очень старались своими советами и личным примером сгладить неблагоприятное впечатление, произведенное ее приездом. Изабелла вскоре поняла, что от нее требуют неукоснительного соблюдения нелепых правил хорошего тона. Этого делать не следует, так поступать не рекомендуется… Список запретов был бесконечным.

Эдит Пемберти нисколько не интересовалась страной, где они с мужем прожили бо́льшую часть жизни, и считала местных жителей дикарями и язычниками, из которых терпением и строгостью можно воспитать превосходных слуг. Она не допускала мысли о сколько-нибудь близком общении с ними на каком-либо уровне и не понимала, а равно и не одобряла страстного стремления Изабеллы тщательно обследовать базары и улочки туземного города и совершать конные прогулки по открытой равнине, простиравшейся к югу от Инда и реки Кабул, или среди пустынных холмов Хайбера, расположенных к северу.

– Там нечего смотреть, – говорила миссис Пемберти, – а тамошние племена состоят из кровожадных дикарей, совершенно не заслуживающих доверия.

Ее муж полностью разделял такое мнение, и восемь месяцев, проведенных в доме Пемберти, под конец стали казаться бедной Изабелле восемью годами.

Она не завела никаких друзей, ибо, к сожалению, гарнизонные дамы, обсуждая ее за чаем, пришли к заключению, что мисс Аштон легкомысленна и, скорее всего, приехала в Индию с целью заарканить себе мужа. Данное суждение повторялось вслух столь часто, что в конце концов с ним согласились все гарнизонные холостяки, которые при всем своем восхищении красотой, непринужденными манерами и превосходной скаковой посадкой мисс Аштон не желали оказаться легковерными жертвами охотницы за мужьями и, как следствие, держались от нее в стороне. Поэтому едва ли приходится удивляться, что Изабеллу уже с души воротило от Пешавара к тому времени, когда в гарнизоне появился профессор Пелам-Мартин в сопровождении своего старого друга и постоянного спутника сирдар-бахадура[2] Акбар-хана, разношерстной толпы слуг и попутчиков и четырех запертых якданов, содержащих образцы растений, манускрипт с трактатом на санскрите и подробный шифрованный отчет с почерпнутыми из официальных, полуофициальных и неофициальных источников сведениями о разнообразных событиях, происходивших во владениях Ост-Индской компании…

Хилари Пелам-Мартин очень походил на покойного мистера Аштона, чрезвычайно благожелательного и эксцентричного джентльмена, а Изабелла обожала отца. Возможно, этим отчасти объясняется ее моментально вспыхнувший интерес к профессору и блаженное чувство спокойствия и непринужденности, которое она испытывала в его обществе. Все в нем: образ жизни, глубокий интерес к Индии и здешнему народу, дружба с седым хромоногим Акбар-ханом и полное пренебрежение правилами, определявшими поведение и взгляды людей вроде супругов Пемберти, – все пришлось по душе Изабелле. Для нее Хилари олицетворял собой одновременно бегство от безрадостного настоящего и уверенность в будущем, и она вступила в брак столь же бодро и бесстрашно, как в свое время ступила на борт корабля «Гордон-Касл» в Тилбери, чтобы совершить долгое путешествие в Индию. И на сей раз она не осталась разочарованной.

Хилари, правда, относился к Изабелле скорее как к любимой дочери, чем как к жене, но такое отношение казалось приятно привычным и привносило ощущение стабильности и постоянства в полную случайностей кочевую жизнь, которая стала ее уделом в последующие два года. Никогда прежде не любившая, она не располагала мерилом для оценки своих нежных чувств к рассеянному, добродушному и чуждому всяких условностей мужу и была довольна в той полной мере, в какой вправе быть довольным любой человек. Хилари позволял Изабелле ездить верхом, и два счастливых года они путешествовали по Индии, исследуя предгорья Гималаев, доезжая по дороге Императора Акбара до самого Кашмира и возвращаясь на зиму в равнины, простиравшиеся между разрушенными гробницами и дворцами погибших городов. Бо́льшую часть времени Изабелла проводила без женского общества и не испытывала нужды в нем. В ее распоряжении всегда имелись книги для чтения или мужнины образцы растений, подлежащие обработке и каталогизации, а вечерами она обычно читала либо занималась гербарием, в то время как Хилари и Акбар-хан играли в шахматы или горячо спорили по сложным вопросам политики, религии, божественного предопределения и расовых конфликтов.

Седовласый хромой сирдар-бахадур Акбар-хан был отставным офицером прославленного кавалерийского полка. Он получил ранение в битве при Миани и по увольнении обосновался в своем родовом поместье на берегу реки Рави с намерением провести остаток дней за такими мирными занятиями, как возделывание земли и изучение Корана. Мужчины познакомились, когда Хилари стоял лагерем близ родной деревни Акбар-хана, и сразу прониклись симпатией друг к другу. У них обнаружилось много общего по части характера и мировоззрения, и перспектива оставаться на одном месте до самой смерти перестала устраивать Акбар-хана.

– Я старый человек, ныне вдовый, да и бездетный тоже: мои сыновья погибли на службе Компании, а дочь замужем. Что меня держит здесь? Давайте путешествовать вместе, – сказал Акбар-хан. – Для человека, отжившего свое, в палатке всяко лучше, чем в четырех стенах дома.

С тех пор они путешествовали вместе и стали добрыми товарищами. Но Акбар-хан довольно скоро понял, что интерес друга к флоре, руинам и диалектам страны служит превосходным прикрытием иного рода деятельности – составления отчетов о работе администрации Ост-Индской компании для неких членов правительства ее величества, которые имели основания подозревать, что дела в Индии обстоят не так хорошо, как стараются представить официальные источники. Такого рода деятельность Акбар-хан горячо приветствовал и оказывал товарищу неоценимую помощь, так как знание своих соотечественников позволяло ему оценивать достоверность устных свидетельств более точно, чем получалось у Хилари. В течение нескольких лет они вдвоем составляли и отсылали в метрополию один за другим пространные доклады, содержавшие факты и предостережения, многие из которых публиковались в британской прессе и использовались в дебатах в обеих палатах парламента, хотя, несмотря на всю пользу этого, они с таким же успехом могли бы заниматься исключительно ботаникой, ибо английская общественность предпочитала верить сведениям, представлявшим наименьшую угрозу для ее спокойствия, и игнорировать любую тревожную информацию. Впрочем, подобная слабость свойственна всем народам.

Профессор и его друг работали и путешествовали вместе уже пять лет, когда Хилари неожиданно прибавил к каравану свою жену, и Акбар-хан принял ее присутствие как нечто само собой разумеющееся, признавая за ней место в существующем порядке вещей и не придавая ее появлению особого значения в том или ином отношении. Он единственный из них троих не был неприятно поражен, когда стало ясно, что Изабелла беременна. В конце концов, предназначение женщины – рожать детей, и, конечно же, это будет сын.

– Мы сделаем из него офицера разведчиков, как его дядюшка, – проговорил Акбар-хан, размышляя над шахматной доской. – Или губернатора провинции.

Изабелла, как и большинство женщин ее поколения, не имела ни малейшего представления о процессах, сопряженных с деторождением. Она довольно поздно поняла, что беременна, и испытала сильное потрясение и немалое раздражение – пугаться ей никогда не приходило в голову. Ребенок явно осложнит кочевую жизнь: ему понадобятся постоянный уход, кормилица, особое питание и… Нет, честное слово, все это слишком хлопотно.

Хилари, тоже ошеломленный новостью, с надеждой предположил, что, возможно, она ошибается насчет своего положения, но, получив заверения в обратном, спросил, когда же ребенок появится на свет. Изабелла понятия не имела, но попыталась припомнить последние несколько месяцев, посчитала на пальцах, нахмурилась, посчитала еще раз и высказала мнение, на поверку оказавшееся абсолютно неверным.

– Мы должны направиться в Пешавар, – решил Хилари. – Там есть доктор. И другие женщины. Думаю, нам стоит прибыть туда за месяц до родов. А для пущей верности за шесть недель.

Вот так и вышло, что его сын появился на свет в богом забытой глуши, без помощи доктора, акушерки и лекарственных средств, известных медицинской науке.

Помимо двух жен уборщиков да нескольких безымянных, закрытых покрывалами родственниц случайных попутчиков, в лагере была только одна женщина, способная оказать помощь, – Сита, жена Даярама, главного саиса Хилари, горянка из окрестностей Кангана. Она покрыла себя двойным позором, за минувшие пять лет родив и потеряв пятерых дочерей, последняя из которых умерла на прошлой неделе, не прожив и трех дней.

– Похоже, она не способна рожать сыновей, – с отвращением сказал Даярам. – Но, видят боги, она набралась достаточно опыта, чтобы помочь появиться на свет чужому сыну.

Таким образом, именно бедная, робкая, похоронившая всех своих детей Сита принимала роды у Изабеллы. И она действительно знала достаточно, чтобы помочь младенцу мужского пола появиться на свет.

В том, что Изабелла умерла, Сита не была виновата. Изабеллу убил ветер, холодный ветер с далеких высоких заснеженных гор за перевалом. Он взметал клубы пыли с сосновой хвоей и заносил их в палатку, где фонарь так и норовил погаснуть на сквозняке, а в той пыли содержалась всякая гадость: гнилостные бактерии, болезнетворные микробы, мельчайшие частицы отбросов из этого лагеря и других лагерей. Ничего подобного не было бы в спальне в пешаварском военном городке, где английский доктор позаботился бы о молодой матери.

Тремя днями позже мимо лагеря проходил миссионер, направлявшийся через горы в Пенджаб, и к нему обратились с просьбой окрестить младенца. Он провел обряд крещения в складном парусиновом ведре и, по желанию отца, дал новорожденному имя Аштон Хилари Акбар, а затем ушел, не повидав матери ребенка, которая, как ему сказали, плохо себя чувствует – объяснение, ничуточки не удивившее миссионера, поскольку несчастная женщина не могла получить надлежащий уход в таком лагере.

Задержись священник на пару дней, он получил бы возможность отправить заупокойную службу по миссис Пелам-Мартин. Изабелла скончалась через сутки после крещения сына и была похоронена мужем и его друзьями на вершине перевала, вздымающейся над палатками, и все обитатели лагеря, сокрушенные горем, присутствовали на скорбной церемонии.

Хилари тоже был убит горем. Но, помимо этого, он испытывал чувство сродни возмущению. Ну что, во имя всего святого, ему делать с ребенком теперь, когда Изабелла умерла? Он ничего не знал о младенцах, кроме того, что они постоянно орут и требуют пищи в любой час дня и ночи.

– Что же нам все-таки делать с ним? – спросил Хилари Акбар-хана, обиженно уставившись на сына.

Акбар-хан легонько потыкал младенца костлявым пальцем и рассмеялся, когда малыш уцепился за него крохотной ручонкой.

– О, он сильный, смелый мальчик. Он станет солдатом – командиром кавалерийского полка. За него не беспокойтесь, друг мой. Малыша выкормит жена Даярама, которая кормит его грудью с самого рождения. Своего ребенка она потеряла, что, безусловно, произошло по воле Аллаха, правящего ходом вещей в подлунном мире.

– Но мы не можем таскать его с собой, – возразил Хилари. – Нам надо найти кого-нибудь, кто уходит в отпуск, чтобы он отвез ребенка в Англию. Полагаю, Пемберти знают такого человека. Или молодой Уильям. Да, нам лучше поступить именно так: у меня в Англии есть брат, чья жена сможет позаботиться о мальчике до моего возвращения.

Решив этот вопрос, профессор последовал совету Акбар-хана и перестал беспокоиться. А поскольку ребенок чувствовал себя превосходно и редко подавал голос, они пришли к заключению, что никакой необходимости спешить в Пешавар нет, и, выбив имя Изабеллы на валуне над ее могилой, свернули лагерь и двинулись на восток, в направлении Гарвала.

Хилари так никогда и не вернулся в Пешавар, и в силу своей прискорбной рассеянности он так и не известил ни своего шурина Уильяма Аштона, ни каких-либо своих родственников в Англии, что стал отцом – и вдовцом. Редкие письма, по-прежнему приходившие на имя жены, время от времени напоминали Хилари о его долге. Но профессор всегда был слишком занят, чтобы уделять им внимание сразу по получении, поэтому они откладывались в сторону до лучшей поры и неизменно забывались. Точно так же он забыл Изабеллу и порой забывал даже о том, что у него есть сын.

Аш-баба́ – так стала называть ребенка кормилица Сита, а вслед за ней и все участники экспедиции – первые восемнадцать месяцев своей жизни провел среди высоких гор и первые шаги сделал на скользком травянистом склоне неподалеку от могучего пика Нандадеви, одетого вечными снегами. Если бы вы увидели малыша, неуклюже ковыляющего по лагерю, то приняли бы его за родного сына Ситы: Изабелла была черноволосой сероглазой смуглянкой с медового цвета кожей, и сын пошел в нее. Он также унаследовал от матери значительную долю красоты и, по словам Акбар-хана, обещал стать весьма привлекательным мужчиной.

Хилари изучал диалекты горных племен и собирал дикие растения, не задерживаясь подолгу на одном месте. Но более важные дела вынудили профессора отвлечься от этих занятий. Спустившись с гор, экспедиция двинулась на юг через Джханси и Сатару и наконец достигла покрытого буйной растительностью и изобилующего длинными белыми пляжами Коромандельского берега.

Жару равнин и влажный воздух юга Аш-баба переносил хуже, чем горную прохладу, а Сита, будучи горянкой, тосковала по горам и часто рассказывала мальчику истории о своих родных краях на севере страны, среди могучих хребтов Гиндукуша. Рассказывала о ледниках и снежных лавинах, о затерянных долинах, где текли реки, полные форели, и землю устилали пестрые ковры из цветов, где весной в воздухе разливалось благоухание цветущих фруктовых деревьев, а золотым дремотным летом вызревали грецкие орехи. Со временем Аш-баба полюбил эти истории более всех прочих, и Сита придумала долину для них двоих, где однажды они построят дом из глины и сосны, с плоской кровлей, на которой станут сушить маис и красный перец, и посадят чудесный сад, где будут выращивать миндальные и персиковые деревья и держать козу, щенка и котенка.

Сита, как и все остальные участники экспедиции, не говорила по-английски, и к четырем годам Аш не сознавал, что язык, на котором отец изредка обращается к нему, – это его родной язык (или, по крайней мере, должен быть таковым). Унаследовав от Хилари замечательные лингвистические способности, малыш овладел в многоязычной экспедиции рядом наречий: Сваб Гул научил его пушту, Рамчанд – хинди, а от уроженцы юга – тамильскому, гуджарати и телугу. Однако он предпочитал пользоваться языком пенджаби, на котором говорили Акбар-хан, Сита и ее муж Даярам. Аш редко носил европейскую одежду, поскольку Хилари нечасто задерживался в местах, где можно было достать подобные вещи. К тому же такая одежда решительно не подходила для здешнего климата и кочевой жизни. Поэтому мальчик обычно ходил в индусском или мусульманском костюме. Разногласия между Акбар-ханом и Ситой по поводу того, как Аш-бабу следует одевать, уладились путем компромисса: неделю он ходил в мусульманском наряде, неделю – в индусском. Но по пятницам – в священный день для мусульман – всегда в первом.

Осень 1855 года они провели в Сионийских горах, для видимости изучая диалект гондов. И именно здесь Хилари написал отчет о событиях, последовавших за произведенной Ост-Индской компанией аннексией (он назвал это кражей) княжеств Нагпур, Джханси и Танджор. В своем рассказе об увольнении Компанией злополучного комиссара и бывшего министра-резидента Нагпура, мистера Мэнсела, имевшего неосторожность предложить более великодушные условия соглашения семейству покойного раджи, он не пожалел красок.

Вся так называемая политика аннексий вследствие прекращения наследственного права на власть, то есть присвоения Компанией любого местного княжества, где правитель не имел прямого наследника, – вопреки многовековой традиции, позволявшей бездетному мужчине усыновить преемника из числа своих родственников, – была, по утверждению Хилари, не более чем лицемерным термином для обозначения безобразного и непростительного деяния, а именно бесстыдного ограбления и обмана вдов и сирот. Упомянутые в докладе правители (а Хилари подчеркнул, что Нагпур, Джханси и Танджор являются лишь тремя из княжеств, которым суждено стать жертвами этой чудовищной политики) верно служили интересам Компании, что не помешало этой самой Компании отнять у их вдов и родственниц наследственные права вкупе с фамильными драгоценностями и прочими наследуемыми предметами собственности. В княжестве Нагпур, аннексированном вследствие прекращения права на власть после смерти раджи, у правителя имелась дочь, и президент мистер Форбс с похвальным мужеством (если учесть меры, примененные к злополучному мистеру Мэнселу) выступил в защиту интересов принцессы, утверждая, что по условиям договора, заключенного между Танджором и Компанией, власть должна переходить к любым наследникам, не обязательно мужского пола. Но его доводы остались без внимания. Во дворец внезапно вошел многочисленный отряд сипаев, и представители Компании наложили арест на все имущество, движимое и недвижимое, опечатали все драгоценности и ценные вещи, разоружили войско покойного раджи и конфисковали поместье его матери.

Но дальше стало еще хуже, писал Хилари, ибо последующие события пагубно повлияли на жизнь и благоденствие многих людей. По всему княжеству арендаторы всех участков земли, когда-либо принадлежавших любому из предыдущих раджей Танджора, выдворялись из своих владений с предписанием явиться к британскому комиссару для подтверждения права собственности, и все, кто жил за счет финансирования из доходных статей княжества, впали в панику от перспективы остаться без работы. В течение недели Танджор из самого благополучного района во владениях Компании превратился в очаг недовольства. Местные жители глубоко почитали свою правящую династию, и ее отстранение от власти привело всех в крайнее негодование – даже сипаи отказывались получать жалованье. В Джханси тоже имелся малолетний наследник престола – всего лишь дальний родственник покойного раджи, но официально усыновленный последним, и Лакшми-Баи, очаровательная вдова раджи, пыталась взывать к справедливости, ссылаясь на долгое служение своего мужа интересам Компании, но безрезультатно. Джханси объявили территорией, перешедшей к британскому правительству, и передали под юрисдикцию губернатора Северо-Западных провинций, упразднив действующие там ведомства, сместив правительство раджи и немедленно рассчитав и распустив все войска княжества.

«Ничто, – писал Хилари, – не могло бы успешнее возбудить ненависть, злобу и негодование местного населения, чем этот наглый и безжалостный грабеж, возведенный в систему». Но у британской общественности имелись другие предметы, требующие внимания. Война в Крыму оказалась делом дорогостоящим и разорительным, а Индия находилась далеко, вне поля зрения и сферы непосредственных интересов. Те немногие, кто неодобрительно цокал языком, читая доклады профессора, забывали о них уже через несколько дней, а старшие советники Ост-Индской компании объявили автора введенным в заблуждением чудаком и попытались установить его личность и помешать ему пользоваться почтой.

Они не преуспели ни в первом, ни во втором – Хилари отсылал доклады на родину окольными путями. И хотя иные чиновники относились к деятельности профессора (в частности, к его близкой дружбе с туземцем) с подозрением, никакими уликами они не располагали. Подозрения же не имеют доказательной силы. Хилари продолжал свободно путешествовать по Индии и всячески старался внушить своему сыну, что величайшим грехом, какой только может совершить человек, является несправедливость и что против нее нужно всегда бороться всеми силами, даже если надежды на победу нет.

– Запомни на всю жизнь, Аштон: какими бы еще качествами ты ни обладал, будь справедливым. Поступай с людьми так, как бы тебе хотелось, чтобы поступали с тобой. Это значит, что ты никогда не должен поступать бесчестно. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни с кем. Ты меня понимаешь?

Конечно же, мальчик был еще слишком мал, чтобы понимать. Но это наставление повторялось изо дня в день, и в конце концов до него постепенно дошло, что имеет в виду бара-сахиб – большой господин (он никогда мысленно не называл отца иначе), ведь дядя Акбар тоже часто беседовал с ним на данную тему, рассказывая разные истории и приводя цитаты из священной книги в подтверждение мысли, что человек превыше царей, и говорил, что, когда Аш вырастет и станет мужчиной, он убедится, что это правда. А потому он должен стараться быть справедливым во всех своих поступках, поскольку в нынешние дни в стране творится много чудовищной несправедливости людьми, облеченными и опьяненными властью.

– Почему местные жители мирятся с таким положением вещей? – однажды спросил Хилари Акбар-хана. – Их же миллионы против горстки представителей Компании. Почему они ничего не предпринимают, не поднимаются на защиту своих прав?

– Они поднимутся. В свое время, – невозмутимо ответствовал Акбар-хан.

– Так чем скорее, тем лучше, – резко заметил Хилари.

И добавил, что, сказать по чести, в стране все-таки есть хорошие сахибы: Лоуренс, Николсон, Бернс, люди вроде Мэнсела, Форбса, молодого Рэнделла в Лунджоре и сотни других – и что избавиться необходимо от тех, кто заправляет делами в Шимле и Калькутте, от этих напыщенных, алчных старых болванов, которые одной ногой стоят в могиле и давно отупели от жары, снобизма и преувеличенного сознания собственной значимости. Что же касается армии, то во всей Индии едва ли найдется хоть один британский старший офицер моложе семидесяти лет.

– Я не считаю себя человеком непатриотичным, – горячо продолжал Хилари, – но я не вижу ничего достойного восхищения в глупости, несправедливости и полной некомпетентности высокопоставленных должностных лиц, а в нынешней администрации три этих качества представлены в избытке.

– Здесь я не стану с вами спорить, – произнес Акбар-хан. – Но такое положение вещей переменится, и дети ваших детей забудут о преступлениях и будут помнить лишь о славных делах, тогда как наши потомки будут помнить лишь об угнетении и не признавать за вами никаких благих деяний. Однако вы сделали для страны много хорошего.

– Знаю, знаю. – Хилари иронично усмехнулся. – Возможно, я сам напыщенный и самодовольный старый болван. И возможно, будь старые болваны, на которых я жалуюсь, французами, датчанами или немцами, я бы возмущался не так сильно, ведь тогда я мог бы сказать: «А чего еще от них ожидать?» – и почувствовать свое превосходство. Но они мои соотечественники, и именно поэтому мне хочется, чтобы они были безупречными.

– Безупречен один только Бог, – сухо ответил Акбар-хан. – Мы, создания Божьи, порочны и несовершенны независимо от цвета нашей кожи. Но некоторые из нас борются за справедливость, и это внушает надежду.

Хилари больше не писал докладов о деятельности Ост-Индской компании, генерал-губернатора и совета, но обратился к занятиям, которым всегда уделял львиную долю своего внимания. Появлявшиеся в результате рукописи, в отличие от шифрованных докладов, отправлялись по обычным почтовым каналам, где вскрывались, тщательно изучались и укрепляли представителей власти во мнении, что профессор Пелам-Мартин – всего лишь эрудированный чудак, не вызывающий никаких подозрений.

Экспедиция снова свернула палатки и, оставив позади пальмы и храмы юга, медленно двинулась на север. Аштон Хилари отметил свой четвертый день рождения в столице Моголов, городе-крепости Дели, где Хилари собирался закончить, выправить и отослать в Англию рукопись своей последней книги. По такому случаю дядя Акбар нарядил Аша в лучший мусульманский костюм и повел на богослужение в Джама-Масджид, великолепную мечеть, построенную императором Шах-Джаханом и обращенную фасадом к стенам Лал-Килы, могучего Красного форта на берегу реки Джамны.

Была пятница, народу в мечеть набилось видимо-невидимо, и многие люди, не сумевшие протолкнуться во внутренний двор, забрались на высокие ворота, а двое из-за давки сорвались вниз и разбились насмерть.

– Так было предопределено, – сказал дядя Акбар и продолжил молиться.

Аш стоял на коленях и клал земные поклоны по примеру остальных молящихся, а потом дядя Акбар научил его молитве Шах-Джахана «Хутпе», которая начиналась словами: «Господи! Покрой славой ислам и всех приверженцев ислама через непреходящее могущество и величие Твоего раба султана, сына султана, императора, сына императора, правителя двух континентов и повелителя двух морей, воина Бога, императора Абдула Музаффара Шахабуддина Мухаммада Шах-Джахана Гази…»

– Что такое море? – спросил Аш. – И почему морей только два? И кто предопределил, чтобы те два дядьки упали с ворот?

В качестве ответного хода Сита нарядила своего приемного сына по-индусски и отвела в городской храм, где за несколько монет жрец в желтом облачении нанес мальчику на лоб пятнышко красной краской, и Аш пронаблюдал за тем, как Даярам совершает пуджу перед древним бесформенным каменным столбом, символизирующим бога Шиву.

У Акбар-хана было много друзей в Дели, и в обычных обстоятельствах он пожелал бы задержаться там подольше. Но в этом году он ясно чувствовал странные и тревожные подспудные настроения в обществе, и речи друзей нарушали его душевный покой. По городу ходили темные слухи, на узких шумных улочках царила напряженная атмосфера сдержанного зловещего возбуждения. Все это вызывало у него острое предчувствие надвигающейся беды.

– Что-то неладное затевается. В воздухе пахнет бедой, – сказал Акбар-хан. – Это не сулит ничего хорошего вашим соотечественникам, друг мой, а я не хочу, чтобы с нашим мальчиком приключилась какая-нибудь неприятность. Давайте уйдем отсюда куда-нибудь, где воздух чище. Города мне не по душе. Пороки и всякая мерзость плодятся в них, что мухи в навозной куче, а сейчас здесь зреет нечто худшее.

– Вы имеете в виду восстание? – спросил нисколько не обеспокоенный Хилари. – То же самое можно сказать о доброй половине Индии. И по-моему, чем скорее оно начнется, тем лучше: нам необходим взрыв общественного недовольства, чтобы очистить воздух и пробудить от летаргического сна самодовольных болванов в Калькутте и Шимле.

– Оно, конечно, верно. Но взрывом может и убить, а я не хочу, чтобы мой мальчик расплачивался за ошибки своих соотечественников.

– Вы хотите сказать, мой мальчик, – поправил Хилари с легким неудовольствием.

– Ладно, наш. Хотя меня он любит больше, чем вас.

– Только потому, что вы его балуете.

– Вовсе нет. Просто я люблю его, и он это знает. Он плоть от плоти вашей, но дитя моего сердца, и я не хочу, чтобы он пострадал, когда разразится гроза, а она непременно разразится. Вы предупредили своих английских друзей в военном городке?

Хилари сказал, что делал это неоднократно, но они отказываются верить предупреждениям, и вся беда в том, что не только высокопоставленные чиновники на местах, члены совета в Калькутте и государственные служащие в Шимле почти ничего не знают о настроениях народа, которым правят, но и многие армейские офицеры плохо о них осведомлены.

– В былое время дела обстояли иначе, – сказал Акбар-хан. – Но генералы теперь состарились, разжирели и устали от службы, а офицеры переводятся с одного места на другое так часто, что не успевают узнать обычаи своих подчиненных или заметить, что сипаи начинают роптать. Мне не нравится история, случившаяся в Барракпоре. Правда, там взбунтовался всего один сипай, но, когда он застрелил своего офицера и угрожал убить самого генерала-сахиба, его товарищи молча наблюдали за происходящим и не пытались вмешаться. Однако, по моему мнению, было крайне неразумно расформировывать полк после казни преступника, ибо теперь к великому множеству недовольных прибавились еще три сотни человек, не имеющих хозяина. Из этого выйдет беда, и, думаю, очень скоро.

– Я тоже так считаю. И когда вспыхнут волнения, мои соотечественники будут потрясены и взбешены подобным вероломством и неблагодарностью. Вот увидите.

– Возможно… если мы доживем до этого, – сказал Акбар-хан. – Вот почему я и говорю: давайте отправимся в горы.

Хилари упаковал свои ящики, часть которых оставил на хранение в доме одного своего знакомого в военном городке за Грядой[3]. Перед отбытием из Дели он намеревался написать несколько писем, которые следовало написать еще много лет назад, но снова отложил это на потом, поскольку Акбар-хану не терпелось поскорее покинуть город, а у него будет полно времени для столь тягостного дела в горах, где царят мир и покой. Кроме того, он так долго никому не писал, что месяц-другой задержки не имеют никакого значения. Утешившись этой мыслью, профессор засунул пачку оставшихся без ответа писем, включая полдюжины адресованных покойной жене, в картонную коробку с надписью «Срочное» и обратился к занятиям поинтереснее.

Весной 1856 года из печати вышла книга «Неизвестные диалекты Индостана» (том 1, проф. Х. Ф. Пелам-Мартин, бакалавр гуманитарных наук, доктор естественных наук, член Королевского научного общества и прочая и прочая), посвященная «Светлой памяти моей жены Изабеллы». Второй том данного сочинения был издан только осенью следующего года и содержал более пространное посвящение: «Аштону Хилари Акбару, с надеждой пробудить в нем интерес к предмету, доставившему бесконечное наслаждение автору. Х. Ф. П.-М.». Но к тому времени и Хилари, и Акбар-хан уже полгода как лежали в могиле, и никто не потрудился поинтересоваться, кто же такой Аштон Хилари Акбар.

Экспедиция двинулась на север, в направлении Тераи и предгорий Дуна, и именно там в начале апреля, когда воздух начал нагреваться и ночная прохлада отступила, их постигло несчастье.

Несколько пилигримов из Хардвара, которых они гостеприимно приняли на ночлег, принесли с собой холеру. Один из них умер в темный предрассветный час, а остальные в страхе бежали, бросив тело товарища, найденное слугами поутру. К вечеру трое людей Хилари заболели, и холера столь быстро справилась со своим черным делом, что ни один из них не дожил до рассвета. В лагере началась паника, многие похватали свои пожитки и скрылись, не истребовав расчета. А на следующий день тяжело занемог Акбар-хан.

– Уходите отсюда, – прошептал он Хилари. – Берите мальчика и бегите прочь поскорее, иначе тоже умрете. Обо мне не печальтесь. Я увечный старик, вдовый и бездетный. С чего мне бояться смерти? Но у вас мальчик… сын, который нуждается в отце.

– Вы были для него лучшим отцом, чем я, – сказал Хилари, держа друга за руку.

Акбар-хан улыбнулся:

– Я знаю, ведь ему принадлежит мое сердце. И я научил бы его… я научил бы его… Но уже слишком поздно. Уходите скорее.

– Нам некуда идти, – ответил Хилари. – Разве можно убежать от черной холеры? Коли мы уйдем, она уйдет с нами, а я слышал, в Хардваре умирает свыше тысячи человек ежедневно. Здесь всяко безопаснее, чем в городе, и вы скоро поправитесь – у вас достаточно сил, чтобы выздороветь.

Но Акбар-хан умер.

Хилари скорбел о смерти друга сильнее, чем некогда скорбел о кончине жены. После похорон Акбар-хана он уединился в своей палатке, написал два письма в Англию – одно брату, другое своему адвокату – и, вложив в них кое-какие находившиеся при нем документы и дагеротипы, аккуратно завернул оба в промасленный шелк. Запечатав пакет воском, профессор вновь взялся за перо и начал третье письмо – запоздалое письмо брату Изабеллы, Уильяму Аштону, которое собирался написать много лет назад, но почему-то так и не написал. Однако он спохватился слишком поздно. Холера, убившая Акбар-хана, протянула свою костлявую руку и дотронулась до плеча Хилари – и перо дрогнуло и упало на пол.

Часом позже, немного оправившись после мучительного приступа судорог, Хилари сложил незаконченное письмо, с трудом нацарапал на нем адрес и слабым голосом позвал своего носильщика Карима Букса. Но Карим Букс тоже умирал, и в конце концов именно Сита, жена Даярама, боязливо просеменила в сумерках через пораженный холерой лагерь с фонарем «молния» и едой для бара-сахиба. Повар и его помощники убежали много часов назад.

Она привела с собой Аша, но, увидев, в каком состоянии находится его отец, сразу же вытолкнула мальчика из зловонной палатки и запретила входить.

– Это правильно, – прохрипел Хилари, одобряя действия Ситы. – Ты разумная женщина, я всегда так считал. Позаботься о нем, Сита. Доставь Аша к сородичам. Не дай ему… – Не в силах закончить фразу, он нашарил слабеющей рукой незаконченное письмо и запечатанный пакет и подтолкнул к ней. – Деньги в той жестянке… возьми их… Вот так. Здесь вам должно хватить, чтобы добраться…

Очередная конвульсия сотрясла тело профессора, и Сита, спрятав деньги и письма в складках своего сари, попятилась прочь, а потом быстро отвела Аша за руку в его собственную палатку и уложила спать – на сей раз, к великому негодованию мальчика, без обычных песен и сказок на сон грядущий.

Хилари умер той же ночью, и к середине следующего дня холера унесла жизни еще четырех человек, в том числе и Даярама. Оставшиеся в живых разграбили опустевшие палатки и, забрав с собой лошадей и верблюдов, пустились в бегство на юг по равнине Тераи, бросив в лагере овдовевшую Ситу из страха, что она могла заразиться от мертвого мужа, а вместе с ней четырехлетнего сироту Аш-бабу.

Долгие годы спустя, когда многое другое стерлось у него из памяти, Аш по-прежнему хорошо помнил ту ночь. Жару и лунный свет, мерзкое рычание шакалов и гиен, дерущихся за добычу на расстоянии броска камня от маленькой палатки, где Сита сидела подле него на корточках, напряженно прислушиваясь, дрожа всем телом и гладя его по плечу в тщетной попытке успокоить и усыпить. Хлопанье крыльев и карканье пресыщенных стервятников на ветвях саловых деревьев, тошнотворный смрад разложения и ужасное, щемящее душу чувство безысходного отчаяния в ситуации, которую он не мог понять и которую никто не объяснил ему.

Аш не был испуган, поскольку еще ни разу прежде не имел причин бояться чего-либо, а дядя Акбар учил, что мужчина никогда не должен выказывать страха. Вдобавок по характеру он был необычайно смелым ребенком и за время походной жизни в джунглях, пустынях и неисследованных горах привык к повадкам диких зверей. Но он не понимал, почему Сита дрожит и плачет и почему она не позволила ему подойти к бара-сахибу, а равно не мог взять в толк, что случилось с дядей Акбаром и остальными. Он знал, что они умерли, ибо видел смерть и раньше. Видел тигров, застреленных у него на глазах с мачана, где ему разрешалось сидеть с дядей Акбаром; видел убитых тиграми животных – коз или молодых буйволов, задранных и частично съеденных хищником накануне; видел зайцев, уток и куропаток, подстреленных на обед. Все эти животные были мертвыми. Но дядя Акбар не мог умереть так же окончательно и бесповоротно, как они. Наверняка есть что-то неистребимое – что-то, что остается от людей, которые путешествовали и разговаривали с ним и рассказывали ему разные истории, от людей, которых он любил и на которых полагался. Но куда девается это что-то? Аш тщетно ломал голову и не находил ответа.

Сита натаскала терновых веток от ограды, некогда защищавшей лагерь, и сложила из них подобие высокой стенки вокруг палатки. Она поступила разумно: ближе к полуночи пара леопардов прогнала прочь шакалов и гиен, заявив о своих правах на лакомство, а незадолго до рассвета в джунглях за саловыми деревьями раздалось рычание тигра, и поутру они обнаружили отпечатки его лап в ярде от хлипкой изгороди из терновых веток.

Тем утром им пришлось обойтись без молока, да и еды было совсем мало. Сита дала Ашу остатки чапати – индийской пресной лепешки, а потом увязала в тюк скудные пожитки, взяла мальчика за руку, и они покинули страшный разоренный лагерь, лежащий в мерзости запустения.

2

Сите не могло быть больше двадцати пяти лет, но выглядела она вдвое старше своего возраста. Изнурительный труд, ежегодные беременности и роды, глубокое горе и разочарование от потери всех пятерых детей преждевременно состарили ее. Она не умела ни читать, ни писать и не отличалась умом, но обладала мужеством и преданным, любящим сердцем, и ей ни разу не пришло в голову присвоить деньги, полученные от Хилари, или ослушаться приказа хозяина. Сита любила сына Хилари с самого его рождения, и вот теперь Хилари передал мальчика под ее опеку и велел доставить к сородичам. Кроме нее, некому позаботиться об Аш-бабе. Она за него отвечает и не подведет его.

Сита не имела понятия, кто сородичи мальчика или как их найти, но не особо беспокоилась по данному поводу, ибо помнила несколько домов в военном городке Дели, где отец Аш-бабы оставил значительную часть своего багажа, а также имя полковника-сахиба, проживавшего там. Она отведет ребенка в Дели, к Абутноту-сахибу и его мэм-сахиб, которые все устроят, а поскольку им, безусловно, понадобится айя для малыша, Сите не придется расставаться с ним. Дели находился далеко на юге, но она ни на мгновение не усомнилась, что они благополучно доберутся до него, хотя из опасения привлечь к себе внимание по дороге – ведь ей никогда прежде не доводилось держать в руках столько денег, сколько было в жестянке у профессора, – она нарядила Аша в самую старую одежонку и строго-настрого запретила разговаривать с посторонними.

Они достигли окрестностей города Моголов только в мае: Аш был слишком тяжелым, чтобы Сита могла подолгу нести его на руках, а своим ходом он преодолевал не более нескольких миль в день, даром что был крепким мальчуганом. Да и погода, довольно прохладная для весны, становилась все жарче, и долгие знойные дни не располагали к спешке. Аш воспринял путешествие как нечто само собой разумеющееся – он путешествовал с самого рождения и привык к постоянной перемене мест. Единственным, что до сих пор никогда не менялось в жизни мальчика, было присутствие рядом одних и тех же людей: Ситы, дяди Акбара, бара-сахиба, Даярама, Картара Сингха, Сваба Гула, Тары Чанд, Дунно и двух десятков других. И хотя теперь все они исчезли, кроме Ситы, но она-то по-прежнему оставалась с ним – вместе со всей Индией и знакомыми индийскими пейзажами.

Они двигались медленно, покупая пищу в деревнях по пути и ночуя главным образом под открытым небом, чтобы избежать расспросов. Оба страшно устали к тому времени, когда увидели на горизонте крепостные стены, купола и минареты Дели, казавшиеся призрачными в золотых лучах вечернего солнца, насыщенных тонкой пылью. Сита надеялась достичь города затемно и переночевать у дальнего родственника мужа, державшего зерновую лавку в переулке в Чанди-Чоук, где она могла бы постирать и погладить английскую одежду, которую прятала в своем узле, и одеть Аш-бабу надлежащим образом, прежде чем отправиться с ним в военный городок. Но в тот день они уже прошагали почти шесть миль, и хотя до городских стен оставалось всего ничего, к заходу солнца они все еще находились в четверти мили от понтонного моста через Джамну.

Еще полмили предстояло пройти по городу до лавки родственника, а сумерки быстро сгущались, обращаясь в непроглядную тьму. Но у них было достаточно еды и питья для ужина, и, поскольку малыш очень устал и клевал носом на ходу, Сита свернула с дороги к дереву пипал, раскинувшему ветви над полуразрушенной каменной оградой. Там она накормила Аша, уложила на расстеленное между древесными корнями одеяло и убаюкала старинной пенджабской детской песенкой «Арре ко-ко, Джарре ко-ко» и самой любимой колыбельной:

Нини баба, нини,

Мукан, роти, чини,

Роти мукан хогья,

Хамара баба согья.

Спи, малыш, спи,

Масло, хлеб, сахар,

Хлеб и масло доедены,

Мой малыш спит.

Ночь была теплой, безветренной и звездной, и Сита, которая лежала на земле, обняв одной рукой детское тельце, видела за равниной мерцающие огни Дели – золотые блестки на черном бархате тьмы. Среди руин другого, более древнего Дели выли шакалы; в ветвях над головой носились летучие мыши и кричали пронзительными голосами ночные птицы; один раз гиена зловеще расхохоталась в зарослях красного пеннисетума в нескольких ярдах от них, и мангуст сердито засвиристел в густой тени. Но это все были знакомые звуки – такие же знакомые, как далекий барабанный бой в городе и резкий стрекот цикад, – и вскоре Сита накрыла лицо краем своей шали и погрузилась в сон.

Она проснулась перед самым рассветом, внезапно разбуженная не столь привычными звуками: дробным топотом копыт, треском ружейных выстрелов и громкими мужскими криками. По дороге скакали всадники, приближаясь со стороны Мирута. Они неслись во весь опор, точно одержимые или преследуемые погоней, и шлейф пыли, похожий на струю белого дыма, стелился за ними по окрашенной в цвета зари равнине. С оглушительным топотом они промчались мимо на расстоянии броска камня от дерева пипал, бешено паля в воздух из ружей и крича во всю глотку, как обычно кричат мужчины на полном скаку. Сита увидела широко раскрытые глаза и исступленные лица всадников, белые хлопья пены, срывающиеся с боков и напряженно вытянутых шей взмыленных лошадей. Это были совары, одетые в форму одного из кавалерийских полков Бенгальской армии. Совары из Мирута. Но форменная одежда на них была изорвана, запылена и покрыта темными пятнами крови.

Шальная пуля просвистела в ветвях пипала, и Сита испуганно пригнулась и обхватила обеими руками Аша, проснувшегося от шума. В следующий миг всадники пронеслись мимо и скрылись за вихрящимся облаком взметенной белой пыли, глотнув которую Сита задохнулась, закашлялась и прикрыла лицо свободным концом сари. К тому времени, когда пыль у нее перед глазами рассеялась, всадники уже достигли реки, и Сита услышала приглушенный расстоянием, но звучащий отчетливо в предрассветной тишине гулкий стук копыт по понтонному мосту.

Вид охваченных отчаянием мужчин, в страхе бегущих от преследователей, произвел на Ситу столь сильное впечатление, что она схватила ребенка на руки, бросилась в заросли пеннисетума и спряталась там, с минуты на минуту ожидая услышать шум приближающейся погони.

Она оставалась в зарослях почти целый час, успокаивая ничего не понимающего мальчика и шепотом уговаривая его сидеть тихо и не шуметь. Конские копыта по Мирутской дороге так больше и не простучали, но в утренней тишине ясно слышались отдаленные крики мужчин и треск выстрелов под стенами Дели. Вскоре и они прекратились или растворились в будничном шуме пробуждающегося города и обычных звуках индийского утра: скрипе колодезного ворота, криках куропаток на равнине и журавлей у реки, пронзительном вопле павлина среди хлебов, писке большеухих хомяков, щебете сат-бхай и птиц-ткачей. Стая мартышек устроилась на ветвях пипала; легкий ветер с реки шевелил высокие стебли пеннисетума, и монотонный сухой шорох заглушал все прочие звуки.

– Мы стережем тигра? – шепотом спросил Аш, не раз сидевший в засаде с дядей Акбаром и сведущий в охоте на тигров.

– Нет… Но нам нельзя разговаривать. Надо сидеть тихо, – настойчиво прошептала Сита.

Она сама не понимала, почему впала в такую панику при виде вопящих всадников и чего именно боится. Но сердце у нее по-прежнему выпрыгивало из груди, и она знала, что даже холера или ужасная последняя ночь в лагере не вызывали у нее такого страха, как проскакавшие по дороге мужчины. Холера, в конце концов, не представляла для нее никакой загадки, равно как болезни, смерть и повадки диких зверей. Но это было что-то другое. Что-то необъяснимое и наводящее ужас…

По дороге медленно протряслась телега, влекомая парой сонных быков, и знакомое погромыхивание колес по ухабам подействовало на Ситу умиротворяюще. Солнце поцеловало краешек небес над далеким горизонтом, и внезапно наступил день – и Сита задышала ровнее и спокойнее. Осторожно поднявшись на ноги, она всмотрелась между сухими стеблями травы и увидела, что залитая солнечным светом дорога пустынна. На ней не наблюдалось никакого движения – и это само по себе казалось странным для обычно оживленной Мирутской дороги, по которой текли основные транспортные и людские потоки из Рохилкханда и Ауда в Дели. Но Сита этого не знала, а тишина придала ей смелости, хотя она не горела желанием слишком скоро последовать за всадниками с безумными глазами и сочла разумным малость подождать. У них еще оставалось немного еды, но молоко они допили накануне вечером, и оба начинали томиться жаждой.

– Жди меня здесь, – сказала она мальчику. – Я схожу к реке за водой и скоро вернусь. Шагу не ступай отсюда, золотко мое. Сиди тихо, и с тобой ничего не случится.

Аш послушался. Паника Ситы частично передалась ему, и впервые в жизни он испытывал страх, хотя тоже не сумел бы объяснить, чего именно боится.

Ждать пришлось долго, потому что Сита пошла не кратчайшим путем, по дороге, а окольным и достигла берега реки несколько выше по течению от понтонного моста. Отсюда она видела песчаные отмели и извилистые протоки Джамны, текущей к Калькуттским воротам, и длинную крепостную стену, тянущуюся мимо Арсенала к Водному бастиону, а также слышала, теперь более отчетливо, шум города, напоминающий жужжание рассерженных пчел в перевернутом улье, только тысячекратно усиленное.

К этому ровному мощному гулу примешивались резкие звуки выстрелов, то одиночных, то рассыпающихся частым стаккато; в небе над крышами носилась тьма-тьмущая птиц – ястребы, каркающие вороны, испуганные голуби кружили в высоте, временами устремляясь вниз и вновь взмывая вверх, словно встревоженные чем-то происходящим на городских улицах. Да, нынче утром в Дели явно творится что-то неладное, и соваться туда с ребенком не стоит, пока не выяснится, в чем там дело. Жаль, съестное у них на исходе, но Ашу хватит. И по крайней мере, у них будет вода.

Сита наполнила медный лота на отмели и крадучись двинулась обратно к безопасному убежищу в зарослях красного пеннисетума, стараясь держаться подальше от дороги и по возможности укрываясь за редкими деревьями кикар, валунами и кустами пампасной травы. Они останутся здесь до вечера, решила Сита, а после наступления темноты перейдут мост и направятся прямиком к военному городку. Для Аш-бабы путь долгий, но поскольку он отдыхал весь день… Она вытоптала для него местечко поудобнее в глубине зарослей, и, хотя было невыносимо жарко, душно и пыльно, а Аш, уже забывший о своих страхах и изнывавший от скуки, беспокоился и капризничал, в конце концов палящий зной и вынужденное бездействие нагнали на малыша сон, и вскоре после полудня он заснул.

Сита тоже погрузилась в чуткую, прерывистую дрему, убаюканная мерным скрипом влекомых волами телег, ползущих по пыльной дороге, и редким тарахтением проезжающих мимо икк. Эти звуки означали, что движение по Мирутской дороге возобновилось, а следовательно, опасность (коли таковая была) миновала и всадники, которых она видела, были просто-напросто гонцами, спешившими к Бахадур-шаху, Великому Моголу, с известием о некоем важном событии, что привело город в возбуждение и ликование. Возможно, это было известие о победе, одержанной Бенгальской армией Компании на каком-нибудь далеком поле брани, или о рождении наследника у какого-нибудь монарха – например, у падишаха Виктории в Билайте (Англии).

Такого рода успокоительные мысли притупили остроту страха, и городской шум больше не доносился до Ситы: хотя слабый ветерок, тянувший от влажных песчаных берегов и извилистых протоков Джамны, даже не взметал пыль, толстым слоем устилавшую дорогу, у него все же хватало силы шевелить верхушки стеблей красного пеннисетума, и тихий сухой шелест заглушал все прочие звуки. «Мы уйдем отсюда, когда малыш проснется», – подумала Сита. Но едва она успела это подумать, как иллюзия покоя разом разрушилась. Мощная дрожь прокатилась по равнине незримой волной, сотрясши высокую траву и поколебав самую землю под женщиной, а в следующий миг оглушительный грохот расколол шуршащую тишину знойного дня, как молния расщепляет сосну.

Аш вздрогнул и проснулся, а Сита вскочила на ноги, ставшие словно ватными от испуга, и сквозь дрожащие стебли травы увидела громадный столб дыма, вырастающий над далекими стенами Дели: чудовищный клубящийся столб с грибовидным облаком наверху, внушающий ужас в ослепительном свете солнца. Они понятия не имели, что это значит, и так никогда и не узнали, что видели взрыв делийского склада боеприпасов, уничтоженного горсткой защитников, дабы он не попал в руки мятежной толпы.

Спустя несколько часов над городом все еще висело облако дыма, окрашенное в розовато-золотистые тона заката, а ко времени, когда Сита с малышом отважились наконец выйти из укрытия, первый отблеск луны, стоявшей низко над горизонтом, уже посеребрил его расплывчатые края.

Сейчас, когда они находились так близко к цели, о том, чтобы повернуть назад, не могло идти и речи, хотя, имейся у них возможность добраться до военного городка другим путем, Сита непременно воспользовалась бы таковой. Но она не рискнула переходить Джамну вброд, а других мостов на расстоянии многих миль не было. Им ничего не оставалось, кроме как пройти по понтонному мосту, что они и сделали: торопливо прошагали через него при тусклом свете звезд, пристроившись в хвосте свадебной процессии. Сразу за мостом вооруженные мужчины окликнули и остановили всю группу. Одинокая женщина с ребенком не вызывала никаких подозрений, и часовые их пропустили, а остальных принялись расспрашивать, и именно из услышанных вопросов и ответов Сита почерпнула первые сведения о сегодняшних событиях.

Хилари был прав. И Акбар-хан тоже. Слишком много жалоб оставалось без внимания, слишком много несправедливости творилось и не исправлялось, и люди не могли мириться с таким положением вещей вечно. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала мелочь – вопрос о покрытых смазкой патронах, выданных пехотинцам Бенгальской армии для новых винтовок. В этой смазке заподозрили смесь говяжьего жира и свиного сала – наличие первого наносило удар по кастовой системе индусов, а второе оскверняло мусульман. Но это был только повод.

С того самого дня, когда полвека назад, после попытки Компании заставить солдат в Веллуру носить кожаную обувь и головные уборы нового образца, вспыхнул мятеж и произошло кровопролитие, сипаи подозревали о существовании заговора, направленного на уничтожение кастовой системы – самого чтимого общественного института индусов. Мятеж в Веллуру был подавлен быстро и жестоко, как и все прочие восстания, имевшие место в последующие годы. Но руководство Компании не сумело прочитать письмена на стене, и протест против смазанных патронов привел его в негодование.

В Барракпоре один возмущенный сипай, некий Мангал Панди из 34-го полка туземной пехоты, открыто призвал своих товарищей к восстанию, а потом выстрелил и ранил британского адъютанта. Впоследствии мятежника повесили, а всех сипаев, которые молча наблюдали за происходящим и не предприняли попытки вмешаться, разоружили. Сам полк расформировали, но, поскольку ропот продолжался, генерал-губернатор наконец издал приказ об изъятии новых патронов. Однако к тому времени было уже слишком поздно. Сипаи увидели в приказе лишь доказательство справедливости своих подозрений, и в результате он послужил не к ослаблению напряженности, а к усилению оной до критической точки. Со всех концов Индии приходили сообщения о массовых поджогах, но, несмотря на взрывоопасность ситуации и тот факт, что осведомленные люди прекрасно сознавали надвигающуюся беду, командир 3-го кавалерийского полка, размещавшегося в Мируте, решил преподать своим подчиненным урок, приказав всем пользоваться означенными патронами. Восемьдесят пять соваров, которые твердо, хотя и вежливо отказались выполнить приказ, были арестованы, преданы военному суду и приговорены к пожизненной каторге.

Генерал Хьюитт, страдающий ожирением апатичный старик без малого семидесяти лет, неохотно приказал выстроить весь мирутский полк на плацу, где после оглашения приговоров восемьдесят пять солдат были публично раздеты и закованы в ножные кандалы перед отправкой на пожизненную каторгу. Но это излишне затянувшееся бесславное мероприятие оказалось еще более серьезной ошибкой, чем суровость приговоров. Вид закованных в кандалы соваров возбудил сочувствие у наблюдателей, и всю следующую ночь люди в казармах и на базарах Мирута кипели стыдом и гневом и замышляли месть. Утром гроза, уже давно собиравшаяся, наконец разразилась: толпа разъяренных сипаев совершила нападение на тюрьму, освободила заключенных и двинулась на англичан, а после целого дня беспорядков, погромов и кровопролитных стычек совары 3-го кавалерийского полка подожгли разграбленные бунгало и поспешили в Дели, чтобы поднять знамя восстания и поступить в распоряжение Бахадур-шаха, последнего из династии Великих Моголов. Именно этих людей видела на заре Сита и с ужасом почувствовала в них предвестников беды.

Похоже, Могол поначалу не поверил повстанцам, ибо в Мируте стояло много британских полков и он с часу на час ожидал увидеть погоню, скачущую по следу мятежников. Но поскольку никто так и не появился, он в конце концов убедился, что солдаты 3-го кавалерийского полка говорили правду, когда утверждали, что все сахиб-логи в Мируте убиты и поступил приказ к началу такого же избиения европейцев в Дели. Горстка сахибов заперлась в здании склада боеприпасов, а когда стало ясно, что дальнейшее сопротивление бесполезно, они взорвали его и себя вместе с ним. Другие британские офицеры были убиты своими солдатами или толпами городских жителей, которые поднялись для поддержки героев Мирута и все еще охотились на случайных европейцев в лабиринтах городских улиц…

Прислушиваясь к рассказу о сегодняшних событиях, Сита поспешно оттащила ребенка в густую тень, подальше от света факелов, испугавшись, как бы часовые не признали в нем ангрези и не зарубили мечами прямо на месте. Рев толпы, хлопки выстрелов, треск горящих зданий лучше любых слов свидетельствовали об опасностях, подстерегавших в городе, и потому, повернув от Калькуттских ворот в сторону Водного бастиона, Сита торопливо зашагала в темноте по узкой пустоши, которая тянулась между рекой и стенами Дели.

Земля здесь была неровной, усыпанной камнями и разным мусором, и маленькие ножки Аша, семенившего рядом, быстро устали. Но теперь луна стояла высоко, и отсветы пожаров в небе рассеивали ночной мрак подобно яркому зареву заката. Они не прошли и половины мили, когда наткнулись на бесхозного осла, бесцельно бродившего среди валунов и мусорных куч, и присвоили его себе. Вероятно, он принадлежал какому-нибудь дхоби или косильщику, который ненадежно привязал животное или временно забыл о нем, когда поспешил в город, чтобы принять участие в разграблении лавок и домов европейцев. Но Сита посчитала осла за дар богов и приняла его как таковой. Маленькое животное терпеливо стояло на месте, пока она усаживала на него Аша и сама устраивалась позади. По всей видимости, осел привык таскать ношу значительно тяжелее, и, едва Сита тронула пятками его бока, он резво потрусил вперед по какой-то невидимой тропинке, петляющей между камнями, кустами и мусорными кучами на гласисе за крепостным рвом.

Ослиные копыта ступали по песчаному грунту почти бесшумно, и бордовое сари Ситы терялось в густой тени, но сегодня ночью любой звук, любое движение казались подозрительными часовым на городской стене: дважды резкие голоса окликали их, и пули отскакивали рикошетом от камней или свистели над головой и с плеском уходили в воду. Достигнув Водного бастиона и контрэскарпа, они пересекли небольшой участок открытой местности, отделявший Кашмирские ворота от дружественной темноты садов Кудсия.

Прогремели последние несколько выстрелов, но все пули пролетели мимо, и через десять минут Сита с Ашем очутились среди деревьев и двинулись прочь от Дели, чьи крепостные стены и башни, крыши домов, купола и стройные минареты вырисовывались четкими черными силуэтами на фоне освещенного заревом пожаров неба. Справа от путников текла река, а впереди слева темнела длинная Гряда – естественный барьер, тянувшийся между городом и военным городком.

В военном городке всегда горели огни – в бунгало, казармах, столовых, палатках маркитантов. Отсвет огней в ночном небе представлял собой привычное зрелище, но сегодня он казался гораздо ярче и неверно пульсировал, словно там тоже бушевали пожары. Наверное, подумала Сита, сахиб-логи зажгли факелы вокруг своего городка, дабы предотвратить неожиданное нападение под покровом тьмы. Эту меру она сочла разумной, хотя теперь путь к цели стал более опасным для них самих, ибо на дороге, ведущей от города через Гряду к военному городку, мелькали фигуры вооруженных людей, пеших и верховых, в которых она предположила мятежников или мародеров. Чем скорее она с малышом доберется до бунгало Абутнота-сахиба, тем лучше, но, возможно, стоит немного подождать здесь, укрывшись среди деревьев и густых зарослей, покуда оживленное движение на дороге не прекратится.

Осел вдруг резко остановился, едва не сбросив Ситу. Он стоял неподвижно, шумно втягивая воздух ноздрями в явной тревоге, а когда она ударила его пятками по бокам, попятился, отказываясь идти вперед, и ей пришлось спешиться.

– Смотри! – воскликнул Аш, который видел в темноте не хуже осла. – Там в кустах кто-то есть!

Голос мальчика звучал скорее заинтересованно, нежели тревожно, и если до сих пор он хранил молчание, то потому лишь, что никогда не любил много разговаривать – разве только изредка, с дядей Акбаром. Выстрелы и крики привели Аша в возбужденное состояние, но не испугали, поскольку дядя Акбар брал его с собой на охоту еще в ту пору, когда он не умел ходить, и единственным поводом для тревоги в данной ситуации являлся страх Ситы и тот факт, что она не хотела или не могла объяснить, почему их обстоятельства вдруг переменились и почему все, кого он знал в течение своей короткой жизни, – все, кроме нее, – внезапно его покинули. Но, как большинство детей во всем мире, Аш мирился со странным поведением взрослых и считал его частью существующего порядка вещей. Теперь он понял, что Сита снова испугалась – на сей раз человека в кустах. Ослик тоже испугался, и Аш ласково похлопал маленькое животное по дрожащей спине и утешительно сказал:

– Не бойся, это просто мэм-сахиб, она там спит.

Женщина в кустах лежала в странной позе: словно она ползла через густые заросли на четвереньках, а потом вдруг заснула, сморенная усталостью. В мерцающем красном свете пожаров, проникающем сквозь листву, было видно, что это чрезвычайно тучная леди в кринолине и нескольких нижних юбках под широким платьем из бомбазина в серую и белую полоску, в котором она казалась еще толще. Она была мертва. «Должно быть, – подумала Сита, пятясь от огромного безмолвного тела, – эта мэм-сахиб попыталась спастись от резни в городе и умерла от ужаса или остановки сердца, ведь на теле у нее нет никаких ран. Наверное, она тоже хотела добраться до военного городка, и, может статься, здесь в густых тенях прячутся и другие беглые англичане… либо мятежники, их преследующие».

Последняя мысль вызывала тревогу, но после минутного раздумья Сита сообразила, что любые звуки погони были бы ясно слышны в зарослях заброшенного сада и что никто не пустится на поиски в темноте без факелов. Ночную тишину нарушал лишь шум движения на дороге. Они с ребенком могут спокойно переждать здесь.

Привязав осла, чтобы он никуда не ушел, Сита устроила среди высокой травы уютное гнездышко для Аша, накормила малыша последними прибереженными кусками чапати и принялась убаюкивать его, шепотом рассказывая про долину среди гор, где однажды они будут жить в домике с плоской кровлей посреди фруктового сада и держать козу, корову, щенка и котенка…

– И ослика, – сонно пробормотал Аш. – Мы должны взять с собой ослика.

– Конечно, мы возьмем с собой ослика, он будет помогать нам таскать кувшины с водой от реки и хворост для очага, потому что по ночам в высокогорных долинах прохладно – такая приятная прохлада, и ветер, пролетающий над лесами, приносит запах сосновых шишек и снега и шепчет: «Тш-ш… тш-ш…»

Аш счастливо вздохнул и заснул.

Сита терпеливо ждала несколько часов, пока зарево в небе не погасло и звезды не начали бледнеть, а потом, почуяв приближение рассвета, разбудила спящего ребенка, отвязала осла, и они осторожно вышли из садов Кудсия, чтобы завершить долгое путешествие в военный городок.

На дороге сейчас не было ни души, она простиралась перед ними – серая, пустынная, утопающая в пыли. И хотя от реки и влажных песчаных отмелей тянуло свежестью, в воздухе чувствовался слабый запах дыма и сладковатый смрад разложения. Все звуки в тишине казались громкими: хруст сухой ветки или стук камушка под копытом осла, частое неровное дыхание Ситы. Женщине чудилось, что они разносятся на целую милю окрест, и она принялась подгонять осла, ударяя голыми пятками по мохнатым бокам и упрашивая прерывистым шепотом:

– Скорее же… скорее…

В последний раз Сита с ребенком проезжала по этой дороге в повозке, и путь от Кашмирских ворот до военного городка тогда показался очень коротким. Но теперь он представлялся бесконечным, и задолго до того, как они достигли гребня Гряды, небо побледнело в преддверии рассвета и черные бесформенные пятна по обочинам дороги обрели четкость очертаний, превратившись в камни и чахлые колючие деревца. Когда дорога пошла под уклон, стало легче. Теперь они двигались быстрее, и тишина успокоила Ситу. Если обитатели военного городка могут так мирно спать, значит здесь все в порядке и беда миновала – или вообще прошла стороной.

В столь ранний час огни нигде не горели, и над дорогами, бунгало, садами висела глубокая предрассветная тишина. Но внезапно запах гари стал острее, причем не знакомый запах горящего угля или навоза, а более едкий запах тлеющих балок и тростниковых крыш, выжженной земли и опаленного кирпича.

Было еще слишком темно, чтобы рассмотреть что-нибудь, помимо смутных очертаний деревьев и бунгало, и, хотя на мощеной дороге дробный цокот ослиных копыт стал громче, никто не окликнул путников: казалось, часовые тоже спали.

Бунгало Абутнотов стояло на ближней окраине военного городка, на тихой тенистой улочке, и Сита без особого труда отыскала его. Спешившись у ворот, она сняла малыша с осла и принялась развязывать узел с вещами.

– Что ты делаешь? – с интересом спросил Аш.

Он надеялся, что она достанет что-нибудь съестное для него, ибо сильно проголодался. Но Сита вытащила из узла матросский костюмчик, который намеревалась надеть на мальчика в доме родственника мужа, торговца зерном. Сыну бара-сахиба не подобало представать перед сородичами отца в грязной, запыленной одежде бродяжки, и она позаботится о том, чтобы нарядить ребенка должным образом. Костюмчик мятый, но чистый, и обувка начищена до блеска – конечно же, мэм-сахиб поймет их обстоятельства и простит, что одежка не поглажена.

Аш покорно вздохнул и безропотно позволил натянуть на себя ненавистный матросский костюмчик. Похоже, он сильно вырос с тех пор, как надевал его в последний раз: костюмчик оказался тесноват, а когда дело дошло до европейских туфелек с ремешками, обнаружилось, что ноги в них не лезут.

– Ты плохо стараешься, милый, – бранчливо сказала Сита, чуть не плача от усталости и досады. – Пихай ножку сильнее… еще сильнее.

Но все было без толку, и в конце концов Сита позволила мальчику смять пятки туфелек, чтобы ходить в них, как в шлепанцах. Белая матросская шапочка с широкой синей лентой не стала выглядеть лучше от долгого нахождения в узле, но Сита старательно разгладила ее руками и аккуратно поправила эластичный ремешок у Аша под подбородком.

– Теперь ты настоящий сахиб, сердце моего сердца, – прошептала Сита, целуя своего подопечного.

Вытерев слезу уголком сари, она увязала в тюк старую одежонку, а потом поднялась на ноги и повела Аша по подъездной аллее к дому.

Сад уже окрасился в серебристо-серые тона занимающегося рассвета, и бунгало Абутнотов четко вырисовывалось впереди. Там царила тишина, такая глубокая тишина, что, подойдя ближе, они услышали частый топот мягких лап по циновкам, когда неясная фигура какого-то животного появилась из черного дверного проема, а в следующий миг метнулась через веранду и прыжками понеслась по лужайке. Это была не собака сахиба и не одна из бездомных собак, наводняющих базары военного городка, а гиена – горбатый загривок и нелепо короткие задние ноги, ясно различимые в бледном свете наступающего утра, не оставляли в том никаких сомнений.

Снова охваченная паникой, Сита замерла на месте с бешено колотящимся сердцем. Она слышала удаляющийся шорох листвы в кустах, где скрылась гиена, и размеренную жвачку осла у ворот. Но из дома по-прежнему не доносилось ни звука, как и из расположенных за ним хижин для слуг, где кому-нибудь, безусловно, уже пора проснуться и затеять возню по хозяйству. И где чокидар, который должен охранять бунгало? Сита заметила маленький белый предмет, лежащий на гравийной дорожке почти у самых ее ног, медленно наклонилась и подняла его. Это оказалась атласная туфля с высоким каблуком, какие мэм-сахиб носят по вечерам на балах или больших приемах, – определенно не того рода предмет, какой ожидаешь найти брошенным на подъездной аллее в столь ранний час, да и в любой другой.

Сита окинула испуганным взглядом лужайку, клумбы и только сейчас увидела, что повсюду вокруг разбросаны и другие предметы: книги, осколки фарфоровой посуды, клочья изорванной одежды, чулок… Бросив атласную туфлю на землю, она бегом пустилась обратно к воротам, таща за собой Аша, и там толкнула его в густую тень перечного дерева.

– Стой здесь, милый! – приказала Сита таким тоном, какого Аш никогда прежде слышал. – Отступи поглубже в тень и стой тихо-тихо. Я сперва посмотрю, кто там в бунгало, а потом вернусь за тобой. Коли ты меня любишь, не издавай ни звука.

– Ты принесешь мне что-нибудь поесть? – обеспокоенно спросил Аш и добавил со вздохом: – Я так проголодался!

– Да-да. Я найду что-нибудь, обещаю. Только стой тихохонько.

Сита прошла через сад и, собрав все свое мужество, осторожно поднялась по ступенькам веранды и вошла в молчаливый дом. Там не было ни души. В темных пустых комнатах валялись обломки мебели и разный мусор, оставленные здесь людьми, которые разграбили все ценные вещи и бесцельно уничтожили остальное. В хижинах для слуг тоже никого не оказалось, и бунгало явно пытались поджечь, но огонь не занялся. В кладовой с выбитой дверью еще оставалось изрядное количество съестных припасов, которые никто не потрудился похитить, – вероятно, кастовая принадлежность не позволила грабителям прикасаться к подобной пище.

Возможно, в других обстоятельствах Сита тоже испытала бы такие же сомнения. Но сейчас она увязала в разорванную пополам скатерть столько всего, сколько могла унести: хлеб, холодное карри, миску чечевицы, остатки рисового пудинга, несколько вареных картофелин, свежие фрукты, пирог с вареньем, половину кекса с изюмом и сухое печенье. Она также нашла в кладовой молоко, но уже скисшее, и жестяные банки с разными консервированными продуктами, слишком тяжелые, чтобы брать их с собой. Среди разбитых винных бутылок она отыскала одну целую, хотя и пустую, и набрала в нее холодной воды из глиняного чатти у кухонной двери, после чего поспешно вернулась к Ашу.

Небо с каждой минутой становилось все светлее, и скоро вчерашние мародеры, будмарши с базаров, проснутся после своих ночных бесчинств и вернутся в военный городок проверить, не проглядели ли они чего-нибудь ценного. Задерживаться здесь даже минутой дольше было небезопасно, но сначала нужно было снять с малыша предательский матросский костюмчик, что Сита и сделала дрожащими от волнения и спешки руками.

Аш не понял, зачем она потрудилась нарядить его в дурацкую одежку, если почти сразу снова переодела во все старое, но обрадовался перемене платья и облегченно вздохнул, поняв, что никогда больше не будет носить матросский костюмчик, ведь Сита оставила его под перечным деревом. Пока он уплетал рисовый пудинг, Сита набрала в медный лота воды из маленького колодца среди вытоптанных олеандровых кустов и напоила осла из кожаного ведра. Затем они снова сели верхом и в жемчужно-сером свете зари нового дня двинулись по направлению к Великому колесному пути, который тянулся на север, к Карналу и Пенджабу.

Осел предпочел бы идти по ровным дорогам военного городка, но сейчас, когда небо посветлело, Сита видела, что большинство бунгало уничтожены огнем и над тлеющими руинами среди обугленных деревьев все еще поднимаются призрачные столбы дыма. Это зрелище усугубило ее страхи, и, отказавшись от мысли пересечь военный городок, она повернула назад к Гряде и темной громаде Флагштоковой башни, где Делийская дорога уходила на север, к Великому колесному пути.

Глядя назад с горного гребня, с трудом верилось, что некогда оживленный городок, лежащий внизу, превратился в пустынные горестные руины. Деревья скрывали от взора страшные пожарища, а лениво всплывающие ввысь струи дыма, разгоняемого легким ветром и образующего тонкую туманную пелену над селением, могли бы подниматься от кухонных очагов, на которых готовится пища для пропавшего гарнизона. По другую сторону Гряды простиралась плоская равнина с вьющейся по ней серебряной лентой Джамны, окаймленной белыми песчаными берегами, и широкой полосой пахотных земель, а в полутора милях от нее смутно виднелись стены и купола Дели, словно плывущего по туманам, что поднимались от реки. Длинная белая дорога, прямая, как клинок меча, тянулась от Флагштоковой башни к Кашмирским воротам, но в этот ранний час на ней не наблюдалось никакого движения. Даже воздух был недвижен, и в мире царила такая тишина, что Сита слышала петушиный крик, доносящийся из какой-то далекой-далекой деревни за Наджафгархским каналом.

Гряда тоже казалась пустынной, хотя даже здесь землю усыпали безмолвные свидетельства вчерашней паники: детский башмачок, кукла, игрушки, книги; отделанный розовым кружевом и лентами капор, висящий на терновом кусте; тюки и коробки, потерянные владельцами в темноте или оставленные в горячке бегства; опрокинутая собачья тележка с поврежденным колесом и сломанными оглоблями. Ночная роса сверкала россыпями драгоценных камней на раскиданных повсюду предметах и покрывала траву пленкой серебра, но она уже начинала высыхать под первым жарким дыханием наступающего дня, и птицы уже принимались щебетать и чирикать в терновых кустах.

Во Флагштоковой башне не было ни души, но вокруг нее валялось еще больше разного мусора и брошенных вещей, а утоптанная земля свидетельствовала, что маленькая армия женщин и детей, офицеров, слуг и конных повозок стояла тут лагерем не один час и снялась с места совсем недавно – один из фонарей на оставленной здесь собачьей тележке все еще горел. Судя по следам колес, лошадиных копыт и человеческих ног, проведшие здесь ночь люди бежали на север к Карналу, и Сита последовала бы за ними, если бы не одно обстоятельство.

В пятидесяти ярдах за башней – на дороге, которая тянулась на север мимо базара Судер до канала, где поворачивала направо, в сторону Великого колесного пути, – стояла повозка, нагруженная чем-то с виду похожим на ворох женской одежды. И снова, как накануне вечером, осел вдруг резко остановился и уперся, отказываясь приближаться к ней. Именно поэтому Сита решила заглянуть в повозку и увидела там изувеченные тела четырех сахибов в ярко-красных мундирах, на которые кто-то торопливо набросил женское муслиновое платье с цветочным узором и оборчатую нижнюю юбку в тщетной попытке укрыть трупы от глаз. Цветочный узор на платье состоял из незабудок и роз, а нижняя юбка некогда была белой, но сейчас и платье, и юбку сплошь покрывали бурые пятна, а ярко-красные мундиры, зверски исполосованные мечами, заскорузли от запекшейся крови.

Из-под складок муслина торчала рука без большого пальца, но с кольцом на безымянном, которое никто не додумался снять. В ужасе уставившись на нее, отшатнувшись от запаха смерти так же, как животное, Сита отказалась от мысли двинуться вслед за британцами.

Ни рассказы часовых на мосту, ни вид мертвой мэм-сахиб в садах Кудсия, ни даже разорение военного городка не помогли Сите осознать смысл происходящего. Это обычный мятеж: волнения, поджоги и беспорядки. Она довольно часто слышала о подобных бунтах, хотя никогда прежде не оказывалась в гуще событий. Но сахиб-логи всегда подавляли мятежи и впоследствии вешали или ссылали на каторгу зачинщиков, а сами оставались на месте с возросшими против прежнего силами и численностью. Однако в повозке лежали мертвые сахибы – офицеры армии Компании, а другие сахибы бежали в таком страхе, что даже не задержались, чтобы похоронить своих товарищей. Они просто торопливо накрыли лица мертвецов женской одеждой, а потом пустились наутек, оставив трупы в полном распоряжении воронов и стервятников или любого прохожего бандита, который может снять с них мундиры. Теперь находиться рядом с сахиб-логами небезопасно, и Сита должна увезти Аш-бабу куда-нибудь подальше от Дели и британцев…

Они повернули обратно, снова перевалили через Гряду и двинулись через разоренный военный городок, мимо почерневших бунгало без крыш, вытоптанных садов, сгоревших дотла казарм и тихого кладбища, где мертвые британцы лежали ровными рядами в чужой земле. Ослиные копытца гулко и дробно застучали по мосту через Наджафгархский канал, и вспугнутая стайка попугайчиков, пивших воду из лужицы в сухом канале, брызнула ввысь зеленым пронзительно щебечущим фонтанчиком. Потом они выехали из военного городка на открытую местность – и внезапно мир, до сих пор серый и безмолвный, озарился желтым светом восходящего солнца и огласился птичьим гомоном и трескотней белок.

За каналом дорога сузилась до тропы, бегущей между зарослями сахарного тростника и высокой травы, и вскоре вышла на широкий и ровный Великий колесный путь. Но они не стали на него сворачивать, а пересекли дорогу и двинулись по тропинке через хлебные поля в направлении маленькой деревушки Дахипур. Без осла они бы недалеко ушли, но как только большак скрылся из виду, Сита спешилась и пошла своим ходом, и таким образом они удалились от Дели на несколько миль ко времени, когда солнце стало нещадно палить. Они могли бы продвигаться вперед быстрее, но Сита по-прежнему остро сознавала опасность и часто сворачивала с тропы, чтобы обойти стороной деревушки и избежать встречи со случайными путниками. Да, Аш-баба унаследовал от матери черные волосы и, смуглый от рождения, загорел дочерна за годы жизни на открытом воздухе, так что цветом кожи не отличается от индийца, но глаза-то у него светло-серые – вдруг какой-нибудь подозрительный прохожий опознает в нем белого ребенка и пожелает убить его, дабы получить награду? Кроме того, никогда не знаешь, что может сказать или сделать малое дитя. Поэтому Сита подумала, что не почувствует себя в безопасности, покуда Дели и мятежники из Мирута не останутся далеко-далеко позади, на расстоянии многих дней пути.

Хлеба еще не поднялись настолько, чтобы служить укрытием, но равнина была часто изрезана сухими оврагами, и вдобавок густые терновые кусты и заросли пеннисетума позволяли надежно спрятаться не только человеку, но и ослу. Однако здесь тоже недавно проходили англичане: жужжащий рой мух выдал местонахождение трупа пожилого евразийца в высокой траве у обочины тропы. Как и толстая женщина в садах Кудсия, бедняга тоже заполз в траву на четвереньках и там испустил дух, но в отличие от нее он перед этим получил столь тяжелое ранение, что казалось уму непостижимым, как он умудрился уползти на такое расстояние.

Ситу сильно встревожило то обстоятельство, что и другие люди предпринимали попытку бежать через равнину, а не по дороге, ведущей в Карнал. Вид несчастных, жалких беженцев послужит лишь к распространению слухов о бунте по прежде мирным деревням, возбуждению в местных жителях презрения к фаранги и выступлениям в поддержку мятежных сипаев, а Сита выбрала этот путь именно в надежде опередить вести из Дели. Однако, судя по всему, она поставила перед собой невыполнимую задачу: мертвый мужчина в траве явно лежал там со вчерашнего дня, и, похоже, кто-то помог бедняге отползти от обочины – тот самый человек, который аккуратно накрыл лицо трупа носовым платком, прежде чем оставить его мухам и пожирателям падали. Сита протащила упирающегося осла мимо и, чтобы отвлечь внимание Аша и самой отвлечься от собственных мучительных мыслей, принялась рассказывать историю про затерянную высоко в горах долину, которую они найдут однажды и где заживут припеваючи.

К наступлению темноты они уже порядком удалились от большака, и Сита решила, что теперь можно без особых опасений остановиться на ночлег в деревне, мерцающие огни которой наводили на мысль о базаре и возможности купить горячую пищу и свежее молоко. Аш-баба совсем уморился и клевал носом, а значит, вряд ли станет болтать языком. Осел тоже нуждался в питье и корме, да и сама она валилась с ног от усталости. Той ночью они переночевали под навесом у одного гостеприимного землепашца, в обществе своего осла и хозяйской коровы. Сита представилась женой кузнеца из окрестностей Джаландхара, возвращающейся из Агры с осиротевшим племянником, сыном мужнина брата. Она купила горячей еды и буйволиного молока на базаре, где наслушалась разных пугающих слухов, один хуже другого, а потом, когда Аш заснул, присоединилась к кучке судачащих деревенских жителей.

Сидя глубоко в тени, она слушала рассказы о мятеже, вести о котором принесли утром в деревню несколько гуджаров, а после полудня подтвердили пятеро сипаев из 54-го туземного полка, накануне присоединившихся к повстанцам у Кашмирских ворот, а теперь спешивших в Сирдану и Музаффарнагар с сообщением, что власть Компании наконец свержена и в Дели снова правит Могол. В своем рассказе сипаи не пожалели красок, и, выслушав эту историю в пересказе деревенских старейшин, Сита безоговорочно приняла все на веру – после того, что она видела своими глазами с момента, когда солдаты 3-го кавалерийского полка пронеслись мимо нее по Мирутской дороге.

Все англичане в Мируте перебиты, сказали старейшины, подтверждая слова соваров на понтонном мосту, и в Дели тоже все белые истреблены – как в самом городе, так и в военном городке. И не только в Дели и Мируте, ибо полки восстали по всей Индии и скоро в стране не останется в живых ни одного фаранги, даже ребенка. Всех, кто пытается спастись бегством, ловят и убивают, а тех, кто додумался спрятаться в джунглях, растерзают дикие звери, если они прежде не умрут сами от голода, жажды и нестерпимого зноя. Их время закончилось. Они исчезнут, как пыль, несомая ветром, и ни один не останется в живых, чтобы вернуться на родину с историей об их бесславном конце. Индийцы отомстили за позор Плесси[4], сто лет порабощения подходят к концу, и больше не нужно платить налоги.

– Значит, Эшмитт-сахиб тоже убит? – спросил кто-то исполненным благоговейного страха голосом, имея в виду, надо полагать, местного окружного инспектора, по всей вероятности единственного белого человека, которого когда-либо видели жители этой деревни.

– Конечно. В пятницу – так говорит Дурга Дасс – он отправился в Дели, чтобы встретиться с комиссаром-сахибом, а разве рябой сипай не сказал, что все ангрези в Дели перебиты? Он наверняка погиб. Он и все прочие представители его проклятого народа.

Сита все выслушала, всему поверила, а потом тихонько отступила в темноту и торопливо вернулась на базар, где купила глиняную миску и ингредиенты для изготовления коричневой краски, которая на человеческой коже держалась так же стойко, как на бумажной ткани. Замоченная на ночь смесь к утру настоялась до готовности, и задолго до пробуждения деревни Сита подняла Аша, вывела из-под навеса в предрассветные сумерки, торопливо раздела, присев на корточки за кактусовой живой изгородью, и тряпицей нанесла на тело краску, работая отчасти на ощупь и настойчивым шепотом наказывая мальчику никому об этом не рассказывать и запомнить, что отныне он будет зваться Ашоком.

– Ты не забудешь, сердце моего сердца? Ашок. Обещай мне, что не забудешь.

– Это такая игра? – заинтересованно спросил Аш.

– Да-да, игра. Мы будем играть, будто тебя зовут Ашок и ты мой сын. Мой настоящий сын, а твой отец умер – и это истинная правда, видят боги. Так как тебя зовут, сынок?

– Ашок.

Сита горячо поцеловала малыша, еще раз строго-настрого наказала не отвечать ни на какие вопросы, а затем вернулась вместе с ним под навес. Съев скудный завтрак и расплатившись за постой, они двинулись в путь через поля, и к полудню деревня осталась далеко позади, а Дели и Мирутская дорога превратились всего лишь в ужасное воспоминание.

– Мы пойдем на север. Может, в Мардан, – сказала Сита. – На севере мы будем в безопасности.

– В долину? – спросил Аш. – Мы пойдем в нашу долину?

– Пока еще нет, золотко мое. Но однажды обязательно пойдем. Однако она тоже находится на севере, и потому мы направимся на север.

И они правильно сделали, что пошли на север: земля за ними горела, охваченная пожаром кровопролитного насилия. В Агре, Алипуре, Нимуче, Насирабаде и Лакхнау, по всему Рохилкханду, Центральной Индии и Бунделкханду, в городах и военных поселениях по всей стране люди поднимались против британцев.

В Канпуре Нана, приемный сын покойного пешвы, не признанный британскими властями, восстал против угнетателей и осадил прискорбно ненадежные укрепления англичан. А когда через двадцать дней оставшиеся в живых приняли предложение сдаться в обмен на охранную грамоту и сели в предоставленные им лодки, чтобы доплыть до Аллахабада, лодки были подожжены и обстреляны с берега. Тех, кому удалось добраться до берега, взяли в плен. Мужчин расстреляли, а около двухсот женщин и детей (все, что осталось от гарнизона, в начале осады насчитывавшего тысячу человек) заперли в маленьком здании – биби-гурхе, где позже всех зарубили по приказу Наны, а тела умирающих и мертвых бросили в ближайший колодец.

В Джханси та самая вдова раджи, о чьих горьких бедах писал Хилари в своем последнем докладе, – Лакшми-Баи, прекрасная бездетная рани, которую Ост-Индская компания лишила права усыновить наследника и обобрала до нитки, отняв наследство, – отомстила за несправедливость, истребив британский гарнизон, неразумно согласившийся сдаться в обмен на охранную грамоту.

«Почему люди мирятся с таким положением вещей? – однажды спросил Хилари Акбар-хана. – Почему ничего не предпринимают?» Лакшми-Баи, не прощающая обид, предприняла кое-что. Она отплатила за жестокую несправедливость, сотворенную с ней генерал-губернатором и советом Ост-Индской компании, деянием столь же несправедливым. Ибо не только мужчины, но и жены и дети тех, кто принял предложение сдаться в обмен на охранную грамоту, были связаны вместе и зверски убиты: дети, женщины и мужчины – в таком порядке…

Ост-Индская компания посеяла бурю. Но многие из тех, кому пришлось пожинать бурю, были так же ни в чем не повинны и сбиты с толку, как Сита и Аш-баба, подхваченные и несомые страшным ураганом, точно два беспомощных жалких воробушка в штормовой день.

3

Был октябрь, и листья уже начинали золотиться, когда Сита и Аш-баба достигли Гулкота, крохотного княжества у северной границы Пенджаба, где равнины постепенно сменялись предгорьями Пир-Панджала.

Путешествие затянулось, поскольку бо́льшую часть пути они проделали пешком (осла у них реквизировали какие-то сипаи в конце мая), а из-за жаркой погоды могли совершать переходы лишь в прохладные предрассветные часы или после захода солнца.

Упомянутые сипаи прежде служили в 38-м пехотном полку, который распался в тот день, когда туда прибыли совары 3-го кавалерийского полка из Мирута. Они возвращались домой, нагруженные награбленным добром, и поведали множество разных историй о восстании, в том числе историю о казни последних оставшихся в Дели фаранги – двоих мужчин и пятидесяти женщин и детей, – содержавшихся в тюрьме императорского дворца.

– Нам необходимо очистить страну от всех иностранцев, – пояснил рассказчик, – но мы, солдаты, отказались убивать женщин и ребятишек, уже полумертвых от страха и голода после многодневного заточения в темной камере. Несколько придворных тоже высказались против казни, – мол, убийство женщин и детей или любых других военнопленных идет вразрез с принципами мусульманской веры. Но когда Миза Маджхли попытался спасти несчастных, толпа потребовала его крови, и в конечном счете слуги правителя зарубили всех мечами.

– Всех? – пролепетала Сита. – Но… но чем дети-то виноваты? Неужто нельзя было пощадить хотя бы малышей?

– Вот еще! Глупо щадить детенышей змеи, – насмешливо произнес сипай, и Сита снова задрожала от страха за Аш-бабу: «змееныш» безмятежно играл в пыли всего в двух шагах от них.

– Истинно так, – согласился один из его товарищей, – потому что они вырастут и наплодят себе подобных. Мы правильно поступили, уничтожив тех, кто стал бы угнетать и грабить нас в будущем.

Затем он реквизировал осла, а когда Сита попыталась протестовать, сбил ее с ног ударом приклада мушкета. Второй же мужчина схватил Аша, бросившегося на обидчика подобно маленькому тигренку, и швырнул в терновые кусты. Когда Аш, весь в синяках, исцарапанный и оборванный, всхлипывая, выполз из колючих зарослей, Сита лежала без чувств на обочине, а сипаи с ослом уже удалились на изрядное расстояние.

Это был черный день для них. Оставалось утешаться лишь тем, что мужчины не позарились на узелок Ситы. Вероятно, им просто не пришло в голову, что среди вещей одинокой женщины и маленького оборвыша может найтись что-нибудь ценное, и они так и не узнали, что по меньшей мере половина монет, которые Хилари некогда держал в жестяной коробке под кроватью, хранилась в замшевом мешочке на дне узелка. Как только Сита очнулась и вновь обрела способность ясно мыслить, она достала деньги оттуда и положила к остальным, которые держала в складке широкого пояса из куска ткани, обмотанного вокруг талии под сари. Пояс стал тяжелым и неудобным, но там деньги находились в большей безопасности, чем в узелке, а поскольку осла у них отняли, ей так или иначе приходилось нести все на себе.

Похищение осла стало для них тяжелым ударом по причинам не только практического, но и сентиментального свойства. Аш нежно привязался к маленькому животному и печалился об утрате еще долгое время после того, как даже самые глубокие царапины на его теле зажили, не оставив о себе никаких воспоминаний. Но этот случай и рассказы сипаев вновь напомнили Сите об опасностях, подстерегающих на большаках между городами и крупными селениями. Разумнее было держаться троп для скота и крохотных деревушек, где жизнь текла размеренно и монотонно и куда редко доходили новости извне.

Время от времени слабое эхо отдаленной грозы доносилось даже до таких глухих цитаделей покоя, и тогда они слышали рассказы об израненных и умирающих от голода сахиб-логах, которые прятались в джунглях или среди скал и выползали из укрытий, чтобы вымаливать пищу у самых бедных путников. Однажды вслед за слухом об успешных восстаниях, поднятых по всему Ауду и Рохилкханду, пришло известие о мятеже и кровавой бойне в Фирозпуре и далеком Сиялкоте, и именно оно заставило Ситу отказаться от недавно возникшего и еще не вполне оформившегося намерения доставить Аша в Мардан, где находился брат его матери со своим Корпусом разведчиков. После того как полки в Фирозпуре и Сиялкоте тоже взбунтовались, на что теперь могут надеяться британцы любого военного городка в любом уголке страны? Даже если кто-нибудь из них и остался в живых до сих пор, что представлялось сомнительным, все они скоро погибнут – все, кроме Аш-бабы, который отныне был ее сыном Ашоком.

Сита никогда больше не называла мальчика иначе чем «сынок», и Аш принял такие отношения без всяких вопросов. Уже через неделю он забыл, что они начинались как игра и что прежде он называл Ситу не мамой, а как-то по-другому.

По мере того как они продвигались на север вдоль хребта Сивалик, слухи о мятежах и беспорядках становились реже, а люди все больше разговаривали о посевах, урожае и местных проблемах да обсуждали сплетни маленьких деревенских общин, для которых мир ограничивался окрестными полями. Нестерпимо знойный июнь закончился проливными дождями, когда над выжженными равнинами Индии пронесся муссон, превративший поля в болота, а все канавы и овраги – в полноводные реки, из-за чего покрываемое беглецами за день расстояние сократилось до минимума. Ночевать под открытым небом стало невозможно, приходилось искать пристанище на ночь – и платить за него.

Сита отчаянно экономила деньги, ведь они составляли неприкосновенный запас, который нельзя расходовать беспечно. Они принадлежали Аш-бабе, и она должна была сохранить что-нибудь к тому времени, когда он подрастет. Вдобавок существовала опасность произвести впечатление слишком богатой женщины и тем самым спровоцировать нападение и ограбление, а посему представлялось разумным тратить лишь самые мелкие монетки, причем только после долгого и упорного торга. А еще Сита купила ярд грубого домотканого холста, чтобы Аш укрывался под ним от дождя, хотя прекрасно понимала, что он предпочел бы обходиться без такой защитной меры и ходить с непокрытой головой и босиком. Бабушка Аша по отцовской линии была шотландкой с западного побережья Аргайлшира, и, вероятно, именно потому, что в жилах мальчика текла ее кровь, он с таким наслаждением подставлял лицо под хлесткие струи дождя. А может, просто-напросто он, как и все дети, любил шлепать по грязи и лужам.

От постоянного пребывания под дождем почти вся краска смылась с его тела, и кожа обрела прежний цвет, который сразу узнали бы Хилари и Акбар-хан. Однако Сита не стала обновлять краску. Теперь они находились близ предгорий Гималаев, а так как у горцев кожа светлее, чем у жителей юга (вдобавок у многих из них светлые глаза – голубые, серые, карие, – и рыжие или каштановые волосы здесь встречаются не реже, чем черные), ее сын Ашок не привлекал к себе внимания и на самом деле был даже малость смуглее бледнокожих индусских ребятишек, с которыми играл в деревнях по пути. Мучительная тревога за него постепенно отступала, и Сита больше не жила в вечном страхе, что он выдаст себя каким-нибудь неосторожным упоминанием о бара-сахибе и былых днях, поскольку мальчик, казалось, забыл о них.

Но Аш ничего не забыл. Просто он не хотел думать или говорить о прошлом. Во многих отношениях он был не по годам развитым ребенком: на Востоке дети созревают рано и становятся полноценными мужчинами и женщинами в возрасте, когда их ровесники на Западе еще учатся в старших классах школы. Все всегда обращались с ним как с равным, никто не окружал его тепличной атмосферой детской комнаты. Он имел полную свободу действий в отцовской экспедиции с тех пор, как научился ползать, и прожил свою короткую жизнь среди взрослых, которые в общем и целом относились к нему как к взрослому, пусть и привилегированному, потому что все любили его. Когда бы не Хилари и Акбар-хан, возможно, Аша избаловали бы. Но хотя методы воспитания у них были разными, они оба прилагали все усилия к тому, чтобы он не вырос испорченным неженкой: Хилари – потому, что терпеть не мог нытья и капризов и хотел, чтобы его сын с малолетства вел себя как разумный человек, а Акбар-хан – потому, что намеревался вырастить из мальчика великого полководца, за которым однажды солдаты пойдут на смерть, а баловством и излишним потворством такого не достичь.

Сита была единственным человеком, сюсюкавшим с ним и певшим ему детские песенки, ибо Акбар-хан рано внушил Ашу, что он мужчина и не должен допускать, чтобы с ним цацкались. Таким образом, песенки и сюсюканье оставались секретом, известным только Ашу и его кормилице, и отчасти именно потому, что у них двоих был такой секрет, мальчик принял необходимость держать в тайне многое другое и ничем не выдал их обоих в самом начале злосчастного путешествия в Дели. Сита велела никогда не заводить разговоров о бара-сахибе и дяде Акбаре или о походной жизни и обо всем прочем, что они оставили позади, и Аш подчинился как из-за потрясения и недоумения, так и из послушания. Стремительность, с которой разрушился привычный ему мир, и непостижимость причин, приведших к этому, были подобны черному омуту, куда он боялся заглядывать из страха увидеть там вещи, помнить которые не хотел, – ужасные вещи вроде сцены, когда дядю Акбара бросают в яму и засыпают землей, или вызвавший сильнейшее потрясение вид бара-сахиба, плачущего над свеженасыпанным холмиком, хотя сколько раз и он, и дядя говорили, что слезы льют только женщины.

Лучше повернуться спиной к подобным вещам и никогда не вспоминать о них, и Аш именно так и сделал. В настоятельных просьбах Ситы не было никакой необходимости: даже если бы она вдруг захотела, чтобы он заговорил о прошлом, вряд ли ей удалось бы вытянуть из него хоть слово. Однако она думала, что Аш все забыл, и радовалась, что у детей такая короткая память.

Главной ее заботой стали поиски какой-нибудь тихой заводи, достаточно удаленной от оживленных городов и торных дорог Индии, где никто и слыхом не слыхивал о таких событиях, как подъем или падение Компании. Какого-нибудь селения, достаточно маленького, чтобы ускользнуть от внимания людей, которые придут к власти, но достаточно большого, чтобы женщина с ребенком могли затеряться в нем, не возбудив чьего-то любопытства своим прибытием. Какого-нибудь места, где для нее найдется работа, где они обоснуются и начнут жизнь заново, где обретут покой, довольство и избавление от всех страхов. Ее родная деревня не годилась: там Ситу знают, ее возвращение станет поводом для различных догадок и расспросов со стороны ее собственного семейства и родственников покойного мужа, и правда неизбежно всплывет. Ради безопасности мальчика Сита не может пойти на такой риск, да и о самой себе нужно подумать. Ей вряд ли удастся скрыть смерть Даярама от его родителей, а как только об этом станет известно, Ситу заставят вести себя как подобает вдове, бездетной вдове, – нет худшей участи в Индии, где на вдовую женщину возлагается ответственность за смерть мужа, так как считается, что она навлекла на него несчастье своими дурными поступками, совершенными в прошлой жизни.

Вдова не вправе носить цветные наряды или украшения, она должна обривать голову и одеваться только в белое. Она не вправе снова выйти замуж и обречена до конца своих дней задарма ишачить на семью мужа, всеми презираемая в силу своего пола и всеми ненавидимая как человек, приносящий несчастье. Не приходится удивляться, что раньше, пока Компания не отменила такой закон, многие вдовы предпочитали стать сати и сгореть заживо на погребальном костре вместе с телом мужа, чем много лет влачить жалкое существование в рабстве и унижении. Но в чужом городе Сита сможет выдать себя за кого пожелает – и кто там узнает, что она вдова, или взволнуется по данному поводу? Она скажет, что муж подался на юг в поисках заработка или бросил ее и скрылся в неизвестном направлении. Какое это имеет значение? Она сможет ходить с высоко поднятой головой, как мать маленького сына, и носить яркую одежду и свои немногочисленные скромные украшения. А когда она найдет работу, то будет работать на мальчика и на себя, а не трудиться бесплатно на семью Даярама.

Несколько раз за месяцы, прошедшие со времени побега из Дели, Сите казалось, что она нашла нужное место – тихую гавань, где они закончат свои странствия и найдут работу и безопасность. Но каждый раз что-нибудь гнало женщину дальше: прибытие вооруженной шайки сипаев из какого-нибудь мятежного полка, рыщущей по стране в поисках беглых англичан; вид семейства изнуренных от голода фаранги, которые нашли приют у доброго селянина и которых гогочущая толпа выволакивает из укрытия и предает смерти; прохожий путник, щеголяющий в форме убитого офицера, или группа соваров, галопом проносящихся по хлебным полям…

– Мы когда-нибудь где-нибудь остановимся? – с тоской спрашивал Аш.

Июнь сменился июлем, а июль – августом. Пахотные угодья остались позади, а впереди были только джунгли. Но Сита и Аш хорошо знали джунгли. В тишине знойных влажных чащ они чувствовали себя в большей безопасности, чем в деревнях, и здесь они находили съедобные коренья и ягоды, воду и топливо, тень от палящего солнца и укрытие от дождя.

Однажды, следуя по звериной тропе через заросли высокой травы, они нос к носу столкнулись с тигром. Но огромный зверь был сыт и расположен благодушно. Обменявшись с незваными гостями долгим удивленным взглядом, он свернул в сторону и скрылся в траве. Сита стояла неподвижно пять долгих минут, покуда сварливое кудахтанье кустарниковой курицы ярдах в тридцати справа от них не указало, в каком направлении ушел хищник, а потом повернула назад и обошла то место стороной. Удивительно, что они не заблудились в простиравшихся на много миль диких чащах деревьев, пеннисетума и бамбука, среди скал и непролазных зарослей ползучих растений. Но здесь Сите помогло безошибочное чувство ориентировки, и, поскольку они двигались не к какой-то определенной цели, а просто на север, не имело особого значения, каким именно путем идти.

К концу августа они с трудом выбрались из джунглей и вновь оказались на открытой местности, а в сентябре дожди пошли на убыль. Снова нещадно пекло солнце, и каждый вечер тучи москитов поднимались от широко разлившихся джхилов, прудов и канав. Но впереди, на краю равнины, за предгорьями, вздымались над знойным маревом высокие голубые хребты Гималаев, и ночной воздух стал чуть свежее. В разбросанных далеко друг от друга селениях никто не слышал о восстании и кровопролитиях, ибо проходимых троп здесь осталось мало, а дорог так и вовсе никогда не было, и местность эта была малонаселенной. Деревушки состояли из нескольких хижин и нескольких акров возделанных полей, окруженных каменистыми пастбищными землями, которые простирались на много миль окрест и на юге граничили с джунглями, а на севере – с предгорьями.

В ясные дни впереди виднелись снежные пики, служившие Сите постоянным напоминанием о том, что время странствий истекает, что приближается зима и надо подыскать какое-нибудь жилье до наступления холодов. В такой местности, как эта, у нее было мало шансов найти работу и обеспечить Ашу хорошее будущее, и потому, несмотря на крайнюю усталость, до крови стертые ноги и бесконечную утомленность путешествием, она не поддалась искушению задержаться здесь. Они проделали длинный путь с того апрельского утра, когда покинули безмолвный лагерь Хилари и двинулись к Дели, и оба остро нуждались в отдыхе. И вот в октябре, когда листья уже начали золотиться, они пришли в Гулкот, и Сита поняла, что наконец-то нашла место, которое искала. Место, где они могут спрятаться и ничего не опасаться.

Независимое княжество Гулкот было слишком маленьким, слишком труднодоступным и вдобавок слишком бедным, чтобы представлять интерес для генерал-губернатора и чиновников Ост-Индской компании. И поскольку регулярная армия здесь насчитывала менее сотни солдат – в основном седых стариков, вооруженных тулварами да ржавыми джезайлами, – а правитель пользовался популярностью у народа и не выказывал никакой враждебности, Компания оставила его в покое.

Главный город, давший имя маленькому княжеству, находился на высоте примерно пяти тысяч футов над уровнем моря, в самой высокой точке огромного треугольного плато в предгорьях Гималаев. Гулкот возводился как укрепленный город, и здесь до сих пор сохранилась массивная стена, которая окружала тесное скопление домов, единственную главную улицу, тянувшуюся от Лахорских ворот на юге до Лал-Дарвазы – Красных ворот – на севере, три храма, мечеть и лабиринт узких переулков. Над местностью господствовал беспорядочно выстроенный дворец-крепость раджи Хава-Махал – Дворец ветров, стоящий на вершине могучей скалы примерно в тысяче ярдов от городских ворот.

Родоначальником правящей династии был вождь раджпутов[5], который прибыл на север в годы царствования Сикандара Лоди и остался здесь, чтобы основать княжество для себя и своих последователей. С течением веков княжество неуклонно сокращалось в размерах, и ко времени, когда Пенджаб перешел к сикхам с Ранджитом Сингхом во главе, оно представляло собой лишь несколько деревушек, разбросанных на территории, которую всадник мог пересечь в любом направлении за день. То, что оно вообще уцелело, по-видимому, объяснялось тем обстоятельством, что в настоящее время его границей с одной стороны служила река без мостов, а с другой – широкая полоса густого леса, тогда как на южных подступах к нему простиралась пустынная, каменистая, изрезанная глубокими оврагами местность, где правил родственник раджи, а сразу за ним складчатые лесистые предгорья вздымались ввысь, к белым пикам Дур-Хаймы и громадной заснеженной гряде, защищавшей Гулкот с севера. Двинуть войско на столь удачно расположенное со стратегической точки зрения княжество представлялось делом трудным, а поскольку в этом никогда не возникало необходимости, оно ускользнуло от внимания Великих Моголов, маратхов, сикхов и Ост-Индской компании и продолжало безмятежно жить своей жизнью в удалении от стремительно меняющегося мира XIX века.

В день, когда Сита и Аш прибыли туда, в древнем городе царило праздничное настроение: бедному люду раздавали дары из дворца в виде пищи и сластей по случаю рождения ребенка у старшей рани. Сие событие отмечалось скромно, так как родилась девочка, но горожане с радостью устроили себе выходной: пировали, веселились, украшали свои дома гирляндами и бумажными флажками. Мальчишки бросали патаркары – самодельные петарды – под ноги прохожим на запруженных народом базарах, а после наступления темноты в ночное небо взмыли тонкой струйкой фейерверки, распустившиеся пышным букетом над плоскими кровлями, где толпились женщины, точно стаи щебечущих птиц.

Ситу и Аша, привыкших за долгие месяцы странствий к тишине и одиночеству (или, по крайней мере, к скромному обществу обитателей крохотных деревушек), яркие краски, толкотня и гомон беспечных толп привели в неописуемое возбуждение. Они досыта наелись дарами раджи, полюбовались фейерверком и нашли наемную комнату в доме торговца фруктами, стоявшем в переулке близ базара Чандни.

– Мы останемся здесь? – сонно спросил Аш, пресыщенный лакомствами и впечатлениями. – Мне здесь нравится.

– Мне тоже, сынок. Да, мы здесь останемся. Я найду работу, и мы заживем счастливо. Одно лишь плохо…

Сита вздохнула и не закончила фразу. Ее мучили угрызения совести, ведь она не выполнила приказ бара-сахиба вернуть его сына к сородичам. Но Сита не представляла, что еще она могла сделать. Возможно, однажды, когда ее мальчик станет мужчиной… Но сейчас они оба слишком устали от странствий, и здесь они хотя бы находятся в горах – и в безопасности. Проведенные в городе час-полтора убедили ее в этом, ибо ни в разговорах на базаре, ни в болтовне праздношатающихся гуляк она не услышала ни слова о волнениях, сотрясающих Индию, и ни единого упоминания о мятежниках или сахиб-логах.

Гулкот интересовали только собственные дела и последние дворцовые сплетни. Город обращал мало – или вовсе никакого – внимания на события, происходящие в мире за его пределами, и в данный момент главной темой разговоров, помимо вечной темы урожая и налогов, являлось ослабление позиций старшей рани и усиление влияния наложницы по имени Джану, девушки-нотч из Кашмира, которая приобрела такую власть над пресыщенным правителем, что недавно он убедил себя жениться на ней.

Джану-Баи подозревали в занятиях черной магией. Как еще могла обычная танцовщица возвыситься до положения рани и занять в сердце раджи место матери маленьких принцесс, чья власть не оспаривалась по меньшей мере три года? Она слыла одновременно красивой и безжалостной, а пол новорожденного младенца служил очередным доказательством ее колдовской силы. «Она ведьма, – говорили жители Гулкота. – Конечно ведьма. Придворные говорят, что именно она приказала раздать голодным пищу и сласти по случаю рождения ребенка. Радуется, что это не мальчик, и хочет дать знать сопернице о своей радости. Теперь, если сама она родит сына!..»

Наслушавшись подобных разговоров, Сита исполнилась уверенности: никакая опасность не грозит здесь Ашоку, сыну саиса Даярама, который, как она сообщила жене торговца фруктами, убежал с бесстыжей цыганкой, предоставив ей самой кормить себя и ребенка.

В правдивости ее истории никто не усомнился, и позже она нашла работу в лавке, расположенной в лощине Кханна-Лал за храмом Ганеши, где стала вырезать из разноцветной бумаги и яркой ткани цветы, какие используются в гирляндах и для украшения домов во время свадеб и различных праздников. Платили Сите мало, но на самое необходимое им хватало. Она всегда была искусной рукодельницей, и работа пришлась ей по душе. Вдобавок она могла подрабатывать, плетя корзины для торговца фруктами и время от времени помогая ему в лавке.

Как только они вселились в свою комнатушку, Сита вырыла ямку в земляном полу и спрятала туда деньги, полученные от Хилари, а потом старательно притоптала землю и тщательно разровняла коровий навоз по всему полу, чтобы никто не заметил ничего подозрительного. На руках у нее оставалась лишь завернутая в промасленный шелк тонкая пачка писем и документов, которую она предпочла бы сжечь. Хотя Сита не могла прочитать бумаги, она понимала, что в них наверняка содержатся свидетельства происхождения Аша. Страх и ревность побуждали ее уничтожить документы. Попадись они кому-нибудь в руки, Аша, скорее всего, убьют, как убивали детей сахиб-логов в Дели, Джханси, Канпуре и десятках других городов, да и сама она может поплатиться жизнью за попытку спасти мальчика. И даже если он избежит столь страшной участи, бумаги все равно докажут, что он ей не родной сын, а к настоящему времени эта мысль казалась Сите невыносимой. Однако она не смогла заставить себя уничтожить письменные свидетельства, ибо они тоже были неприкосновенной доверительной собственностью: бара-сахиб передал бумаги ей в руки, и, сожги она их, его призрак или его Бог разгневается на нее и отмстит за такой поступок. Лучше было сохранить их, но так, чтобы они никогда никому не попались на глаза. А коли их сожрут термиты, в том не будет ее вины.

Сита выскребла небольшое углубление внизу стены в самом темном углу комнатушки, засунула туда пакет и замаскировала тайник так же, как недавно замаскировала тайник с деньгами: замазала отверстие глиной и коровьим навозом. И, только покончив с этим делом, она почувствовала, что невероятная тяжесть свалилась у нее с плеч и что Аш теперь поистине принадлежит ей.

Серые глаза и румяные щеки мальчика не привлекли ничьего внимания в Гулкоте: многие подданные раджи были родом из Кашмира, Кулу и Гиндукуша, да и сама Сита была горянкой. Аш подружился с сыновьями и внуками местных жителей и скоро уже ничем не отличался (для любого постороннего взгляда, но не для любящих глаз) от сотен непослушных базарных мальчишек, которые кричали, шалили и дрались на улицах Гулкота. И Сита успокоилась. Она по-прежнему верила тому, что сказали сипаи, встреченные по дороге: все англичане погибли и власть Компании навсегда свергнута. Дели находился далеко, а Гулкот граничил с Пенджабом, где сохранялось относительное спокойствие, и хотя время от времени по базарам проходили слухи о беспорядках и волнениях, они всегда были смутными, искаженными, сильно устаревшими и касались главным образом бедствий, постигших британцев…

Никто не говорил об армии, поспешно собранной в Амбале. Или о длинном переходе разведчиков (пятьсот восемьдесят миль от Мардана до Дели, покрытых за двадцать два дня в самый разгар лета), предпринятом для участия в осаде Дели; о гибели Николсона, о капитуляции последнего Могола и о смерти его сыновей, казненных Уильямом Ходсоном, командиром Ходсоновского кавалерийского полка. Никто не говорил о том, что осада Лакхнау продолжается до сих пор и что великое восстание, начавшееся с мятежа 3-го кавалерийского полка в Мируте, никоим образом не закончилось…

Шайтан-ке-Хава – Ветер дьявола – по-прежнему дул над Индией с ураганной силой, гибли многие тысячи людей, но здесь, в надежно укрытом Гулкоте, жизнь текла размеренно и мирно.

В том октябре Ашу было пять лет, и только осенью следующего, 1858 года Сита узнала от странствующего садху кое-какие сведения о событиях, происходящих во внешнем мире. Дели и Лакхнау снова захвачены британцами, Нана Сахиб бежал, а отважная рани из Джханси убита в бою, где сражалась до последнего, переодетая мужчиной. Компания низложена, но фаранги, по словам садху, снова пришли к власти, умножив свою силу против прежнего, и чинят жестокую расправу над всеми, кто сражался с ними в ходе великого восстания. И хотя Компания прекратила свое существование, вместо нее теперь правит белая рани Виктория. Вся Индия отныне стала собственностью британской короны, и ею управляет британский вице-король и британские войска.

Сита попыталась убедить себя, что садху ошибается или лжет. Ведь если он говорит правду, значит ей придется отвести Аша к англичанам, а подобная перспектива казалась неприемлемой. Это неправда, наверняка неправда. Она подождет, не станет ничего предпринимать, покуда не узнает все точно. А до тех пор нет никакой нужды делать что-либо…

Она прождала всю зиму, а весной пришли новости, подтвердившие все, что поведал ей садху. Но Сита по-прежнему бездействовала. Ашок принадлежал ей, она не могла отказаться от него и не собиралась отказываться. Было время, когда она могла сделать это, но тогда она еще не считала мальчика своим сыном. Кроме того, она ни у кого не отбирает этого ребенка: Ашок потерял обоих родителей, и если кто-нибудь на свете и имеет право на него, то лишь она одна. Разве не она любила и опекала малыша с самого его рождения? Разве не она извлекла его из материнской утробы и вскормила собственной грудью? Он не знает никакой другой матери и верит, что он ее сын, так что она никого не обкрадывает. Теперь он не Аш-баба, а ее сын Ашок, и она сожжет бумаги, спрятанные в тайнике, и ничего никому не скажет, и никто никогда не узнает правды.

В общем, они остались в Гулкоте и жили счастливо. Но Сита не сожгла бумаги Хилари. В последний момент страх перед возможной местью призрака бара-сахиба возобладал над страхом перед разоблачительными свидетельствами, содержавшимися в документах.

В городе снова пировали и пускали фейерверки – на сей раз по случаю рождения мальчика у Джану-Баи, в прошлом танцовщицы, а ныне фактической правительницы Гулкота, ибо она подчинила себе раджу настолько, что малейшее ее желание беспрекословно выполнялось.

Подданные раджи получили приказ праздновать рождение младенца – и праздновали, хотя и без особого воодушевления. Нотч не пользовалась популярностью у народа, и мысль о возможном принце, произведенном ею на свет, никого не радовала. Нет, ребенок не был наследником престола, ведь первая жена раджи, впоследствии умершая в родах, подарила своему супругу сына по имени Лалджи, то есть «возлюбленный», – ныне восьмилетнего ювраджа, в котором отец души не чаял и которым гордились все жители Гулкота. Но в Индии жизнь – штука ненадежная, и кто знает, доживет ли мальчик до взрослого возраста? Его мать за пятнадцать лет супружества родила девять детей, и все они, за исключением Лалджи (и последней мертворожденной девочки), умерли в младенчестве. Сама она скончалась при родах, и ее муж вскоре снова женился – на дочери чужеземца, прелестной юной девушке, получившей в Гулкоте прозвище фаранги-рани.

Отец фаранги-рани был русским наемником, поочередно служившим в войсках разных воюющих индийских князей. На службе у последнего из них, Ранджита Сингха, прозванного Львом Пенджаба, он значительно возвысился, а после смерти Ранджита благоразумно ушел в отставку, чтобы закончить свои дни в удаленном независимом княжестве Гулкот. Ходили слухи, будто в прошлом он был офицером казачьих войск, приговоренным к пожизненному заключению, но сбежал из тюрьмы и добрался до Индии через северные перевалы. Оставив службу в Пенджабе, он не выказывал ни малейшего желания вернуться на родину и жил в свое удовольствие на богатства, накопленные за десять лет пребывания на высоких должностях, вместе с компанией наложниц и своей индийской женой Кумаридеви, дочерью раджпутского князя, над которым одержал победу в бою и у которого потребовал дочь в качестве трофея, – они случайно встретились во время разграбления города и полюбили друг друга с первого взгляда.

Фаранги-рани была последним и единственным выжившим ребенком Кумаридеви, чье появление на свет стоило матери жизни. К тому времени некогда прекрасная принцесса превратилась в зрелую женщину, изнуренную выкидышами и рождением мертвых детей, что по большей части объяснялось бесчисленными тяготами походной жизни, поскольку Кумаридеви сопровождала мужа во всех военных походах. Ее дочь воспитывалась вместе с целым выводком незаконнорожденных единокровных братьев и сестер, и все они возликовали, когда слухи о ее красоте дошли до раджи Гулкота и он сделал предложение о браке, понимая, что ни о каком другом союзе не может быть и речи, так как со стороны матери она принадлежала к более царственному роду, чем его собственный.

Какое-то время фаранги-рани была счастлива. Никто из сводных братьев и сестер или их матерей не питал к ней особой приязни, и она с радостью покинула родной дом ради показного великолепия Дворца ветров. Враждебность женщин в Хава-Махале не слишком ее беспокоила: она привыкла к женским интригам, а раджа, влюбленный в нее до безумия, ни в чем ей не отказывал. И она не особо горевала, когда через год после свадьбы умер ее отец, никогда не уделявший большого внимания своему многочисленному потомству. Если фаранги-рани о чем-то и сожалела, то единственно о своей бездетности, хотя в отличие от чисто восточных женщин она не была одержима страстным желанием рожать детей и в любом случае не сомневалась, что это всего лишь дело времени. Но жадный интерес, зависть и торжество других женщин в связи с этим больным вопросом (а также злорадные намеки, что она, полукровка, бесплодна) уязвляли ее, и она уже начала беспокоиться и нервничать ко времени, когда наконец зачала ребенка – сына. Конечно сына, иначе и быть не могло.

До сих пор из всех женщин раджи только первая жена рожала сыновей, и из них выжил лишь один. Но одного сына для мужчины мало: у него должно быть много сыновей, дабы его род продлился, что бы ни случилось. Как женщина, занимающая главное положение во дворце и в сердце раджи, фаранги-рани почитала своим долгом родить мужу сыновей и очень обрадовалась, когда понесла. Но по какой-то причине – возможно, в силу своего чужеземного происхождения – фаранги-рани переносила беременность хуже, чем остальные женщины, и вместо того, чтобы расцвести и похорошеть, как они, с первых дней стала мучиться сильной тошнотой и приступами рвоты, быстро приобрела изможденный вид и землистый цвет лица и в считаные недели утратила свою красоту и жизнерадостность.

Раджа искренне любил фаранги-рани, но, как большинство мужчин, не находил удовольствия в обществе больных и увечных, а потому предпочел держаться от нее подальше в надежде, что она скоро оправится. К несчастью для нее, как раз в то время один из придворных министров устроил в честь раджи пир, где гостей развлекала труппа танцовщиц. Среди них была кашмирская девушка Джану, обольстительная чаровница с золотистой кожей и темными глазами, прекрасная и хищная, как черная пантера.

Джану была малого роста – по грудь радже – и имела легкую склонность к полноте. Но сейчас она была молода, и мужчинам, перед которыми она извивалась и раскачивалась под рокот барабанов и пение ситаров, танцовщица казалась живой копией тех сладострастных богинь, что улыбаются с фресок Аджанты или изваяны в камне на Черной пагоде в Конараке. Она в избытке обладала тем не поддающимся определению качеством, которое будущие поколения назовут словом «сексапильность», и была не только красива, но и умна; эти три своих бесценных достоинства она использовала с таким успехом, что уже через сутки прочно обосновалась во дворце, а через неделю всем стало ясно, что звезда фаранги-рани закатывается и появилась новая фаворитка, коей следует льстить и угождать, если желаешь снискать милость раджи.

Но даже тогда никому не пришло в голову, что это нечто большее, чем мимолетное увлечение, которое скоро пройдет, как проходили все остальные. И никто не принял никаких мер против нотч. Джану была честолюбива и с детства обучена искусству ублажать и развлекать мужчин. Она больше не довольствовалась подарками в виде пригоршни монет или какой-нибудь безделушки; она увидела свой шанс взойти на престол, разыграла свои карты – и выиграла. Раджа женился на ней.

Двумя неделями позже фаранги-рани разрешилась от бремени, но вместо сына, который смог бы отчасти восстановить ее утраченный престиж, она родила маленькую, невзрачную, бледную девочку.

– На большее она не способна, – презрительно сказала Джану-Баи. – Стоит только один раз посмотреть на нее, и сразу становится понятно, что такая бледная немочь никогда не станет матерью сыновей. Вот когда родится мой сын…

Джану ни минуты не сомневалась, что ее первым ребенком будет сын. И это действительно оказался сын, здоровый крепыш, каким гордился бы любой отец. В ночное небо взмывали фейерверки, осыпавшиеся над городом звездным дождем. В храмах ревели раковины и гудели гонги, и бедный люд пировал по случаю рождения нового принца, а среди прочих и маленький Ашок со своей матерью Ситой, чьи проворные пальцы сплели многие из блестящих разноцветных гирлянд, в тот день украшавших улицы.

Шестилетний сын Хилари и Изабеллы объедался халвой и джелаби, кричал и запускал патаркары с друзьями и жалел, что сын у раджи рождается не каждый день. Он не жаловался на жизнь, хотя Сита кормила его самой простой пищей и отнюдь не до отвала, а сласти, изредка ему перепадавшие, она чаще всего не покупала, а незаметно утягивала с какого-нибудь прилавка на базаре, рискуя быть пойманной и избитой разъяренным торговцем. Аш был сильным и рослым мальчиком, высоким для своего возраста и проворным, как мартышка. Спартанская диета бедняков не позволяла ему набрать ни унции лишнего жира, а каждодневные игры с друзьями в пятнашки на городских улицах и крышах – не говоря уже о налетах на базарные прилавки со сластями и фруктами и стремительных бегствах от погони – укрепили его мускулы и развили природную резвость ног.

На другом конце мира, в уютных детских комнатах высшего и среднего класса Викторианской Англии, пяти-шестилетние дети считались еще слишком маленькими для занятий более сложных, чем учить алфавит с помощью разноцветных кубиков да катать обручи под заботливым присмотром нянек. Но дети бедняков в таком возрасте уже трудились бок о бок с родителями на рудниках, фабриках и фермах – и в далеком Гулкоте Аш тоже стал зарабатывать на хлеб.

Ему едва исполнилось шесть с половиной, когда он начал работать подручным конюха в конюшнях Дуни Чанда, богатого землевладельца, имевшего в своей собственности дом рядом с храмом Вишну и несколько ферм в сельской местности за городской чертой.

Дуни Чанд держал лошадей, на которых наведывался на свои поля и ездил на соколиную охоту в бесплодную овражистую местность у реки, и в обязанности Аша входило носить зерно и воду, заботиться о сбруях и помогать во всех делах, начиная от косьбы травы и кончая чисткой животных скребницей. Работа была трудной, а жалованье скудным, но благодаря тому, что первые годы жизни мальчик провел среди лошадей, познакомившись с ними в самом раннем возрасте стараниями своего мнимого отца Даярама, он никогда не испытывал ни малейшего страха перед ними. Ухаживать за лошадьми Ашу нравилось, а несколько ан, заработанных своим трудом, придавали ему чувство собственной значимости. Теперь он мужчина и добытчик и может, коли пожелает, купить халвы у торговца сластями, а не красть лакомство. Это был первый шаг вверх по общественной лестнице, и Аш сообщил Сите, что решил стать саисом и накопить достаточно денег ко дню, когда они наконец отправятся на поиски своей долины. По слухам, Мохаммед Шариф, старший саис, зарабатывал двенадцать рупий в месяц – огромная сумма, в которую не входил дастори (взимаемый саисом сбор в виде одной аны с каждой рупии, потраченной на покупку продуктов, инструментов и снаряжения в конюшню), в два с лишним раза превосходивший собственно жалованье.

– Когда я стану старшим саисом, – важно заявил Аш, – мы переедем в большой дом и наймем слугу, чтобы он готовил пищу, и тебе никогда больше не придется работать, мата-джи.

Вполне вероятно, что Аш выполнил бы свой план и прослужил бы всю жизнь на конюшне у какого-нибудь мелкого вельможи, ибо, как только стало ясно, что он может ездить верхом на любом четвероногом, Мохаммед Шариф признал в нем прирожденного наездника, разрешил мальчику выезжать своих подопечных и научил его множеству ценных секретов, касающихся искусства верховой езды, так что год, проведенный на конюшнях Дуни Чанда, оказался для него очень удачным. Однако судьба, не без человеческого участия, распорядилась иначе, и падение старой выветренной плиты песчаника изменило весь ход жизни Аша.

Это случилось апрельским утром, ровно через три года после того далекого утра, когда Сита вывела Аша из ужасного, заполоненного стервятниками лагеря в Тераи и пустилась с ним в долгий путь к Дели. Юный наследный принц Лалджи, юврадж Гулкота, ехал по городу к храму Вишну, чтобы совершить там жертвоприношение. И когда он проезжал под аркой древних Чарбагских ворот, стоявших на перекрестке улицы Медников и базара Чандни, один из карнизных камней сорвался со своего места и упал на дорогу.

Аш стоял в первых рядах толпы, куда пробрался ползком, протискиваясь между ног взрослых, и краем глаза заметил движение наверху. Он увидел, как плита дрогнула и заскользила вниз, едва голова лошади ювраджа показалась из тени под аркой, и, почти не раздумывая (времени на размышление не было), прыгнул вперед, ухватился за уздечку и остановил испуганное животное за долю секунды до того, как тяжелый камень с грохотом рухнул на мостовую и распался на сотню острых осколков прямо под бьющими по воздуху копытами. Разлетевшиеся во все стороны осколки сильно поранили Аша, лошадь и нескольких зрителей, и кровь была повсюду: на горячей белой пыли, на праздничных нарядах толпы и на парадной попоне.

Зрители завопили и подались назад, а лошадь, обезумевшая от боли и шума, непременно понесла бы, если бы не Аш, который гладил ее по морде и ласковым голосом успокаивал испуганное животное, покуда ошеломленные солдаты из эскорта не бросились вперед и не окружили принца, выхватив у Аша поводья и оттерев его в сторону. Затем последовали несколько минут невероятной сумятицы, истерических криков, вопросов, ответов, пока солдаты оттесняли толпу назад и в ужасе таращились на обвалившийся карниз, а один седобородый всадник бросил Ашу монету – аж целый золотой мухур! – и сказал: «Браво, малыш! Отличная работа».

Убедившись, что никто серьезно не пострадал, толпа одобрительно заревела, и процессия двинулась дальше под исступленные приветственные крики. Юврадж прямо сидел в седле, сжимая поводья заметно дрожащими руками. Он с похвальной ловкостью удержался на взвившейся на дыбы лошади, но его маленькое лицо под украшенным драгоценными камнями тюрбаном было напряженным и бледным, когда он оглянулся через плечо, ища взглядом мальчика, по воле небес столь своевременно прыгнувшего к его лошади.

Какой-то незнакомый мужчина в толпе посадил Аша к себе на плечо, чтобы он видел удаляющуюся процессию, и несколько мгновений мальчики пристально смотрели друг на друга: испуганные черные глаза юного принца встретились с любопытными серыми глазами малолетнего конюшонка. Потом между ними нахлынула толпа, и через полминуты процессия достигла конца улицы Медников и скрылась за поворотом.

Сита была приятно поражена видом золотой монеты, а рассказ об утреннем происшествии произвел на нее даже еще более сильное впечатление. После долгого обсуждения они решили отнести монету Бхагвану Лалу, ювелиру, имевшему репутацию честного человека, и выменять на нее соответствующее количество серебряных украшений, которые Сита сможет носить до той поры, покуда им не понадобятся наличные деньги. Ни один из них не ожидал продолжения этой истории – если не считать неизбежных расспросов, похвал и поздравлений со стороны заинтересованных соседей, – но на следующее утро в дверь дома Дуни Чанда постучал тучный и надменный дворцовый чиновник, сопровождаемый двумя пожилыми слугами. Наследный принц, высокомерно объяснил чиновник, желает немедленно видеть этого жалкого щенка во дворце, где он получит жилье и какую-нибудь незначительную должность при его дворе.

– Но я не могу, – запротестовал Аш, охваченный смятением. – Мама не захочет жить одна, а я не могу ее бросить. Она не захочет…

– Желания твоей матери не имеют никакого значения, – грубо перебил его чиновник. – Принц требует, чтобы ты служил у него, и тебе лучше поторопиться и привести себя в надлежащий вид. Нельзя являться во дворец в таких лохмотьях.

Ашу пришлось подчиниться. Его отвели в лавку торговца фруктами, где он торопливо переоделся в единственный свой сменный костюм и успокоил обезумевшую от горя Ситу, велев ей не волноваться, поскольку он скоро вернется. Очень скоро…

– Не плачь, мама. Для слез нет причин. Я скажу ювраджу, что хочу остаться с тобой, а раз я спас его от увечья, он позволит мне вернуться. Вот увидишь. К тому же они не смогут удержать меня там против моей воли.

Уверенный в этом, он обнял Ситу на прощание и двинулся следом за слугами ювраджа – через городские ворота, а потом вверх к Хава-Махалу, дворцу-крепости раджи Гулкота.

4

К Дворцу ветров вела крутая дорога, вымощенная гранитными плитами, на которых многие поколения проходивших здесь людей, слонов и лошадей оставили свои следы. Камень холодил босые ноги Аша, бредущего за слугами ювраджа, и, взглянув на вздымающиеся над ним крепостные стены, мальчик вдруг почувствовал страх.

Он не желал жить и работать в крепости. Он хотел остаться в городе, где жили его друзья, хотел ухаживать за лошадьми Дуни Чанда и учиться уму-разуму у Мохаммеда Шарифа, старшего конюха. Хава-Махал казался местом мрачным и враждебным, а Бадшахи-Дарваза, Ворота падишаха, через которые он вошел, лишь усилили такое впечатление. Окованные железом огромные створы открылись в темноту. За ними, в тени каменной перемычки, праздно сидели часовые, вооруженные кривыми саблями и джезайлами. Мощеная дорога проходила под обшарпанным балконом, откуда на них смотрели черные пушечные жерла, а потом солнечный свет словно отсекло мечом, когда они вошли в длинный тоннель, по обеим сторонам которого теснились ниши, караульные помещения и коридоры, тянувшиеся вверх сквозь недра скалы.

Переход с теплого солнечного света в холодную тень и жутковатое эхо шагов под черными сводами усилили тревогу Аша. Оглянувшись через плечо на огромные ворота, в проеме которых виднелся город, нежащийся в знойном мареве, мальчик почувствовал искушение пуститься наутек. Внезапно у него возникло ощущение, будто он входит в тюрьму, откуда нет пути назад, и если он не убежит сейчас, сию же минуту, то навсегда потеряет свободу, друзей, счастье и всю свою жизнь проведет за решеткой, как говорящий скворец в клетке над дверью гончарной мастерской. Это была новая и пугающая мысль, и Аш задрожал словно от холода. Но проскочить мимо стольких часовых представлялось делом нелегким, и будет унизительно, если его поймают и приволокут во дворец силой. Кроме того, мальчику хотелось увидеть все, что находится внутри Хава-Махала: никто из его знакомых никогда не бывал во дворце, и ему будет чем похвастаться перед друзьями. Но о том, чтобы остаться здесь и работать на ювраджа, он даже думать не желает, и они сильно ошибаются, если полагают, что сумеют его заставить. Он перелезет через стену и вернется обратно в город, а если за ним опять придут, тогда они с мамой убегут подальше отсюда. Мир велик, и где-то далеко в горах укрыта их долина – безопасное место, где они заживут в свое удовольствие.

Тоннель круто повернул направо и вышел в открытый внутренний дворик, где находились еще несколько часовых и еще несколько старинных бронзовых пушек. Ворота на противоположной стороне вели в широкий четырехугольный двор, где в тени чинара стояли на привязи два слона раджи, а десяток болтающих женщин стирали белье в зеленой воде каменного водоема. За двором возвышалась громада дворца – фантастическая мешанина стен, парапетов с бойницами, деревянных балконов, украшенных резьбой окон, стройных башенок и резных галерей, которую от наблюдателей в городе почти полностью заслонял наружный бастион.

Никто не знал, когда была основана эта крепость, но, если верить легенде, она противостояла войскам Сикандара Дулхана (Александра Македонского), когда молодой завоеватель вторгся в Индию через северные перевалы. Однако главная часть современной цитадели была возведена в начале XV века неким атаманом разбойников, которому требовалась неприступная твердыня, чтобы совершать из нее налеты на плодородные земли за рекой и возвращаться обратно в случае опасности. В нынешние дни она носила название Кала-Кила – Черная крепость, но не из-за цвета, ибо была построена из твердого серого камня, составлявшего пласт обнаженной скальной породы, на котором она стояла, а из-за своей репутации, в высшей степени темной. Вождь раджпутского племени, впоследствии захвативший данную территорию, значительно расширил крепость, а его сын, построивший обнесенный стеной город на равнине внизу и ставший первым раджой Гулкота, превратил Кала-Килу в огромную, пышно украшенную резиденцию, благодаря своему расположению на значительной высоте получившую название Хава-Махал – Дворец ветров.

Нынешний раджа жил именно здесь, среди обветшалого великолепия затейливого лабиринта залов с персидских коврами, пыльными портьерами с золотым шитьем, настенными орнаментами из нефрита или чеканного серебра со вставками из рубинов и необработанной бирюзы. Здесь же, в роскошных покоях зенаны, за сквозными деревянными ширмами, отделявшими приемный зал от сада с розами и фруктовыми деревьями, обитала рани Джану-Баи – ее соперница, фаранги-рани, умерла от лихорадки, хотя иные считали, что от яда, прошлым летом. А в беспорядочном лабиринте комнат, занимавших целое крыло дворца, проводил свои дни маленький юврадж, более известный под своим «молочным» именем Лалджи, в окружении толпы слуг, мелких чиновников и прихлебателей, приставленных к нему отцом.

Когда Аша провели к Лалджи через многочисленные коридоры и прихожие, наследный принц Гулкота сидел с поджатыми ногами на бархатной подушке и дразнил взъерошенного какаду, который имел такой же мрачный и сердитый вид, как и его мучитель. Вчерашний великолепный парадный костюм уступил место узким муслиновым шароварам и простому полотняному ачкану, и в таком наряде мальчик выглядел гораздо моложе, чем вчера, когда восседал на белом жеребце в середине процессии. Накануне он выглядел истинным принцем с ног до головы, увенчанной лазурным тюрбаном с высоким плюмажем и сверкающей алмазной застежкой. А теперь это был просто маленький мальчик. Пухлый бледный ребенок, который казался не старше, а младше Аша на два года и был не столько сердит, сколько испуган.

Именно последнее обстоятельство успокоило и ободрило Аша, еще минуту назад объятого благоговейным трепетом. Он тоже порой искал спасения от страха за показным раздражением и потому сразу узнал чувство, явно скрываемое ювраджем от скучных взрослых, находившихся в комнате. Внезапно Аш проникся симпатией к будущему радже Гулкота. И почувствовал острое желание принять его сторону против толстокожих взрослых, которые кланяются столь почтительно и говорят такими фальшивыми льстивыми голосами, но сохраняют при этом холодное и хитрое выражение лица.

Вид у них не особо дружелюбный, подумал Аш, украдкой рассматривая присутствующих. Все они были слишком толстыми, холеными и самодовольными, а один из них – богато одетый щеголь с красивым порочным лицом, носящий бриллиантовую серьгу в одном ухе, – демонстративно приложил к носу надушенный платок, словно испугавшись, что этот городской щенок принес с собой запах нищеты и конюшен. Аш отвел от него глаза и низко поклонился принцу, поднеся сложенные ладони ко лбу, как требовал обычай, но при этом взгляд у него был дружелюбным и заинтересованным, и юврадж несколько просветлел лицом.

– Оставьте меня! – приказал юврадж своим придворным, отсылая их прочь повелительным взмахом царственной длани. – Я хочу поговорить с этим мальчиком наедине.

Щеголь с бриллиантовой серьгой низко наклонился к нему, схватил за руку и принялся горячо шептать что-то на ухо, но юврадж вырвал руку и громко и сердито сказал:

– Ты болтаешь вздор, Биджурам! Зачем ему нападать на меня, если вчера он спас мне жизнь? Вдобавок он не вооружен. Ступай прочь!

Молодой человек отступил назад и поклонился с покорной почтительностью, которая никак не вязалась с мерзким выражением, внезапно появившимся у него на лице. Аш был немало изумлен, поймав на себе взгляд, исполненный лютой злобы, совершенно несоразмерной с пустячностью повода. Очевидно, Биджурам не обрадовался полученному выговору и счел Аша повинным в пережитом унижении. Это было явно несправедливо, если учесть, что Аш не произнес ни слова, да и вообще не хотел являться во дворец, коли на то пошло.

Юврадж нетерпеливо махнул рукой, и мужчины удалились. Два мальчика смерили друг друга оценивающими взглядами. Но Аш продолжал молчать, и именно юврадж нарушил минутное молчание, наступившее после ухода придворных:

– Я рассказал отцу, как ты спас мне жизнь, и он позволил мне взять тебя в слуги. Ты будешь получать хорошее жалованье, и я… Мне здесь не с кем играть. Во дворце живут одни только женщины и взрослые. Ты останешься?

До сих пор Аш твердо намеревался отказаться, но сейчас он заколебался и неуверенно проговорил:

– Моя мать… Я не могу бросить ее, и вряд ли она…

– Это легко устроить. Она может тоже жить здесь и ухаживать за моей маленькой сестренкой, принцессой. Так, значит, ты ее любишь?

– Конечно, – удивленно ответил Аш. – Она же моя мать.

– Понятно. Везет тебе. А вот у меня нет матери. Она была рани, ты знаешь. Но она умерла, когда я родился, и я совсем ее не помню. Может, если бы она не умерла… Мать моей сестры Анджали тоже умерла – говорят, от порчи или от яда. Но, вообще-то, она была фаранги и постоянно хворала, так что, возможно, этой не пришлось прибегать к колдовству, или к яду, или к помощи… – Он осекся, быстро оглянулся через плечо, а потом проворно встал и сказал: – Пойдем отсюда. Давай выйдем в сад. Здесь слишком много посторонних ушей.

Посадив какаду обратно на жердочку, юврадж вышел через занавешенный портьерами дверной проем и прошел мимо кланяющихся слуг в сад с ореховыми деревьями, фонтанами и маленькой беседкой, отражающейся в пруду, полном водяных лилий и золотых карпов. Аш последовал за ювраджем. В дальнем конце сада, по краю отвесного обрыва высотой двести футов, спускавшегося к плато, тянулся низкий каменный парапет, а с трех других сторон возвышались стены дворца: ярус за ярусом резного дерева и камня, с сотнями окон, из которых открывался вид на город и далекий горизонт.

Лалджи сел на берегу пруда и принялся бросать камешки в карпов.

– Ты видел, кто столкнул камень?

– Какой камень? – недоуменно спросил Аш.

– Тот самый, что упал бы на меня, если бы ты не остановил моего коня.

– Ах, этот. Его никто не сталкивал. Он сам упал.

– Нет, его именно столкнули, – убежденно прошептал Лалджи. – Данмайя, моя няня… бывшая… всегда говорила, что если эта родит сына, она найдет способ сделать его наследником престола. А я… я…

Мальчик прикусил язык, не желая признаться, пусть даже другому ребенку, что он боится. Но непроизнесенное слово легко угадывалось по дрожи в голосе и неловкости рук, швыряющих камешки в спокойную воду. Аш нахмурился, вспоминая движение, привлекшее его внимание за секунду до того, как упал карнизный камень, и впервые задаваясь вопросом, почему он упал именно в тот момент и не человеческая ли рука столкнула его.

– Биджурам говорит, что я все выдумываю, – продолжил юврадж тихим голосом. – Он говорит, что никто не посмел бы. Даже эта не посмела бы. Но когда камень упал, я вспомнил слова своей няни, и тогда я подумал… Данмайя говорит, что я не должен никому доверять, но ты спас мне жизнь, и если ты останешься здесь, возможно, со мной ничего не случится.

– Я не понимаю, – произнес озадаченный Аш. – Чего тебе опасаться? Ты же юврадж, у тебя есть слуги и стражники, а однажды ты станешь раджой.

Лалджи невесело усмехнулся:

– Еще недавно так оно и было. Но теперь у моего отца есть другой сын. Ребенок этой… ребенок нотч. Данмайя говорит, она не успокоится, пока не добьется, чтобы он занял мое место: она хочет, чтобы трон достался ее сыну, и она крепко держит моего отца в руках… вот так. – Он сжал кулак с такой силой, что костяшки побелели, а потом разжал пальцы и уставился на камешек, лежащий на ладони. На его маленьком лице пролегли недетские резкие складки. – Я его сын. Старший сын. Но он сделает все, лишь бы угодить ей, и…

Его голос пресекся, и тихий плеск фонтана заглушил последние слова. Внезапно Аш вспомнил другой голос, принадлежавший почти забытому человеку, который давным-давно, в другой жизни и на другом языке, говорил ему: «В мире нет ничего хуже несправедливости. Быть несправедливым – значит поступать бесчестно». С ювраджем хотят поступить бесчестно, а следовательно, этого нельзя допустить. Необходимо что-то предпринять.

– Хорошо. Я останусь, – сказал Аш, героически отказываясь от беспечной жизни в городе и приятной перспективы дослужиться до старшего конюха у Дуни Чанда.

Беззаботные годы остались позади.

Тем же вечером он передал весточку Сите, и она тотчас извлекла из тайников деньги и маленький пакет с бумагами, увязала в узел скудные пожитки и отправилась в Хава-Махал. На следующее утро Ашу сообщили, что отныне он придворный ювраджа с ежемесячным жалованьем в целых пять серебряных рупий, а Сита получила должность служанки при маленькой дочери покойной фаранги-рани, принцессе Анджали.

По дворцовым меркам предоставленное им жилье было весьма скромным: три комнатушки без окон, одна из которых служила кухней. Но по сравнению с единственной комнатой в городе оно казалось верхом роскоши, а отсутствие окон возмещалось тем фактом, что все три двери выходили в маленький отдельный дворик, обнесенный восьмифутовой стеной и затененный ветвями сосны. Сита пришла в восторг от нового жилья и скоро стала относиться к нему как к настоящему дому, хотя ее печалило, что Ашок не может ночевать там. По роду своих обязанностей, состоявших главным образом в прислуживании ювраджу, Аш должен был спать в передней комнате, смежной с опочивальней принца.

Никто не назвал бы такую работу трудной, однако вскоре Аш начал находить ее довольно утомительной. Отчасти это объяснялось вспыльчивым характером и причудами юного хозяина, но в основном – происками молодого щеголя Биджурама, который почему-то страшно невзлюбил Аша. Лалджи называл Биджурама Биччху – Скорпион – или Биччху-джи, но больше никто не осмеливался обращаться к нему так, ибо он вполне оправдывал свое прозвище, будучи существом злобным и ядовитым, способным разъяриться и ужалить по малейшему поводу.

В случае с Ашем никакого повода и не требовалось. Биджурам явно получал удовольствие, всячески отравляя Ашу жизнь. Он никогда не упускал возможности посмеяться над мальчиком и сделал его мишенью бесчисленных злых шуток, призванных единственно причинить боль и унизить, а поскольку шутки обычно были не только жестокими, но и непристойными, Лалджи хихикал над ними, а придворные неизменно разражались подобострастным хохотом.

Лалджи часто находился в дурном расположении духа и всегда вел себя непредсказуемо, чему не приходилось удивляться, ведь до появления нотч он был избалованным любимцем всего дворца, все его прихоти и капризы беспрекословно исполнялись любящим отцом, обожающими обитательницами зенаны и льстивыми придворными и слугами. Его первая мачеха, очаровательная и добрая фаранги-рани, жалела маленького сироту и любила всем сердцем, как своего родного сына. Но ни сама она и никто другой никогда не пытались воспитывать его, и не приходилось удивляться, что прелестный пухлый младенец превратился в испорченного властного мальчика, абсолютно неспособного примениться к переменам обстановки во дворце, произошедшим, когда новая фаворитка родила сына, а фаранги-рани умерла. Внезапно юный юврадж утратил прежнюю значительность, и даже его слуги стали заметно менее угодливыми, а придворные, еще недавно лебезившие и раболепствовавшие перед ним, поспешили снискать милость новой притязательницы на власть.

Комнаты и слуги ювраджа приобрели неряшливый и запущенный вид. Теперь не все его приказы выполнялись, а постоянные предостережения преданной няни – старой Данмайи, которая нянчила еще его мать и последовала за ней в Гулкот, когда та отправилась туда в качестве невесты, – нисколько не облегчали переживаний юного принца и не улучшали положения дел. Данмайя с готовностью отдала бы жизнь за Лалджи, и вполне вероятно, она имела основания бояться за своего любимца. Но беспрестанные разговоры о возможных опасностях и неодобрительные высказывания о том, как невнимательно относится к нему отец, лишь усугубляли подавленное состояние мальчика и зачастую доводили его чуть ли не до истерики. Он не понимал, что происходит, и от этого испытывал скорее страх, нежели раздражение. Но гордость не позволяла ювраджу выказывать страх, и он нашел спасение во вспышках гнева, от которых страдали люди, прислуживавшие ему.

Несмотря на свой малый возраст, Аш многое понимал в сложившейся ситуации. И хотя понимание позволяло ему извинять многие выходки Лалджи, легче от этого не становилось. К тому же Аш был чужд всякого подобострастия, которого юврадж, за свою короткую жизнь привыкший к нему, ожидал от всех своих слуг, даже от пожилых мужчин и почтенных старцев. Поначалу Аш был сильно впечатлен значительностью наследника престола и важностью своих обязанностей, к которым он, как свойственно ребенку, относился отчасти серьезно, отчасти как к игре. К сожалению, близко узнав ювраджа, он вскоре почувствовал презрение к своему повелителю, а затем и скуку. Временами он ненавидел Лалджи так сильно, что убежал бы, если бы не Сита. Но он знал, что Сита здесь счастлива, а если он убежит, ей тоже придется покинуть дворец – не только потому, что он не может бросить ее здесь, но и потому, что Лалджи наверняка станет обращаться с ней дурно в отместку за его дезертирство. Однако, как ни странно, от побега Аша удерживала не только любовь к Сите, но и сочувствие к Лалджи.

У двух мальчиков было мало общего, и стать близкими друзьями им мешали самые разные причины: кастовая принадлежность, воспитание и окружение, наследственность и глубокая социальная пропасть, разделяющая наследника престола и сына простой служанки. Помимо всего прочего, играла роль разница характеров и темпераментов, а в какой-то мере и разница в возрасте. Впрочем, это как раз не имело особого значения: хотя Лалджи был старше на два года, рядом с ним Аш зачастую чувствовал себя взрослым, а следовательно, обязанным защищать слабого от злых сил, подспудное действие которых в громадном древнем дворце ощущали даже самые толстокожие.

Аш никогда не был толстокожим, и, хотя поначалу он счел предостережения Данмайи болтовней глупой старухи, ему не потребовалось много времени, чтобы изменить мнение. Пусть праздная, бессмысленная жизнь во дворце текла мирно и тихо, но за видимым покоем скрывались подводные течения интриг, заговоров и контрзаговоров, и в бесчисленных коридорах и укромных комнатах Хава-Махала шептал не один только ветер.

Продажность, злокозненность и алчность населяли пыльные дворцовые покои, таились за каждой дверью, и даже ребенок не мог не сознавать этого. Однако Аш не воспринимал все это достаточно серьезно до тех пор, пока не нашел случайно тарелку с любимыми пирожными Лалджи в маленькой беседке у пруда в личном саду ювераджа…

Лалджи гонялся по саду за ручной газелью, и именно Аш первым увидел пирожные и лениво покрошил одно из них в пруд, где жирные карпы жадно сожрали лакомый корм. Через несколько минут рыбы плавали вверх брюхом среди кувшинок, а Аш в ужасе таращился на них, не веря своим глазам: он понял, что они умерли, и понял отчего.

Обычно Лалджи не притрагивался к пище, пока блюдо не пробовал слуга, исполняющий обязанности дегустатора. Но найди он соблазнительные пирожные в беседке, то обязательно схватил бы и проглотил одно из них так же жадно, как карпы. Аш быстро отнес тарелку с отравленным лакомством к парапету в дальнем конце сада и швырнул вниз с обрыва. Пока пирожные падали, вращаясь в свете вечернего солнца, с высоты к ним устремилась ворона и подхватила на лету одно из них, а в следующий миг она тоже падала в пропасть безжизненным черным комком перьев.

Аш никому не рассказал об этом случае, хотя казалось естественным немедленно сообщить о происшедшем любому, кто станет слушать. Но слишком раннее знакомство со всевозможными опасностями научило его осторожности, и он посчитал, что об этом деле лучше помалкивать. Рассказав все Лалджи, он добьется лишь того, что страхи мальчика усугубятся, а старая Данмайя окончательно обезумеет от тревоги. И даже если будет проведено расследование, вне всяких сомнений, настоящего преступника не найдут и отвечать за все придется какому-нибудь ни в чем не повинному бедолаге. Благодаря своему опыту жизни во дворце Аш прекрасно понимал, что ни на какую справедливость рассчитывать не приходится, коли в деле замешана Джану-Баи, особенно с недавнего времени, когда она еще сильнее упрочила свое положение рождением второго сына.

Мальчику ни разу не пришло на ум, что упомянутым бедолагой может стать он сам или что пирожные в беседке могли предназначаться ему, а не ювраджу.

Поэтому Аш хранил спокойствие, ибо детям остается лишь принимать мир таким, какой он есть, и мириться с тем фактом, что взрослые всемогущи, если даже не многоумны. Он постарался выбросить из головы историю с пирожными и, приняв свое рабство в Хава-Махале как неизбежное зло, на данный момент неустранимое, покорился необходимости терпеть до времени, когда юврадж станет взрослым и перестанет нуждаться в его услугах. По крайней мере, теперь он ел досыта и ходил в чистой одежде, хотя обещанного жалованья так и не получал из-за ненасытности нотч, истощившей казну раджи до угрожающего предела. Но такая жизнь казалась ужасно скучной, пока не появился Туку, маленький мангуст, который стал наведываться в сад Ситы и которого Аш развлечения ради приручил и выдрессировал.

Туку был первым живым существом, всецело принадлежавшим ему. Хотя Аш знал, что безраздельно владеет сердцем Ситы, он не имел возможности общаться с ней, когда пожелает. У Ситы были свои служебные обязанности, и они могли видеться только в определенные часы дня. Но Туку постоянно следовал за ним по пятам или сидел у него на плече, ночью спал у него на груди, свернувшись клубочком, и мгновенно приходил на зов. Аш любил грациозного, бесстрашного зверька и чувствовал, что Туку понимает это и отвечает взаимной любовью. Эта дружба приносила Ашу глубокое удовлетворение и продолжалась более полутора лет – до того черного дня, когда Лалджи, утомленный скукой, изъявил желание поиграть с Туку, а затем принялся немилосердно дразнить зверька, за что и был укушен острыми зубами. Следующие две минуты были истинным кошмаром, воспоминание о котором неотступно преследовало Аша многие месяцы и так никогда и не стерлось из памяти.

Лалджи, укушенный до крови, завопил от страха и боли и приказал одному из слуг убить мангуста немедленно – немедленно! Слуга выполнил приказ прежде, чем Аш успел вмешаться. Единственный удар меча в ножнах перебил Туку позвоночник. Несколько мгновений зверек корчился в смертных муках и пронзительно визжал, а потом испустил дух – и в руках у Аша остался лишь безжизненный комочек меха.

У него в голове не укладывалось, что Туку умер. Всего минуту назад он распушал хвост и недовольно свиристел, рассерженный грубым обхождением Лалджи, а теперь…

– Не смотри на меня так! – в ярости воскликнул Лалджи. – Подумаешь, велика важность! Он просто животное, дикое, злобное животное. Видишь, как он укусил меня?

– Ты дразнил его, – прошептал Аш. – Это ты дикое, злобное животное!

Ему захотелось закричать, заорать, завопить во все горло. Ярость вскипела в нем, и, уронив тельце Туку на пол, он бросился на Лалджи. Это была не настоящая драка, а детская потасовка. Постыдная потасовка, в которой Лалджи плевался, пинался и визжал дурным голосом, пока дюжина слуг, вбежавших в комнату со всех сторон, не растащила мальчиков.

– Я ухожу, – задыхаясь проговорил Аш, пытаясь вырваться из крепкой хватки объятых ужасом слуг и испепеляя Лалджи ненавидящим взглядом. – Я не останусь с тобой ни минуты. Уйду сейчас же и никогда не вернусь.

– А я говорю, ты никуда не уйдешь! – провизжал Лалджи, вне себя от ярости. – Ты не уйдешь без моего позволения, а если попытаешься – убедишься, что не можешь. Я позабочусь об этом.

Биджурам, который в знак своей готовности защитить ювраджа выхватил длинноствольный пистолет, по счастью незаряженный, небрежно указал стволом на Аша и лениво проговорил:

– Вам следует заклеймить этого жалкого конюшонка, как клеймят лошадей или мятежных рабов. Тогда у него не будет возможности скрыться: в нем сразу опознают вашу собственность и вернут вам.

Возможно, он не рассчитывал, что принц отнесется к предложению серьезно, но Лалджи, ослепленный гневом и плохо соображавший, ухватился за него. Встать на защиту Аша оказалось некому, ибо, к несчастью, единственный придворный ювраджа, имевший на него хоть какое-то влияние, в тот день лежал в постели с приступом лихорадки. Прямо на месте дело было сделано, причем самим Биджурамом. В комнате находилась горящая жаровня, поскольку стояла зима и во дворце было холодно, и Биджурам, с обычным своим мерзким смешком, сунул ствол пистолета в докрасна раскаленные угли. Хотя Ашу тогда едва исполнилось восемь лет, потребовалось четверо мужчин, чтобы удержать его. Он был сильным и ловким мальчиком, а когда понял, что должно произойти, стал драться, как дикая кошка, яростно кусаясь и царапаясь, так что досталось всем четверым. Однако в исходе схватки сомневаться не приходилось, и сопротивление было бесполезно.

Биджурам намеревался выжечь клеймо на лбу, и это, возможно, убило бы Аша. Но Лалджи, несмотря на ярость, все же сохранил толику здравого смысла и понял, что отец может не вполне одобрить такой поступок, а поэтому лучше заклеймить Аша в таком месте, где отметина не привлечет внимания раджи. Биджураму пришлось удовольствоваться тем, что он прижал дуло пистолета к обнаженной груди жертвы. Раздалось шипение, запахло горелым мясом, и, хотя Аш поклялся себе, что скорее умрет, чем доставит Биччху удовольствие услышать свой крик, он не сумел сдержаться. Пронзительный вопль боли вызвал у щеголя очередной мерзкий смешок, но на Лалджи произвел неожиданное воздействие, пробудив в нем лучшие качества его натуры. Юврадж бросился к Биджураму и оттащил его назад, истерически крича, что сам во всем виноват, а Ашок совершенно ни при чем. В следующий миг Аш лишился чувств.

– Он умирает! – провизжал Лалджи, охваченный раскаянием. – Ты убил его, Биччху! Сделайте же что-нибудь! Пошлите за хакимом! Приведите Данмайю! О Ашок, не умирай! Пожалуйста, не умирай!

Аш вовсе не собирался умирать и довольно скоро очнулся. Безобразный ожог благополучно зажил благодаря умелому уходу Ситы и Данмайи, а также крепкому здоровью мальчика, но шрам остался у него до конца жизни: не полный круг, а полумесяц, потому что он дернулся в сторону, почувствовав прикосновение раскаленного металла, и дуло прижалось к груди не полностью, а Лалджи оттащил Биджурама назад прежде, чем тот успел исправить оплошность.

– Я собирался выжечь на твоей груди солнце, – впоследствии сказал Биджурам, – но, похоже, ты этого недостоин. Своим трусливым поведением ты превратил солнце в ущербную луну.

Из осторожности он сказал это в отсутствие Лалджи, который не желал, чтобы ему напоминали о прискорбном эпизоде.

Как ни странно, после этого мальчики сошлись ближе. Аш прекрасно сознавал тяжесть своего проступка и знал, что в былые времена его за такое удавили бы или затоптали насмерть слонами раджи. Самое малое, его могли бы лишить руки или глаза, поскольку рукоприкладство по отношению к наследнику престола считалось отнюдь не мелким преступлением и многие взрослые мужчины поплатились жизнью за гораздо менее серьезные провинности, а потому он обрадовался сравнительной легкости наказания и удивился тому, что юврадж вступился за него. Тот факт, что Лалджи не только помешал довести дело до конца, но и во всеуслышание признал свою вину, произвел глубокое впечатление на Аша, хорошо понимавшего, чего стоило принцу такое признание.

Аш безумно тосковал по Туку, но не предпринял попытки приручить другого мангуста. Он вообще больше не заводил никаких животных, сознавая, что никогда уже не сможет доверять Лалджи и что для него полюбить какое-нибудь живое существо – значит дать в руки ювраджу оружие, которое тот сможет использовать против него в следующий раз, когда будет не в духе или пожелает наказать своего слугу. Однако, несмотря на это (и, уж конечно, не по собственному желанию), Аш получил неожиданную замену любимому Туку. Только на сей раз не животное, а крохотного человечка – Анджали-Баи, робкую, всеми заброшенную малолетнюю дочку несчастливой фаранги-рани.

Одним из достоинств Лалджи, а он обладал многими хорошими качествами, которые в нормальных обстоятельствах вполне могли бы перевесить дурные, было неизменно доброе отношение к маленькой сводной сестренке. Малышка часто наведывалась в его покои, поскольку в силу своего возраста еще не подлежала заточению в зенане и могла разгуливать везде, где ей вздумается. Она была крохотным худеньким созданием, с виду всегда полуголодным и одетым в убогие обноски, какие сочли бы неприличными во многих крестьянских семьях. Такое положение дел объяснялось враждебностью нотч, не видевшей причин тратить деньги или время на дочь умершей соперницы.

Джану-Баи не знала наверное, унаследовала ли девочка от матери часть красоты и очарования, некогда пленивших сердце раджи, и не желала допустить, чтобы он полюбил свою дочь или стал гордиться ею, а потому распорядилась перевести ребенка в самое дальнее крыло дворца и приставила к нему горстку неряшливых, не получающих жалованья служанок, которые прикарманивали скудные средства, выдаваемые на содержание принцессы.

Раджа редко спрашивал о своей дочери и со временем почти забыл о ее существовании. Джану-Баи заверяла мужа, что о девочке хорошо заботятся, и неизменно делала какое-нибудь пренебрежительное замечание по поводу ее невзрачности, которая сильно затруднит поиски хорошей партии для нее. «Такое маленькое угрюмое существо», – с притворным сочувствием вздыхала Джану-Баи. Она дала малышке прозвище Каири, что означает «маленький незрелый плод манго», и возликовала, когда оно прижилось во дворце.

Каири-Баи предпочитала покои сводного брата своим собственным: они были светлее и лучше обставлены, а кроме того, Лалджи иногда угощал ее сластями и позволял играть со своими мартышками, какаду или ручной газелью. Его слуги тоже обращались с ней ласковее, чем приставленные к ней женщины, и девочка сильно привязалась к самому юному из них, Ашоку, – он однажды нашел ее в дальнем уголке сада, где она тихо плакала от боли, укушенная мартышкой, которую дернула за хвост. Аш отвел Каири к Сите, чтобы она утешила и приласкала бедняжку, и Сита перевязала рану, дала малышке кусочек сахарного тростника и рассказала историю про Раму, прекрасная жена которого была похищена царем демонов с острова Ланка и впоследствии спасена с помощью Ханумана, царя обезьян.

– Так что дергать обезьян за хвост никак нельзя: это не только задевает их чувства, но и вызывает гнев Ханумана. А сейчас мы с тобой нарвем ноготков и сплетем маленький венок – я покажу тебе, как это делается, – который ты отнесешь к алтарю Ханумана в знак своего раскаяния. Мой сын Ашок отведет тебя туда.

Интересная история и плетение венка успешно отвлекли девочку от боли в укушенном пальце, и она, безбоязненно взяв Ашока за руку, радостно отправилась вместе с ним приносить извинения Хануману у алтаря возле слоновника, где гипсовая статуя обезьяньего царя плясала в сумерках. После этого она часто наведывалась в комнаты Ситы, хотя привязалась не к Сите, а к Ашу, и постоянно ходила за ним по пятам, точно упрямый бездомный щенок, который выбрал себе хозяина и от которого так просто не отделаешься. Впрочем, Аша это не слишком тяготило, тем более что Сита велела, чтобы он относился к одинокой маленькой девочке с особой добротой – не потому, что она принцесса, и не потому, что она сирота, обделенная вниманием и заботой, а потому, что родилась в день, вдвойне для него знаменательный: в годовщину его собственного рождения и в день их прибытия в Гулкот.

Главным образом поэтому Аш почувствовал себя в известном смысле ответственным за Каири, смирился с ролью предмета ее обожания и стал единственным человеком, который никогда не обращался к ней по прозвищу. Он называл девочку либо Джали (так она сама переиначила свое имя, еще не умея свободно выговорить все три слога), либо, в редких случаях, Ларла, то есть «милая», относился к ней с терпеливой нежностью, какую выказывал бы надоедливому котенку, и по мере своих сил защищал от насмешек или наглых выходок дворцовой челяди.

Слуги ювраджа в отместку дразнили Аша нянькой и называли айя-джи, покуда на помощь к нему неожиданно не пришел юврадж, который гневно отчитал своих людей, посоветовав не забывать, что Анджали-Баи – его сестра. После этого они смирились с ситуацией и со временем свыклись с ней. В любом случае до девочки никому не было дела, и вряд ли она, такая хилая и тощая, сумеет благополучно перенести обычные детские болезни и дожить до взрослого возраста, а на Ашока так и вовсе всем наплевать – похоже, даже ювраджу.

Но в последнем своем предположении слуги ошибались. Лалджи по-прежнему доверял Ашу, хотя сам не смог бы объяснить почему, и не собирался отпускать его. Об убийстве Туку и последовавшей за этим драке у них никогда не заходило разговора, но в скором времени Аш понял, что Лалджи не бросал слов на ветер, когда угрожал помешать ему покинуть Хава-Махал. Во дворец вели лишь одни ворота, Бадшахи-Дарваза, и с того самого дня Ашу не разрешалось выходить через них одному – только в обществе избранных слуг или чиновников, которые зорко следили, чтобы он не отбился от них и вернулся обратно.

– Это приказ, – вежливо сказали Ашу часовые и отправили его назад.

То же самое повторилось на следующий день и во все последующие дни, а когда Аш обратился с вопросом к Лалджи, тот ответил встречным вопросом:

– А зачем тебе выходить из дворца? Или тебе плохо здесь живется? Если что-нибудь нужно, ты только скажи Раму Дассу – и он пошлет кого-нибудь за этим. Тебе нет никакой нужды ходить по базарам.

– Но я хочу повидаться с друзьями, – возразил Аш.

– Разве я тебе не друг? – спросил юврадж.

На этот вопрос у Аша не было ответа, и он так никогда и не узнал, кто именно отдал приказ не выпускать его из дворца: раджа, сам Лалджи, который сказал, что не он, но его словам нельзя было верить, или же Джану-Баи, по каким-то своим причинам. Так или иначе, приказ оставался в силе, и Аш всегда сознавал это. Он был узником в крепости, хотя и имел относительную свободу передвижения в пределах ограниченного крепостными стенами пространства, а поскольку Хава-Махал занимал огромную площадь, Аш не мог пожаловаться на слишком уж строгое заключение. Как не мог пожаловаться и на одиночество, ведь в тот год он обзавелся двумя хорошими друзьями во дворце и нашел по меньшей мере одного союзника среди придворных ювраджа.

Тем не менее Аш остро сознавал свое положение узника. С крепостных стен, из полуразрушенных башен и венчающих их деревянных павильонов он видел мир, простиравшийся перед ним подобием разноцветной карты, – мир, который манил к свободе и далеким горизонтам. На юго-западе находился город, а за ним раскинулось широкое плато, на дальнем своем краю круто спускавшееся к реке и плодородным землям Пенджаба – порой, в ясные дни, даже можно было разглядеть пенджабские равнины. Но Аш редко обращал взор в ту сторону, ибо к северу от Хава-Махала начинались предгорья, а за ними, на всем горизонте от востока до запада, вздымались настоящие горы и зубчатая громада Дур-Хаймы, прекрасная и таинственная, поросшая рододендронами и гималайскими кедрами и увенчанная снежной шапкой.

Аш не знал, что появился на свет неподалеку от заснеженных пиков Дур-Хаймы и первые годы жизни провел высоко в Гималаях, что вечером перед сном он видел эти снежные шапки окрашенными в розовые тона заката или посеребренными луной, а по пробуждении наблюдал, как они меняют цвет с абрикосового и янтарного на ослепительно-белый с наступлением солнечного утра. Память о них хранилась лишь в его подсознании, потому что когда-то давно он накрепко запомнил их, как иной ребенок запоминает рисунок обоев на стене детской. Но, глядя на них сейчас, он точно знал, что где-то среди этих гор находится долина, о которой в прошлом Сита часто рассказывала на ночь. Их собственная долина. Безопасное укромное место, куда однажды они придут после многодневного путешествия по горным дорогам и через перевалы, где ветер пронзительно воет между черными скалами и зелеными ледниками, а холодный блеск снежных полей слепит глаза.

Теперь Сита редко заводила разговор о долине: днем она была слишком занята, а ночи Аш проводил в покоях ювраджа. Однако история, которую в детстве Аш часто слушал на сон грядущий, по-прежнему владела воображением мальчика, и он уже забыл, что речь в ней идет о вымышленном месте, а возможно, никогда и не сознавал этого. Он твердо верил в реальность долины и всякий раз, когда мог увильнуть от исполнения своих обязанностей – утром или вечером, но чаще в течение долгих праздных послеполуденных часов, когда весь дворец погружался в дрему и солнце нещадно припекало крепостные стены, – он поднимался на крытый балкончик, прилепившийся к стене Мор-Минар – Павлиньей башни, и, лежа там на теплом камне, завороженно смотрел на горы и думал о них. И строил планы.

Кроме него, о существовании балкончика знала только Каири. Они обнаружили его по счастливой случайности, так как из самой крепости он не был виден, скрытый за изгибом стены Мор-Минар. Мор-Минар являлась частью первоначальной крепости, сторожевой башней и наблюдательным постом, обращенным к предгорьям. Но крыша и лестница там давно обвалились, а вход в башню преграждала куча битого камня. Балкончик был пристроен позднее, вероятно для удовольствия какой-нибудь давно умершей рани, и казался здесь совершенно неуместным: изящная маленькая беседка из мрамора и красного песчаника, с ажурными узорчатыми стенками, увенчанная индусским куполом.

На ржавых дверных петлях болтались обломки истлевших досок, но хрупкие на вид ажурные стенки сохранились в целости, если не считать места, где в прошлом находилось вырезанное в мраморном кружеве окно, из которого рани со своими придворными дамами могла любоваться горами. Здесь, в передней части балкона, между изящными арками зияла пустота, а ниже стена башни отвесно уходила на сорок футов вниз, к поросшим кустарником скалам, которые, в свою очередь, круто уходили вниз на расстояние вчетверо большее – к самому плато. Через кустарник пролегали козьи тропы, но не многие люди отваживались забираться на такую высоту. А если бы даже кто и забрался, то едва ли заметил бы беседку, терявшуюся на фоне истрепанной дождями и ветрами каменной стены Мор-Минар.

В погоне за дикой мартышкой Аш и Каири перелезли через кучу камня при входе в башню и, посмотрев наверх, увидели беглянку на полпути к проему, зиявшему на месте рухнувшей крыши. Очевидно, некогда в башне были комнаты, и хотя перекрытия в них полностью исчезли, от обвалившейся лестницы, которая вела к ним, сохранились обломки ступенек, порой такие крохотные, что и мартышке-то нелегко было уместить ногу. Но куда может забраться мартышка, туда зачастую может последовать и проворный ребенок, а Аш в свое время поднаторел в лазании по городским крышам и не боялся высоты. Каири тоже лазила ловко, как белка, и подъем по обвалившейся лестнице оказался делом не особо трудным, если смести с разбитых ступенек неряшливые кучи прутиков и яичной скорлупы, оставленные здесь многими поколениями сов и галок. Дети благополучно забрались наверх и, проследовав за мартышкой в один из дверных проемов, очутились на крытом балкончике с ажурными стенками, который висел на головокружительной высоте, надежный и недоступный, как ласточкино гнездо.

Аш пришел в восторг от находки. Вот оно, наконец-то: укромное местечко, где он сможет уединяться в тяжелые минуты жизни, любоваться миром с высоты, мечтать о будущем – и наслаждаться одиночеством. Гнетущая атмосфера дворца с его неумолчным шепотом вероломства и интриганства, с постоянными заговорами, кознями и соперничеством здесь отступала, рассеянная чистым воздухом, который струился сквозь мраморное кружево, омывая и освежая маленькую беседку. И что самое замечательное, никто не станет оспаривать у Аша право собственности на нее, ибо, кроме мартышек, сов, ворон и крохотных желтых бюльбюлей с хохолками, сюда явно никто не наведывался уже лет пятьдесят и наверняка все давно забыли о существовании беседки.

Будь у Аша выбор, он без раздумий обменял бы свой балкончик на разрешение выходить в город, когда захочется, и, получив таковое, он не убежал бы – хотя бы из-за Ситы. Но, лишенный этого права, он обрадовался вдвойне, получив в свое распоряжение укромное убежище, где можно отдыхать от ссор и сплетен, вспышек раздражения и докучных разговоров. Убогие комнатушки, где обретались они с Ситой, не отвечали нужным требованиям, поскольку любой слуга, посланный на поиски Аша, всегда в первую очередь направлялся туда. Желательно было иметь укрытие понадежнее, откуда его не погонят выполнять какое-нибудь пустячное задание или отвечать на вздорный вопрос, который юврадж частенько успевал забыть к приходу своего слуги. С обнаружением этого балкона жизнь Аша в Хава-Махале стала терпимее. А с обретением двух таких друзей, как Кода Дад-хан, управляющий конюшнями, и его младший сын Зарин, он почти смирился с перспективой остаться во дворце навсегда…

Кода Дад был патаном, который в юности покинул родные пограничные горы и пустился в странствование по северным окраинам Пенджаба в поисках счастья. Он случайно забрел в Гулкот, где своим искусством соколиной охоты привлек внимание молодого раджи, всего два месяца назад взошедшего на престол после смерти отца. С тех пор минуло более тридцати лет, но Кода Дад так и не вернулся в родные края, разве только изредка туда наведывался. Он остался в Гулкоте служить при дворе раджи и ныне, в должности управляющего конюшнями, пользовался значительным влиянием в княжестве. О лошадях он знал абсолютно все и, по слухам, владел лошадиным языком – даже самые свирепые и норовистые жеребцы становились кроткими и послушными, когда он разговаривал с ними. Кода Дад стрелял так же хорошо, как ездил верхом, а в соколах и соколиной охоте разбирался не хуже, чем в лошадях. Сам раджа, человек весьма сведущий в данном предмете, часто спрашивал у него советов и неизменно им следовал. После первого визита в родные края Кода Дад вернулся с женой, которая в должный срок родила ему троих сыновей, и к настоящему времени он был гордым дедом нескольких внуков и порой разговаривал с Ашем об этих образцах совершенства:

– Они как две капли воды похожи на меня в молодости. Во всяком случае, так говорит моя мать, которая часто их навещает, ведь мы родом из страны юсуфзаев, что расположена неподалеку от Хоти-Мардана, где служит мой сын Авал-шах со своим полком и второй мой сын Афзал тоже.

Два старших сына Коды Дада поступили на службу к британцам, в тот самый Корпус разведчиков, где служил дядя Аша, Уильям, и теперь только Зарин-хан, самый младший, жил со своими родителями, хотя тоже мечтал о военной карьере.

Зарин был почти на шесть лет старше Аша и по азиатским меркам уже считался взрослым мужчиной. Но если не обращать внимания на разницу в росте, они двое очень походили друг на друга телосложением и мастью, ибо Зарин, как многие патаны, был сероглазым и светлокожим. Человек посторонний легко принял бы их за братьев, и Кода Дад действительно относился к ним как к таковым, называя обоих «сынок» и задавая обоим одинаково суровые трепки, когда полагал, что они заслуживают наказания. Подобные знаки внимания Аш почитал за великую честь, поскольку Кода Дад являлся реинкарнацией друга и героя его младенческих лет, чей образ потускнел в памяти, но оставался незабвенным, – мудрого, доброго и всезнающего дяди Акбара.

Именно Кода Дад научил Аша охотиться с соколом, дрессировать необъезженных жеребят, на полном скаку выдергивать из земли палаточный колышек острием копья и стрелять по движущейся мишени, попадая в нее девять раз из десяти, а по неподвижной мишени так вообще без единого промаха. И именно Кода Дад растолковал Ашу, что сдержанность благоразумна, а импульсивность опасна, и отчитал за привычку говорить или действовать без должного размышления. Речь шла, в частности, о его нападении на ювраджа и угрозе покинуть дворец.

– Если бы ты тогда придержал язык, то сейчас мог бы выходить в город, когда пожелаешь, а не сидел бы здесь взаперти, – сурово сказал Кода Дад.

Зарин тоже хорошо относился к мальчику и обращался с ним как с младшим братом, то награждая подзатыльниками, то поощряя добрым словом. И что самое замечательное, изредка Ашу разрешалось выходить с ними из Хава-Махала, каковые прогулки почти не отличались от одиночных вылазок: хотя Коде Даду и Зарину тоже строго было приказано не спускать с него глаз, они двое, в отличие от слуг ювраджа, нисколько не смахивали на тюремных конвоиров и с ними он наслаждался иллюзией свободы.

Аш успел забыть пушту, которым в малолетстве овладел в экспедиции отца, но сейчас снова научился говорить на нем, поскольку это был родной язык Коды Дада и Зарина, а Аш, как свойственно мальчишкам, хотел подражать своим героям во всем. В их обществе он говорил только на пушту, что приятно удивляло Коду Дада, но страшно раздражало Ситу – она стала ревновать мальчика к старому патану, как некогда ревновала к Акбар-хану.

– Он не поклоняется богам, – с осуждением сказала Сита. – Вдобавок хорошо известно, что все патаны – прирожденные преступники. Они воры, душегубы и убийцы коров, и меня печалит, Ашок, что ты проводишь столько времени в обществе дикарей. Они научат тебя плохому.

– Мама, разве плохо ездить верхом, стрелять и охотиться с соколом? – возразил Аш.

Он считал, что перечисленные достоинства с лихвой окупают такие незначительные недостатки, как склонность к воровству и убийству, и, несмотря на все наставления Ситы и предостережения жрецов, никогда не понимал, почему коров следует почитать за священных животных. Будь это лошади, или слоны, или тигры, он бы еще понял. Но коровы…

Удержать в голове всех богов маленькому мальчику было трудно, ведь их так много: Брахма, Вишну, Индра и Шива, которые все один и тот же бог, но одновременно разные боги; Митра, повелитель солнца, и грозная Кали, повелительница черепов и крови, она же Парвати, милостивая и прекрасная; Кришна Многолюбимый, Хануман-обезьяна и толстопузый Ганеша со слоновьей головой, рожденный, как ни странно, от союза Шивы и Парвати. Всех этих и сотни других богов и богинь надлежало умилостивлять дарами, приносимыми жрецам. Однако Кода Дад говорил, что есть лишь один Бог, чьим пророком является Магомет. Разумеется, это сильно упрощало дело, разве только порой казалось непонятным, кому же поклоняется Кода Дад в действительности: Богу или Магомету. Бог, по словам Коды Дада, живет на небе, но его почитатели не вправе произносить молитвы, покуда не обратятся лицом в сторону Мекки, где родился Магомет. И хотя Кода Дад с презрением отзывался об идолах и идолопоклонниках, он рассказал Ашу про священный камень в Мекке, который все мусульмане почитали святыней и которому поклонялись точно так же, как индусы – своим каменным изваяниям, символизирующим Вишну.

Не желая идти ни против Ситы, ни против Коды Дада, Аш после долгих раздумий решил, что лучше выбрать для поклонения своего собственного идола. Это право, по мнению мальчика, давала одна молитва, однажды услышанная Ашем в городском храме от священника, обращавшегося к богам следующим образом:

О бог, прости мне ограниченность природы человеческой.

Повсюду ты, но я тебе свершаю поклонение здесь.

Бесформен ты, но поклоняюсь я тебе в сих формах.

Ты не нуждаешься в хвалах, но возношу тебе молитвы и хвалы.

Прости мне ограниченность природы человеческой.

Такой подход к делу показался Ашу в высшей степени разумным, и после непродолжительного размышления он выбрал группу заснеженных пиков, вид на которые открывался с балкона Павлиньей башни. Остроконечные вершины, возносившиеся над далекими горными грядами подобием крепостных башен некоего сказочного города, были известны в Гулкоте под названием Дур-Хайма – Далекие Шатры. Аш счел горы более приятным предметом поклонения, чем уродливый, размалеванный красной краской лингам[6], которому приносила жертвы Сита, и вдобавок он мог обращаться к ним лицом во время молитвы, как Кода Дад обращался в сторону Мекки. Кроме того, рассудил Аш, кто-то же создал их. Возможно, тот же самый «кто-то», кого признают и Сита со своими жрецами, и Кода Дад со своими мусульманами. Как наглядное проявление могущества этого существа, горы определенно достойны поклонения. И это был его личный объект поклонения. Выбранный им самим защитник, покровитель и благодетель Ашока, сына Ситы и слуги ювраджа Гулкота.

– О бог, – прошептал Аш, обращаясь к Дур-Хайме, – повсюду ты, но я тебе свершаю поклонение здесь…

Принятый в качестве такового, прекрасный многовершинный горный массив сразу обрел свою неповторимую индивидуальность и в конце концов стал казаться Ашу живым существом – тысячеликой богиней, которая в отличие от символических каменных изображений Вишну и священного камня в Мекке принимала разные обличья при каждой перемене погоды и смене сезона, в каждый час каждого дня. Подобная мерцающему пламени на заре и блистающему серебру в полдень. Золотая и розовая на закате, сиреневая и бледно-лиловая в сумерках. Серовато-синяя на фоне грозовых облаков, темная на фоне звездного неба. А в дождливый сезон она одевалась в многочисленные покровы туманов и пряталась за стальной завесой ливней.

Отправляясь в свое убежище, Аш всякий раз брал с собой пригоршню зерна или букетик цветов и клал их на осыпающийся край балкона как приношение Дур-Хайме. Птицы и белки с благодарностью поедали зерно и со временем стали на удивление ручными: они безбоязненно прыгали и шмыгали взад-вперед по телу лежащего мальчика, словно он был каменным изваянием, и требовали корма с настойчивостью профессиональных попрошаек.

– Где ты был, милый? – ворчливо спрашивала Сита. – За тобой приходили, и я сказала, что ты наверняка болтаешься где-нибудь с презренным патаном и его соколами или торчишь на конюшне с его никчемным сыном. Придворному ювраджа негоже водить знакомство с такими людьми.

– Похоже, слуги ювраджа считают меня твоим сторожем, – брюзжал Кода Дад. – Они явились сюда с расспросами: «Где он?», «Чем сейчас занимается?», «Почему его здесь нет?»

– Где ты шлялся? – сердито осведомлялся Лалджи. – Биджурам и Мохан искали тебя повсюду. Я не желаю, чтобы ты пропадал неведомо где. Ты мой слуга. Я хотел поиграть в чаупар[7].

Аш извинялся и говорил, что гулял в одном из садов либо наведывался в конюшни или в слоновник, а потом они садились играть в чаупар, и история забывалась – до следующего раза. В громадном Хава-Махале было легко затеряться, а Лалджи знал, что мальчику никак не выйти за ворота одному и что рано или поздно его разыщут. Но все же юврадж предпочитал постоянно иметь Ашока где-нибудь поблизости, интуитивно чувствуя, что он единственный, кого нельзя подкупить или склонить к измене. Впрочем, поскольку «несчастные случаи» больше не повторялись, он постепенно начинал приходить к мысли, что страхи старой Данмайи являлись в значительной мере плодом воображения и что Биджурам был прав, когда сказал, что никто, даже нотч, не посмеет причинить ему вреда. Коли так, у него больше не было причин держать Ашока при себе, тем более что он не находил мальчика таким занятным собеседником, как Пран, Мохан или Биджурам, который – пусть он не заслуживал доверия и был почти на десять лет старше (Биджураму уже стукнуло двадцать) – всегда с охотой развлекал его разными скандальными историями из жизни обитательниц зенаны или приобщал к каким-нибудь приятным порокам. На самом деле если бы не странная уверенность, что Ашок для него все равно что талисман, оберегающий от опасности, Лалджи, наверное, уволил бы его, уж слишком часто в пристальном взгляде младшего мальчика читалось чувство, очень похожее на презрение, а его решительное нежелание смеяться непристойным остротам Биджурама или жестоким выходкам Пунвы отдавало осуждением, унижавшим достоинство Лалджи. Помимо всего прочего, он начинал ревновать к Ашоку.

Все началось из-за Анджали, хотя в данном случае юврадж испытывал лишь самое слабое недовольство, так как она была всего-навсего глупым ребенком, к тому же невзрачным. Будь она красивой или обаятельной девочкой, он бы видел в ней соперницу в борьбе за любовь отца и ненавидел бы ее, как ненавидел проклятую нотч и ее старшего сына, своего сводного брата Нанду. Но Лалджи помнил доброе отношение к себе фаранги-рани и отплатил за него добрым отношением к ее дочери, молчаливо утвердив Ашока в должности неофициального наставника, воспитателя и защитника этого «маленького незрелого плода манго», Каири-Баи. Но он почувствовал досаду, когда один из его конюших, Хиралал, проникся симпатией к мальчику, и еще сильнее разозлился, когда Кода Дад, которого все молодые щеголи во дворце почитали живой легендой, сделал то же самое. Ибо Кода Дад пользовался благосклонным вниманием раджи и хорошо отзывался о мальчике.

Правитель Гулкота был тучным, апатичным мужчиной, который из-за непомерного пристрастия к вину, женщинам и опиуму преждевременно утратил былое здоровье и в свои пятьдесят с небольшим выглядел гораздо старше. Он любил своего старшего сына и испытал бы неописуемое потрясение при одной мысли, что кто-то может желать зла его наследнику. И он без колебаний предал бы смерти даже саму нотч, если бы узнал наверное, что она покушалась на жизнь мальчика. Но, будучи человеком немолодым и обремененным лишним весом, раджа избегал отрицательных эмоций. Он заметил, что всякий раз, когда он уделяет хоть самое малое внимание Лалджи, у него тут же начинаются нелады с очаровательной Джану-Баи. Посему в интересах собственного спокойствия он крайне редко виделся со своим старшим сыном, и Лалджи, любивший отца пылкой, ревнивой любовью, глубоко переживал такое небрежение и ужасно злился, если во время своих коротких визитов тот обращался хотя бы с несколькими словами еще к кому-либо.

Раджа заговаривал с Ашем только потому, что Кода Дад как-то заметил в беседе с ним, что мальчику стоит дать достойное воспитание, а также благодаря смутным воспоминаниям, что однажды мальчик спас жизнь Лалджи и это обстоятельство дает ему право на известное внимание. Поэтому он обращался с Ашем милостиво и иногда брал его с собой, когда выезжал опробовать нового сокола в охоте на пернатую дичь, в изобилии водившуюся на равнинных участках плато. В таких случаях Лалджи всегда впадал в хандру и раздражение, а впоследствии обязательно осуществлял какую-нибудь мелкую злобную месть. Например, неотлучно держал Аша при себе по многу часов подряд, не позволяя ни есть, ни пить, ни даже присесть на минутку, пока у того не начинала кружиться голова от усталости, или же, обнаруживая изощренное коварство, намеренно выводил его из себя бессмысленно жестоким обращением с одним из своих ручных животных, чтобы потом подвергнуть наказанию за неизбежную вспышку негодования.

Придворные Лалджи, равняясь на своего господина, всячески старались испортить жизнь малолетнему выскочке-конюшонку, чье неожиданное возвышение всегда их возмущало, и единственным исключением здесь был Хиралал, служебные обязанности которого туманно определялись названием «конюший ювраджа».

Хиралал единственный из всех относился к Ашу благожелательно, и он один никогда не восхищался садистскими выходками Биджурама и не смеялся его сальным шуткам. Вместо этого он обычно зевал и с рассеянным видом, явственно свидетельствующим о скуке, покорности обстоятельствам и отвращении, принимался теребить черную жемчужину, висящую у него в ухе. Сам по себе сей жест был всего лишь привычкой, но неизменно приводил в ярость Биджурама, подозревавшего (справедливо), что огромная жемчужина является умышленной пародией на бриллиантовую серьгу, которую носил он сам, и что на фоне ее редкой красоты (жемчужина имела форму груши и переливчатый цвет голубиного пера) его собственный бриллиант кажется дешевой стекляшкой – точно так же, как рядом со скромным серым шелковым ачканом конюшего его яркие наряды выглядели безвкусными и плохо скроенными.

Хиралал вроде бы никогда не утруждал себя никакой работой и всегда имел сонный вид, но его лениво прикрытые веками глаза были отнюдь не такими ненаблюдательными, какими казались, и на самом деле ничто не ускользало от них. По природе своей добродушный и покладистый, он славился леностью, которая стала постоянным предметом шуток во дворце и снискала ему репутацию своего рода придворного шута, чьи высказывания не следует принимать всерьез.

– Не обращай на них внимания, малец, – ободряюще говорил он Ашу. – Они жалкие тупицы, изнывающие от скуки, и за неимением иных развлечений вынуждены искать, кого бы подразнить и помучить. При виде замешательства и растерянности другого существа они ощущают собственную значимость, даже если это существо – всего лишь малый ребенок или ручная газель. Если ты не станешь показывать, что тебя это трогает, им скоро надоест такая забава. Верно ведь, Биччху-джи?

Обращение по прозвищу было дополнительным оскорблением, и Биджурам вперял в Хиралала яростный взгляд прищуренных глаз, а остальные придворные сердито хмурились и недовольно ворчали. Но Лалджи делал вид, будто ничего не слышал. Он знал, что не может наказать или уволить Хиралала, приставленного к нему самим раджой (как порой подозревал Лалджи, по наущению ненавистной мачехи-нотч), и потому предпочитал притвориться глухим. Вдобавок следовало признать, что конюший – шпион он или нет – умел быть и остроумным, и занятным: он отпускал смешные шутки и придумывал разные дурацкие игры, которые развеселили бы любого даже в самый безрадостный день, и жизнь без него стала бы гораздо скучнее.

Аш проникся признательностью к Хиралалу и извлек пользу из его совета, оказавшегося весьма разумным. Он научился скрывать свои чувства и стоически переносить наказания. Но хотя со временем он приобрел умение сохранять равнодушный вид во всех обстоятельствах, кипевшие у него в душе эмоции оставались прежними – и даже более сильными, поскольку за неимением выхода загонялись глубже и не стихали дольше. Однако именно Хиралал заставил мальчика понять, что Лалджи заслуживает скорее жалости, чем неприязни, и что его собственное положение неизмеримо лучше положения озлобленного и растерянного маленького принца.

– Притесняя тебя, он просто мстит за недостаток любви, в которой нуждается, но которой не получает, – сказал Хиралал. – Если бы Лалджи никто никогда не любил, сейчас он вел бы себя иначе, ибо многие вырастают без любви и не знают, что они потеряли. Но, однажды познав любовь, он понял, сколь тяжело ее лишиться. Вот почему он чувствует себя несчастным. Когда он изводит, мучает и несправедливо наказывает тебя, ты всегда можешь пойти пожаловаться своей матери, и она утешит тебя и поплачет над твоими ранами. Но Лалджи не к кому обратиться за утешением, если не считать этой старой ведьмы, няни Данмайи, которая только пугает беднягу вечными предостережениями об опасности, заставляя бояться собственной тени. Будь терпелив с ним, Ашок, ведь ты счастливее его.

Аш старался сохранять терпение, хотя это давалось ему с трудом. Но более ясное понимание незавидного положения ювраджа, безусловно, помогало делу, и за это мальчик был благодарен Хиралалу.

На следующий год Лалджи женили, и за суетой приготовлений к свадьбе и празднеству вражда была временно забыта. Погруженный в дрему громадный дворец ожил и загудел, точно потревоженный улей, когда в него толпой хлынули художники и маляры с ведрами извести и красок. Обшарпанные пыльные стены, потолки, арки засверкали свежими яркими росписями и позолотой. Нотч, как и следовало ожидать, возревновавшая к пасынку, который стал центром всеобщего внимания, то дулась, то закатывала скандалы, а родственники невесты вызвали значительное волнение во дворце прямо накануне свадьбы, внезапно потребовав удвоить предварительно оговоренный выкуп за невесту и тем самым приведя отца жениха в такую ярость, что он чуть было не отменил бракосочетания. Но таким поступком он навлек бы позор на всех заинтересованных лиц, поэтому после нескольких часов споров, льстивых уговоров и ожесточенного торга стороны достигли компромисса и приготовления к свадьбе продолжились.

Невестой была восьмилетняя дочь раджи маленького горного княжества, которая после свадьбы возвращалась к родителям до времени, пока не станет достаточной взрослой, чтобы осуществить брачные отношения. Впрочем, данное обстоятельство никак не влияло на продолжительность и замысловатость тщательно разработанного церемониала. Это растянутое и утомительное мероприятие обошлось радже в огромные деньги, которые он мог бы употребить с бо́льшим толком на оказание помощи беднякам или на ремонт дорог в Гулкоте, – правда, подобная мысль даже не приходила на ум ни самому правителю, ни подданным, а если бы вдруг кому и явилась, то была бы единодушно отвергнута всеми в пользу веселья и развлечений, какие сулит истинно пышная свадьба.

Все гулкотцы от души наслаждались роскошным празднеством, дарами в виде пищи и денег, раздававшихся беднякам, и зрелищем небывалого великолепия. Фейерверки, оркестры, шествие к храму по освещенному факелами городу, гарцующие всадники и тяжело ступающие слоны в попонах из сверкающей парчи, с полными разодетых гостей серебряными паланкинами на спинах пленяли взоры горожан и истощали казну. Это нисколько не волновало раджу, но очень злило нотч, которая громко негодовала по поводу бессмысленной траты денег и успокоилась, только получив в подарок от правителя княжества горсть рубинов и алмазов.

5

Аш наслаждался свадебными торжествами не меньше любого другого, а четырехлетняя Каири впервые за свою короткую жизнь принимала участие в официальной церемонии в качестве принцессы Гулкота.

Как сестра ювраджа, именно Каири имела почетное право вручить невесте первые дары, что она и сделала, облаченная в непривычный пышный наряд и украшенная сверкающими драгоценностями, поначалу восхитившими малышку переливчатым блеском, но вскоре утомившими своей тяжестью и тем, что больно царапали кожу острыми краями. Но поскольку до сих пор единственным ее украшением была маленькая перламутровая рыбка, которую она носила на шнурке на шее как талисман (прежде безделушка принадлежала ее матери и являлась фишкой из китайского набора), девочка упивалась сознанием собственной значимости, придаваемой ей драгоценностями. Было замечательно хоть раз в жизни почувствовать себя важной особой, и Каири нашла облегчение в этом чувстве и выполнила свои обязанности с должной серьезностью.

Церемонии и празднества продолжались более недели, а когда они завершились и новобрачная и гости отбыли домой, все украшения у Каири мигом забрали и вернули обратно в один из многочисленных сундуков, теснившихся в сокровищнице раджи, и только потрепанные гирлянды, увядшие венки, застоявшийся запах курений и осыпавшиеся сухие цветы продолжали напоминать о знаменательном событии. Хава-Махал и раджа вновь погрузились в летаргический сон, а рани Джану-Баи принялась строить планы гораздо более зрелищных бракосочетаний для своих собственных маленьких сыновей.

Что же касается Лалджи, то, когда все возбуждение улеглось и осталось в прошлом, он обнаружил, что почетное положение женатого мужчины нисколько не прибавило ему значимости в глазах окружающих и что, несмотря на всю важность события, он вполне мог бы обойтись без этих долгих, утомительных церемоний. Свою жену он считал маленьким глупым существом, причем не особо привлекательным, и мог лишь надеяться, что с возрастом она похорошеет. Данмайя сказала, что непременно похорошеет, но Данмайя скажет все, что угодно, только бы он был доволен. После отбытия гостей отец потерял всякий интерес к нему, и Лалджи снова томился смертельной скукой и был раздражен и подавлен, как никогда прежде. По этой причине он постоянно ссорился со своими придворными и сделал жизнь Аша настолько невыносимой, что именно тогда, в тот унылый, тягостный период, последовавший за свадьбой, Аш впервые завел с Ситой разговор о побеге из Гулкота.

Сита пришла в ужас от одной этой мысли, но вовсе не потому, что беспокоилась о своем благополучии, ибо была готова пожертвовать всем ради любимого сына. Просто она считала, что лучше, чем здесь, Ашоку нигде не будет и что нынешнее его настроение является всего лишь естественной реакцией на грубое и вздорное поведение ювраджа, который скоро успокоится. Сита знала обо всех проблемах Лалджи, поскольку во дворце мало что оставалось секретом. И хотя женщину сердило, что он срывает свое раздражение на ее любимом сыне, она, как и Хиралал, не могла не испытывать жалость к лишенному матери, обделенному вниманием наследнику, чей отец не желал оказать ему никакой поддержки и чья мачеха молилась о его безвременной смерти. Безусловно, такие приступы хандры и вспышки жестокости вполне естественны для несмышленого мальчонки, оказавшегося в столь невыносимом положении, и Ашок должен смириться с ними и постараться не обращать на них внимания. Помимо всего прочего, юврадж никогда не позволит ему покинуть дворец, а значит, следует выбросить из головы всякую мысль о побеге. Бежать отсюда невозможно, а если даже получится – куда, спрашивается, они направятся? Где еще они смогут жить в таком же благополучии и безопасности, как здесь, во дворце раджи, и иметь высокое жалованье и положение придворных слуг?

– Значит, тебе платят жалованье, мама? – с горечью спросил Аш. – А вот мне не платят, хотя и обещали. Да, мне выдают еду и одежду. Но только не деньги. А если я спрашиваю, мне говорят: «Позже. В другой раз. В следующем месяце». У меня нет ни пайсы, чтобы дать тебе или потратить самому.

– Но, милый, мы оба сыты и одеты, – сказала Сита. – У нас есть крыша над головой и очаг, чтобы греться возле него. Кроме того, не забывай: в один прекрасный день юврадж станет раджой, и тогда он вознаградит тебя и осыплет своими милостями. Он всего лишь мальчик, Ашок, маленький несчастный мальчик. Вот почему он порой бывает несправедлив. Но с возрастом он поумнеет. Вот увидишь. Тебе нужно только потерпеть и подождать еще немного.

– Сколько еще ждать? Год? Два? Три? Ах, мама…

– Знаю, сынок, знаю. Но я уже не так молода, как прежде, и…

Сита не закончила фразы, но Аш внимательно посмотрел на нее и впервые заметил с легким испугом, что в последнее время мать сильно похудела, а серебряных волос у нее, прибавлявшихся с каждым годом, уже стало больше, чем темных, и теперь она скорее седая, нежели черноволосая. Она выглядела усталой, и Аш задался вопросом, не заставляют ли ее слишком много работать в отведенном Каири крыле дворца. Он должен поговорить с Каири, объяснить, что его маму нельзя расстраивать или обременять непосильным трудом. Однако в данный момент именно он расстраивал ее, и, осознав это, Аш крепко обнял Ситу в неожиданном приступе раскаяния и сказал, что, конечно, они останутся, он просто пошутил и, покуда она здесь счастлива, они не покинут Хава-Махал.

Аш никогда больше не заводил разговора на эту тему и впоследствии всегда делал вид, будто при дворе ювраджа все в порядке. Он изо всех сил старался не показывать матери, что недоволен или несчастен. Каири, которую он строго отчитал за недостаточно уважительное отношение к Сите, горячо заверила мальчика, что ее обязанности вовсе не тяжелы.

– Думаю, она устает, потому что старая, – осмелилась предположить Каири после минутного раздумья. – Старые женщины всегда устают, ты же знаешь. Данмайя постоянно жалуется на усталость.

Но мама вовсе не старая, подумал Аш, совсем не такая, как сморщенная, седовласая Данмайя. И он снова почувствовал страх. Именно под влиянием страха он заговорил с Каири грубо и сказал, что она глупая, безмозглая и ничего не понимает и что он сам не знает, зачем тратит время на разговоры с ней или почему позволяет, чтобы она бегала за ним, точно бездомный котенок, не давая ему ни минуты покоя. «Мяу! Мяу! Девчонки!» – с чисто мужским презрением произнес Аш и зло добавил, что, к его счастью, у него нет сестер. Каири горько расплакалась и не успокоилась, пока он не разрешил повязать себе на запястье шелковый шнурок, став таким образом ее «браслетным братом» в согласии с древним обычаем, позволяющим женщине подарить или отослать браслет любому мужчине, который, приняв дар, впоследствии обязан всегда приходить к ней на помощь по первому зову, как к настоящей сестре.

Но хотя упорное обожание Каири зачастую досаждало Ашу, в конце концов он искренне полюбил маленькую девочку и проникся к ней чувством собственности, какого не испытывал со времени смерти Туку. В качестве преданного ручного существа Каири устраивала мальчика даже больше, чем Туку, ведь она умела разговаривать. Как и Туку, малышка любила его, повсюду ходила за ним и зависела от него, и со временем она заняла в сердце Аша пустое место, прежде принадлежавшее маленькому мангусту. Было приятно сознавать, что наконец-то у него есть живое существо, которое можно ласкать и защищать без всякого опасения, что Лалджи или кто другой причинит ему вред. Но из осторожности он велел Каири не проявлять слишком открыто своих нежных чувств к нему.

– Я всего лишь слуга твоего брата, а потому Лалджи и остальным это может не понравиться, – объяснил он.

Несмотря на свой малый возраст, Каири все поняла и впоследствии редко заговаривала с Ашем при посторонних – только когда они находились наедине или с Ситой. Они придумали способ общаться друг с другом через разговоры, происходящие у них с третьими лицами, и вскоре научились извлекать подлинный смысл из ничего не значащих с виду фраз, обращенных к Лалджи, к одному из придворных или же, чаще всего, к попугаю либо ручной мартышке. Они оба находили удовольствие в такой игре и вскоре настолько в ней наловчились, что никто, кроме Хиралала, от чьего внимания ничего не ускользало, ни разу не заподозрил, что болтовня маленькой девочки и редкие брошенные вскользь замечания мальчика имеют двойной смысл. Таким образом они часто открыто договаривались о встрече в определенные часы дня и в определенных местах, для каждого из которых придумали кодовое название: либо во дворике Ситы, либо на балконе Павлиньей башни, где они кормили птиц и белок, обсуждали последние события во дворце или сидели в приятном молчании, задумчиво глядя на далекие снежные вершины.

В тот год Аш лишился одного из своих немногочисленных друзей. Осенью Зарин покинул Хава-Махал, чтобы присоединиться к своим старшим братьям, служившим соварами в Корпусе разведчиков.

– Зарин – прирожденный наездник, и я научил его всему, что знаю сам об искусстве стрельбы и владения мечом, – сказал Кода Дад. – Настало время ему самому пробивать себе дорогу в жизни. Война – мужское дело, а на границе всегда идут бои.

Кода Дад позаботился о том, чтобы сыну выдали лучшего коня во всем Гулкоте. Поступить в Корпус разведчиков стремились многие, но принимали туда только самых искусных наездников и самых метких стрелков из длинного списка претендентов. Ни Аш, ни Зарин ни минуты не сомневались в успехе, и Зарин уехал прочь, уверенный в своих силах, на прощание пообещав Ашу вернуться в первый же свой отпуск.

– А когда ты станешь совсем взрослым, то приедешь в Мардан и тоже станешь соваром, – заверил мальчика Зарин. – Мы с тобой будем ходить в атаки и участвовать в разграблении городов. Так что постарайся научиться всему, чему может научить тебя мой отец, чтобы мне не пришлось краснеть за тебя, когда ты явишься туда в качестве новобранца.

После отъезда Зарина жизнь в Хава-Махале показалась еще скучнее, чем прежде, и, когда из Мардана пришло известие, что он вступил в рисалу (кавалерию) и стал соваром, владевшее Ашем беспокойство возросло, а вместе с ним укрепилось намерение последовать примеру друга и стать солдатом. Поэтому мальчик никогда не упускал возможности поупражняться в верховой езде и стрельбе с Кодой Дадом, хотя Сита всячески старалась отговорить его от новых планов на будущее. Одно упоминание о разведчиках приводило в ужас Ситу, чье враждебное отношение к Коду Даду и Зарину объяснялось главным образом их связью с этим полком. Она испытала сильнейшее потрясение, когда поняла, что даже здесь, в Гулкоте, где она полагала себя в полной безопасности, Ашок завел дружбу с людьми, которые однажды могут обратить на него внимание его дяди-ангрези. И она сделала все возможное, чтобы предотвратить такую беду.

Солдаты – люди грубые, утверждала Сита; они получают низкое жалованье и ведут опасную, беспорядочную жизнь; спят в палатках или на голой земле и у них никогда нет крыши над головой или уютного дома для семьи. С чего вдруг Ашок решил пойти в солдаты?

Она казалась такой расстроенной и встревоженной, что Аш оставил всякие разговоры на эту тему и сделал вид, будто просто пошутил. Он решил, что мысль о военной службе не понравилась матери только потому, что ее подсказали Кода Дад и Зарин, всегда вызывавшие у нее неприязнь, и даже не заподозрил, что у Ситы есть иные причины для возражений. Мальчик никогда больше не заговаривал о своих планах с Ситой, но продолжал обсуждать их с Кодой Дадом и часто заводил речь о своем решении стать солдатом с Каири, которая, несмотря на свой малый возраст и недостаток понимания, оказалась благодарным и сочувственным слушателем.

Каири была готова часами слушать любые рассказы Аша, и он обнаружил, что ей не надо ничего объяснять – она, похоже, понимала его интуитивно, хотя вряд ли что-нибудь задерживалось у нее в памяти надолго, кроме историй про долину. Каири отдавала предпочтение этому предмету перед всеми прочими, долина стала для нее таким же реальным местом, как и для Аша, и девочка считала само собой разумеющимся, что она тоже отправится туда и поможет строить дом. Двое детей придумывали план дома комната за комнатой, добавляя новые помещения и различные декоративные элементы, постепенно превращая скромную хижину во дворец, но в конце концов, утомленные великолепием, уничтожали все взмахом руки и начинали планировать заново – на сей раз крохотное жилище с низкими потолками и тростниковой крышей.

– Но даже такой домик будет стоить уйму денег, – встревоженно говорила Каири. – Много, много раз по десять рупий.

Она умела считать лишь до десяти.

Однажды девочка принесла Ашу серебряную монетку достоинством в четыре аны, сказав, что пора начинать копить деньги на дом. Мальчик уже давно не держал в руках даже такой мелкой монеты, и она показалась ему целым состоянием. Он с удовольствием потратил бы ее на множество разных вещей, но вместо этого спрятал под расшатавшимся камнем в полу балкона Павлиньей башни, сказав Каири, что они будут добавлять к ней другие монетки по мере их поступления. Они так ничего больше и не добавили к своим накоплениям, поскольку жалованье в Хава-Махале платили крайне неохотно, хотя кормили там сытно и новую одежду исправно выдавали, когда старая приходила в негодность. Прежняя жизнь в городе представлялась Ашу чудесной порой благополучия и свободы, и он с тоской вспоминал о своем скромном жалованье конюшонка у Дуни Чанда.

Было унизительно сознавать, что сейчас он не в состоянии внести в общее дело даже такую скромную лепту, какую внесла Каири, и что, даже если он когда-нибудь получит разрешение оставить службу у ювраджа и преодолеет предубеждение Ситы против военной карьеры, он все равно не сможет присоединиться к Зарину. Кода Дад говорил, что в кавалерию разведчиков может поступить только силладар, то есть тот, кто является в полк со своим конем, а также с деньгами на покупку обмундирования, и эта сумма возвращается ему по увольнении. У Зарина были и конь, и деньги, но Аш не смог бы достать ни того ни другого.

– Когда я выйду замуж, я дам тебе столько денег, сколько нужно, – утешила мальчика Каири.

Вопрос о ее помолвке уже обсуждался на женской половине Хава-Махала.

– Да какой в этом толк? – неблагодарно ответил Аш. – Будет уже слишком поздно. Ты не выйдешь замуж еще много лет – ты ведь совсем ребенок.

– Мне скоро исполнится шесть, – с горячностью возразила Каири, – а Аруна говорит, что в таком возрасте уже выходят замуж.

– Тогда тебя увезут далеко-далеко отсюда, на расстояние многих дней пути, и, какой бы богатой ты ни стала, ты не сможешь переслать деньги в Гулкот, – ответил Аш, настроенный смотреть на вещи мрачно. – В любом случае твой муж может и не дать тебе денег.

– Даст, даст, не сомневайся. Если я стану махарани, у меня будет много кроров[8] рупий, как у Джану-рани. И еще алмазы, жемчуг, слоны и…

– И старый, жирный, лысый муж, который будет тебя бить, а потом помрет, когда ты будешь совсем молодой, и тебе придется стать сати и сгореть заживо на погребальном костре вместе с ним.

– Не говори так!

Голос Каири задрожал, ее маленькое личико побледнело. Ворота сати со скорбным фризом из красных отпечатков рук всегда наводили на нее ужас, и она не могла без содрогания видеть это трагическое напоминание о десятках и сотнях женщин, оставивших там эти отпечатки, – жен и наложниц, которых сожгли заживо вместе с телами покойных раджей Гулкота и которые окунали ладони в красную краску и прижимали к камню, когда выходили через Ворота сати из дворца, отправляясь в свой последний короткий путь к погребальному костру. Такие изящные маленькие ручки, иные размером не больше, чем у нее самой. Британцы запретили варварский обычай сожжения вдов, но все знали, что он по-прежнему практиковался в отдаленных и независимых княжествах, где белые люди появлялись редко, и добрая половина жителей Гулкота помнила, как бабушка Каири, старая рани, горела в пламени, пожиравшем тело ее мужа, вместе с тремя младшими женами и семнадцатью наложницами.

– На твоем месте, Джали, я бы вообще не стал выходить замуж, – сказал Аш после минутного раздумья. – Это слишком опасно.

Европейцы крайне редко посещали Гулкот. Хотя после мятежа сипаев 1857 года княжество официально стало частью территории, подпадающей под юрисдикцию Британской короны, отсутствие там дорог и мостов по-прежнему отпугивало путешественников, а поскольку Гулкот не доставлял никаких неприятностей, власти временно оставили его в покое и сосредоточились на более насущных проблемах субконтинента. Осенью 1859 года раджа, желая предупредить вмешательство в дела Гулкота, отправил своего премьер-министра и делегацию из представителей знати договориться о заключении союза с новыми правителями, но только весной 63-го полковник Фредерик Бинг из политического департамента нанес официальный визит правителю Гулкота, прибыв в сопровождении нескольких своих секретарей и отряда сикхской кавалерии под командованием британского офицера.

Данное событие вызвало огромный интерес у гулкотских подданных, чье знакомство с европейцами до сих пор ограничивалось упомянутым выше колоритным казаком-наемником Сергеем Водвиченко и его злополучной дочерью-полукровкой, фаранги-рани. Гулкотцам не терпелось увидеть, как выглядят сахиб-логи и как они станут вести себя. А еще больше всем хотелось насладиться празднеством, которое устраивалось по случаю сего знаменательного события. Торжества обещали стать поистине великолепным праздником, и никто не ждал его с бо́льшим нетерпением, чем Аш, хотя Сита ясно дала понять, что крайне не одобряет визитов чужестранцев в княжество, и всячески старалась отговорить сына от участия в каких-либо церемониях или даже от присутствия при дворе во время пребывания там англичан.

– С какой стати они приезжают сюда и суются в наши дела? – ожесточенно говорила Сита. – Нам вовсе не нужно, чтобы какие-то фаранги указывали нам, что можно и что нельзя, и причиняли всем беспокойство и неприятности… задавали разные вопросы. Обещай мне, Ашок, что ты и близко не подойдешь к ним.

Страстность матери приводила в недоумение Аша, который так и не забыл высокого седого мужчину, часто читавшего ему лекции о преступности всякой несправедливости. Больше о том мужчине он не помнил ничего, если не считать странного и неприятного воспоминания о мертвенно-бледном безжизненном лице, мельком увиденном в тусклом свете лампы, и еще о злобной грызне шакалов в пустынном лагере – эти звуки вселили в него такой ужас, что он до сих пор не мог слышать шакальего воя без содрогания. Но Аш давно понял, что матери не нравятся любые упоминания о прошлом, и потому решительно не желал о нем заговаривать. Возможно, когда-то фаранги обошлись с ней дурно, и именно поэтому сейчас она так старается оградить его от встречи с английскими гостями. Однако с ее стороны неразумно рассчитывать, что он оставит свои служебные обязанности на время пребывания британцев во дворце: это никак невозможно, ведь в ходе предстоящего визита Лалджи потребуются услуги всех придворных.

Однако накануне прибытия полковника Бинга Аш по непонятной причине тяжело занемог, поев приготовленной матерью пищи, и следующие несколько дней пролежал пластом в постели в комнатах Ситы, не в силах думать ни о чем, кроме жестокой головной боли и мучительных желудочных колик. Сита самозабвенно ухаживала за ним, со слезами и горькими сетованиями виня себя в том, что накормила бедняжку испорченной пищей. Она не пустила на порог хакима, посланного к больному Хиралалом, и отпаивала Аша травяными отварами собственного приготовления, которые оказывали усыпляющее и отупляющее действие. Ко времени, когда мальчик оправился, гости уже уехали, и ему пришлось довольствоваться рассказами Каири, Коды Дада и Хиралала о минувшем празднестве.

– Ты немного потерял, – сардонически сказал Хиралал. – Полковник был старый и жирный, а его секретари – молодые и глупые, и один только командир эскорта говорил на нашем языке более или менее бегло. Сикхи сказали, что он чистый дьявол – в похвальном смысле слова. Ты уже выздоровел? Каири-Баи выразила уверенность, что тебя отравили ядом, чтобы ты не увидел торжеств, но мы велели ей не болтать вздора – кому какое дело, увидишь ты их или нет? Лалджи уж всяко здесь ни при чем, что бы там ни думала его маленькая неразумная сестренка. Наш любимый юврадж последние дни слишком исполнен сознания собственной значимости, чтобы занимать голову такими вещами.

Последнее утверждение соответствовало истине: будучи наследником престола, Лалджи играл значительную роль в официальных торжествах в честь полковника Бинга и упивался всеобщим вниманием. Эти мероприятия оказались гораздо более увлекательными и гораздо менее утомительными, чем растянутые церемонии по случаю его бракосочетания, а так как отец среди всего прочего рассчитывал ослепить варваров блеском роскоши, выданные ювраджу наряды и украшения затмили своим великолепием даже его свадебный костюм. Лалджи любил щеголять в пышных одеждах, а поскольку такая возможность представлялась крайне редко, он с восторгом воспользовался случаем покрасоваться рядом с отцом в ярких узорчатых нарядах, жестких от золотого и серебряного шитья, в усыпанных алмазами газовых тюрбанах, в жемчужных бусах и ожерельях из сверкающих драгоценных камней, с мечом в бархатных ножнах, расшитых мелким жемчугом.

Толстый англичанин, скверно говоривший на хиндустани, держался в высшей степени любезно и обращался с ним как со взрослым мужчиной, и хотя отец представил гостям и старшего сына нотч, маленький Нанду не произвел на них благоприятного впечатления: будучи испорченным, капризным ребенком, он постоянно вопил, ныл, хныкал и так плохо вел себя, что раджа потерял с ним всякое терпение и отослал прочь в середине первого торжественного приема. Больше Нанду не разрешалось показываться на глаза, и только Лалджи, один Лалджи сидел, стоял, шествовал или ехал на коне рядом с отцом в течение всех четырех дней празднества. А когда все закончилось, великолепные наряды и украшения у него не забрали, а оставили ему на хранение, и отец по-прежнему требовал его присутствия рядом и обращался с ним на удивление ласково.

Лалджи был счастлив, как никогда прежде, и его счастливое расположение духа проявлялось буквально во всем. Он перестал дразнить свою маленькую сестру или мучить ручных животных и стал относиться к придворным милостиво и доброжелательно. Перемена, произошедшая с гневливым, вздорным ювраджем, премного всех обрадовала, и один только Хиралал предсказывал скорую беду. Впрочем, Хиралал был известным циником. Остальные придворные Лалджи наслаждались мирной атмосферой, установившейся в покоях молодого господина, и видели в ней свидетельство, что мальчик превращается в мужчину и наконец вознамерился оставить ребяческое поведение. Всех также приятно удивило, что раджа продолжал искать общения со своим старшим сыном. Придворные полагали, что оно прекратится с отъездом гостей, и были изумлены, когда юный юврадж стал ежедневно проводить значительное время в обществе отца, посвящавшего его в курс государственных дел. Все это доставляло великую радость многочисленным врагам нотч, которые истолковали сложившуюся ситуацию как признак ослабления ее власти, тем более что последний ребенок, недавно рожденный ею своему супругу, оказался тщедушной, болезненной девочкой. Однако последующие события показали, что они снова недооценили нотч.

Джану-рани пришла в страшную ярость, когда визжащего Нанду удалили из зала для торжественных приемов, а его ненавистный сводный брат, наследник престола, произвел на всех самое благоприятное впечатление. Она рвала и метала два дня, а следующие семь дней ходила мрачнее тучи. Но обычного результата не достигла. Раджа в ответ просто стал обходить стороной покои жены и проводить время на своей половине дворца в ожидании, когда она успокоится, и такая неожиданная реакция испугала рани в той же мере, в какой обрадовала ее врагов.

Джану посмотрелась в зеркало и увидела то, что до сих пор отказывалась замечать: она утратила былую стройность и начала полнеть. Возраст, роды и праздная жизнь сделали свое дело, и обольстительная девушка с золотистой кожей превратилась в низенькую пухлую женщину, которая уже теряла прежний нежный цвет лица и скоро растолстеет, но пока еще не утратила ни своего ума, ни влияния, ни очарования. Трезво оценив ситуацию, Джану поспешно устроила примирение с супругом, и настолько успешно, что в скором времени снова оказалась на коне. Однако она не забыла того короткого приступа ужаса и теперь, к великому удивлению двора, принялась добиваться дружбы своего пасынка.

Это было непросто, ибо ревнивая ненависть мальчика к женщине, занявшей место фаранги-рани и поработившей его отца, успела расцвести пышным цветом и глубоко пустить корни. Но на свою беду, Лалджи всегда был падок на лесть, и нотч тешила его тщеславие неискренними комплиментами и щедрыми подарками. Отказавшись от прежней политики, она настойчиво советовала радже уделять больше внимания старшему сыну и в конечном счете добилась если не дружбы, то хотя бы перемирия с Лалджи.

– Кто-нибудь, – сказал Кода Дад, нисколько не тронутый внезапной переменой настроения рани, – должен напомнить мальчику о тигре из Титагунджи, который притворился вегетарианцем и пригласил буйволенка на обед.

Придворные тоже поначалу отнеслись к новому положению дел скептически и предсказывали, что оно не продлится долго. Но недели текли одна за другой, а рани по-прежнему оставалась в добрых отношениях со своим пасынком. В конце концов ситуация утратила новизну и со временем стала восприниматься как должное, что очень радовало раджу и нравилось почти всем придворным ювраджа, кроме старой Данмайи, которая решительно отказывалась доверять нотч, и Хиралала, разделявшего ее мнение.

– Никогда не доверяй змее или шлюхе, – сардонически процитировал он известную поговорку.

Положение Аша тоже ненадолго улучшилось с переменой обстановки при дворе. Ювраджу, счастливому и довольному жизнью, хотелось загладить прежнюю несправедливость к мальчику, который все-таки однажды спас ему жизнь, хотя Лалджи больше не подозревал свою мачеху в причастности к тому происшествию. Теперь он не сомневался: то был несчастный случай, а коли так, значит у него больше нет необходимости настаивать на присутствии Ашока во дворце и нет никаких веских причин ограничивать его свободу. Казалось естественным разрешить мальчику выходить в город, когда он пожелает. Но Лалджи был невероятно упрям, и гордость не позволяла ему отменить однажды отданный приказ. Однако он решил впредь обращаться с Ашоком лучше.

На какое-то время юврадж восстановил Аша в прежнем положении своего товарища и доверенного лица. Но это продолжалось недолго. Мальчик не знал за собой никакой вины и не понимал, почему он снова попал в немилость, как не понимал и того, почему недавно юврадж неожиданно опять приблизил его к себе. Но факт оставался фактом: Лалджи вновь без всякого видимого повода ополчился против него и с тех пор относился к нему с беспричинной и неуклонно возрастающей враждебностью. Положенная не на место вещица, разбитая безделушка, порванная занавеска или захворавший попугай – эти и десятки других мелких неприятностей вменялись в вину Ашу, и он нес должное наказание за них.

– Но почему я? – спросил Аш, озадаченный необъяснимой переменой настроения Лалджи, по обыкновению делясь своими бедами с Кодой Дадом. – Что плохого я сделал? Это нечестно! Почему он так обращается со мной? Какая муха его укусила?

– Одному Аллаху ведомо, – пожал плечами Кода Дад. – Возможно, какой-нибудь придворный возревновал к благосклонности, которую юврадж снова стал проявлять к тебе, и нашептал ему клеветнические измышления против тебя. Благосклонность принцев порождает зависть и вражду окружающих, а тебя многие не любят. Например, некто по прозвищу Биччху.

– Ах, он! Биджурам всегда меня ненавидел, хотя я понятия не имею почему. Я не делал ему ничего плохого и никогда не становился у него на пути.

– В этом я не слишком уверен, – сказал Кода Дад. Аш вопросительно взглянул на него, и Кода Дад сухо произнес: – Тебе никогда не приходило в голову, что он может работать на рани?

– Биджурам? Но… но такого быть не может, – пробормотал ошеломленный Аш. – Он не стал бы… ведь он пользуется чрезвычайной благосклонностью Лалджи и получает от него дорогие подарки, и… Нет, он не пошел бы на такое…

– Почему? Не сам ли юврадж прозвал его Биччху? И с полным на то основанием. Говорю тебе, у Биджурама такая же холодная кровь, как у его тезки. Более того, в моих родных краях за Хайбером есть поговорка: «У змеи, скорпиона и шинвари[9] нет сердца», и, видит Аллах, в отношении шинвари это истинная правда. Послушай, сынок, в городе, да и здесь, в Хава-Махале, поговаривают, что этот человек – ставленник рани и получает от нее хорошие деньги за свою работу. Если это правда, в чем я не сомневаюсь, тогда и у него, и у этой женщины есть все основания ненавидеть тебя.

– Да. – Голос мальчика прозвучал еле слышно, и он зябко поежился, почувствовав, что земля уплывает у него из-под ног. – Бедный Лалджи!

– Поистине бедный, – спокойно согласился Кода Дад. – Разве я не говорил тебе много раз, что у высокопоставленных особ жизнь не всегда легка и безмятежна?

– Да, но в последнее время он так сильно переменился к лучшему. Он стал гораздо счастливее – и добрее тоже. Со всеми, не только со мной. Но теперь вдруг я оказался единственным, кого он постоянно бранит и наказывает, причем всегда за то, чего я не делал. Это несправедливо, Кода Дад! Это несправедливо!

– Чушь! Это слова малого ребенка, – проворчал Кода Дад. – Люди всегда несправедливы – и молодые, и старые. Тебе уже давно пора понять это, сынок. А что говорит Хиралал?

Но Хиралал просто подергал свою серьгу и сказал:

– Я же предупреждал: быть беде.

А поскольку он не пожелал ничего добавить к данному замечанию, оно не особо помогло делу.

Спустя несколько дней Лалджи обвинил Аша в порче своего любимого лука, сломавшегося во время стрельбы по мишени. Мальчик заявил, что не притрагивался к нему, но Лалджи не поверил и велел крепко вздуть его. Именно после этого Аш попросил у ювраджа разрешения оставить службу и покинуть Хава-Махал. На свою просьбу он получил отказ и вдобавок был поставлен в известность, что он не только остается на службе, но и отныне не имеет права покидать крепость ни при каких обстоятельствах. Иными словами, ему запрещалось сопровождать Лалджи и раджу во время выездов на соколиную охоту на равнины или в предгорья и выходить в город с Кодой Дадом или любым другим человеком. Хава-Махал наконец превратился в ту самую тюрьму, которой представился Ашу, когда он впервые вошел во дворец: ворота закрылись за ним, и пути к бегству не было.

С наступлением холодов Сита простудилась и начала покашливать сухим кашлем. В этом не было ничего необычного: она и прежде частенько простужалась. Но на сей раз она никак не могла оправиться, хотя отказалась обратиться за советом к хакиму и заверила Аша, что хворь пустяковая и пройдет, как только свежие зимние ветры прогонят влажную жару затянувшегося сезона дождей. Однако жара на плато уже спала, и дувший с гор прохладный ветер приносил слабый запах сосновой хвои и снега.

Из Мардана пришли вести от Зарина, но вести плохие. Разведчики вступили в сражение с одним из пограничных племен, и его брат Афзал, средний сын Коды Дада, пал в бою. «Такова воля Аллаха, – сказал Кода Дад. – Написанного в Книге Судеб не изменить. Но он был самым любимым у матери».

Это была печальная осень для Аша, и она была бы еще печальнее, если бы не стойкая поддержка маленького, но преданного союзника – Каири-Баи. Ни порицания, ни прямые запреты не оказывали никакого действия на Каири. Она ускользала от своих служанок с легкостью, приобретенной за годы практики, и каждый день тайком прибегала к Ашу на балкон Павлиньей башни, очень часто принося с собой фрукты или сласти, либо утаенные из своей собственной порции, либо украденные у Лалджи.

Лежа там и глядя на белые пики Дур-Хаймы, двое детей придумывали бесчисленные планы побега Ашока из дворца – или, вернее, Аш выдвигал разные варианты, а Каири слушала. Но все планы обсуждались не всерьез, поскольку оба понимали, что Аш не оставит свою мать, слабевшую с каждым днем. Сита, всегда такая деятельная и энергичная, теперь часто устало сидела в своем дворике, прислонившись спиной к стволу сосны и уронив вялые руки на колени, и дети по взаимной договоренности старались не упоминать при ней о неприятностях Аша. А неприятностей у него было много, и не последней из них являлась уверенность, что кто-то снова предпринимает попытки убить наследника престола.

Три года – немалый срок для ребенка, и Аш уже почти забыл давнюю историю с отравленными пирожными в беседке Лалджи, когда внезапно похожий эпизод пробудил в нем неприятные воспоминания.

Однажды они обнаружили коробку халвы с орехами, любимого лакомства Лалджи, на мраморной скамье в беседке у пруда, и юврадж сразу схватил халву, предположив, что она оставлена здесь одним из слуг. Но в следующий миг в памяти Аша, словно высвеченное яркой вспышкой, возникло отвратительное видение трех жирных карпов, плавающих вверх брюхом среди кувшинок, и он прыгнул вперед и вырвал коробку из руки ювраджа.

Он действовал чисто инстинктивно и оказался в западне, когда Лалджи в бешенстве потребовал у него объяснений. Никому не рассказав про отравленные пирожные тогда, он не мог рассказать про них и сейчас, не навлекши на себя обвинения во лжи или в сокрытии факта покушения на жизнь ювраджа. Правда не сослужила бы ему доброй службы, и потому Аш прибег ко лжи: мол, халву оставил здесь он, но она непригодна в пищу после того, как к ней ненароком прикоснулся метельщик – представитель низшей касты, а он, Аш, принес сюда оскверненное лакомство, чтобы скормить голубям. Лалджи в ужасе отшатнулся, и Аша сурово наказали за то, что он принес нечистую пищу в сад. Однако воспоминание трехлетней давности не обмануло мальчика: позже вечером он бросил кусочек халвы вороне, и ворона издохла. Но поскольку он промолчал раньше, то не осмелился заговорить и сейчас.

На следующей неделе произошел еще один пренеприятный случай, связанный с коброй, непонятно каким образом заползшей в опочивальню Лалджи. Дюжина слуг могла поклясться, что змеи там не было, когда юврадж укладывался спать, но в первые часы после полуночи она точно находилась там, ибо что-то вдруг разбудило Аша среди ночи и через несколько минут он услышал, как часы пробили два раза. Его соломенный тюфяк лежал у самого порога комнаты ювраджа, и никто не мог проникнуть туда, не разбудив мальчика, даже змея. Но, лежа в темноте и напрягая слух, он услышал звук, который не мог спутать ни с каким другим: сухой шорох чешуек по не покрытому ковром полу.

Аш испытывал перед змеями всю меру свойственного европейцам ужаса, и инстинкт самосохранения приказывал ему лежать тихо и не шевелиться, чтобы не привлечь внимания ползучей твари. Но звук доносился из комнаты ювраджа, а Аш знал, что Лалджи спит беспокойно и в любой момент может откинуть руку в сторону, перевернуться на бок или сделать любое другое резкое движение, способное спровоцировать атаку. Поэтому Аш поднялся на ноги, дрожа от непреодолимого страха, и ощупью добрался до занавешенного портьерами дверного проема, ведущего в наружное помещение. Там тускло горела масляная лампа с прикрученным фитилем, и Аш вывернул в ней огонь до предела и разбудил слуг.

Кобра, обследовавшая фрукты и питье на низком столике у кровати Лалджи, была убита под пронзительный визг последнего и вопли переполошенных слуг, придворных и стражников. Никто так никогда и не выяснил, каким же образом змея ухитрилась проникнуть в опочивальню, хотя все склонились к мнению, что она проползла по сточному желобу ванной комнаты. И только Данмайя увидела в появлении кобры злой умысел против своего любимца.

– Она глупая старуха, эта Данмайя, – сказала Сита, выслушав рассказ Аша о ночном происшествии. – У кого хватило бы духу поймать живую кобру и пронести во дворец? А если бы они и сумели сделать такое, их непременно заметили бы, ведь змея-то была не из мелких. Помимо всего прочего, кто здесь, в Гулкоте, может желать мальчику зла? Уж всяко не рани: всем известно, как она полюбила Лалджи в последнее время. Она обращается с ним ласково, будто со своим родным сыном, и уверяю тебя: совсем не обязательно самой произвести ребенка на свет, чтобы полюбить его всем сердцем. Ювраджа родила не Данмайя, однако она тоже любит мальчика, да так сильно, что повсюду видит заговоры и злые умыслы против него. Она сумасшедшая.

Аш промолчал и не рассказал Сите о найденных давным-давно пирожных и об отравленной халве, совсем недавно подброшенной в тот же сад, как не упомянул о словах Коды Дада насчет рани и Биджурама. Он понимал: подобные мерзкие истории только напугают мать. Но очень скоро скрывать их от нее стало невозможно. Каири случайно узнала нечто такое, что изменило жизнь Ситы и Аша так же круто, как это сделала холера ужасной весной, когда умерли Хилари и Акбар-хан.

Принцессе Анджали – Каири-Баи, «маленькому незрелому плоду манго» – тогда едва исполнилось шесть лет, и, родись она в любой западной стране, она бы еще считалась малым ребенком. Но девочка родилась не просто на Востоке, а в восточном дворце, и благодаря раннему знакомству с заговорами, кознями и интригами индийского двора ум у нее изощрился и развился не по годам.

Помня предостережение Ашока и зная о неблагосклонном отношении к нему Лалджи, Каири никогда не заговаривала с мальчиком и даже не смотрела в его сторону при посторонних. Но система условных знаков и кодовых слов, посредством которых они могли незаметно общаться на глазах у придворных, верно служила им, и через три дня после случая с коброй девочка вбежала в покои ювраджа и ухитрилась подать Ашу сигнал срочного вызова, использовавшийся лишь в самых чрезвычайных обстоятельствах. При первой же возможности Аш незаметно выскользнул из комнаты и поспешил на балкон Павлиньей башни, где его ждала Каири, бледная и вся в слезах.

– Ты сам виноват, – прорыдала Каири. – Она сказала, что ты выбросил какие-то сласти и спас его от кобры. Я вовсе не хотела подслушивать, но побоялась, что она рассердится, если найдет меня в своем саду, а Миан Митау залетел туда, и я должна была поймать его… должна была. В общем, когда раздались шаги, я спряталась в кустах за беседкой и слышала… слышала все, что она говорила. О Ашок, она плохая! Плохая и злая. Она хотела убить Лалджи и теперь злится на тебя из-за кобры и еще из-за каких-то сластей. Она сказала, что ты слишком много знаешь и они должны убить тебя немедленно, и не важно, каким способом, потому что ко времени, когда тебя хватятся, коршуны и вороны уже покончат с тобой, а кто станет поднимать шум из-за смерти базарного мальчишки… Это про тебя, Ашок, она говорила, про тебя. А потом она велела им сбросить тебя со стены, чтобы все решили, будто ты залез туда и сам свалился. Я правду говорю. Они собираются убить тебя, Ашок. Ой, что же нам делать, что делать?

Каири бросилась к нему, завывая от ужаса, и Ашок обнял девочку и принялся машинально убаюкивать ее, лихорадочно обдумывая услышанное. Да, это, несомненно, правда: Каири в жизни не придумала бы такого разговора. Джану-рани всегда хотела убить Лалджи и поставить своего сына на его место, и она достоверно знает, что Ашок как минимум три раза помешал ей осуществить задуманное – или четыре, если учесть, что именно он нашел и выбросил отравленные пирожные несколько лет назад. Знает ли она об этом? Вряд ли кто-то видел его тогда. Но сейчас это не имеет значения. Рани намерена позаботиться о том, чтобы он больше не нарушал ее планов, и убить его будет гораздо легче, чем Лалджи, ибо кто станет тщательно расследовать смерть или исчезновение столь незначительной особы, как сын одной из служанок никому не нужной Каири-Баи? Он так и не рассказал Лалджи про отравленные пирожные и халву, и уже слишком поздно рассказывать. К тому же Лалджи давно убедил себя, что падение плиты песчаника было всего лишь несчастным случаем, и два дня назад обозвал Данмайю старой злонамеренной смутьянкой, которой следует отрезать язык, когда старуха выразила свои подозрения по поводу истории с коброй. От ювраджа ждать помощи не приходится.

«Джали права, – в отчаянии подумал Аш. – Я сам виноват, что ничего не рассказал Лалджи и не показал карпов, подохших от пирожных, и ворону, умершую от отравленной халвы». Теперь у него нет никаких доказательств, и даже располагай он таковыми, это не поможет, ведь ныне Лалджи совершенно уверен, что рани – его друг, а он, Ашок, не может доказать ее причастность к покушениям или рассказать о разговоре, подслушанном Каири, поскольку все сочтут это детскими выдумками. Но рани-то будет знать, что никакие это не выдумки, и, не исключено, убьет и девочку тоже, а также Ситу, если та станет задавать слишком много вопросов по поводу его смерти…

Под куполом балкона Павлиньей башни начинали сгущаться сумеречные тени. Каири, обессилевшая от рыданий, тихо лежала в объятиях Аша, который мерно покачивал девочку, глядя поверх ее головы на заснеженные вершины гор. Слабый ветерок дышал зимней свежестью; октябрь подходил к концу, и дни становились все короче. Солнце уже почти скрылось за горами, и пики Дур-Хаймы казались подобием бледно-розовых и золотисто-желтых островерхих шатров на фоне опалового неба, где мерцала единственная звездочка, похожая на один из бриллиантов Джану-Баи.

Аш зябко поежился и, отпустив Каири, отрывисто произнес:

– Нам пора идти. Скоро совсем стемнеет, и, возможно, меня станут искать.

Но они оставались на балконе до тех пор, пока далекие снега не сменили цвет с розового на фиолетовый и только самый высокий пик Дур-Хаймы – Таракалас (Звездная башня) – еще тускло светился последними отблесками закатного солнца.

Сегодня Аш не принес с собой риса, но на запястье у Каири был браслетик, сплетенный из поздних роз, и мальчик взял у нее нехитрое украшение и рассыпал розовые бутоны на краю балкона, надеясь, что Дур-Хайма примет во внимание чрезвычайные обстоятельства и простит, что он не принес свой собственный жертвенный дар.

– Помоги мне, – обратился Аш с мольбой к своему личному божеству. – Пожалуйста, помоги мне! Я не хочу умирать.

Багровые отсветы заката на высоком пике постепенно погасли, и вся горная гряда виделась сиреневым силуэтом на фоне темнеющего неба, где уже мерцала не одна-единственная звездочка, а целая тысяча звезд. Крепчающий ночной ветер смел с балкона розовые бутоны, и Аш несколько успокоился, решив, что Дур-Хайма приняла жертву. Двое детей разом повернулись кругом, ощупью спустились вниз по лестнице полуразрушенной башни и направились во дворик Ситы, крепко держась за руки, напрягая зрение и слух в попытке уловить самый тихий звук, самое незаметное движение, которые выдадут соглядатая, притаившегося в густой тени.

Сита стряпала ужин, и Аш оставил Каири с ней, а сам сломя голову помчался в покои ювраджа по лабиринтам коридоров и внутренних дворов, занимавших треть Хава-Махала. Сердце у него бешено колотилось, и он ощущал неприятный холодок между лопаток – в месте, куда запросто могли всадить нож. Мальчик испытал огромное облегчение, обнаружив, что никто не заметил его отсутствия, поскольку Лалджи получил в подарок от рани набор украшенных драгоценными камнями шахматных фигур и сейчас играл в шахматы с Биджурамом.

С десяток льстивых придворных стояли вокруг игроков, выражая бурное восхищение каждым ходом своего молодого господина, а в дальнем конце комнаты, под висящей лампой, в одиночестве сидел, поджав ноги, человек, поглощенный книгой и не обращающий внимания на игру. Аш на цыпочках подошел к нему и шепотом попросил позволения переговорить с ним наедине. Хиралал лениво поднял взгляд и несколько мгновений внимательно всматривался в лицо мальчика, прежде чем снова опустил глаза в книгу.

– Нет. Говори здесь, – неторопливо произнес он приглушенным голосом, не доносившимся до группы придворных. – Если дело важное, нам лучше не выходить отсюда, иначе кто-нибудь последует за нами и узнает то, что ты хочешь скрыть. Повернись к ним спиной, чтобы они не видели твоего лица, и не надо шептать. Им в голову не придет, что ты станешь секретничать при таком скоплении народа, а потому можешь говорить, что тебе угодно.

Аш подчинился. Он нуждался в разумном совете, а из всех придворных ювраджа один лишь Хиралал относился к нему дружески. Придется довериться Хиралалу. Близится ночь, которую надо пережить, а Аш не знает, сколько придворных работает на нотч: возможно, половина из них или даже все они. Но только не Хиралал. Интуиция подсказывала Ашу, что на Хиралала можно положиться, и интуиция его не обманула. Хиралал слушал молча, рассеянно теребя тонкими пальцами свою серьгу, скользя по комнате блуждающим взглядом и всем своим видом показывая людям, собравшимся подле игроков, что он отчаянно скучает и слушает невнимательно. Но когда Аш закончил, он спокойно произнес:

– Ты правильно сделал, что рассказал мне. Я позабочусь о том, чтобы с тобой ничего не случилось сегодня ночью. Но рани – женщина опасная, и она в состоянии хорошо заплатить, чтобы достичь своей цели. Тебе и твоей матери придется покинуть Гулкот. Другого выхода нет.

– Я не могу… – Голос у мальчика прервался. – Юврадж никогда не разрешит мне уволиться, а стражники не выпустят меня за ворота одного.

– Ты не станешь просить об увольнении. А что касается ворот, мы найдем какой-нибудь другой путь. Завтра ступай к управляющему конюшнями и расскажи ему все, что рассказал мне. Кода Дад – умный человек, он что-нибудь придумает. А сейчас пора заканчивать разговор: Биджурам уже второй раз смотрит в нашу сторону.

Хиралал широко зевнул, захлопнул книгу и, поднявшись на ноги, произнес достаточно громко, чтобы все услышали:

– Лошадей я еще могу терпеть, но соколов – нет. Не рассчитывай заинтересовать меня болтовней о существах, которые кусаются, дурно пахнут и рассыпают перья и блох по всему полу. Тебе уже пора взрослеть, мальчик, и изучать творения поэтов. Это разовьет твой ум, коли у тебя таковой имеется.

Хиралал бросил книгу Ашу и неторопливо подошел к группе придворных, наблюдавших за шахматной партией. Но он сдержал свое слово. Той ночью переднюю комнату с Ашем разделил один из телохранителей раджи, чье присутствие расценили как знак недовольства его высочества нерадивостью слуг, допустивших проникновение кобры в опочивальню наследника.

Ночь прошла без происшествий, но Аш спал плохо и на следующее утро, воспользовавшись первой же возможностью улизнуть из покоев ювраджа, направился к Коде Дад-хану. Хиралал успел побывать там до него.

– Все уже устроено. – Кода Дад поднял ладонь, останавливая едва успевшего открыть рот мальчика. – Мы сошлись во мнении, что ты должен покинуть дворец сегодня ночью. Через ворота тебе не пройти, а значит, придется бежать через стену. Для этого нам понадобится всего лишь веревка – длинная веревка, ведь стена очень высокая. Но на конюшнях веревок более чем достаточно, так что с этим проблем не будет. Трудность заключается в том, что затем тебе придется спускаться со скалы по козьим тропам, которые и днем-то найти непросто, а ночью и подавно. По счастью, ночи сейчас лунные.

– Но… но как же мама? – заикаясь проговорил Аш. – Она же такая слабая, она не сможет…

– Нет-нет, Сита выйдет через ворота. Ей это не запрещено. Она должна сказать, что хочет купить одежду или побрякушки на базаре и собирается погостить день-другой у старой подруги. Никто не усомнится в ее словах, а как только она уйдет, ты притворишься больным, чтобы тебе не пришлось спать на половине ювраджа сегодня ночью. Просто начнешь кашлять и делать вид, будто у тебя болит горло, и Лалджи мигом разрешит тебе ночевать в любом другом месте, поскольку страшно боится заразы. Как только дворец погрузится в сон, я самолично спущу тебя со стены на веревке, а затем тебе придется дать деру. Твоя мать умеет ездить верхом?

– Не знаю. Вряд ли. Я никогда…

– Не важно. Вы вдвоем весите меньше, чем один взрослый мужчина, и она сможет сесть позади тебя. Хиралал позаботится о том, чтобы за городом, среди чинар у гробницы Лала Бега, вас ждала лошадь. Ты знаешь это место. Городские ворота закрываются на ночь, поэтому твоя мать должна покинуть Гулкот ранним вечером, когда повсюду полно народу и никто не обращает внимания на то, кто входит и выходит через ворота. Вели Сите взять с собой еду и теплую одежду: зима уже не за горами и по ночам холодно. А когда посадишь мать на лошадь, гони во весь опор на север. Все наверняка решат, что вы двинулись на юг, где климат теплее и урожаи богаче. Если повезет, тебя не хватятся еще целый день, а то и дольше: поначалу юврадж будет думать, что ты болен, а к тому времени, когда он обнаружит твое исчезновение, ты будешь уже далеко отсюда. Но бояться тебе следует не Лалджи, а рани. Она поймет, почему ты сбежал, и еще сильнее возжелает твоей смерти – из страха, что ты слишком много знаешь и можешь рассказать кому угодно. Наша нотч – безжалостный и опасный враг. Не забывай об этом.

Юное лицо Аша побледнело, и он хрипло проговорил:

– Но Джали тоже знает… Каири-Баи знает. Если рани выяснит, кто предупредил меня, она убьет ее. Мне придется взять Каири с собой.

– Помолчи! – сердито прикрикнул Кода Дад. – Это просто детский лепет, Ашок. А ты должен быть мужчиной и рассуждать и действовать, как подобает мужчине. Тебе стоит лишь велеть Каири-Баи держать язык за зубами, и даже нотч никогда ее не заподозрит. Малышка снует по дворцу, что бездомный воробушек, и никому до нее нет дела. Но если ты убежишь с дочерью раджи – неужто ты полагаешь, что он проглотит такое кровное оскорбление? Да он тебя из-под земли достанет, и ни один человек во всей Индии не посчитает, что он не прав в своем гневе, и не откажет ему в помощи. Так что давай покончим с глупой болтовней!

– Прошу прощения, – извинился Аш, густо покраснев. – Я сказал не подумав.

– Это всегда было самым серьезным твоим недостатком, – проворчал Кода Дад. – Ты сначала действуешь, а потом думаешь. Сколько раз я тебе говорил об этом? Ладно, теперь подумай, есть ли где подходящее для спуска место на северной стене – к северу местность более пересеченная, там растет кустарник и среди скал пролегают козьи тропы. Но дело это непростое: я не знаю на той стороне ни одного места, которое нельзя было бы увидеть с крепостной стены или из окна.

– Там есть такое место, – медленно произнес Аш. – Балкончик…

И вот он впервые пришел на балкон Павлиньей башни ночью, чтобы покинуть его навсегда, крепко держась за конец веревки, которую Кода Дад и Хиралал осторожно спустили с высоты сорока футов на скалы, где терновые кусты отбрасывали густые тени в ярком свете октябрьской луны и извилистые козьи тропы уходили вниз, к молочно-белым равнинам плато.

Днем, после ухода Ситы, Аш попрощался с Каири и не рассчитывал увидеть девочку снова. Но она ждала его на балконе, маленькая одинокая тень в лунной ночи.

– Служанки не знают, что я здесь, – торопливо пояснила она, предупреждая возможный выговор. – Они думают, что я сплю. Я оставила на своей кровати узел тряпья на случай, если кто заглянет в спальню, но они обе храпели, когда я вышла, и не услышали моих шагов. Правда не услышали. Я хотела отдать тебе подарок, потому что ты мой браслетный брат и потому что ты уходишь. Вот… это тебе, Ашок. На… на счастье.

Каири протянула к нему маленькую квадратную ладошку, и лунный свет заблестел на кусочке перламутра, вырезанном в форме рыбки. Аш знал, что это единственная вещь, которую она может подарить, единственная безделушка, принадлежащая девочке, и самое дорогое и драгоценное ее сокровище. С этой точки зрения перламутровая рыбка, возможно, была самым щедрым подарком, какой кто-либо смог бы преподнести Ашу, и он неохотно взял ее, глубоко потрясенный ценностью дара.

– Джали, не стоит. Мне нечего подарить тебе. – Внезапно мальчик устыдился, что не в состоянии ничего оставить на память своей маленькой подруге. – У меня вообще ничего нет, – горько сказал он.

– Теперь у тебя есть рыбка, – утешила его Каири.

– Да, у меня есть рыбка.

Он посмотрел на безделушку и обнаружил, что видит ее неотчетливо из-за слез, выступивших на глазах. Но мужчины не плачут. Осененный внезапной мыслью, Аш разломал кусочек перламутра пополам и отдал Каири заднюю часть рыбки.

– Вот. Теперь у каждого из нас есть талисман. И однажды, когда я вернусь, мы склеим половинки и…

– Довольно! – резко прервал Кода Дад. – Возвращайся в постель, Каири-Баи. Если тебя хватятся и поднимут шум, нам всем конец. И мальчику нельзя мешкать ни минуты: он должен проделать длинный путь до захода луны. Попрощайся с ним и беги обратно.

Маленькое личико Каири горестно сморщилось, и слова, которые она пыталась сказать, потонули в потоке слез. Тогда Аш, ужасно сконфуженный, торопливо проговорил:

– Не плачь, Джали. Однажды я вернусь, обещаю. – Он быстро обнял девочку, подтолкнул ее к Хиралалу, молча стоявшему в тени, и горячо сказал: – Пожалуйста, Хиралал, проследите за тем, чтобы она благополучно вернулась назад. Служанки не должны знать, что она выходила ночью. Слухи могут дойти до рани, а когда станет известно, что я сбежал…

– Да-да, малый. Я знаю. Я прослежу. Тебе пора.

Когда Хиралал выступил из тени на лунный свет, его серый ачкан слился с ночным небом, а лицо и руки приобрели сероватый оттенок резного мрамора – и на мгновение Ашу показалось, что он видит перед собой призрака и что Хиралал уже превратился в воспоминание. По спине у Аша пробежали мурашки, и он впервые ясно осознал, сколь многим обязан этому человеку, питавшему к нему искреннее расположение. И Коде Даду, и Каири, и всем остальным, кто хорошо относился к нему: сокольникам, саисам, погонщикам слонов и всем своим друзьям и знакомым по прежней счастливой жизни в городе. Странное дело, но только сейчас, когда он покидал Гулкот, Аш понял, что хороших дней у него здесь было почти столько же, сколько плохих.

Огромная черная жемчужина в ухе Хиралала тускло блеснула, когда ее владелец пошевелился, а когда на нее упал лунный свет, она засияла, словно осколок опала или слеза, и Аш уставился на нее немигающим взглядом, стараясь не расплакаться и задаваясь вопросом, когда же он увидит эту жемчужину снова – если вообще увидит когда-нибудь…

– Поторопись, малый, – отрывисто произнес Хиралал. – Час уже поздний, и тебе нельзя терять ни минуты. Ступай же, и да пребудут с тобой боги. Прощай!

– Там петля на конце. Поставь в нее ногу – вот так – и крепко держись за веревку, – приказал Кода Дад. – Когда достигнешь скал, найди прочную точку опоры, прежде чем начать спускаться. Дальше тебе придется труднее, но, если будешь двигаться медленно и постараешься не поскальзываться на козьих тропах, у тебя все получится. Да поможет Всемилостивый тебе и твоей матери благополучно добраться до безопасного места. Не забывай нас. Прощай, сын мой! Да хранит тебя Бог!

Он обнял мальчика, и Аш наклонился и дотронулся дрожащими руками до его стоп, а потом быстро отвернулся, для видимости поправляя на спине тяжелую котомку с одеждой, чтобы Кода Дад не заметил слез в его глазах. Он слышал позади судорожные всхлипывания Каири, охваченной безутешным детским горем, и, поглядев вниз, внезапно пришел в ужас при виде зияющей под ногами пустоты и поросшего кустарником скалистого склона, круто, почти отвесно уходящего к равнине.

– Не смотри вниз, – предостерег Кода Дад. – Смотри наверх!

Аш с трудом оторвал взгляд от бездны под ногами и увидел за озаренными луной пространствами ночи Далекие Шатры – сверкающие пики, высокие и безмятежные на фоне безоблачного звездного неба. Не сводя с них глаз, он нашарил ногой петлю, крепко вцепился в веревку и начал спускаться с балкона, все ниже и ниже, крутясь и раскачиваясь в головокружительной пустоте. Жгучие слезы подступали к глазам, а сверху доносился прерывистый шепот Каири, казавшийся громким в ночной тишине:

– Прощай, Ашок! Прощай! Ты ведь вернешься, правда? Да хранит тебя Бог!.. Да хранит тебя Бог!.. Живи долго!

Она свесилась с края балкона, и ее слезы закапали на лицо мальчику. Но вот наконец он коснулся ногами камней у подножия стены, прочно на них утвердился и отпустил веревку, тотчас поползшую наверх. Аш в последний раз помахал рукой трем своим друзьям, наблюдавшим за ним с высоты, а потом повернулся и принялся пробираться вниз между камнями и колючими терновыми кустами в поисках еле заметной тропы, которую разглядел с балкона днем, когда намечал свой путь вниз по склону.

6

Расстояние от подножия стены до равнины не превышало двухсот ярдов, но Ашу потребовался почти час, чтобы преодолеть его. Один раз он едва не попал в беду, потеряв равновесие на крутом участке склона, покрытом глинистым сланцем, и потратил немало времени, чтобы выползти с него на более безопасное место. Но после этого он стал двигаться осторожнее и в конце концов достиг равнины – запыхавшийся, исцарапанный, весь в синяках, в изодранной в клочья одежде, но с неповрежденной котомкой.

Он видел высоко над головой крепостную стену, подобную отвесной скале, и темную громаду Павлиньей башни, но балкон, скрытый в густой тени, был неразличим, и Аш знал, что там уже никого нет. Возможно, никто никогда больше не придет в это место, разве что Джали будет порой наведываться туда из сентиментальных чувств. Но вряд ли часто: ведь она всего лишь ребенок и со временем все забудет, и балкон опять станет пустынным и заброшенным, каким был до того, как они с Джали нашли его. Все переменится. Лалджи станет мужчиной, а нотч постареет, растолстеет и утратит красоту, а вместе с ней и свою власть. Кода Дад уйдет в отставку, и должность управляющего конюшнями займет человек помоложе. Хиралал тоже состарится, а старый раджа однажды умрет, и Лалджи взойдет на престол. Только Дур-Хайма не изменится. Пройдут месяцы, годы, века, Дворец ветров разрушится до основания, но Далекие Шатры будут стоять на прежнем месте, вечные и неизменные.

Аш опустился на колени на каменистую землю и в последний раз низко поклонился горам, коснувшись лбом праха, как делал Кода Дад, молясь Аллаху. Потом он поднялся на ноги, закинул котомку за спину и двинулся по залитой лунным светом равнине к чинаровой роще за городской чертой.

Сита не подвела его, как не подвел и Хиралал. Крепкая деревенская лошадь стояла на привязи в тени деревьев, рядом томилась тревожным ожиданием Сита, прижимая к груди тяжелый узел с пищей и одеждой для путешествия, купленными днем на базаре. При лошади находился незнакомый мужчина, который не назвал своего имени, но вручил Ашу маленький пакет – от Хиралала.

– Он сказал, что вам понадобятся деньги и это поможет вам в пути. Лошадь резва и вынослива, даром что неказиста, – добавил незнакомец, подтягивая подпругу. – Она будет покрывать по многу миль в день, и ты можешь ехать на рысях по два-три часа кряду, потому что раньше она таскала гхари и не скоро выбивается из сил. Тебе лучше выбрать этот путь… – Мужчина показал направление костлявым пальцем, а потом наклонился, чтобы нарисовать приблизительную карту местности на пыльной земле в пятне лунного света. – В общем, так. Моста через реку нет, а переправляться на главном пароме опасно, но вот здесь – южнее – ходит маленький паром, которым пользуются только крестьяне. Но даже после того, как переправишься через реку, не теряй бдительности. Хиралал говорит, что рани вполне может преследовать тебя и за пределами Гулкота. Да хранят вас боги! Езжайте резво…

И когда Аш взял поводья, он хлопнул лошадь по крестцу, посылая ее вперед.

К счастью, Аш хорошо ориентировался на местности, поскольку в прошлом часто выезжал в эти края на обычную и соколиную охоту с раджой, Лалджи или Кодой Дадом. Иначе он бы наверняка не раз сбился с дороги до рассвета. Однако даже при лунном свете он сумел проследовать в сторону, указанную мужчиной, который ждал его в чинаровой роще у гробницы Лала Бега, и, когда в небе забрезжила заря, мальчик узнал скопление валунов на горном склоне, откуда однажды раджа при нем подстрелил леопарда, и понял, что он на верном пути.

Нервное возбуждение и драматические события минувшего дня изнурили Ситу, и она крепко спала, положив голову на плечо Ашу, привязанная к нему полосой ткани для тюрбана, чтобы не упасть с лошади. Когда она проснулась, разбуженная первыми солнечными лучами, далеко впереди, в конце узкой каменистой долины, между горами уже виднелась река, и Сита настояла на том, чтобы они спокойно позавтракали, перед тем как подъехать к переправе, ибо столь раннее появление к тому же взволнованных людей могло возбудить любопытство.

– А поскольку скоро начнутся расспросы насчет всех переправлявшихся здесь через реку, мы оденем тебя женщиной, сынок, – сказала Сита. – Те, кто станет разыскивать нас, будут спрашивать про женщину и мальчика, идущих пешком, а не про двух женщин на лошади.

Нарядившись в одно из сари Ситы и нацепив на себя несколько дешевых медных украшений, Аш стал вполне похож на девочку, и Сита велела ему скромно наклонять голову и прикрывать лицо свободным концом сари, а все разговоры предоставить ей. Единственная трудность возникла с лошадью, отказывавшейся входить в щелястую плоскодонную лодку – единственное средство переправы через реку, и поначалу паромщик заломил непомерную цену за перевоз животного. Но хотя в пакете, переданном Хиралалом, оказались деньги – пять рупий медными и серебряными монетами, – Сита не собиралась тратить их попусту, а тем более признаваться, что владеет таким богатством, и она торговалась с мужчиной до тех пор, пока вопрос не уладился к обоюдному удовлетворению, после чего лошадь ласковыми уговорами заманили в лодку.

– Теперь мы в безопасности, – прошептала Сита, глядя в сторону Гулкота с противоположного берега.

Но Аш помнил предостережения Коды Дада и незнакомца в чинаровой роще и понимал, что выиграл лишь первый бросок. Рани будет продолжать игру и пользоваться жульническими игральными костями. С этой мыслью мальчик направил лошадь на север, к суровой местности, где предгорья скоро запорошит снегом, а не на юг, в теплые края с тучными нивами, – в данных обстоятельствах беглецов станут искать именно там.

Ашу казалось, что прошло очень много времени – целая жизнь – с того дня, как они прибыли в Гулкот, уповая обрести там покой, свободу и безопасность. Но в Хава-Махале они нашли мало покоя и свободы – и никакой безопасности. А сейчас они снова бездомны, снова вынуждены спасаться бегством и искать какое-нибудь надежное тайное пристанище. Но где-то же должно быть место, где люди не жестоки, не бесчестны и не назойливы, где они смогут жить мирно, занимаясь своими делами и радуясь жизни. «Где никто не станет докучать нам и все оставят нас в покое», – в отчаянии подумал Аш.

Он спал меньше трех часов с момента, когда Каири рассказала ему о разговоре, подслушанном в саду рани. Ему было одиннадцать лет, и он изнемогал от усталости.

По мере их продвижения на север ночи становились все холоднее, и Сита стала кашлять значительно сильнее. Впрочем, возможно, Ашу просто так казалось, ведь теперь он постоянно находился с ней и потому обращал больше внимания на кашель. Памятуя о предостережении Хиралала, он продал лошадь, едва лишь они удалились на значительное расстояние от границы Гулкота, ибо понимал, что они будут привлекать к себе меньше внимания, путешествуя пешком. Но он сразу же пожалел о своем поступке, так как Сите каждый шаг давался с трудом и порой они покрывали менее мили в день.

Аш только сейчас осознал, насколько мать ослабла, и это очень его тревожило. Однако им не всегда приходилось идти пешком: располагая деньгами, полученными от Хиралала и вырученными от продажи лошади, они могли себе позволить путешествовать на тонге или телеге, запряженной волами. Но такие путешествия, вдобавок в обществе попутчиков, предоставляли идеальную возможность для расспросов и досужих разговоров. Благожелательный подробный допрос, учиненный им попутчиками за долгий день, проведенный в запряженной волами телеге, и вынужденное общение с пытливым возницей икки заставили их прийти к выводу, что безопаснее медленно идти на своих двоих.

В течение многих дней не наблюдалось никаких признаков погони, и Сита начала понемногу успокаиваться, а Аш стал склоняться к мысли, что они перехитрили рани и теперь могут вздохнуть свободно и начать строить планы на будущее. Само собой разумеется, они не могут скитаться вечно: кошелек у них не бездонный, и, кроме того, Сите нужен отдых, покой и крыша над головой – собственная постоянная крыша, а не новая каждую ночь и уж всяко не открытое небо, под которым они ночевали, когда не удавалось найти пристанища. Он должен найти работу и какое-нибудь жилье, и чем скорее, тем лучше, потому как теперь даже в полдень воздух оставался студеным и на горах дальше к северу лежал снег. Они уже достаточно удалились от Гулкота, чтобы чувствовать себя в безопасности, а рани наверняка поняла, что больше он не представляет для нее угрозы, ведь даже если он кому-нибудь и расскажет все, что знает, кто заинтересуется делами маленького уединенного княжества или поверит россказням малолетнего бродяжки?

Но Аш не только недооценивал агентов рани, но и не понимал истинной причины ее решимости уничтожить его. Ею двигал не столько страх перед раджой, сколько страх перед британскими властями.

В былые дни счастливой независимости Джану-рани вполне удовлетворилась бы сознанием, что мальчишка по имени Ашок бежал из княжества. Но прежние времена миновали, и ангрези обладали всей полнотой власти в стране, назначая и смещая правителей. Джану-рани по-прежнему намеревалась возвести на престол своего сына, а для этого должна была убрать с дороги его сводного брата. Тот факт, что она трижды предпринимала такие попытки и трижды потерпела неудачу, не слишком ее волновал: есть другие способы, и в конце концов она найдет верный. Но было крайне необходимо, чтобы никто, помимо самых преданных и надежных сообщников, ничего не знал о покушениях, и рани впала в ярость, когда обнаружила, что один из слуг Лалджи, нищий сопляк, введенный ювраджем во дворец – вероятно, в качестве соглядатая, – каким-то образом проведал о них. Нужно было позаботиться о том, чтобы он умер прежде, чем успеет сообщить обо всем радже, который, по несчастью, питал к мальчишке приязнь и мог бы даже поверить ему. Рани отдала необходимые приказы, но слишком поздно: Ашок со своей матерью скрылся в неведомом направлении. И теперь Джану-рани была не только разгневана, но и испугана.

Лалджи тоже разгневался и отправил поисковые отряды арестовать мальчишку и доставить обратно во дворец под стражей. Но когда нигде не нашли и следа беглецов, он прекратил поиски и заявил, что они не много потеряли с исчезновением Ашока. Рани присоединилась бы к его мнению, если бы не британцы. Она не забыла неприятного визита представителя политического департамента полковника Фредерика Бинга, которого ее мужу пришлось принять со всеми почестями, и она слышала истории о правителях, которых британские власти смещали за убийство родственников или соперников. Если до Ашока когда-нибудь дойдут слухи о смерти наследника гулкотского престола в результате несчастного случая, он может сообщить известные ему факты британским властям, и тогда наверняка начнется расследование – а кто знает, какие вещи обнаружатся в ходе назойливых расспросов и пытливых допросов? Мальчишка должен умереть. Пока он жив, он представляет опасность для нее и является препятствием на пути ее сына к престолу. «Его нужно найти любой ценой, – распорядилась Джану-рани. – И его мать тоже: он наверняка все рассказал ей. Пока они не умрут, нам нельзя предпринимать никаких действий против ювраджа».

Аш устроился подмастерьем к кузнецу в маленькой деревушке близ Великого колесного пути и получил разрешение поселиться вместе с Ситой в ветхом чулане за кузницей. Работа была тяжелой и низкооплачиваемой, а в крохотной каморке без окон не имелось никакой мебели. Но это было начало, и они потратили последние деньги из щедрого дара Хиралала на покупку подержанной сеточной кровати, дешевого лоскутного одеяла и набора кухонной посуды. Деньги, оставшиеся от продажи лошади, Сита закопала в земляном полу под кроватью, а во время отсутствия Аша выскребла еще одно отверстие в стене для запечатанного пакета и нескольких замшевых кошельков, которые забрала из своих комнат в Хава-Махале. Сама она не пыталась найти работу, что было на нее не похоже. Казалось, ее вполне устраивала возможность сидеть на солнышке за дверью каморки, стряпать нехитрые блюда и по вечерам слушать рассказы о делах Аша. Сита никогда не требовала от жизни многого и не сожалела о Хава-Махале. Она слишком мало виделась там со своим сыном и знала, что во дворце ему жилось плохо.

Безусловно, сейчас Ашу жилось гораздо лучше, нежели на службе у ювраджа. По крайней мере, скудное жалованье выдавалось ему на руки звонкой монетой, и получал он всяко больше, чем во Дворце ветров. Наконец-то Аш чувствовал себя мужчиной, и хотя он не отказался от своих грандиозных планов на будущее, но охотно согласился бы остаться здесь на пару лет. Однако в начале следующего года в деревню прибыли двое мужчин и стали расспрашивать про женщину-горянку и мальчика – сероглазого мальчика, который, сказали они, может быть переодет девочкой. Эти двое разыскиваются за кражу драгоценностей из казны Гулкота, и за поимку воров назначена награда в пятьсот рупий, а за любые сведения об их местонахождении положено поощрение в пятьдесят рупий…

Мужчины прибыли поздно вечером и, к счастью для Аша, остановились на ночь в доме тахсилдара[10], чей младший сын дружил с ним. Этот мальчик подслушал разговор незнакомцев с отцом. Поняв, что во всей деревне только одна пара отвечает данному описанию, он крадучись вышел в темноту и разбудил Аша, спавшего на земле у двери Ситы. Через полчаса эти двое уже торопливо шагали в неверном свете звезд по пролегающей через поля тропинке, направляясь к большаку, где Аш надеялся сесть на какую-нибудь проезжающую мимо телегу, поскольку было очевидно, что Сита не в состоянии идти пешком долго или быстро. Им повезло: доброжелательный возница тонги подобрал их и провез пять с лишним миль до окраины маленького городка, а там они свернули в открытые поля и медленно побрели обратно на юг в надежде сбить погоню со следа.

Следующие два месяца они влачили полуголодное существование, постоянно терзаясь страхом и не смея останавливаться ни в одном селении из боязни привлечь к себе внимание. Города покрупнее казались более безопасными, чем маленькие деревушки, где появление незнакомцев неизбежно вызывало толки, но там было трудно найти работу, и жизнь была дорогая. Скудный запас денег истощался, а тяжелый пыльный воздух многолюдных городов шел во вред Сите, тосковавшей по горам. Она никогда не любила равнин, а теперь еще и боялась их. Однажды вечером, болтая с несколькими кули у лесного склада, Аш снова услышал о щедрой награде, обещанной за поимку двух воров, похитивших драгоценности раджи, и начал падать духом. Неужто они так никогда и не скроются от преследования?

– Давай пойдем снова на север, к горам, – умоляла Сита. – В горах мы будем в безопасности: там мало дорог и много укромных мест. Разве можно спрятаться на этих плоских равнинах, пересеченных сотнями дорог, ведущих к каждому городу?

И вот они снова двинулись на север, но пешком и очень медленно. Денег на тонги и телеги у них уже не осталось, да и на пищу едва хватало, и нечем было платить за постой, поэтому они ночевали на городских улицах или под деревьями на открытой местности, пока не настал день, когда Сита не смогла идти дальше…

Предыдущую ночь они провели в укрытии под скалой на берегу реки Джелам, неподалеку от заснеженного Кашмира. Когда над мокрой от росы равниной забрезжила заря, могучий крепостной вал гор, высоко вздымавшийся над пеленой утреннего тумана, засиял розовым светом в первых лучах солнца. В прозрачном воздухе раннего утра горы казались совсем рядом, всего в нескольких милях – расстояние, которое можно преодолеть за день. Но Сита, с трудом приподнявшись на локте и устремив на них тоскующий взор, поняла, что никогда не доберется до них.

Тем утром у них не было никакой еды, кроме горсти поджаренного зерна, прибереженного на крайний случай. Аш растер зерно между двумя камнями и смешал с водой до состояния жидкой кашицы, но Сита не смогла проглотить ни капельки, а когда он собрался продолжить путь, спеша покинуть нынешнее ненадежное убежище, она покачала головой.

– Я не могу, милый, – прошептала Сита. – Я слишком устала… слишком устала.

– Знаю, мамочка. Я тоже устал. Но нам нельзя оставаться здесь. Это слишком опасно. Никакого другого укрытия поблизости нет, и, если кто-нибудь тут появится, мы окажемся в ловушке. А я… я думаю, они скоро появятся. Я… – Он заколебался, не желая усугублять тревогу матери, но вынужден был продолжить, чтобы она поняла, что мешкать нельзя ни минуты. – Я не сказал тебе раньше, но вчера я видел одного знакомого человека в караван-сарае, где мы ненадолго останавливались. Человека из Гулкота. Вот почему я не захотел задерживаться там. Нам надо двинуться вниз по реке и попытаться найти брод или какого-нибудь лодочника, который перевезет нас на другой берег, и там мы сможем немного отдохнуть. Ты будешь опираться на мое плечо. Нам не придется идти долго, мамочка, милая.

– Я не могу, любовь моя. Ты должен идти один. Без меня ты пойдешь гораздо быстрее и к тому же будешь в большей безопасности. Они ищут женщину и мальчика, путешествующих вместе, и я знаю, что мне давно следовало расстаться с тобой, просто… просто я страшилась разлуки.

– Не говори глупостей! Ты прекрасно знаешь, что я не бросил бы тебя! – возмущенно сказал Аш. – Кто стал бы заботиться о тебе, если бы я ушел? Мама, пожалуйста, встань. Прошу тебя! Мы пойдем очень медленно. – Опустившись на колени, он взял холодные руки Ситы в свои. – Ты ведь хотела добраться до гор, правда? Ну так вот они – посмотри, ты ясно их видишь. В горах тебе сразу станет лучше. Твой кашель пройдет на горном воздухе, и ты снова почувствуешь себя хорошо, а потом мы отыщем нашу долину. Ты же не забыла про долину, про нашу козу, и… и про миндальное дерево, и… – Голос у него вдруг пресекся, и он снова потянул Ситу за руки, пытаясь помочь ей встать. – Ну, мамочка, еще совсем немножко, честное слово.

Но Сита знала, что подошла к концу своего пути. Силы у нее почти полностью иссякли, а те, что остались, нужно было употребить на последнее мучительное дело, которое следовало выполнить без промедления, пока не стало слишком поздно. Она высвободила свои руки и принялась шарить в складках сари в поисках запечатанного пакета и четырех увесистых замшевых мешочков, которые носила в поясе из полосы ткани, и при виде их горькие слезы подступили к ее глазам и покатились по впалым щекам. Сознание, что Ашок считает себя ее родным сыном, всегда бесконечно радовало Ситу, и даже сейчас, когда она ясно понимала, что правда может спасти его, она не находила в себе сил открыться. Однако он должен знать. У нее нет иного способа помочь любимому мальчику, и даже правда, возможно, не поможет…

– Я тебе не мать. Ты мне не сын, – прошептала Сита, с трудом выговаривая слова дрожащими губами. – Ты сын ангрези… сахиба…

Аш не понял слов матери, но ее слезы испугали его сильнее, чем любое событие, приключившееся за годы рабства в Хава-Махале или в течение ужасных недель, прошедших со времени побега оттуда. Смерть Туку, отравленные лакомства и кобра, панический страх погони – все меркло перед этими горькими слезами. Аш заключил Ситу в объятия, прижался к ней, умоляя не плакать, пообещал нести ее на руках, коли она не в состоянии идти сама: он сильный, и, если она обнимет его за шею, он точно сможет нести ее. Странные слова матери показались мальчику лишенными всякого смысла, и только при виде денег он наконец ошеломленно умолк. Он в жизни не видел таких огромных денег и поначалу понял лишь одно: они смогут позволить себе нанять повозку, даже купить при необходимости. Теперь маме не нужно идти пешком, и они сумеют далеко оторваться от преследователей и заплатить за услуги врачей и за лекарства, которые ей помогут. Они богаты.

– Почему ты мне раньше не сказала, мама?

– Я не хотела, чтобы ты знал, что ты не мой сын… не мой родной сын, – прорыдала Сита. – Я бы давно выбросила все это, когда бы посмела, но… но я не посмела… из страха, что однажды тебе это понадобится. И вот такой день настал. Люди рани гонятся за тобой по пятам, и, чтобы спастись от них, тебе нужно оставить меня, продолжить путь одному и найти убежище у своих сородичей, где даже рани не отважится преследовать тебя. С ними ты будешь в безопасности. Другого выхода нет…

– У каких еще сородичей? Ты всегда говорила, что у нас нет родственников. И конечно, я твой сын. Ты не должна говорить такие вещи. Просто ты плохо себя чувствуешь и давно не ела толком, но теперь мы сможем купить еды, и лошадь, и повозку, и…

– Ашок, послушай меня! – От страха и отчаяния голос Ситы стал пронзительным, и ее исхудалые руки стиснули запястья мальчика с неожиданной силой. – Тебе нельзя возвращаться обратно, чтобы купить еду, а если кто-нибудь увидит у тебя деньги, тебя обвинят в воровстве: сумма слишком велика для такого маленького мальчика. Ты должен спрятать деньги, как прятала я все это время, и хранить до тех пор, пока не доберешься до своих сородичей. Тут в пакете разные документы, и вот еще письмо – в нем много чего написано. Ты должен найти человека, умеющего читать на ангрези, и тебе скажут, кому нужно показать бумаги. Письмо написал твой отец перед смертью, и я бы выполнила его наказ и отвела тебя к твоим сородичам, если бы не великое восстание и избиение сахиб-логов в Дели. Но я сохранила бумаги и деньги и выполнила просьбу твоего отца: я заботилась о тебе. Он сказал: «Позаботься о мальчике, Сита». Я так и сделала. Но из любви к тебе, поскольку – увы! увы! – я не твоя мать. Она тоже была ангрези, но умерла в родах, и я приняла тебя из ее рук и дала тебе грудь… Именно я заботилась о тебе с самого первого дня твоей жизни! Но мое время вышло. Поэтому я должна отправить тебя к твоим сородичам: с ними ты будешь в безопасности. Я не в силах продолжить путь, так что ты должен идти один. Понимаешь?

– Нет! – воскликнул Аш. – Ты все равно моя мать, и я тебя не брошу. Ты меня не заставишь! Я не верю ни одному твоему слову, ни единому. А даже если ты говоришь правду, это не имеет значения: мы можем сжечь бумаги, и тогда никто ничего не узнает и я по-прежнему буду твоим сыном.

– Если ты мой сын, то должен меня слушаться. Я тебя не прошу. Как твоя мать, я тебе приказываю. Оставайся со мной, покуда я не умру. Мне недолго осталось. Но потом возьми бумаги, деньги и живо уходи. Не уничтожай документы. Если ты меня любишь, обещай, что не уничтожишь их, а используешь для того, чтобы вернуться к своим сородичам. А коли ты не хочешь сделать это из любви ко мне, так сделай потому, что я… потому, что я была тебе матерью. Обещай мне, Ашок.

– Обещаю, – прошептал Аш.

Не может быть, чтобы она умирала! Это неправда! Если бы только он мог позвать на помощь хакима… или принести еды, которая восстановит ее силы… Однако она выглядит такой больной… Если он оставит ее здесь и побежит в ближайшую деревню – вдруг его схватят там?

Аш не решился пойти на такой риск: Сита слишком слаба, чтобы передвигаться самостоятельно, и она умрет медленной смертью от голода и жажды, не вернись он обратно. Но даже если он останется с ней, они оба умрут, так как рано или поздно кто-нибудь обнаружит их здесь. На расстоянии более мили вокруг нет никакого другого укрытия, лишь плоская голая равнина да широкая гладь реки. Он ни за что не стал бы искать пристанища в таком месте, но вчера, когда они бежали из караван-сарая, уже сгущались сумерки, и, побоявшись идти по проезжей дороге, он свернул на открытую равнину. Они достигли скал на берегу реки через час после восхода луны и вынуждены были остановиться тут, потому что Сита вконец обессилела. Понимая, сколь ненадежное укрытие представляет собой одинокое скопление скал посреди открытой местности, Аш намеревался уйти отсюда на заре и найти убежище получше. Но теперь солнце уже разогнало утренние туманы, и он ясно видел предгорья – снега высоко над ними изменили цвет с розового и янтарного на ослепительно-белый. Настало утро нового дня, и его мать умирала.

«Это неправда. Я не допущу, чтобы она умерла!» – лихорадочно думал Аш, крепко обнимая Ситу, словно этим мог оградить ее от опасности. Но внезапно он понял с безысходной тоской, что это правда, что она покидает его навеки. Сердце его мучительно сжалось от горя, ужаса, отчаяния, и он уткнулся лицом в плечо любимой матери и заплакал навзрыд, как плачет ребенок, содрогаясь всем телом и задыхаясь от рыданий. Слабые руки Ситы утешительно гладили мальчика по спине, родной голос нашептывал ему на ухо ласковые слова и говорил, что он не должен плакать, ведь он мужчина. Он должен быть отважным и сильным, и перехитрить своих врагов, и стать бара-сахиб-бахадуром, как его отец и старый сирдар-бахадур Акбар-хан, в честь которого его назвали. Разве он не помнит дядю Акбара, который брал его с собой охотиться на тигра? Тогда он был совсем крохой, но ни капельки не боялся, и они все очень гордились им. Сейчас он должен быть таким же смелым и помнить, что в конце концов смерть приходит ко всем: и к радже, и к нищему, и к брамину, и к неприкасаемому, и к мужчине, и к женщине. Все уходят одним путем и снова рождаются…

– Я не умираю, милый. Я просто ухожу отдыхать и ждать нового рождения. И в следующей жизни, коли боги будут милостивы к нам, возможно, мы с тобой снова встретимся. Да, непременно встретимся… может статься, в нашей долине…

Сита начала рассказывать про долину затрудненным, прерывистым шепотом, тяжело задыхаясь, а когда рыдания Аша мало-помалу стихли, она перешла от этой милой сердцу, давно знакомой истории к старой детской песенке, которой часто убаюкивала мальчика в прошлом.

– Нини баба, нини, мукан, роти, чини, – чуть слышно напевала Сита. – Роти мукан хогья… хамара… баба… согья…

Голос ее звучал все тише, тише и когда наконец пресекся, Аш не сразу понял, что остался один.

Длинные синие тени раннего утра сократились до куцых теней полудня, а потом снова начали удлиняться по мере того, как солнце спускалось к далекому горизонту и близился вечер.

На равнине кричали куропатки, дикие утки крякали на реке, и на белых берегах Джелама черепахи, весь день нежившиеся на солнцепеке, уже соскальзывали обратно в воду. Скоро сгустятся сумерки, и надо идти, с тупым безразличием подумал Аш. Он пообещал продолжить путь, и у него не осталось причин задерживаться здесь.

Он медленно поднялся на ноги, двигаясь с трудом, поскольку целый день просидел подле тела Ситы, сжимая в руке ее коченеющую натруженную ладонь. Мышцы у него сводило судорогой, ум мутился от горя и потрясения. Он не помнил, когда ел в последний раз, но не чувствовал голода – только страшную жажду.

Река сверкала в лучах закатного солнца, когда он опустился на колени на мокрый песок и принялся черпать пригоршнями воду и жадно пить, а потом обильно смочил пылающую голову и сухие воспаленные глаза. После смерти Ситы он больше не плакал, не плакал и сейчас, ибо мальчик, горько рыдавший на рассвете, тоже умер. Ашу еще не исполнилось и двенадцати, но он перестал быть ребенком. Он повзрослел за один короткий день и оставил детство в прошлом. Сегодня он потерял не только мать, но и свою личность. Ашока, сына Ситы, жены саиса Даярама, больше не было (да и был ли он вообще?). Остался лишь мальчик, родители которого давно умерли и который даже не знает своего настоящего имени и понятия не имеет, где искать сородичей. Английский мальчик, фаранги. Он чужеземец, и это даже не его родина…

От холодной воды в голове у Аша немного прояснилось, и он спросил себя, что делать дальше. Он не мог уйти, бросив здесь свою мать. К нему вдруг вернулось отвратительное воспоминание из почти забытого прошлого, и он невольно содрогнулся, вспомнив знойную ночь в пустынном лагере и наводящую ужас яростную грызню шакалов и гиен под луной.

Он заметил какое-то движение на спокойной глади реки. То оказалась всего лишь коряга, плывущая по течению, но, глядя на нее, Аш вспомнил, что его соплеменники – нет, соплеменники его матери Ситы – сжигали своих мертвецов и бросали пепел в реку, чтобы в конце концов прах принесло в море.

За неимением топлива он не мог разложить погребальный костер для Ситы. Но вот она, река. Прохладная, глубокая, медленная река, которая берет начало в своих собственных горах и которая нежно и бережно отнесет Ситу к морю. Она сверкала, пламенела в лучах закатного солнца ярче любого костра, и Аш воротился к неглубокой пещерке среди скал, бережно завернул исхудалое тело Ситы в одеяло, словно стараясь уберечь мать от холода, а потом отнес к реке и шел по отмелям, пока вода не подхватила мертвое тело. Оно уже окоченело и стало почти невесомым, так что дело оказалось легче, чем он предполагал. И когда он наконец отпустил Ситу, она медленно поплыла прочь от него, удерживаемая на поверхности одеялом.

Течение отнесло ее от берега и повлекло вниз по реке. Аш стоял по пояс в воде и долго глядел вслед Сите, напрягая зрение, пока крохотная темная точка не потерялась в ослепительном сверкании солнца на речной глади. А когда река померкла и поменяла цвет с золотистого на опаловый, тело матери уже скрылось из виду.

Аш повернулся и побрел к берегу, еле передвигая онемевшие от холода ноги и стискивая зубы, чтобы не стучали. Он вдруг почувствовал острый голод, но не смог даже притронуться к приготовленной для Ситы кашице, от которой она отказалась утром, и потому выбросил ее. Он должен срочно раздобыть какую-нибудь пищу, иначе у него не хватит сил уйти далеко, а он обещал маме… Аш взял запечатанный пакет и увесистые замшевые мешочки, полные золотых и серебряных монет, и несколько мгновений держал в руках, испытывая искушение избавиться от них, но понимая, что делать этого нельзя. Они принадлежали ему, а значит, придется взять их с собой. Вынув одну-единственную золотую рупию на неотложные нужды, мальчик снова завернул пакет и мешочки в полосу ткани, которую затем обернул вокруг талии, как делала Сита, и скрыл под изодранной рубахой. Сложенный вчетверо пожелтевший от времени лист бумаги, исписанный тонким неразборчивым почерком, он спрятал в тюрбане, и теперь ничто в пещерке между камнями не свидетельствовало о том, что здесь кто-то был. Ничто, кроме отпечатков ног и едва заметного углубления в песке, где Сита легла спать накануне вечером и где умерла сегодня на рассвете. Аш легко дотронулся до этого места, словно его мать по-прежнему лежала там и он боялся разбудить ее.

И в тот же миг от реки налетело первое дуновение свежего ночного ветра, он завихрился в пещерке, взмел сухой серебристый песок и снова стих ненадолго.

Аштон Хилари Акбар Пелам-Мартин взвалил на плечи котомку и прочую ношу и, повернувшись спиной к прошлому, отправился в холодных сумерках на поиски своих сородичей.

7

– Это для капитана-сахиба. Капитана-сахиба из разведчиков, – сказал базарный писец, разглядывая последнее письмо Хилари сквозь очки с исцарапанными стеклами. – Да, вот видишь, тут значится: «Мардан». Это в окрестностях Хоти-Мардана, что находится по дороге в Малаканд. За Аттоком и Индом, на другом берегу Кабула.

– Разведчики, – выдохнул Аш благоговейным шепотом.

Он бы уже давно двинулся в Мардан, если бы посмел, но он знал, что люди рани ожидают появления беглеца в этом городе (его дружба с сыном Коды Дада ни для кого не была секретом в Хава-Махале) и устроят засаду. Но теперь они наверняка решили, что он слишком хитер, чтобы сделать столь предсказуемый ход, и отправились на поиски в другие места. А если даже и нет, сама ситуация изменилась коренным образом, ведь отныне он не одинокий базарный мальчишка, уповающий найти приют у совара из разведчиков, а сахиб, который может попросить защиты у других сахибов. Не только для себя, но и для Зарина. А при необходимости и для Коды Дада тоже.

– Разведчики, – тихо повторил Аш.

Внезапно глаза его загорелись от возбуждения, и сумрачное отчаяние, много дней владевшее его умом и сердцем, начало рассеиваться, словно туман под лучами утреннего солнца. Наконец-то удача улыбнулась ему.

– Это название палтана, стоящего в Мардане, – с важным видом пояснил писец. – А имя сахиба – Аш-тан. Капитан Аш-тан. Что же касается остального… – Он хотел развернуть сложенный лист бумаги, но Аш проворно выхватил письмо у него из рук, пояснив, что хотел узнать только имя и адрес сахиба, а остальное не имеет значения. – Если это рекомендательное письмо, то лучше знать, что в нем написано, – глубокомысленно посоветовал писец. – Коли там содержится неблагоприятный отзыв, письмо можно порвать и сказать, что потерял. А коли отзыв благоприятный, бумагу можно продать за большие деньги. За такие вещи на базаре дают хорошую цену. Так, значит, ты надеешься поступить на службу к этому сахибу?

– Нет, я… я направляюсь в гости к брату жены моего кузена, а он служит у капитана-сахиба, – бойко соврал Аш. – Адрес мне сказали, но я забыл, а на ангрези читать не умею.

Заплатив писцу пол-аны согласно предварительной договоренности и несколько раз повторив имя для пущей верности, он засунул письмо обратно в складки тюрбана и потратил другую половину аны на горсть чанны[11] и палочку очищенного сахарного тростника.

Аш проделал длинный путь с той ночи, как покинул пещерку на берегу Джелама. Очень скоро он понял, насколько быстрее путешествовать одному и насколько права была Сита, когда говорила, что один он будет в большей безопасности, ибо доходившие до него слухи о расспросах и допросах в деревнях свидетельствовали, что преследование продолжается. Но поскольку преследователи знали, что он никогда не бросит свою мать, они по-прежнему разыскивали женщину-горянку и сероглазого мальчика, путешествующих вместе, и не интересовались одиноким бездомным оборвышем, чья внешность в северо-западной области Индии, где на горизонте вздымались Хайберские горы, ничем особо не выделялась.

К Ашу никто не подступал с расспросами, но из страха привлечь к себе внимание неосторожным поступком он не решился попросить перевести письмо ни в одном из маленьких городков, где подобная просьба могла возбудить любопытство. Только достигнув города покрупнее, могущего похвастаться полудюжиной писцов, он почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы отважиться на такой шаг. И вот сейчас выяснилось, что на письме указаны имя и адрес офицера разведчиков – полка, где служит Зарин. Все складывалось так удачно, что даже не верилось.

Мама сказала, что не знает содержания письма. Но видимо, у нее имелись предположения на сей счет, и, возможно, именно поэтому она питала неприязнь к Коде Даду и его сыну и решительно противилась планам Аша однажды присоединиться к Зарину и вступить в тот же самый полк. Однако в конце концов она велела Ашу направиться в Мардан, где он встретится с Зарином и станет соваром Корпуса разведчиков или даже офицером, если этот капитан-сахиб окажется родственником и пожелает помочь ему. Но последнее так и осталось неизвестным, потому что Уильям Аштон был мертв.

Осенью прошлого года разведчики принимали участие в кампании в Амбале – военном походе, предпринятом против одного враждебно настроенного пограничного племени, и Уильям, так и не узнавший о существовании племянника, пал в бою всего через несколько недель после побега сына своей сестры из Хава-Махала. Но теперь была весна, миндальные деревья стояли в цвету, и на ивах уже распускались почки, когда Аш тронулся в путь по дороге, ведущей из Аттока в Пешавар.

Река Кабул, мутно-красная от красной земли Хайбера, которую в нее смывало с весенними дождями и таянием снегов в далеком Афганистане, широко разлилась, и броды стали непроходимыми, поэтому Ашу пришлось переправиться через нее по понтонному мосту в Ноушере. Аш уже сделал крюк примерно в десять миль, чтобы не переправляться через Инд на аттокском пароме, поскольку сообразил, что достаточно всего одного человека, чтобы уследить за всеми, кто проезжает там. Он поступил разумно, так как там действительно сторожил некий человек – безобидный с виду странник, который явно никуда не спешил, сдружился с лодочником и целыми днями праздно наблюдал за людьми, пользовавшимися паромом. Аш переправился на другой берег милями пятью ниже по течению, попросившись на плот к одному фермеру, а оттуда вернулся к дороге в Пешавар. И опять судьба оказалась благосклонна к нему. В Ноушере один доброжелательный крестьянин, направлявшийся в Рисалпур с грузом овощей, согласился подвезти мальчика, и тот, притворившись, что хочет спать, зарылся в груду капустных кочанов и кольраби и проехал через понтонный мост, никем не замеченный. Таким образом, ближе к вечеру этого дня он – в запыленной одежде, со стертыми в кровь ногами и страшно усталый – добрался до военного поста Мардан и спросил там совара Зарин-хана из разведчиков.

К тому времени Корпус разведчиков снова вернулся в казармы после нескольких месяцев тяжелого военного похода и еще более тяжелых боев на территории юсуфзаев. За одиннадцать месяцев службы Зарин так повзрослел, что в нем трудно было узнать веселого юношу, с легким сердцем покидавшего Гулкот в недалеком прошлом. Он стал выше ростом, шире в плечах, и темный пушок, прежде едва пробивавшийся у него над верхней губой, сменился внушительными усами. Но он остался все тем же Зарином и очень обрадовался встрече с Ашем.

– Отец прислал мне весточку о твоем побеге из Гулкота, и я знал, что однажды ты здесь появишься, – сказал он, крепко обнимая мальчика. – Тебе придется подождать, покуда не достигнешь призывного возраста, но я поговорю с братом – он получил звание джемадара после сражения на дороге в Амбалу, – и он подыщет тебе работу. Твоя мать здесь?

– Она умерла, – ответил Аш бесцветным голосом.

Он почувствовал, что не в состоянии говорить о Сите даже с таким старым другом, как Зарин. Но Зарин все понял и не стал задавать никаких вопросов, только сказал:

– Мне очень жаль. Она была тебе хорошей матерью, а я думаю, что и плохую-то потерять тяжело, ведь мать у каждого из нас всего одна.

– Похоже, у меня их было две, – мрачно произнес Аш.

Устало присев на корточки у костра Зарина, он поведал о своем побеге из Хава-Махала и о том, что узнал от Ситы в пещерке у реки, а в подтверждение последней части своего рассказа вытащил из тюрбана письмо, адресованное погибшему офицеру разведчиков.

Зарин не мог прочитать письмо, но он тоже поверил услышанному при виде денег. Монеты говорили сами за себя на языке, не требующем перевода. В общей сложности там было двести с лишним монет: около пятидесяти из них – серебряные рупии, а остальные – соверены и золотые мухуры. Тот факт, что Сита столько лет хранила это небольшое состояние, похоже, доказывал, что ее история правдива, по крайней мере отчасти.

– Думаю, лучше показать это моему брату, – сказал Зарин, с сомнением глядя на письмо, сунутое ему в руку Ашем. – Возможно, он даст тебе толковый совет. Для моего ума это дело слишком сложное.

Брат Зарина, джемадар, не испытал никаких сомнений. Есть только один вариант действий. Поскольку Аштон-сахиб погиб, дело нужно изложить полковнику-сахибу Брауну, командующему корпусом, и тот во всем разберется. Он сам, Авал-шах, немедленно отведет Ашока на квартиру полковника-сахиба. Если в этой поразительной истории есть хоть доля правды, то чем скорее деньги и бумаги окажутся в надежных руках, тем лучше.

– Ты же, Зарин, держи язык за зубами. Если гулкотская рани жаждет смерти мальчика, она станет мстить тем, кто помог ему бежать, а коли она узнает, что он здесь с нами, то заподозрит нашего отца в причастности к делу. Поэтому для всех нас лучше, чтобы след затерялся. Я сейчас пойду к командующему-сахибу, а ты, Ашок, иди за мной немного поодаль, чтобы нас не видели вместе, и подожди на улице, пока тебя не позовут.

Джемадар сунул в карман письмо и широким шагом вышел на предвечерний солнечный свет, а Аш последовал за ним на безопасном расстоянии. Следующие полчаса он провел, сидя на краю сточной трубы, швыряя камешки в канаву и зорко поглядывая на окна полковника, пока тени на пыльной дороге медленно удлинялись и свежий весенний вечер постепенно наполнялся запахом дыма от костров из хвороста и сухого навоза.

Тогда Аш еще не знал, что то был последний час его независимости. Последний – на много лет вперед – час покоя, свободы и праздности. Если бы он понял это, то, возможно, нарушил бы данное Сите обещание и убежал бы, пока не поздно. Однако, хотя Аш сумел скрыться от наемных убийц рани, сейчас ему едва ли удалось бы убежать далеко. Полковник Сэм Браун, кавалер ордена «Крест Виктории», исполняющий обязанности командующего Корпусом разведчиков, уже прочитал незаконченное письмо профессора Пелам-Мартина к своему шурину Уильяму Аштону и теперь взламывал печать на пакете, завернутом в промасленный шелк почти семь лет назад. Бежать сыну Хилари было уже слишком поздно.

Спустя три недели Аш, одетый в тесный, неудобный европейский костюм и обутый в еще более неудобные европейские туфли, находился в Бомбее – по дороге на родину своих предков.

Переезд организовали и оплатили офицеры полка его дяди, которые поначалу категорически отказывались верить, что этот нищий бродяжка может приходиться племянником бедному Уильяму, но в конце концов признали неоспоримость свидетельств, содержавшихся в пакете (среди них имелся дагеротип Изабеллы, чье сходство с сыном было поистине поразительным, и дагеротип с изображением сидящего на коленях у Ситы Аша, сделанный в Дели в тот день, когда мальчику исполнилось четыре года, – обоих позирующих с уверенностью опознал Зарин) и полученных в результате тщательного допроса и осмотра претендента. Поменяв свое мнение на противоположное, друзья Уильяма исполнились решимости сделать все возможное и невозможное для племянника бравого офицера, который служил в корпусе со времени возведения Ходсоном крепости в Мардане и пользовался всеобщей любовью. Впрочем, означенный племянник не испытывал ни малейшей признательности к своим благодетелям.

Аш выполнил последнюю волю своей приемной матери: отдал сахиб-логам бумаги и деньги, полученные от нее. Сделав это, он предпочел бы остаться при кавалерийской части Зарина и Авал-шаха и зарабатывать на хлеб трудом конюшонка или косильщика травы для армейских лошадей, покуда не достигнет возраста, когда сможет вступить в полк. Но этого ему не позволили. «Ну почему меня не оставят в покое? – с негодованием думал Аш. – Почему всегда и везде находятся властные люди, которые отдают мне неприятные приказы, ограничивают мою свободу и не считаются с моими желаниями? И другие, которые по воле злонамеренной и честолюбивой женщины готовы гоняться за мной по всей Индии, чтобы убить меня, хотя я с ними не ссорился и не сделал им ничего плохого? Это несправедливо!»

Он был счастлив на базарах Гулкота и не хотел покидать город и перебираться в Хава-Махал. Но ему не оставили выбора. А теперь, судя по всему, ему придется расстаться с друзьями и отправиться на родину отца, и опять-таки у него нет выбора и права голоса. Он попался в ловушку – точно так же, как однажды угодил в западню Хава-Махала, – и пути назад уже нет, ибо ворота закрылись за ним. Возможно, когда он станет взрослым, то обретет право поступать по собственному усмотрению, хотя Аш уже начинал думать, что в мире, полном притеснителей, наемных убийц и назойливых людей, сующих нос в чужие дела, такое едва ли возможно. Но по крайней мере, сахибы обещали, что по истечении срока неволи в Билайте он получит разрешение вернуться в Индию.

Полковник Сэм Браун, командующий корпусом, сказал, что отослал телеграммы родственникам его отца – они отправят его в школу и сделают из него сахиба. А если он будет прилежно учиться и хорошо сдаст экзамены (что бы ни значило это слово), он получит назначение в армию и вернется в Мардан в качестве офицера разведчиков. Именно надежда на такой исход событий, а не данное Сите слово или страх перед людьми рани удержала Аша от попытки побега. А также то обстоятельство, что сахиб, в сопровождении которого он ехал в Англию, вез с собой на родину двух слуг-индийцев, а следовательно, Ашу будет с кем перемолвиться словечком. Последним он был обязан высказанному невзначай замечанию Авал-шаха.

– Очень жаль, – сказал Авал-шах своему командиру, – что мальчик забудет язык и обычаи этой страны. Сахиб, способный думать и разговаривать, как один из нас, и с виду похожий на патана или пенджабца, сделал бы отличную карьеру в нашем полку. Но в Билайте он все забудет и станет таким, как все прочие сахибы, а это будет большой потерей.

Эти слова произвели впечатление на командующего. Хотя от всех англичан, состоявших на службе у правительства Британии, требовалось умение бегло говорить на одном или нескольких из распространенных в Индии наречий, очень и очень немногие владели языком настолько хорошо, чтобы сойти за туземного жителя. И эти немногие в большинстве своем были полукровками, чья смешанная кровь препятствовала продвижению на высокие должности в армии и на государственной службе. Даже такой высокоодаренный солдат, как полковник Джеймс Скиннер, командир Скиннеровской конницы, знаменитый Сикондар-сахиб, получил отказ на прошение о принятии на службу в бенгальскую армию из-за того, что его мать была уроженкой Индии. Но было ясно, что племянник Уильяма Аштона – настоящий индиец во всех отношениях, помимо происхождения, и один из немногих, кто знает страну изнутри. В таком качестве он мог однажды оказать неоценимую помощь здесь, где от достоверной информации зачастую зависел вопрос победы или поражения, и Авал-шах абсолютно прав: столь ценными людьми нельзя разбрасываться.

Командующий корпусом пораскинул мозгами и в конечном счете нашел блестящее решение. Полковник Рональд Андерсон, окружной комиссар, вынужденный уйти в отставку по причине плохого здоровья, в следующий четверг отбывал в Англию в сопровождении своего посыльного, патана по имени Алаяр, и своего кхансамаха Махду, уроженца горной местности за Абботтабадом. Оба находились у него в услужении свыше двадцати лет. Андерсон водил дружбу с Джоном Николсоном и сэром Генри Лоуренсом, а в молодости провел несколько лет в Афганистане на службе у злосчастного Макнотона. Андерсон свободно говорил на пяти индийских диалектах, глубоко знал и любил Северо-Западные пограничные провинции и местность за их пределами. Нет никаких сомнений, лучше Андерсона никто не присмотрит за юным Аштоном во время длительного путешествия на родину и в течение всех школьных каникул, на какие Пелам-Мартины разрешат забирать мальчика, он наверняка согласится взять на себя такую обязанность. Командующий Корпусом разведчиков, не теряя времени даром, тотчас приказал подать коня и направился к полковнику Андерсону, чтобы изложить дело. Отставной комиссар, заинтригованный историей, мгновенно дал свое согласие.

– Ну конечно ты вернешься, – успокоил Зарин встревоженного Аша. – Только сперва тебе необходимо получить образование, а они говорят, это надо сделать в Билайте. Хотя сам я… Впрочем, не важно. Но прежде всего необходимо остаться в живых, а в стране, где за твою голову назначена награда, тебе грозит смертельная опасность. Ты не знаешь наверное, потеряли ли шпионы рани твой след, но они уж точно не последуют за тобой через океан и, надо надеяться, забудут про тебя задолго до твоего возвращения. Мы с братом Авалом поклялись хранить молчание и не можем даже послать отцу весточку о тебе, ведь письмо может вскрыть и прочитать какой-нибудь любопытный. Лучше оставить отца в неведении, чем рисковать выдать твое местонахождение и твои счастливо переменившиеся обстоятельства тем, кто желает тебе зла. Но позже, когда беспорядки утихнут и полковник-сахиб даст добро, я напишу тебе в Билайт. И помни, что ты отправляешься туда не один. Андерсон-сахиб – хороший человек, достойный всяческого доверия. Он и его слуги позаботятся о том, чтобы ты не забыл нас, когда станешь сахибом. Вот увидишь, Ашок, годы пролетят быстро.

Однако здесь Зарин ошибся: годы не летели быстро. Они ползли так медленно, что каждая неделя казалась месяцем, а каждый месяц – годом. Но насчет полковника Андерсона он оказался прав. Бывший окружной комиссар полюбил мальчика и за долгие, скучные дни путешествия умудрился преподать Ашу на удивление обширный курс английского, внушив ему мысль, что незнание языка чужой страны ставит человека в невыгодное положение и вдобавок унизительно для гордости.

Слова полковника достигли цели, и Аш, унаследовавший от отца лингвистические способности, взялся за изучение нового языка с таким усердием, что через год никто уже и предположить не мог, что мальчик когда-либо разговаривал на каком-то ином языке. Благодаря свойственной юному возрасту способности к подражанию он научился говорить по-английски с тягучей протяжностью и интонациями представителей британского высшего общества, как говорили педантичные наставники и пожилые Пелам-Мартины. Но несмотря на все старания, Аш так и не научился считать себя одним из них, да и они не признавали в нем своего.

Ему суждено было остаться чужаком в чужой стране. Англия никогда не стала бы для него родиной, поскольку он считал своей родиной Индостан. Он по-прежнему оставался сыном Ситы, и в своей новой жизни мальчик столкнулся с бесчисленным множеством вещей, не просто глубоко ему чуждых, но и приводящих в ужас. Речь шла о вещах самых обыденных с точки зрения англичан, но для Аша, воспитанного в традициях индуизма, поистине отвратительных. Например, употребление в пищу свинины и говядины: первое – невероятная мерзость, а второе – неслыханное кощунство, ибо свинья является нечистым животным, а корова – священным.

Неменьшее отвращение внушал обычай англичан использовать зубную щетку не единожды, а по многу раз – вместо тонкого прутика или веточки, которые можно срывать каждый день и выбрасывать после использования, поскольку грязнее слюны, как всем известно, ничего нет. Очевидно, англичане этого не знали, и Аш долго и ожесточенно сопротивлялся, прежде чем сдался и смирился с этим и многими другими обычаями, казавшимися ему варварскими.

Первый год дался очень тяжело всем заинтересованным лицам, и не в последнюю очередь родственникам Аша, которых приводили в неменьший ужас повадки и наружность юного «язычника» с Востока. Глубоко консервативные, воплощающие собой всю природную сдержанность и замкнутость своего народа, они решительно отказались от мысли представить сына Хилари критическим взорам своих друзей и соседей и спешно изменили первоначальные планы, состоявшие в отправке племянника в привилегированную частную школу, где получили образование семь поколений Пелам-Мартинов. Вместо этого они наняли домашнего учителя и приходящего раз в неделю пожилого священника, отставного преподавателя Оксфорда, чтобы «обтесать мальчика», и с благодарностью приняли предложение полковника Андерсона забирать Аша к себе на каникулы.

Пелам-Аббас, поместье старшего брата Хилари, сэра Мэтью Пелам-Мартина, представляло собой внушительный надел недвижимого имущества, состоявшего из огромного, прямоугольных очертаний особняка в стиле эпохи королевы Анны, построенного на месте прежнего тюдоровского, который в 1644 году разрушили люди Кромвеля, и окруженного террасированными лужайками, конюшнями и оранжереями. Там также имелись декоративное озеро, обширный сад, где Ашу разрешалось совершать конные прогулки, ручей, изобилующий форелью, и приусадебная ферма акров в четыреста, расположенная за лесным участком, где егерь сэра Мэтью разводил фазанов. Сам особняк был полон фамильных портретов и мебели в стиле английского ампира, и Пелам-Мартины, опасавшиеся, что такая роскошь повергнет нецивилизованного юного племянника в благоговейный трепет, вскоре с неприятным удивлением узнали, что он находит дом холодным, неуютным и не идущим ни в какое сравнение – ни по размерам, ни по великолепию – с каким-то восточным дворцом с непроизносимым названием, где, по словам мальчика, он жил много лет.

Это стало для Пелам-Мартинов первым из нескольких сюрпризов, которые не все оказались неприятными. Они не ожидали, что мальчик столь ловко сидит в седле и так же ловко обращается с оружием, и очень обрадовались этому открытию.

– Покуда он хорошо ездит верхом и стреляет, он небезнадежен, – сказал кузен сэра Мэтью, Генри. – Однако жаль, что он не попал к нам в руки раньше. У него совершенно неправильный образ мыслей.

Образ мыслей Аша оставался крайне неортодоксальным и зачастую создавал для него серьезные проблемы. Например, мальчик категорически отказывался есть говядину в любом виде (самое последнее и самое стойкое из внушенных Ситой предубеждений, на преодоление которого у него ушло больше всего времени, несмотря на все сопряженные с ним неудобства, не говоря уже о нотациях и наказаниях, которые оно навлекало на него со стороны учителей и наставников, а также о гневе и возмущении, которые оно вызывало у родственников). Кроме того, Аш не понимал, почему ему не разрешают учить верховой езде мальчика-прислужника Уилли Хиггинса или приглашать к себе на чай в классную комнату двенадцатилетнюю Энни Мотт, худенькую, измученную непосильным трудом судомойку, всегда выглядевшую полуголодной.

– Но ведь это же мой чай, правда, тетя Миллисент? – спрашивал Аш.

Или:

– Но ведь дядя Мэтью сказал, что Голубая Луна будет моей собственной лошадью, тогда почему мне нельзя…

– Они слуги, мой милый, а со слугами нельзя обращаться как с равными. Они поймут тебя неправильно, – объясняла тетя Миллисент, недовольная тем, что с ней спорит на ломаном английском несносный отпрыск ее эксцентричного деверя.

Ну просто вылитый Хилари! Тот всегда был для них головной болью и даже после смерти по-прежнему умудряется портить им жизнь!

– Но когда я был слугой Лалджи, – упорствовал Аш, – я ездил на его лошадях…

– То было в Индии, Аштон. А теперь ты в Англии и должен научиться вести себя прилично. В Англии не принято играть со слугами или приглашать их к столу. И уверяю тебя, Энни достаточно сытно кормят на кухне.

– Нет, не достаточно. Она всегда голодная, и это несправедливо, потому что миссис Мотт…

– Довольно, Аштон! Я сказала «нет», и если ты еще хоть раз заведешь подобный разговор, я прикажу, чтобы тебя и близко не подпускали к кухне и не позволяли тебе общаться с младшими слугами. Ты понимаешь?

Аш не понимал. Но его родственники тоже не понимали. Впоследствии, когда он научился читать и писать на английском так же хорошо, как разговаривать, сэр Мэтью, в похвальной попытке поощрить усердие племянника и несколько развеять скуку уроков, дал ему с дюжину книг про Индию, высказав предположение, что они наверняка представляют для него особый интерес. Среди книг были несколько последних трудов Хилари, а также такие увлекательные сочинения, как «Завоевание Бенгалии», отчет Слимана о подавлении секты душителей и «История восстания сипаев» сэра Джона Кея. Они действительно вызвали у Аша интерес, хотя и не такой, какого ожидал от него дядя. Книги отца показались мальчику слишком сухими и заумными, а его отзывы об остальных книгах рассердили сэра Мэтью, имевшего неосторожность спросить, какого он мнения о прочитанном.

– Но вы же спросили меня, что я думаю! – запротестовал Аш. – А я думаю именно так. В конце концов, это их страна, и они не делали вам… то есть нам… ничего плохого. Мне кажется, это было несправедливо.

«Ну в точности Хилари!» – с досадой подумал сэр Мэтью и раздраженно объяснил, что, напротив, они делали много всего плохого. Как насчет убийств, притеснений и беспрестанных междоусобных войн, удушения безобидных путников во славу какой-то языческой богини, сжигания вдов заживо и препятствования торговле и прогрессу в целом? Всем этим ужасам надлежало положить конец, и Британия, как христианская страна, сочла своим долгом и обязанностью решительно выступить против подобного варварства и принести мир и спокойствие миллионам страждущих индийцев.

– Но почему это ваша обязанность? – спросил Аш с неподдельным недоумением. – Я не понимаю, какое отношение это имеет к вам… то есть к нам. Индия даже не рядом с нами. Она на другом конце света.

– Дорогой мой мальчик, ты недостаточно внимательно прочитал книги, – сказал сэр Мэтью, изо всех сил пытаясь сохранять терпение. – Если бы ты читал более вдумчиво, то узнал бы, что нам предоставили право основать там торговые посты. А торговля не только имеет жизненно важное значение для нас, но и необходима для процветания всего мира. Мы не могли допустить, чтобы бесконечные кровопролитные войны между соперничающими князьями подрывали торговые отношения. Было необходимо навести порядок, и мы это сделали. Мы, в согласии с промыслом Божьим, принесли мир и благоденствие в эту несчастную страну и подарили благословенные плоды прогресса народу, который многие века подвергался чудовищным гонениям и жестокому угнетению со стороны алчных жрецов и враждующих сюзеренов. Мы можем гордиться своими деяниями, которые стоили нам великих трудов и огромных потерь в живой силе. Но поступь прогресса не остановить. На дворе девятнадцатый век, и мир становится слишком маленьким, чтобы мы могли допустить, что значительная часть человечества по-прежнему погрязает в средневековой греховности и темном варварстве.

Перед мысленным взором Аша внезапно возникли белые вершины Дур-Хаймы и широкое плато, куда он выезжал на соколиную охоту с Лалджи и Кодой Дадом, и сердце у него сжалось: было ужасно подумать, что однажды исчезнут эти прекрасные дикие места, где человек может спрятаться от того, что дядя Мэтью и его друзья называют прогрессом. У мальчика сложилось неблагоприятное мнение о прогрессе, и он не стал продолжать разговор, понимая, что они с дядей никогда не сойдутся во взглядах на подобные предметы.

Аш хорошо знал (в отличие от дяди Мэтью) о великом множестве вещей в Пелам-Аббасе, требовавших преобразования: расточительство и мотовство; яростные распри между слугами; тирания старших слуг и ничтожное жалованье, считавшееся достаточным за ежедневный многочасовой непосильный труд; неотапливаемые холодные мансарды, где ночевала такая презренная челядь, как кухонные работницы, судомойки, мальчики на побегушках и младшие лакеи; длинные лестничные пролеты, по которым горничным приходилось спускаться и подниматься по десять раз на дню с кастрюлями крутого кипятка, помойными ведрами или нагруженными подносами; вечный страх перед неожиданным увольнением за какую-нибудь оплошность без выплаты причитающегося жалованья и без рекомендаций.

Единственная разница в положении слуг Пелам-Аббаса и слуг Хава-Махала заключалась в том, что последние вели более приятную и праздную жизнь. Однако Аш задавался вопросом, как бы отреагировал сэр Мэтью, если бы Хиралал или Кода Дад, оба люди мудрые и неподкупные, внезапно появились у ворот Пелам-Аббаса с ружьями, боевыми слонами и вооруженными солдатами гулкотской армии, дабы навести здесь порядок в согласии с собственными представлениями. Неужто дядя Мэтью с благодарностью признал бы господство незваных гостей и стал бы охотно подчиняться их приказам потому только, что они управляют его домом и делами лучше, чем он сам? Аш в этом сомневался. Люди везде и всюду предпочитают совершать собственные ошибки и не терпят посторонних (даже толковых и исполненных благих намерений), которые лезут в их дела.

Его самого возмущало такое вмешательство. Он не хотел ехать в Билайт и учиться на сахиба. Он бы предпочел остаться в Мардане и стать соваром, как Зарин. Но ему не дали выбора, и потому он полагал, что лучше понимает чувства зависимых народов, нежели дядя Мэтью, снисходительно разглагольствующий о благословенных плодах прогресса, подаренных миллионам страждущих индийцев.

«Наверное, они считают меня одним из миллионов страждущих, – горько подумал Аш, – но я бы предпочел вернуться в Индию и работать кули, чем жить здесь, не смея шагу ступить без позволения старших».

Каникулы были оазисами в сухой пустыне скучных учебных дней, и без них Аш едва ли смог бы выносить тяготы новой жизни, ибо, хотя ему разрешалось гулять и ездить верхом в парке, он никогда не оставался в одиночестве и неизменно находился под бдительным присмотром наставника или конюха. Парк окружала высокая каменная стена, и выезжать за ворота мальчику запрещалось, так что его мир во многих отношениях был ограничен, как мир арестанта в тюрьме или душевнобольного в сумасшедшем доме. Однако тяжелее всего в те годы Аш переживал не утрату свободы – ему уже доводилось терпеть подобные ограничения в Хава-Махале. Но там у него была Сита и добрые друзья, и к тому же Лалджи был почти одного с ним возраста.

Преклонный возраст нынешних тюремщиков раздражал Аша, и после пестрой сутолоки индийского двора он находил чинную, размеренную, жестко регламентированную жизнь викторианского поместья скучной, бессмысленной – и невыразимо чуждой. Но поскольку на карманные расходы он получал так же мало денег, как слуги за свою работу, думать о побеге не приходилось (в любом случае Англия была островом, а Индия находилась в шести тысячах миль от нее) и оставалось лишь мириться с существующим положением дел и ждать дня, когда он сможет вернуться обратно и поступить на службу в Корпус разведчиков. Только послушание и прилежание могли приблизить этот день, а потому Аш был послушным и усердно учился – и наградой для него стали завершение учебы и жизни в Пелам-Аббасе и четыре года в школе, которую до него окончили его отец, дед и прадед.

Ничто в прошлом, в годы формирования личности, не могло подготовить Аша к жизни в английской закрытой частной школе, и он ненавидел в ней все без исключения: строгую регламентацию и томительное однообразие дней, отсутствие всякой возможности уединиться, необходимость подчиняться, издевательское и жестокое обращение со слабыми и со всеми, чьи взгляды расходились со взглядами большинства, принудительные игры и почести, воздаваемые таким божествам, как распорядитель игр и капитан крикетной команды. Аш не любил рассказывать о себе, но одно из его имен – Акбар – вызвало вопросы, а когда он открыл часть своего прошлого, ему немедленно присвоили прозвище Панди. Этой кличкой британские солдаты уже много лет называли всех индийцев – по имени сипая Мангала Панди, своим выстрелом положившего начало Индийскому восстанию.

К молодому Панди Мартину относились как к чужеземному дикарю, которого следует научить правилам поведения в цивилизованной стране, и процесс обучения был болезненным. Аш отнесся к нему без должного понимания, он яростно дрался со своими мучителями, кусаясь, царапаясь и пинаясь на манер гулкотских базарных мальчишек. Такое поведение представлялось всем не просто нецивилизованным, но и неспортивным, хотя считалось в порядке вещей наваливаться на него по пять-шесть человек разом, когда стало ясно, что по части физической силы он легко может соперничать с любыми двумя из них. Но численное превосходство неизменно брало верх, и какое-то время Аш снова всерьез подумывал о побеге, но опять отказался от данного намерения из-за неосуществимости предприятия. Ему придется терпеть все это, как он терпел меньшие тяготы жизни в Пелам-Аббасе. Но по крайней мере, он покажет этим фаранги, что на их игровых площадках может выступать не хуже, а то и лучше их.

Занятия по стрельбе с Кодой Дадом развили хороший от природы глазомер и реакцию Аша, и школьные товарищи довольно скоро обнаружили, что молодой Панди не только не уступает, но и берет верх в любом виде спорта, и заметно переменили свое к нему отношение, особенно после того, как он научился боксировать. Когда же Аш перешел из запасных игроков в основной состав команды и стал играть в файвз[12] и футбол сначала за класс, а потом за школу, он стал предметом обожания среди сверстников, хотя у них не получалось сойтись с ним близко. Нет, он не выказывал никакой враждебности, но явно не интересовался вещами, в которые они всегда свято верили, как, например, превосходство англосаксонской расы, важность хорошего воспитания и священное право Британии править всеми цветными (а следовательно, непросвещенными) народами.

Даже полковник Андерсон, обнаруживавший ум и понимание в большинстве вопросов, в целом не разделял взглядов Аша и склонялся скорее к мнению сэра Мэтью. Он тоже говорил, что с повсеместным внедрением паровых двигателей и повышением уровня медицинского обслуживания мир с каждым годом становится все меньше и густонаселеннее. Ни отдельные люди, ни народы больше не вправе руководствоваться единственно своими желаниями и поступать только по своему усмотрению, ибо, если все получат полную свободу действий, в результате наступит не всеобщее довольство, а анархия и хаос. «Тебе придется найти необитаемый остров, Аш, если ты хочешь, чтобы в твою жизнь никто никогда не вмешивался. А я думаю, таких островов в наше время почти не осталось».

Вопреки ожиданиям английский климат не поправил здоровья полковника Андерсона, но, даже вынужденный примириться с жизнью полуинвалида, он продолжал принимать деятельное участие в судьбе Аша, по-прежнему проводившего у него значительную часть школьных каникул. Маленький дом полковника располагался в предместьях Торки и во всех отношениях не шел ни в какое сравнение с Пелам-Аббасом, однако мальчик предпочел бы жить там все свободное от учебы время. Те дни каникул, которые ему приходилось проводить в дядином доме, по-прежнему оставались тяжелым испытанием для обоих. Сэр Мэтью очень досадовал, что племянник не дает никаких поводов гордиться собой, если не считать спортивных успехов, и при этом выказывает все признаки упрямства и несговорчивости, свойственных его отцу Хилари. А Аша в равной мере озадачивали и раздражали дядя, родственники и друзья родственников. Почему, например, они упорно продолжали интересоваться его мнением по разным вопросам, а потом оскорблялись, когда он высказывал свою точку зрения? Возможно, вопрос: «А что ты думаешь, Аштон?» – задавался из лучших побуждений, но это был исключительно глупый вопрос, если на него заведомо не ожидали честного ответа. Нет, Аш никогда не поймет англичан и не будет чувствовать себя легко и непринужденно в их стране.

Полковник Андерсон никогда не задавал глупых вопросов, и разговоры с ним грели и возбуждали, как терпкое вино. Он любил Индию самозабвенно, как иные мужчины любят свою работу – или своих жен, – и часами мог рассказывать об истории, культуре, проблемах и политике этой страны, а также о знаниях и умении хитрить, какие необходимо приобрести тем, кто стремится служить индийскому народу и править им. В таких случаях полковник неизменно переходил на хиндустани или пушту, а поскольку ни Алаяр, ни Махду никогда не общались с его протеже на английском, он мог докладывать в своих письмах в Мардан, что мальчик по-прежнему бегло говорит на обоих языках.

Зимой 1868 года полковник тяжело болел, и потому Аш провел рождественские каникулы в Пелам-Аббасе, где его образование – если здесь уместно такое слово – стало более всесторонним. Он был соблазнен недавно нанятой горничной, некой Лили Бриггс, нахальной рыжеволосой девицей пятью годами старше его, которая уже стала причиной ожесточенного соперничества и раздоров среди мужчин на половине слуг.

У Лили был чувственный рот и блуждающий взгляд, и она завела привычку перед самым сном приходить в спальню Аша в одном пеньюаре, чтобы убедиться, что окна открыты и занавески задернуты. Ее тяжелые золотистые косы почти достигали колен, и однажды ночью она распустила волосы и присела на край кровати Аша, чтобы показать, сказала девушка, что она может на них сидеть. Дальше события развивались стремительно, и Аш так никогда и не вспомнил толком, каким образом она очутилась в его постели или кто погасил свет, но он испытал тогда поистине головокружительные ощущения. Его собственная неопытность с лихвой возмещалась чрезвычайной искушенностью Лили, и он оказался таким способным учеником, что она осталась весьма довольна и ухитрилась провести у него в постели следующие шесть ночей. Она, безусловно, провела бы там и седьмую, если бы экономка миссис Пэррот не застала их на месте преступления, хотя миссис Пэррот использовала несколько иной термин, когда докладывала о происшествии тете Миллисент…

Лили Бриггс немедленно уволили без рекомендации, а Аш получил крепкую порку от дяди Мэтью, вкупе с лекцией о пагубных плодах похоти, и здоровенный синяк под глазом от второго лакея, одного из самых преданных и страстных поклонников Лили. Остаток тех каникул прошел без происшествий, а на следующие он снова отправился к полковнику Андерсону.

Один или два раза в год приходили письма от Зарина. Но новостей в них содержалось мало: Зарин не умел писать, а базарный писец, которого он нанимал, писал цветистым стилем и имел обыкновение начинать и заканчивать каждое послание любезными пространными расспросами о здоровье получателя и многоречивыми мольбами к Всемогущему Аллаху о его благополучии. Втиснутое посередине, как правило, представляло собой несколько разрозненных кратких сообщений о последних событиях, и из них Аш узнал, что Зарин собирается жениться на троюродной сестре жены Авал-шаха, что молодой младший офицер лейтенант Оммани убит фанатиком во время репетиции военного оркестра в Мардане и что разведчики предпринимали поход против племени утманхель, которое совершало набеги на деревни, находящиеся на британской территории.

Через два года после отъезда Аша мать Зарина умерла, а Кода Дад в скором времени оставил свою должность и покинул Гулкот. Радже очень не хотелось расставаться со своим старым верным слугой, но Кода Дад сослался на плохое здоровье и желание закончить свои дни среди родственников в родной деревне. Истинной причиной увольнения, однако, являлось глубокое недоверие к нему Джану-рани, которая не делала тайны из того факта, что подозревает Коду Дада в причастности к побегу Аша. Она очень постаралась настроить против него раджу, но безуспешно. Раджа высоко ценил старика и грубо обрезал жену, а Кода Дад знал, что может не бояться рани, покуда пользуется благосклонностью и покровительством ее мужа.

Но настал день, когда раджа решил отправиться в Калькутту, чтобы встретиться с вице-королем и лично предъявить притязания на соседнее княжество Каридарра, чей недавно усопший правитель, его дальний родственник, не оставил наследника. Раджа объявил, что старший сын, юврадж, поедет с ним, а на время его отсутствия рани получит полномочия регента – по мнению Коды Дада, глупое решение, о котором придется пожалеть многим людям, помимо него самого. В список должностных лиц, отбывающих в Калькутту в составе свиты, управляющий конюшнями не вошел, и, заметив данное упущение, Кода Дад понял, что пора покинуть Гулкот.

Он не огорчился вынужденным отъездом, ибо теперь, когда жена умерла, а сыновья служили на севере, мало что держало его здесь: несколько друзей, лошади да соколы – вот и все. Раджа более чем щедро вознаградил своего верного слугу, и Кода Дад уехал на превосходнейшем коне из княжеских конюшен, со своим любимым соколом на запястье и с седельными сумами, набитыми таким количеством монет, какого с избытком хватит на обеспеченную старость. «Ты правильно делаешь, что уезжаешь, – сказал Хиралал. – Если бы не юврадж, который, видят боги, нуждается хотя бы в одном слуге, не работающем на нотч, я бы последовал твоему примеру. Но я отправляюсь с ним в Калькутту, и вряд ли она подозревает меня, ведь я был очень осторожен».

Но похоже, Хиралал был недостаточно осторожен. Он позволил себе забыть, что Лалджи – избалованный, тщеславный и легковерный – никогда не умел отличать друзей от врагов и вполне мог отдавать предпочтение тем, кто угождал и льстил ему. Биджурам и Пуран, фавориты ювераджа, оба были шпионами рани и никогда не доверяли Хиралалу. Однажды жаркой ночью в ходе долгого путешествия в Калькутту Хиралал, по всей видимости, вышел из палатки на свежий воздух и подвергся нападению тигра. Следов борьбы на месте не обнаружили, но на терновом кусте ярдах в ста от лагеря нашли окровавленный клочок одежды, а в тех краях, по слухам, обитал тигр-людоед. Раджа пообещал награду в сто рупий тому, кто найдет тело Хиралала, но тамошняя местность была покрыта непроходимыми лесами и густыми зарослями пеннисетума и изрезана глубокими оврагами – и все дальнейшие поиски остались безрезультатными.

Хиралал исчез. Но поскольку друзья Коды Дада не имели привычки писать письма, он так и не узнал об этом событии, как и обо всех других, происходивших в Гулкоте. Аш тоже больше не получал никаких известий оттуда, ибо с отъездом Коды Дада последняя связь с княжеством прервалась. Прошлое неуклонно уходило все дальше, так как жизнь в Англии не оставляла мальчику времени для воспоминаний. У него всегда были дела, требующие его внимания, игры, требующие его участия, школа, которую приходилось терпеть, и каникулы, которыми следовало насладиться в полной мере. Со временем воспоминания о Гулкоте стали смутными и не вполне реальными, и он редко думал о нем, хотя в глубине души у него оставалось – безотчетное, но непреходящее – странное ощущение пустоты и утраты, неотступное ощущение собственной неполноценности, связанное с потерей чего-то жизненно важного. Аш понятия не имел, сколь давно поселилось в душе это чувство, и не предпринимал попыток проанализировать его из страха мысленно вернуться в день смерти Ситы. Но мальчик был уверен, что оно бесследно исчезнет, как только он вернется в свою страну и снова увидит Зарина и Коду Дада, и с течением времени привык к нему, как человек без руки или ноги привыкает к своему увечью и научается жить с ним, не обращая на него внимания.

Аш не завел близких друзей и никогда не пользовался особой популярностью у сверстников, которые так и не сумели наладить с ним доверительные отношения и продолжали считать его своего рода чудаком – «одиночкой». Но в мире, где способность ловко бить по мячу или обгонять соперников ценилась выше образованности, своими спортивными успехами он снискал уважение сверстников (и изрядное восхищение младших мальчиков), и в последний год в школе его средний уровень успеха был равен 52,3, он прошел семь воротец из шестнадцати в товарищеском матче по крикету, выиграл бег на сто ярдов и перешел в новый Военный колледж в Сандхерсте с хорошим преимуществом по очкам.

После трех последних семестров в школе было унизительно вновь оказаться в положении новенького на низшей ступени иерархической лестницы. Но в целом учиться в колледже Ашу понравилось больше, чем в школе, и он успевал там хорошо. Во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы некоторые из товарищей-кадетов попытались отговорить его от поступления на службу в Индийскую армию, особенно сейчас, когда обычай покупать офицерские звания собирались запретить, а это означало, что сыновьям богатых родителей в будущем придется рассчитывать на свои способности, а не на свои кошельки, чтобы получить повышение в чине. Теперь, с возникновением такого препятствия, не многие молодые джентльмены пожелают связать свою жизнь с армией, и советчики Аша предсказывали (как оказалось, верно) резкое сокращение числа кадетов – их собственный курс выпускался последним перед введением нового закона в силу. И в самых приличных-то полках положение будет неважным, не говоря уже о службе в окружении пробивных провинциальных ничтожеств. «Тебе ведь это не нужно, сам понимаешь. В конце концов, денег у тебя хватает, так зачем хоронить себя в колониальном захолустье, среди чернокожих и посредственностей? Мой папаша говорит…»

Аш довольно резко ответил собеседнику, что если он, его отец и его друзья держатся такого мнения, то чем скорее британцы уберутся из Индии и предоставят ей самой управлять своими делами, тем лучше, ибо она наверняка сможет делать это успешнее с помощью своих собственных выдающихся сынов, чем посредственностей из чужой страны.

– Ну, Панди опять сел на своего любимого слона! – насмешливо загудели товарищи по роте (прозвище последовало за ним в Военный колледж).

Но старший преподаватель, слышавший разговор и впоследствии передавший его ротному командиру, был склонен согласиться с Ашем.

– Типичное для конногвардейцев предубеждение, – сказал старший преподаватель. – Все эти парни полны кастовых предрассудков не меньше индусов и привыкли относиться к офицеру Индийской армии как к своего рода неприкасаемому. Старый Кардиган даже не станет обедать с таким в одной столовой. Но если мы хотим упрочить империю, нам нужны лучшие люди для службы за морем, а не худшие. И слава богу, у нас осталось еще достаточно первых, которые готовы отправиться туда.

– Вы числите молодого Панди Мартина в лучших? – скептически спросил ротный командир. – Я лично – нет. Коли хотите знать мое мнение, он дикий, как сокол, и в любой момент может повести себя непредсказуемо. Да и дисциплина дается парню плохо, несмотря на видимое послушание. Я не доверяю людям такого типа. В армии не место радикалам, особенно в Индийской армии. На самом деле они представляют серьезную опасность, и, будь моя воля, я бы и близко не подпускал их к военной службе в Индии. Это касается и вашего молодого Панди!

– Чепуха! Вероятно, в конечном счете он станет вторым Николсоном. Или, по крайней мере, Ходсоном.

– Именно этого я и боюсь – или боялся бы на месте его будущего командира. Эти двое были продувными бестиями. Полезными, не стану спорить. Но только в силу особых обстоятельств. Наверное, оно и к лучшему, что они умерли. Судя по слухам, они были совершенно несносными типами.

– Что ж, возможно, вы правы, – согласился старший преподаватель, потеряв интерес к предмету разговора.

Как и в школе, в Сандхерсте Аш не обзавелся близкими друзьями, хотя товарищи относились к нему с приязнью и изрядной долей восхищения, которое опять-таки объяснялось главным образом его успехами в спорте. Он побеждал на соревнованиях по пятиборью, играл за колледж в футбол, файвз и крикет, занимал первые места в состязаниях по верховой езде и стрельбе и завершил курс обучения двадцать седьмым в списке из двухсот четырех кадетов.

Дядя Мэтью и тетя Миллисент, кузен Хамфри и две пожилые представительницы семейства Пелам-Мартин присутствовали на выпускном параде. Но полковника Андерсона не было. Он умер неделей раньше, оставив двум своим индийским слугам небольшое наследство вкупе с суммой, покрывающей расходы на обратную дорогу в Индию, и письмом к Ашу с просьбой проследить, чтобы они благополучно добрались до родины. Дом вместе со всем содержимым он завещал племяннику, и свой последний месяц в Англии Аш, Алаяр и Махду провели в Пелам-Аббасе, а в конце июня взошли на борт парохода «Кентербери-Касл», направлявшегося в Бомбей.

– Будет здорово снова увидеть Лахор, – сказал Махду. – В Билайте много городов крупнее, но ни один из них ни в чем, кроме размеров, не может соперничать с Лахором.

– Или с Пешаваром, или с Кабулом, – проворчал Алаяр. – Приятно будет опять покупать нормальную пищу на базарах и наслаждаться свежим утренним воздухом в Хайберских горах.

Аш ничего не сказал. Он стоял, опершись на поручень, смотрел, как ширится пространство испещренной пенными полосками воды между пароходом и берегом, и видел свою жизнь подобием бескрайней, озаренной солнцем равнины, простирающейся перед ним до далеких, невообразимых горизонтов.

Наконец-то он свободен. Он возвращается домой, и будущее находится в полном его распоряжении. Сначала полк: разведчики, и Зарин, и служба среди пустынных гор на северо-западной границе… Возможно, однажды он станет командовать корпусом. А потом – дивизионом. Возможно, в свое время он даже станет джунги-лат-сахибом – главнокомандующим всеми войсками Индии, но это дело далекого будущего. Тогда он будет старым, и вся жизнь у него останется в прошлом.

Сейчас Аш не хотел думать о прошлом – только о будущем.

Часть 2. Белинда

8

Аш вернулся в Индию в конце лета 1871 года.

То был год, небезынтересный для многих миллионов людей. Франция увидела капитуляцию Парижа, услышала, как принца Уильяма Прусского торжественно объявляют императором Германии в Версале, и снова провозгласила себя республикой. В Англии парламент наконец легализовал профсоюзы и была упразднена давняя возмутительная система, позволявшая покупать чины в Британской армии лицам, предлагающим наивысшую цену, независимо от их заслуг. Но ни одно из перечисленных событий не представляло интереса для Аштона Хилари по сравнению с тем фактом, что после семи лет ссылки он возвращался в страну, где родился.

Он снова находился дома. Ему шел двадцатый год – и он был помолвлен…

До недавних пор Аш очень мало общался с девушками своего круга. После Лили Бриггс воспитанные и благонравные сестры и кузины его школьных товарищей казались до боли чопорными и бесцветными, и он старательно избегал их. У Лили были преемницы, но они не оставили яркого впечатления, и их имена и лица уже начинали стираться в памяти, ибо сердце Аша больше ни разу не трепетало. В бытность свою кадетом он приобрел совершенно не соответствующую истине репутацию женоненавистника, поскольку неизменно отказывался от приглашения на чаепития, пикники и танцы, высокомерно заявляя, что у него нет времени на женщин. Но в долгом плавании из Лондона в Бомбей свободного времени было с избытком – часы, дни и недели. И мисс Белинда Харлоу была не просто юной леди, но самой хорошенькой девушкой на всем пароходе.

Белинду никак нельзя было назвать чопорной или бесцветной. Она была такая же бело-розово-золотистая, как романтизированный образ Лили, запечатленный в памяти Аша, такая же веселая и жизнерадостная, как Долли Девелейн из «Сисайд фоллиз», и имела такие же соблазнительные формы, как Айви Маркинс, которая работала в шляпной мастерской в Кемберли и столь щедро дарила своими милостями. К тому же Белинда была мила, невинна и юна (двумя годами моложе Аша) и, помимо обворожительного своенравного личика, казавшегося еще краше в обрамлении пышных бледно-золотых локонов, была счастливой обладательницей изящного прямого носика, очаровательно морщившегося при смехе, огромных васильковых глаз, лучившихся радостью жизни, и прелестного пухлого рта с обольстительными ямочками в уголках.

Ни одно из этих достоинств не пробудило бы в Аше особых чувств (не считая естественного восхищения красивой девушкой), если бы он не узнал, что мисс Харлоу, тоже родившаяся в Индии, безмерно счастлива вернуться туда. Она сообщила об этом однажды вечером во время обеда, когда «Кентербери-Касл» находился в плавании уже почти десять дней и несколько пожилых леди, включая мать Белинды, горестно сетовали по поводу вынужденного возвращения на Восток. Они перечисляли разнообразные неудобства жизни в Индии: жара, пыль, болезни, чудовищное состояние дорог и тяготы путешествий по ним, – когда Белинда, вмешавшись в разговор, со смехом возразила:

– О нет, мама! Ну как ты можешь говорить такие вещи? Нет, Индия – прекрасная страна. Я хорошо помню наше чудесное прохладное бунгало с увитой лиловым плющом верандой и яркие пышные цветы в саду, похожие на пятнистые лилии, и еще такие высокие алые, на которых всегда сидели бабочки. Помню, как каталась на пони по усаженной деревьями аллее и видела караваны верблюдов; как меня несли в паланкине, когда мы переезжали в горы на лето… и громадные высокие сосны, и желтые дикие розы, что так дивно пахнут… и снега, бесконечные мили заснеженных гор. Ты просто не представляешь, каким уродливым показался мне после всего этого Нелбери и дом тети Лиззи. Тетушкины слуги вечно бранили меня, а не баловали, как айя, Абдул и мой саис. Мне не терпится поскорее вернуться обратно.

Эта бесхитростная речь не понравилась некой миссис Чивертон, которая – по всей видимости, посчитав молодую мисс Харлоу развязной девчонкой, не имеющей права вмешиваться в разговор старших, – холодно заметила, что никто из переживших ужасы Восстания никогда больше не сможет доверять индийцам и что она завидует счастливому неведению милой Белинды относительно опасностей, с коими неизбежно сталкивается там любая чувствительная англичанка, которую обстоятельства и чувство долга вынуждают жить в варварской стране. В ответ Белинда, нимало не смущенная, рассмеялась и, окинув сияющим взглядом мужчин за длинным столом, произнесла милым голосом:

– Но вы только подумайте, как много у нас отважных защитников. Нам нечего бояться. К тому же я уверена, что ничего подобного не повторится. – Подавшись вперед, она обратилась к Ашу, который сидел напротив и с интересом прислушивался к разговору: – Вы со мной согласны, мистер Пелам-Мартин?

– Не знаю, – ответил безнадежно честный Аш. – Думаю, это зависит от нас.

– От нас? – повторила миссис Чивертон тоном, ясно свидетельствующим, что она находит предположение Аша абсолютно несуразным и положительно оскорбительным в устах младшего офицера.

Аш замялся, не желая оскорблять даму дальнейшими своими речами, но мисс Харлоу живо устремилась туда, куда не решался ступить молодой прапорщик.

– Он имеет в виду, что, если мы будем обращаться с ними справедливо, у них не будет причины восставать против нас. – Тут она снова повернулась к Ашу и добавила: – Вы ведь это хотели сказать?

Аш хотел сказать не совсем это, но именно с момента, когда из уст Белинды прозвучало слово «справедливо», он перестал видеть в ней только красивую девушку. И впоследствии, несмотря на строгий надзор за мисс Харлоу, великое множество увивавшихся вокруг нее поклонников и тесное скопление народа на борту парохода, почти исключавшие возможность побеседовать наедине, он пользовался каждым случаем поговорить с ней о стране, куда они возвращались, полные самых радужных надежд и счастливых предчувствий.

Мать Белинды, миссис Арчибальд Харлоу, была дородной, благожелательной, рассеянной в мыслях женщиной. В прошлом она была так же красива, как дочь, но климат и условия жизни в Индии, соединенные с недоверием к «туземцам» и страхом второго восстания, не пошли на пользу ни ее здоровью, ни характеру. От жары и постоянных беременностей ее некогда восхитительная фигура расплылась; ее муж, ныне старик без малого семидесяти лет, до сих пор ходил в звании майора и служил в полку индийской пехоты; трое из семи рожденных ею детей умерли в младенчестве; и год назад ей пришлось отвезти пятилетних двойняшек, Гарри и Тедди, на родину в Англию, чтобы оставить на попечение сестры Лиззи, ибо Индия по-прежнему считалась гиблым местом для малолетних детей: английские кладбища по всей стране были переполнены могилами малышей, умерших от холеры, теплового удара, тифа или змеиного укуса.

Больше всего на свете миссис Харлоу хотела бы остаться в Англии со своими любимыми мальчиками, но после обстоятельных дискуссий с сестрой и двумя знакомыми дамами согласилась, что ее прямой долг вернуться в Индию – долг не только перед мужем, но и перед дочерью Белиндой, в свое время тоже порученной заботам Лиззи в семилетнем возрасте. С тех пор минуло десять лет, и у девочки практически не имелось шансов сделать выгодную партию в таком маленьком провинциальном городке, как Нелбери. Однако в Британской Индии подходящих женихов хоть пруд пруди, и казалось разумным дать Белинде возможность познакомиться и сочетаться браком с каким-нибудь приличным джентльменом, после чего ее мать сможет вернуться к своим драгоценным мальчикам и жить со своей дорогой Лиззи, покуда Арчи не станет командовать полком или не выйдет в отставку.

Никто, кроме, возможно, майора Харлоу, не нашел бы изъянов в таком плане, и уверенность миссис Харлоу в правильности принятого решения мгновенно подтвердилась, когда не менее одиннадцати джентльменов из двадцати девяти, взявших билет на «Кентербери-Касл», начали оказывать ее очаровательной дочери знаки внимания. Правда, в большинстве своем это были всего лишь мальчишки – бедные прапорщики и мелкие чиновники либо начинающие торговцы, – а остальные пять незамужних леди на борту не отличались привлекательностью. Но в число означенных джентльменов входили также пехотный капитан лет тридцати пяти, богатый вдовец среднего возраста, являвшийся главным компаньоном в фирме по экспорту джута, и молодой прапорщик Пелам-Мартин, который, по словам миссис Чивертон, главной сплетницы на пароходе, был не только племянником баронета, но и единственным наследником более чем приличного состояния, оставленного ему отцом, выдающимся ученым с мировым именем.

С чисто финансовой точки зрения миссис Харлоу считала наиболее предпочтительной партией мистера Джозефа Тилбери, вдовца. Но несмотря на усиленные ухаживания за ее дочерью, он пока еще не сделал никаких признаний, а сама Белинда называла его и пехотного капитана старыми чудаками. Поручики и молодые чиновники нравились девушке не в пример больше, и она беспечно флиртовала с ними и развлекалась от всей души, сталкивая поклонников лбами и упиваясь своей юностью, красотой и всеобщим восхищением.

Пьянящая атмосфера долгого плавания вскружила Белинде голову еще сильнее после одного романтического события – бракосочетания на море. По общему признанию, жених и невеста не отличались красотой и находились далеко не в расцвете юности, а поскольку оба путешествовали третьим классом, она ни разу не видела их прежде. Но капитан, поддавшись на уговоры осуществить полномочия, которыми он обладал в качестве хозяина океанского судна, обвенчал сержанта интендантских войск Альфреда Биггса, возвращавшегося из отпуска, и мисс Мейбл Тиммингс, ехавшую в Бомбей к своему брату, служащему Бомбейско-Бародской железной дороги. Венчание состоялось в салоне первого класса, в присутствии всех пассажиров, какие сумели туда набиться, а за ним последовали поздравительные речи и тосты за здоровье молодых под звон бокалов шампанского, пожертвованного капитаном по столь торжественному случаю. Позже все собрание танцевало на палубе, и не менее трех поклонников страстно умоляли Белинду последовать восхитительному примеру новобрачной и провести остаток плавания как медовый месяц.

С учетом всех обстоятельств едва ли приходится удивляться, что Белинда не замечала ни враждебности остальных молодых леди, ни нескрываемого неодобрения, с каким их матери относились к ней. Десять долгих лет она просидела взаперти в тетушкином доме, занимаясь уроками, вышивая бесконечные салфеточки и послушно отвечая «да, тетя Лиззи» или «нет, тетя Лиззи», и единственными молодыми людьми, которых она видела прежде (на приемах, где сопровождающие пожилые дамы ни на шаг не отходили от нее), были сыновья тетиных подруг – неуклюжие, глуповатые школяры, знавшие ее с детства и потому относившиеся к ней как к сестре. После той душной, сковывающей и отупляющей атмосферы упоительная свобода жизни на океанском лайнере и ухаживания дюжины восхищенных молодых джентльменов кружили голову пуще крепкого вина, и Белинда от души наслаждалась новыми впечатлениями и испытывала, наверное, всю полноту счастья, какую любой человек может надеяться познать в жизни. Единственная трудность заключалась в том, что поначалу она никак не могла решить, кому из своих многочисленных поклонников отдать предпочтение, но ко времени прибытия парохода в Александрию у нее уже не оставалось никаких сомнений.

Возможно, Аштон Пелам-Мартин был не таким красивым, как Джордж Гарфорт (пусть неловкий и утомительно застенчивый, но зато обладавший греческим профилем и байроновскими кудрями), не таким остроумным и забавным, как прапорщик Огастес Блейн, и не таким богатым, как мистер Джозеф Тилбери из «Тилбери, Патерсон энд компани». В действительности Аштон был довольно молчаливым и замкнутым молодым человеком, который оживлялся, лишь когда говорил об Индии, к чему она поощряла его всякий раз, когда назойливые поклонники давали ей возможность побеседовать с ним наедине, ибо Индия в его представлении казалась такой же волшебной страной, как в ее детских воспоминаниях. При желании, как выяснилось, он мог быть очень милым, и в нем было что-то такое, что Белинда находила притягательным, что-то необычное и возбуждающее… и немного пугающее. Он отличался от всех остальных так же, как дикий сокол отличается от ручной птицы в клетке. Помимо всего прочего, молодой Пелам-Мартин, смуглый и узколицый, был бесспорно привлекателен и вдобавок окутан некой романтической тайной: ходили слухи о детстве, проведенном в индийском дворце, и заядлая сплетница миссис Чивертон несколько раз недоброжелательно намекала, что его смуглота и темный цвет волос и ресниц, возможно, свидетельствуют о смешанной крови. Впрочем, все знали, что миссис Чивертон – зловредная старуха, которая пришла бы в великий восторг, обрати он внимание на ее собственную чрезвычайно невзрачную дочь Эми.

Белинда стала дарить прапорщика Пелам-Мартина лучезарными улыбками, и тот в конечном счете отчаянно и безнадежно влюбился и к последнему дню плавания собрался с духом, чтобы подойти к миссис Харлоу и попросить у нее разрешения сделать предложение ее дочери.

Аш боялся получить отказ на том основании, что он слишком молод и недостоин такой чести, и не мог поверить своему счастью, когда мать Белинды заверила, что нисколько не возражает против его намерений и не сомневается, что папа милой Беллы согласился бы с ней, ведь он тоже приветствует ранние браки. Последнее заявление не имело ничего общего с правдой. Майор Харлоу, как и большинство старых армейских служак, решительно не одобрял молодых офицеров, губивших свою карьеру и снижавших свою полезность полку из-за слишком ранней женитьбы на девушках, которые непременно станут отвлекать их от работы и загружать мелкими домашними делами во вред людям, находящимся у них под командованием.

Сам майор к моменту женитьбы был вдвое старше своей избранницы: ему было скорее под сорок, нежели за тридцать. Но хотя миссис Харлоу знала о взглядах своего мужа, она без колебаний поручилась за его согласие, убедив себя в том, что Арчи, безусловно, желает столь выгодной партии для своей единственной дочери. В конце концов, молодым людям не придется жить на жалованье прапорщика: Аштон получает весьма солидное содержание, а через два года с малым он достигнет совершеннолетия и вступит во владение всем состоянием отца. Поэтому, конечно же, Арчи должен согласиться. Пусть Аштону нет еще и двадцати, но любой видит, что он взрослый не по годам. Такой тихий, благовоспитанный молодой человек. Такой любящий и в высшей степени подходящий.

Расчувствовавшись, миссис Харлоу проронила несколько слезинок, и часом позже, когда солнце садилось, а пассажиры переодевались к обеду, в укромном уголке в носовой части палубы Аш сделал Белинде предложение и получил согласие.

Помолвку собирались держать в секрете, но каким-то образом новость просочилась. Обед еще не закончился, а Аш уже начал принимать завистливые поздравления соперников и ловить на себе ледяные взгляды дам, которые в большинстве своем уже давно объявили мисс Харлоу ужасной кокеткой и теперь пришли к заключению, что ее мать, производившая впечатление женщины далеко не глупой, но добродушной, на самом деле всего лишь бесстыдная и коварная старая чертовка, охомутавшая младенца.

Мистер Тилбери и пехотный капитан держались особенно холодно, но один только Джордж Гарфорт выразил активный протест.

Джордж стал белее мела и после попытки утопить горькое разочарование в вине решил вызвать удачливого поклонника на дуэль, но, к счастью для всех заинтересованных лиц, не успел осуществить свое намерение по причине постыдного приступа дурноты. Белинда удалилась рано, а после того как Джорджа унесли в каюту, Аш поднялся на пустынную палубу и всю ночь пролежал там в шезлонге под звездами, пьяный от шампанского и счастья.

Ночь была чудесная, и, глядя в небо, на знакомые созвездия своего детства, Аш думал, что, сколько бы времени ни прошло, он никогда не забудет эту ночь – и никогда уже не будет так счастлив. Его первый роман закончился плачевно, и ему понадобилось целых шесть месяцев, чтобы осознать, что Лили Бриггс была вовсе не прекрасной богиней, чудесным образом влюбившейся в него, а просто-напросто безнравственной потаскушкой, развлечения ради соблазнившей школьника. Однако она была его первой женщиной, и Аш знал, что никогда не забудет ее совершенно. Все последующие женщины были для него не более чем короткими грязными сексуальными приключениями, и вскоре он даже не мог припомнить их имен и только сожалел о своем знакомстве с любой из них. Эти связи представлялись теперь своего рода изменой Белинде, но она никогда не узнает о них, и у Аша есть для нее много других историй: вся фантастическая история его детства, все тайны, горести и чудеса тех лет.

Аш рассказал бы обо всем и раньше, но постоянное присутствие ревнивых соперников, наперебой старавшихся обратить на себя внимание Белинды, не давало такой возможности, и он не раз чувствовал острое желание убить Гаса Блейна или напыщенного старого болвана мистера Тилбери – или всех ее поклонников, коли на то пошло. Однако, имея столь большой выбор, она – невероятное дело! – выбрала его. Он счастливейший мужчина на свете, и завтра – нет, сегодня, ведь уже далеко за полночь, – он наконец вернется в свою страну. Скоро он снова переправится через реку Рави и увидит горы и Зарина…

Зарин…

Внезапно Аш с легким беспокойством подумал о том, сильно ли изменился Зарин за минувшие годы и сумеет ли он вообще узнать старого друга при встрече. В тех высокопарных цветистых письмах, что приходили так редко и содержали так мало сведений, не было ни следа от прежнего Зарина. Аш знал, что Зарин теперь дафадар и отец троих детей, – но и только. В остальном содержание писем сводилось к сухому, краткому изложению последних событий в полку, и он уже ничего не знал о мыслях и чувствах Зарина. Сумеют ли они продолжить старую дружбу, прервавшуюся семь лет назад?

Раньше Ашу никогда не приходило в голову, что, возможно, не сумеют, но сейчас в его душу совершенно неожиданно закралось сомнение. Он вспомнил, что теперь они с Зарином поменяются местами. Он возвращается в качестве британского офицера, а Зарин-хан, «старший брат», всегда вызывавший у него восхищение, зависть и желание подражать во всем, будет находиться у него в подчинении. Как это скажется на их отношениях? Никак, покуда это зависит от него лично, но многое определяется обстоятельствами, от него не зависящими, – такими вещами, как полковые традиции и этикет. И помимо всего прочего, там будут другие офицеры и даже Белинда… хотя нет: Белинда любит его и отнесется к делу с пониманием. Но на первых порах, наверное, и ей, и Зарину придется трудно.

Сейчас он думал, что хорошо было бы встретиться с Зарином где-нибудь на нейтральной территории, а не в сугубо армейской обстановке Мардана, под пристальными взглядами людей, которые кое-что знают о его прошлом и станут внимательно следить за тем, как он поведет себя. Однако уже слишком поздно беспокоиться на этот счет: нужно просто действовать осмотрительно и не совершать опрометчивых поступков (что, по мнению и Коды Дада, и дяди Мэтью, было самым серьезным его недостатком). А пока предстояло долгое путешествие на север страны и печальное расставание с Алаяром и Махду – единственное темное облачко на горизонте светлого будущего.

Вспомнив о своих спутниках, Аш испытал острые угрызения совести. Поглощенный общением с Белиндой, он совсем забросил обоих в последнее время и почти не виделся с ними, если не считать редких прогулок по палубе с одним из них ранним утром, когда пассажиры еще спали, да коротких разговоров, происходивших каждый день, когда Алаяр заглядывал к нему в каюту, чтобы подать свежее белье или вставить запонки в манжеты рубашки. А теперь у него уже не осталось времени, чтобы загладить свою вину, ведь завтра – то есть сегодня – Алаяр и Махду навсегда распрощаются с ним. Они трое пойдут каждый своим путем, и Аш знал, что будет скучать по обоим невыразимо. Они были связующим звеном между далекими годами его детства и новой жизнью, которая начнется с восходом солнца – очень скоро, ибо звезды уже постепенно угасали и небо на востоке стало бледно-зеленым в преддверии рассвета.

Бомбей все еще оставался за горизонтом, но предрассветный ветер уносил запах города далеко в море, и Аш слышал смешанный дух пыли и сточных вод, запруженных народом базарных площадей и гниющих фруктов, а также слабый аромат цветов – красного жасмина, ноготков и цветущего апельсина. Запах родины.

9

Дафадар Зарин-хан из разведчиков попросил трехнедельный отпуск в связи с неотложными личными делами и за свой счет отправился в Бомбей, чтобы встретить «Кентербери-Касл», взяв с собой носильщика для Аша – патана по имени Гулбаз, специально отобранного Авал-шахом для исполнения этой обязанности.

Зарин мало изменился за минувшие годы, и на первый взгляд мужчина на причале, встречающий пароход, почти ничем не отличался от молодого совара, который семь лет назад махал рукой на прощание безутешному мальчику. Он стал несколько выше и плотнее, и усы у него были пышнее и гуще, чем прежде. Еще у него появились складки у рта и гусиные лапки у глаз, а вместо песочной формы и ножных обмоток, в которых Аш видел друга в последний раз, на нем был патанский выходной костюм: просторные шаровары, расшитый цветочным узором жилет и длинная белая рубаха навыпуск.

Солнце ярко освещало грязную пристань с неспокойной гудящей толпой кули, портовых чиновников, зазывал из различных отелей, встречающих пароход, друзей и родственников. Когда буксиры развернули судно вдоль стенки причала и матросы спустили сходни, Зарин принялся напряженно всматриваться в лица людей, теснившихся у поручней, и лишь сейчас сообразил, что, хотя Ашоку не составит труда узнать его, сам он едва ли с легкостью опознает мальчика, ныне ставшего мужчиной. Но уже в следующий миг он остановил взгляд на одном молодом человеке и испустил облегченный вздох. Да, это наверняка Ашок. Ошибиться невозможно.

Он оказался ниже ростом, чем ожидал Зарин, но достаточно высоким – шесть футов без малого – и имел худощавую фигуру и приятную внешность северянина или патана. Платье изобличало в нем сахиба, однако лицо, и без того смуглое, загорело дочерна за долгие солнечные дни, проведенные в праздности на борту парохода, и волосы остались такими же черными. «Наряди парня должным образом, он запросто сойдет за патана или горца, – решил Зарин, криво усмехаясь. – Разумеется, при условии, что за минувшие годы он не изменился во всех прочих отношениях».

Так это или нет, могло показать только время, ибо, хотя Ашок писал часто и все письма, кроме самых первых, писал на урду (полковник Андерсон научил его этому), за переводом посланий Зарину приходилось обращаться к мунши, и в переводе они много теряли. Но по крайней мере, они свидетельствовали, что мальчик не забыл своих друзей. Оставалось посмотреть, получится ли у них привыкнуть к новым отношениям. Ашок явно не ожидал, что его кто-то встретит: в отличие от большинства остальных пассажиров он не вглядывался в толпу в поисках знакомых лиц, а смотрел поверх нее на крыши и густые зеленые сады прекрасного пышного города. Даже с такого расстояния Зарин видел выражение его лица и, прочитав написанные на нем чувства, остался доволен: в Индию возвращался именно Ашок, а не чужеземец.

– Вон Пелам-сахиб, – сказал Зарин Гулбазу, указывая пальцем.

Он высоко вскинул ладонь, собираясь подать сигнал другу, но тут же опустил. К Ашоку подошла женщина, очень молодая женщина, которая взяла его под руку с самым непринужденным видом и рассмеялась, заглядывая ему в глаза и требуя к себе внимания. Ашок тотчас повернулся к ней, и выражение лица у него переменилось. Заметив это, Зарин нахмурился. Мэм-сахиб… Молодая мэм-сахиб. Такого осложнения ситуации он никак не ожидал.

С самого начала именно мэм-сахиб сеяли недоверие и возводили социальные барьеры между белыми и темнокожими людьми на территории, подвластной Британии. В прежние дни – славные дни Ост-Индской компании, когда зародилась Бенгальская армия, – в Индии было очень мало мэм-сахиб, поскольку здешний климат считался для них вредным, а продолжительность и тяготы морского путешествия отбивали у многих из них охоту приезжать сюда. Лишенные общества своих соплеменниц, сахибы брали в жены или любовницы индианок и, как следствие, хорошо узнавали страну и научались понимать ее народ, а также весьма бегло говорить на местных наречиях. В ту пору белых и темнокожих людей связывали дружеские, даже братские отношения, проникнутые взаимным уважением. Но когда с обузданием паровой энергии морские путешествия стали быстрее и комфортабельнее, мэм-сахиб толпами устремились в Индию, привозя с собой весь снобизм, нетерпимость и высокомерие цивилизованного островного народа.

Индийцы, к которым до сих пор относились как к равным, превратились в «туземцев», и самое это слово утратило свой изначальный нейтральный смысл и стало оскорбительным названием представителей низшей – цветной – расы. Мэм-сахиб предпочитали не водить знакомства с «туземцами», хотя не считали зазорным пользоваться широким гостеприимством индийских князей и весьма гордились своим терпением по отношению к многочисленным слугам. Но они редко приглашали индийцев в свои дома или пытались подружиться с ними. Считаные единицы из них проявляли интерес к истории и культуре страны, которую подавляющее большинство считало языческой и варварской. Белые мужчины перестали брать индианок в жены или любовницы, и самое глубокое презрение мэм-сахиб питали к бесчисленным полукровкам – потомкам своих соотечественников, произведенным на свет в лучшие времена, – которых они уничижительно называли евразийцами или черно-белыми, подвергая остракизму любого, в ком подозревали примесь черной крови. Конечно, из этого правила было много исключений, но они терялись в общей атмосфере нетерпимости, и по мере ослабления социальных контактов между представителями двух рас взаимные приязнь и понимание сходили на нет, а на смену прежним дружеским отношениям приходили недоверие, подозрительность и возмущение.

У Зарин-хана, стоявшего на бомбейской пристани под жарким солнцем и наблюдавшего за своим бывшим другом, который заботливо помогал светловолосой девушке спускаться по сходням, упало сердце. Он не знал, что сделали с Ашоком проведенные в Билайте годы, но не ожидал такого рода осложнения и мог лишь надеяться, что это не более чем мимолетное увлечение и оно пройдет само собой через несколько недель. Но Зарину крайне не понравилось самодовольное и собственническое выражение лица низкорослой тучной мэм-сахиб, определенно приходившейся матерью златовласой красавице. В дородной даме он узнал жену Харлоу-сахиба, заместителя командира полка, ныне стоящего в Пешаваре. Это не предвещало ничего хорошего, а поскольку Пешавар находился менее чем в четырех часах верховой езды от Мардана, сия молодая особа сможет приглашать Ашока на разные балы и приемы, отвлекая его внимание от более важных дел. Зарин нахмурился и внезапно усомнился в уместности своего присутствия здесь.

Майор Харлоу не мог встретить жену и дочь в Бомбее: пограничные войска готовились к осенним маневрам и он был слишком занят, чтобы просить об увольнении. Но он послал своего носильщика и айю своей жены с наказом хорошо заботиться о его близких во время долгого путешествия на север и не сомневался, что они заведут одно-два знакомства в поезде и не будут слишком уж скучать.

– Конечно мы не будем скучать! – вскричала Белинда, оглядываясь вокруг сияющими глазами. – Ведь с нами будет Аш. И вдобавок мы увидим столько всего интересного. Джунгли, тигров, слонов и… Ах, вы только посмотрите на этого прелестного малыша: на нем нет ничего, кроме браслета. Ну мыслимо ли в Англии вывести ребенка на улицу голышом, в одном браслете?! А зачем мистер Тилбери нацепил на шею столько гирлянд? Как комично он выглядит, весь в цветах и мишуре! У миссис Чивертон тоже гирлянды. Хорошо бы… Аш, там какой-то туземец не спускает с нас глаз. Такой высокий, в белом тюрбане с золотыми концами. Мне кажется, он тебя знает.

Аш повернулся посмотреть и внезапно застыл на месте. Зарин…

На несколько мгновений он словно перенесся в прошлое и снова стал мальчиком, слушающим Зарина, который объясняет, почему он должен ехать в Англию, и заверяет, что однажды он вернется: «Годы пройдут быстро, Ашок!» Они прошли не быстро, но прошли. Он вернулся домой, и здесь его ждал Зарин, как и обещал. Аш попытался окликнуть друга, но в горле у него стоял ком, и он мог лишь глупо улыбаться.

– В чем дело, Аш? – спросила Белинда, дергая его за рукав. – Почему у тебя такой вид? Кто этот человек?

Аш наконец обрел дар речи:

– Зарин. Это Зарин…

Он стряхнул со своего рукава руку Белинды и бегом устремился вперед, оставив девушку стоять и смотреть в крайнем изумлении и великом замешательстве, как ее жених на глазах у всех обнимается с незнакомым туземцем с горячностью, какая показалась бы ей чрезмерной, будь даже они французами. Боже, да они просто душили друг друга в объятиях! Белинда резко отвернулась с пылающими от смущения щеками и встретила злорадный взгляд Эми Чивертон, тоже свидетельницы этой встречи.

– Мама всегда говорила, что в мистере Пелам-Мартине есть что-то подозрительное, – язвительно сказала мисс Чивертон. – Как по-вашему, этот человек приходится ему братом или кузеном? Нет сомнений, они очень похожи. Ах, я совсем забыла: вы же с ним помолвлены. Как бестактно с моей стороны! Мне безумно жаль. Но разумеется, я пошутила. Думаю, это просто один из старых слуг мистера Пелам-Мартина, пришедший его встретить. Наши слуги тоже нас встречают. Полагаю, ваши тоже здесь.

Но ведь никто не станет обниматься со своим старым слугой, подумала Белинда, и в любом случае этот мужчина совсем не старый. Она снова повернулась взглянуть на них, и у нее мучительно сжалось от тревоги сердце, когда она увидела, что в одном отношении мисс Чивертон права: между двумя мужчинами действительно имелось сходство и, если бы Аштон отпустил усы, они вполне могли бы сойти за братьев…

– Право же, Белинда, дорогая, – укоризненно сказала миссис Харлоу, торопливо возвращаясь к дочери после прощания с полковником и миссис Филпот, занимавшими соседнюю каюту, – сколько раз я говорила тебе не стоять на солнце без зонтика! Ты испортишь цвет лица. Где Аштон?

– Он… он пошел распорядиться насчет своего багажа, – солгала Белинда, хватая мать за руку и таща за собой к зданию таможни. – Он вернется через минуту. Пойдем в тень.

Она вдруг поняла, что решительно не желает, чтобы мама увидела, как Аштон обнимается с туземцем. Хотя маме не придет в голову сказать – или даже подумать – такие вещи, какие минуту назад говорила Эми Чивертон, она, безусловно, не одобрит подобного поведения, а в данный момент Белинда не хотела слышать больше ни слова на эту тему. Вероятно, у Аштона есть какое-нибудь разумное объяснение, но он не должен был бросать ее таким образом. Он не имел права убегать и оставлять ее одну, без всякого присмотра, посреди толпы кули, словно ему нет до нее никакого дела. Если он собирается так обращаться с ней…

Голубые глаза Белинды наполнились гневными слезами, и внезапно красочное зрелище царящей вокруг суматохи утратило все свое очарование, и для нее остались только нестерпимая жара, оглушительный шум и сознание того факта, что корсаж ее муслинового платья с цветочным узором уже промок от пота и некрасиво прилип к лопаткам. Аш вел себя отвратительно, и Индия была ужасна.

В данную минуту он напрочь забыл о Белинде. Смеясь, восклицая и обнимаясь со своим другом, он забыл также, что он теперь сахиб и офицер.

– Зарин, Зарин! Почему мне никто не сообщил, что ты будешь меня встречать?

– А никто и не знал. Я попросил увольнения и уехал, не сказав, куда именно.

– Даже Авал-шаху? Как он? А ты сразу меня узнал или все-таки сомневался? Я сильно изменился? Ты – нет, Зарин. Ты совсем не изменился. Ну разве самую малость. Но не настолько, чтобы бросалось в глаза. Расскажи мне про своего отца. Здоров ли он? Я увижу его в Мардане?

– Не думаю. Он здоров, но его деревня находится в двух косах[13] за границей, и он редко выезжает оттуда, ведь он уже немолод.

– Тогда мы должны взять отпуск и навестить его. О Зарин, как я рад видеть тебя! Как здорово вернуться домой!

– Я тоже рад. Знаешь, одно время я боялся, вдруг ты отдалишься от нас и не захочешь возвращаться, но теперь вижу, что ты все тот же Ашок, с которым я запускал змеев и воровал дыни в Хава-Махале. Мне следовало бы знать, что ты не переменишься. Ну как, годы в Билайте показались тебе долгими?

– Да, – коротко ответил Аш. – Но слава богу, они закончились. Расскажи мне о себе и полке.

Разговор перешел на разведчиков и слухи о предстоящей зимней кампании против одного пограничного племени, совершавшего набеги на деревни и похищавшего женщин и домашний скот, а потом наконец Зарин представил Ашу Гулбаза, а Аш в свою очередь представил другу Алаяра и Махду. Несколько покидающих пристань пассажиров замедлили шаг, с любопытством и изумлением глядя на молодого Пелам-Мартина, который с таким радостным оживлением смеялся и болтал с группой туземцев. На борту парохода он не отличался разговорчивостью и вообще слыл скучным типом, хотя его успех с молодой Харлоу наводил на мысль, что он не так прост, как кажется на первый взгляд. Но сейчас он держался совершенно раскованно, и пассажиры «Кентербери-Касл», чье внимание ненадолго привлекла сия странная группа, с неодобрительным недоумением вскидывали брови и торопливо проходили мимо, смутно чувствуя себя оскорбленными.

Толпа на причале постепенно редела, и горы багажа уменьшались, а Белинда и ее мать все еще нетерпеливо ждали возвращения Аша. Их спутники по двухмесячному плаванию набивались в экипажи и уезжали в направлении города, а над их головами нещадно палило солнце, раскаляя железную рифленую крышу таможни, и температура воздуха неуклонно повышалась. Но Аш потерял счет времени, увлеченный разговором, а когда наконец Зарин отправил Гулбаза разыскать его багаж и нанять кули, чтобы вынести вещи с причала, Алаяр неожиданно объявил, что они с Махду отправятся с Ашем в Мардан.

– Вам не нужно нанимать нового носильщика, – сказал Алаяр. – Я обещал Андерсону-сахибу незадолго до его смерти, что позабочусь о вас. Махду тоже желает служить у вас. Мы с ним обсудили этот вопрос и решили, что, хотя мы оба люди старые, мы не желаем оставлять службу и сидеть сложа руки. И не хотим искать работу у какого-нибудь нового сахиба, чьи привычки будут нам незнакомы. Поэтому я буду вашим носильщиком, а Махду – вашим поваром, и вам не придется особо беспокоиться по поводу нашего жалованья, так как Андерсон-сахиб щедро обеспечил нас обоих, а потребности у нас весьма скромные. Нескольких рупий будет достаточно.

Никакие доводы не заставили их отказаться от принятого решения, а когда Зарин указал, что младшему субалтерну, питающемуся в офицерской столовой, повар не понадобится, Махду невозмутимо заявил, что в таком случае он будет кхидматгаром – какая разница? Но они с Алаяром служили вместе много лет и привыкли друг к другу – и к Аштону-сахибу тоже, а потому предпочитают не расставаться.

Ничто не могло устроить Аша больше, ибо перспектива разлуки с верными слугами была единственным обстоятельством, омрачавшим его возвращение в Индию, и он с радостью согласился на такое решение вопроса, а равно на предложение оставить при себе Гулбаза в качестве помощника носильщика.

– Я пошлю его на станцию купить билеты и занять для нас купе как можно ближе к твоему, – сказал Зарин. – Впрочем, нет, мы не можем путешествовать с тобой, а ты – с нами. Так поступать не пристало. Ты теперь сахиб, и если не станешь вести себя, как подобает сахибу, у нас у всех будут неприятности, потому что многие этого не поймут.

– Он прав, – согласился Алаяр. – И, кроме того, нужно еще подумать о мэм-сахиб.

– Да к черту… – начал Аш и осекся на полуслове. – Белинда! О боже, я совсем про нее забыл! Послушай, Зарин, я встречусь с тобой на станции. Скажи Гулбазу отнести туда мой багаж. Алаяр, у тебя же есть ключи, верно? Ты знаешь мои вещи. Мне надо идти…

Он бегом бросился обратно к месту, где оставил Белинду, но ее там уже не было. Как не было и всех прочих пассажиров, их багажа и тех, кто встречал пароход. «Кентербери-Касл», безмолвный и с виду пустынный, стоял у причала под палящими лучами полуденного солнца, а чиновник в здании таможни сообщил Ашу, что две леди ждали здесь почти целый час и ушли несколько минут назад. Нет, он не знал, куда они направились – может, в отель на Малабар-Хилл, или в яхт-клуб, или в Бикуллу. Возможно, один из возниц на причале знает. Обе леди, недоброжелательно добавил чиновник, выглядели расстроенными.

Аш нанял тонгу и пустился в погоню, но, поскольку пони оказался старой заезженной животиной, неспособной развить сколько-либо приличную скорость, он не сумел догнать дам. Проведя несколько тревожных и утомительных часов в разъездах по всему Бомбею и бесплодных расспросах в различных отелях и клубах, Аш понял, что у него нет иного выбора, кроме как отправиться на железнодорожную станцию и ждать Белинду с матерью там.

Почтовый поезд отходил поздно вечером, и оставшиеся часы Аш провел, горестно слоняясь по вестибюлю вокзала и проклиная себя как эгоистичного бездумного болвана, во всех отношениях недостойного такой восхитительной девушки, как Белинда. Только накануне вечером он сказал ей, что, если она доверит ему свое будущее, он будет любить и лелеять ее всю жизнь и сделает все возможное, чтобы она была счастлива. Что она думает о нем теперь и куда подевалась?

На самом деле Белинда с матерью поехали к своим знакомым, жившим неподалеку от порта, и провели там весь день. Для экскурсии по городу, по мнению миссис Харлоу, было слишком жарко, и, разумеется, о том, чтобы отпустить Белинду одну, не могло идти и речи. Они отправились на вокзал после раннего ужина и по прибытии туда нашли Аша на платформе, но – к несчастью для него – не одного. В тот день молодому человеку определенно не везло. Если бы дамы появились пятью минутами раньше, он все еще стоял бы с несчастным видом возле билетной кассы. Но у Алаяра в городе были друзья, и он вместе с Зарином и Махду отправился к ним в гости, оставив Гулбаза улаживать все дела на станции. Трое мужчин подъехали в двуколке всего за несколько минут до прибытия миссис Харлоу с дочерью. Подобное стечение обстоятельств представлялось более чем несчастливым, ибо при виде своего жениха, занятого оживленным разговором с ними, Белинда, естественно, заключила, что он весь день провел с этими туземцами, оказав им предпочтение перед ней и не предприняв попытки разыскать ее.

Гнев и непролитые слезы подступили тугим горячим комом к горлу девушки, и будь у нее обручальное кольцо, она бы сорвала его с пальца и швырнула Ашу в лицо, несмотря на свое воспитание и тот факт, что на платформе тесно толклись пассажиры, кули, продавцы разнообразных продуктов и напитков. Лишенная возможности дать выход своим оскорбленным чувствам, Белинда уже приготовилась пройти мимо Аша с высоко поднятой головой, когда злая судьба послала ей оружие, за какое в подобных обстоятельствах с радостью ухватилась бы любая женщина.

В конечном счете это оказалась одна из тех заурядных случайностей, которые порой изменяют течение жизни гораздо большего количества людей, чем узкий круг непосредственно заинтересованных лиц, хотя никто – а уж тем более Белинда – не мог такого предвидеть. Она просто увидела возможность отплатить Ашу той же монетой. И молодой Джордж Гарфорт, обладатель греческого профиля и байроновских кудрей, торопливо шагавший по платформе в поисках своего вагона, внезапно был восторженно поприветствован девушкой, из-за которой два месяца назад потерял покой и сон. Ошеломленный таким приемом, он тут же потерял и голову.

Любовь, застенчивость и острое чувство собственной неполноценности до сих пор мешали Джорджу выразить свою любовь, и Белинда, несмотря на свое восхищение наружностью молодого человека, считала его прискорбно скучным и была полностью согласна с ядовитым замечанием Эми Чивертон, что из бедного мистера Гарфорта вышел бы отличный портновский манекен. Человек с подобной внешностью по праву мог бы быть самоуверенным, если не самодовольным. Но у Джорджа Гарфорта означенные качества напрочь отсутствовали, и он был болезненно неуверен в себе, а порой вел себя невероятно неловко, вдруг выступая самым неуместным образом в самые неподходящие моменты, а затем стушевываясь с пылающими щеками в смущении, которое лишь усиливало конфуз. Аш, питавший к нему приязнь, сказал как-то раз: «Вся беда Джорджа в том, что у него слишком тонкая кожа, и потому все задевает его за живое».

Белинда определенно задела беднягу за живое. В тот единственный раз, когда Джордж собрался с духом, чтобы постараться обратить на себя ее внимание, он действовал в манере, способной привести в раздражение кротчайшую из девушек, и Белинда отчитала молодого человека с резкостью, заставившей его – багрового от стыда, раздавленного и униженного – снова уйти в свою скорлупу. Однако сейчас Белинда шла ему навстречу с протянутой рукой и такой обворожительной улыбкой, что бедный Джордж застыл на месте и невольно оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, не стоит ли кто за ним.

– О мистер Гарфорт! Какой приятный сюрприз! Вы едете на этом поезде? Надеюсь, да. Сколь приятнее путешествовать в обществе друзей!

Джордж уставился на девушку, словно не веря своим ушам, а потом, уронив на перрон пачку писем, схватил протянутую руку со страстью тонущего, цепляющегося за веревку. Кровь отхлынула у него от лица, а язык, казалось, завязался в узел, но неспособность ответить на приветствие, похоже, нисколько не обидела его богиню. Высвободив свою ладонь из его судорожной хватки, она доверительно взяла молодого человека под руку и попросила проводить ее до вагона.

– Когда бы я знала, что вы едете этим поездом, то не беспокоилась бы, – весело объявила Белинда. – Но признаюсь, меня немножко задело, что вы даже не попрощались со мной сегодня утром. Я повсюду вас искала, но на причале была такая жара и такая толкотня.

– В-вы искали м-меня? – пролепетал Джордж, наконец обретя дар речи. – Вы… п-правда искали?

Они приближались к Ашу и его сомнительным друзьям, и Белинда звонко рассмеялась прямо в бледное лицо своего спутника и, легонько пожав его руку, сказала:

– Да, правда.

Краска залила лицо Джорджа, и он глубоко вдохнул – не просто полной грудью, но всем телом, испытывая счастливое головокружение, какого никогда прежде не испытывал даже от самого крепкого вина. Он сразу почувствовал себя выше ростом, шире в плечах и впервые в жизни исполнился уверенности в себе.

– Ну надо же! – воскликнул Джордж.

Он радостно рассмеялся, а Аш обернулся и увидел их двоих, идущих рука об руку и смеющихся с самым беспечным видом. Он двинулся к ним навстречу, но Белинда небрежно бросила: «О, привет, Аштон» – и прошествовала мимо, едва заметно кивнув на ходу, каковой жест был бесконечно больнее и обиднее любого прямого удара.

Аш проследовал за ними до вагона, где попытался принести извинения и дать объяснения мисс Харлоу, но Белинда была слишком поглощена беседой с Джорджем, чтобы обращать особое внимание на его слова. Она лишь любезно сказала, что это все пустяки и в извинениях нет никакой необходимости, чем не просто выбила у него почву из-под ног, но и поставила в глупейшее положение.

В последующие дни Ашу пришлось еще хуже, ибо Белинда продолжала обращаться к нему все с той же приводящей в бешенство вежливостью, когда он появлялся возле ее вагона во время частых долгих остановок на станциях, и ни разу не пригласила его посидеть с ними в купе или прогуляться по платформе вечером. Такое поведение приводило Аша в отчаяние и глубоко тревожило миссис Харлоу, но на Джорджа оказывало буквально гальванизирующее действие. Никто из путешествовавших на «Кентербери-Касл» не поверил бы, что неуклюжий, косноязычный и чрезмерно чувствительный юноша может так быстро превратиться в разговорчивого и самоуверенного молодого человека, который горделиво расправлял плечи и делал грудь колесом, когда прогуливался в сумерках под руку с Белиндой или без умолку болтал у нее в купе, не давая никому вставить слова.

Сам Аш был слишком подавлен и полон раскаяния, чтобы обижаться на поведение своей возлюбленной или даже замечать возрастающие ревность и грубость Джорджа, ибо он уже признал себя виновным почти во всех преступлениях, оскорбляющих любовь, и полагал, что заслуживает любого наказания, кроме самого страшного и немыслимого – потери Белинды. Зарин же, предприняв несколько бесполезных попыток поднять настроение Аша, утешился более приятным обществом своих земляков в ожидании, когда друг образумится. Путешествие, которого оба они с таким нетерпением ждали, стало казаться медленным и скучным, и Аш не обращал внимания на дивные пейзажи, проплывающие за окнами вагона, хотя в последний раз видел их семь долгих лет назад и все эти годы только и мечтал о том, чтобы увидеть снова.

Лесистые ущелья и покрытые буйной растительностью равнины юга сменились безводными каменистыми и песчаными пустынями, потом джунглями и пахотными угодьями, крохотными глухими деревушками, руинами мертвых городов и широкими извилистыми реками, где крокодилы и черепахи нежились в солнечных лучах на отмелях и белые цапли ловили рыбу в тени. С наступлением ночи густые чащи деревьев и пеннисетума мерцали, полные светлячков, а на рассвете из всех зарослей сахарного тростника доносились крики павлинов, и желтое небо отражалось в прудах и канавах, усеянных водяными лилиями. Но Аш лежал на спине, уставившись в потолок, и мысленно репетировал речи, призванные смягчить сердце Белинды, или неохотно и чаще всего невпопад отвечал на попытки завести разговор, предпринимаемые попутчиками – восторженным молодым человеком из политического департамента и средних лет лесничим.

Миссис Харлоу тоже не получала ни малейшего удовольствия от поездки, как и ожидала. Она по опыту знала, что в Индии путешествие на любом виде транспорта означает жару, духоту, пыль и чрезвычайные неудобства, но на сей раз ее удручали не тяготы дороги, а поведение Аштона и Белинды, ясно свидетельствовавшее, что оба они еще дети. Очень многие девушки выходили замуж в семнадцать лет – в том числе и она сама в свое время, – но они выходили за взрослых мужчин, надежных и способных о них позаботиться, а не за бездумных и безответственных мальчишек, каким показал себя Аштон, когда убежал, бросив Белинду одну, без присмотра, на запруженном народом причале, и целый час болтал с какими-то туземцами.

Доводы, приведенные молодым человеком в свое оправдание, только ухудшили дело. Объяснение, что один из них (причем простой дафадар, а даже не индийский офицер) – его старый друг, который проделал путь из Хайбера в Бомбей, чтобы его встретить, и что Аш настолько обрадовался при виде его, что потерял счет времени, возможно, и делало честь прямодушию Аштона, но безусловно изобличало в нем недостаток ума и такта, и миссис Харлоу полностью разделяла решительное нежелание дочери принять столь несуразное объяснение. Честное слово, Аштону следовало бы соображать получше. А также иметь достаточно ума, чтобы не держаться на дружеской ноге с сипаями и слугами. Подобное поведение не лезло ни в какие ворота и лишь доказывало, что он еще не умеет вести себя должным образом – и что миссис Харлоу слишком мало о нем знает. Она сама признала, что по части происхождения и богатства он представляет собой подходящую партию, и страстное желание поскорее увидеть дочь удачно пристроенной возобладало над здравым смыслом и осторожностью. А теперь Белинда бесстыдно флиртовала с другим, совершенно неподходящим молодым человеком, и миссис Харлоу вся извелась от тревоги. Все это было в высшей степени неприятно, и она не представляла, что скажет Арчи, когда узнает…

Бедная, глупая, терзаемая раскаянием миссис Харлоу прибегла к слезам и приступам глубокого уныния, и трех дней такой атмосферы оказалось более чем достаточно для Белинды, которая начала понимать, что чувство праведного негодования не стоит того, чтобы томиться смертельной скукой бесконечно долгие часы, сидя взаперти в душном пыльном купе и не имея иных занятий, кроме как слушать мамины горестные высказывания насчет Аштона, скоропалительных помолвок и возможной реакции папы на произошедшее. Конечно, Аштон поступил отвратительно, но он уже достаточно наказан. Кроме того, Белинда начала уставать от все возрастающей развязности Джорджа Гарфорта и покровительственного, собственнического вида, какой он стал принимать по отношению к ней, и решила, что пора поставить зарвавшегося поклонника на место.

Когда во время следующей остановки поезда Аш робко постучался в дверь купе, его впустили, и несчастный Джордж, внезапно оказавшийся в положении третьего лишнего, вынужден был в одиночестве слоняться по платформе или вести утомительные разговоры с матерью своей богини. Но для Аша и Белинды путешествие в дальнейшем проходило вполне приятно, если не считать маленькой размолвки в Дели, где железнодорожный путь кончался и людям, желающим двигаться дальше на север, приходилось путешествовать по старинке в дак-гхари, паланкине, запряженной волами повозке или пешком. Путешественники остановились в делийском дак-бунгало, и Аш, посвятив два дня осмотру достопримечательностей, исчез на целый день.

На самом деле он отсутствовал целые сутки, но, к счастью, ни миссис, ни мисс Харлоу об этом не узнали, ибо Аш стал умнее и в оправдание своего отсутствия предъявил прелестное кольцо с жемчугом и бриллиантом и объяснил, что ему пришлось посетить по меньшей мере двадцать или тридцать лавок в Старом городе и на Чанди-Чоук, знаменитой делийской Серебряной улице, чтобы найти достойный подарок для Белинды. Обе леди пришли в восторг от кольца, хотя, разумеется, носить его можно будет только после того, как Аш поговорит с папой Белинды. А поскольку Джордж Гарфорт воспользовался отсутствием соперника, чтобы вывезти дам на пикник к Кутаб-Минар, они провели тот день весьма приятно. Аш получил прощение, и ни Белинда, ни ее мать не догадались подвергнуть его более подробным расспросам, что было ему на руку, ведь в действительности на покупку кольца Аш потратил менее получаса, а все остальное время провел за другим занятием.

У Махду в Дели жили родственники, и накануне вечером Аш нарядился в патанский костюм, позаимствованный по такому случаю у Гулбаза, и кутил в городе до рассвета, сначала пируя и веселясь с родственниками Махду, а потом знакомясь с ночной жизнью многолюдных базаров в обществе Зарина. Он упивался чувством свободы, будто узник, вырвавшийся из тюрьмы. Западный лоск, с такими муками приобретенный за холодные годы жизни в школе и Пелам-Аббасе, сошел с него так легко, словно был всего лишь зимним пальто, снятым в первый теплый день весны, и Аш без малейших усилий вернулся к привычкам и языку своего детства. Жирная пряная пища казалась божественно вкусной после диеты из вареной говядины, моркови, водянистой капусты да пудингов, а жара, запах и шум города опьяняли и возбуждали пуще вина. Англия, сахибы, разведчики и Белинда – все отошло на второй план, и он снова был Ашоком, сыном Ситы, который вернулся домой и унаследовал царство.

Не имея понятия, в какой храм водила его Сита, впрочем, он все равно не смог бы войти туда в нынешнем своем наряде, Аш подал милостыню от ее имени нескольким измазанным пеплом садху и дюжине индусских нищих, а на следующее утро вместе с Зарином, Алаяром, Махду и Гулбазом присоединился к огромному собранию народа во дворе мечети Джама-Масджид и помолился за Ситу и дядю Акбара – за ортодоксальную индуску и ревностного мусульманина – в надежде, что единый Бог, для которого все верования суть одно, услышит молитвы и не обидится.

На галерее над большими воротами находилась группа туристов, европейцев обоих полов, которые смотрели на молящуюся толпу внизу, все время смеясь и переговариваясь с таким видом, словно они наблюдали за ужимками животных в зоопарке. Их громкие голоса бесцеремонно прорезались сквозь приглушенный гул молитв, и Аш сердито подумал, что бы они почувствовали, если бы группа индийцев вела себя таким же образом во время богослужения в Вестминстерском аббатстве. В следующий миг, к немалому своему замешательству, он узнал в одной из женщин миссис Харлоу, а в другой – свою суженую. «Это просто невежество… они не хотят никого обидеть, они не понимают», – нашел он оправдание для них.

Красностенный город Моголов был столь же интересен днем, сколь занимателен ночью, но ближе к вечеру совесть запоздало напомнила Ашу о чудовищности его поведения и возможных последствиях оного, и он неохотно переоделся в свой костюм и провел полчаса в ювелирной лавке на Чанди-Чоук, прежде чем появиться в дак-бунгало.

Лишь горстка пассажиров, прибывших на почтовом поезде из Бомбея, направлялась дальше на север, в Пенджаб, и оставшуюся часть пути они проделали в дак-гхари – тряских конных повозках, напоминающих закрытые ящики на колесах. На сей раз Аш делил повозку только с одним попутчиком, но, поскольку им оказался Джордж Гарфорт, Аш предпочел бы путешествовать в полном одиночестве или в многолюдном обществе.

Джордж не собирался оставлять надежд, пробужденных в нем ласковым обхождением Белинды в течение первых трех дней после выезда из Бомбея. Тот факт, что она считала себя невестой Аштона Пелам-Мартина, никак не влиял на его чувства к ней, разве что к прочим переживаниям, связанным с девушкой, добавились ревность и отчаяние, а так как он не видел причины, почему бы не обсудить предмет своих душевных страданий с ее женихом, Аш был вынужден постоянно выслушивать своего снедаемого любовью соперника и часто с трудом сдерживал раздражение.

К сожалению, в свое время поощрив Джорджа к разговорам о себе, Белинда выпустила на волю демона болтливости, и, однажды закусив удила, Джордж уже не мог остановиться. Не находя способа достаточно вежливо пресечь излияния своего попутчика, Аш пошел по пути наименьшего сопротивления и стал проводить значительную часть каждого дня в обществе Зарина, Алаяра и Махду – не только потому, что отдавал своим друзьям бесконечное предпочтение перед мистером Гарфортом, но и потому, что теперь не имел возможности проводить время с Белиндой, так как ее мать пригласила свою старую знакомую, некую миссис Виккари, разделить с ними дак-гхари.

Присутствие третьей особы – дамы средних лет – положило конец всем надеждам получить приглашение провести час-другой в повозке Харлоу или побыть наедине с ними во время остановок на различных постоялых дворах, где сдавались комнаты, подавалась еда и менялись лошади. Однако, несмотря на такое разочарование, Аш отнюдь не проникся сильной неприязнью к нежданной попутчице, ибо миссис Виккари оказалась чудесной женщиной, умной, терпимой и понимающей, обладающей талантом заводить друзей и питающей неподдельный интерес к другим людям, что делало ее очень приятным собеседником. Она была также замечательной слушательницей, и Аш неожиданно для себя рассказал ей о своей жизни больше, чем когда-либо рассказывал Белинде, что чрезвычайно удивило его, хотя нисколько не удивило миссис Виккари.

Эдит Виккари привыкла получать доверительные признания (и ни разу в жизни не выдала ни одного секрета, почему, вероятно, и пользовалась таким доверием). Более того, выслушав многословный рассказ о перспективах, родственниках и происхождении молодого мистера Пелам-Мартина из уст его будущей тещи, она сама постаралась разговорить Аша, так как не просто полностью понимала, но и всецело разделяла его страстную любовь к приемной родине, которая в известном смысле была и ее родиной. Миссис Виккари тоже родилась здесь и прожила бо́льшую часть своей жизни в Индии. Отосланная домой в Англию в возрасте восьми лет, она вернулась сюда юной шестнадцатилетней девушкой, чтобы воссоединиться со своими родителями, тогда жившими в Дели, и именно в столице Моголов она годом позже познакомилась и сочеталась браком с молодым инженером Чарльзом Виккари.

Это произошло зимой 1849 года, и с тех пор по роду работы своего мужа она объездила почти весь огромный субконтинент, где уже три поколения обоих семейств, Кэррол и Виккари, служили сначала Ост-Индской компании, а позже – королеве. Чем больше миссис Виккари узнавала Индию, тем сильнее любила эту страну и уважала местных жителей, близким знакомством со многими из которых гордилась, ибо, в отличие от миссис Харлоу, она в свое время твердо решила овладеть по меньшей мере четырьмя основными индийскими языками и научилась говорить на них с завидной беглостью. Когда холера отняла у нее единственного ребенка, а Великое восстание сипаев 1857 года унесло жизни ее отца, матери, сестры Сары и трех Сариных маленьких детей, погибших в ужасном биби-гурхе в Канпуре, она не предалась отчаянию, не утратила чувства меры и справедливости и даже в страшные дни, последовавшие за восстанием, не позволила себе опуститься до ненависти.

В этом отношении, как и во всех остальных, Эдит Виккари была отнюдь не единственной в своем роде. Но поскольку она оказалась первым человеком подобного склада, встреченным Ашем, именно благодаря ей он навсегда прогнал возникшее у него с недавних пор подозрение, что миссис Харлоу и ее спутницы, которые громко смеялись и разговаривали во время молитвы в мечети Джама-Масджид, являются типичными английскими мэм-сахиб и других в Индии просто нет. За одно только это Аш с готовностью простил бы миссис Виккари почти все – даже то, что она невольно лишила его возможности видеться с Белиндой в ходе путешествия на север так часто, как он надеялся.

Если не считать этого досадного обстоятельства, дни проходили приятно. Было здорово снова находиться с Зарином и слышать знакомую речь, пока за окнами проплывали памятные с детства пейзажи. Было здорово есть пищу, которую Гулбаз покупал с прилавков в деревнях – карри, чечевицу, рис, чапати, липкие леденцы в блестящей фольге – и часто подавал на широких зеленых листьях, и запивать все молоком буйволицы или свежей водой из колодцев, имевшихся во всех деревушках. Названия городишек и рек, вид каждого крохотного селения вдруг оказывались знакомыми: именно здесь они с Ситой странствовали в месяцы, последовавшие за побегом из Гулкота.

Карнал, Амбала, Лудхиана, Джаландхар, Амритсар и Лахор, реки Сатледж и Рави. Все эти места Аш знал… Температура воздуха с середины утра и почти до самого вечера оставалась неприятно высокой, и краска на крыше и стенках гхари пузырилась под палящими лучами солнца. Но по мере того как изможденные пони влекли грохочущие повозки дальше и дальше через плодородные пахотные земли, воздух становился все прохладнее, и наконец настал день, когда Аш, выйдя на рассвете из гхари, чтобы размять ноги на обочине дороги, увидел на северном горизонте длинную зубчатую полосу, бледно-розовую на фоне холодной зелени неба, и понял, что смотрит на заснеженные вершины Гималаев.

Сердце перевернулось у него в груди, и слезы подступили к глазам. Неожиданно ему захотелось рассмеяться, расплакаться и закричать во все горло – или помолиться, как молились Зарин, Алаяр и их единоверцы. Только обратиться лицом не в сторону Мекки, а к горам, его собственным горам, в чьей тени он появился на свет, – к Дур-Хайме, которой он молился в детстве. Где-то там возвышались Далекие Шатры с Таракаласом, или Звездной башней, сверкая в первых лучах восходящего солнца. И где-то там находилась заветная долина, куда Сита так хотела добраться перед смертью и куда он сам непременно доберется однажды.

Накануне вечером они остановились на окраине маленькой деревушки, поблизости от прилавка торговца пищей. Аш купил пригоршню вареного риса и, вспомнив свои жертвоприношения Дур-Хайме на балконе Павлиньей башни в Гулкоте, рассыпал его по мокрой от росы земле. Быть может, это принесет ему удачу. Сероголовая равнинная ворона и голодная бродячая собака жадно набросились на угощение, и вид тощей дворняги внезапно отвлек его от мыслей о далеком прошлом. Гулкот и Дур-Хайма разом вылетели из головы, и не Ашок, а Аштон Пелам-Мартин купил полдюжины чапати и скормил изможденной собаке, и не сын Ситы, а сын Изабеллы снова забрался в гхари, удобно уселся там, засунув руки в карманы, и принялся насвистывать «Джон Пил», когда солнце вышло из-за горизонта и залило равнины ярким светом.

– А! Я снова чую запах родины, – сказал Алар, принюхиваясь, точно старый конь, услышавший запах своей конюшни. – Теперь не беда, коли эти гхари развалятся: при необходимости остаток пути мы сможем пройти пешком.

Алаяр не доверял наемным повозкам и был убежден, что частые остановки объясняются лишь бестолковостью кучеров.

Гхари не развалились, но преградившая путь канава и размытый вследствие разлива реки участок дороги в полмили стали причиной двухдневной задержки, и путешественникам пришлось остановиться в ближайшем дак-бунгало, пока дорогу восстанавливали.

Если бы не Джордж Гарфорт, Аш, вне всяких сомнений, не устоял бы перед искушением поболтаться по окрестностям в обществе Зарина и Алаяра. Но он не забыл, сколь милостиво обращалась Белинда с Джорджем в те первые три безрадостных дня после отъезда из Бомбея и сколь быстро Джордж занял его место, когда ему пришлось отлучиться по своим делам в Дели, а потому, к великому неудовольствию Зарина, на протяжении двух дней задержки Аш пользовался любым случаем побыть со своей невестой.

Мистер Гарфорт обнаруживал неменьшее усердие, хотя бедняге снова пришлось проводить бо́льшую часть времени за разговорами с миссис Харлоу, а не с ее дочерью. Однако он снискал сердечное расположение этой дамы, держа для нее клубки шерсти и подробно рассказывая о своем детстве. Она всегда считала Джорджа Гарфорта весьма привлекательным и представительным юношей, но байроновские черты, каштановые кудри и влажные карие глаза не возмещали недостатка средств, и следовало признать, что на сегодняшний день перспективы мистера Гарфорта были отнюдь не блестящими.

В качестве нового и самого низшего по положению служащего фирмы, торгующей пивом, вином и крепкими напитками, он получал скромное жалованье и имел еще более скромное общественное положение, ибо повсюду, за исключением таких крупных портовых городов, как Калькутта, Бомбей и Мадрас, где всем правила коммерция, англо-индийское общество ставило бокс-валлахов (так презрительно называли всех, кто имел отношение к торговле) значительно ниже двух правящих каст – государственных чиновников и военных, а в таких оплотах армии, как Пенджаб, мелкий бокс-валлах вообще ничего не значил. Миссис Харлоу думала, что об этом остается лишь сожалеть, потому что при ином раскладе вещей она предпочла бы видеть в своих зятьях Джорджа Гарфорта, а не Аштона Пелам-Мартина, такого… такого… Она не могла объяснить своего отношения к Аштону. На пароходе он производил впечатление тихого, надежного юноши и, будучи человеком богатым или, во всяком случае, хорошо обеспеченным, который к тому же вполне может унаследовать титул баронета (поскольку у его дяди всего один сын), представлялся чрезвычайно выгодной партией. Но с того ужасного дня в Бомбее миссис Харлоу обуревали сомнения.

Если бы только Джордж был таким же подходящим женихом, как Аштон, насколько спокойнее была бы она за будущее дорогой Белинды! Несмотря на свою эффектную внешность, Джордж – обычный и незатейливый молодой человек, и родители у него, похоже, имеют хороший достаток: его описание родного дома ясно свидетельствует, что они живут на гораздо более широкую ногу, чем привыкла жить она. Два собственных выезда, не меньше. Тут поневоле задумаешься, не является ли он лучшей партией, чем кажется на первый взгляд. Его отец, по словам Джорджа, ирландец по происхождению, а бабушка по материнской линии – титулованная особа греческих кровей (вот откуда романтический профиль), и хотя сам он хотел поступить на военную службу, мама так решительно возражала, что он отказался от этого намерения и согласился пойти в торговлю, чтобы угодить ей. Романтика Востока пленила его отважную душу искателя приключений, и он согласился занять должность в фирме «Браун энд Макдоналд», отказавшись от хорошо оплачиваемой синекуры, полученной для него через семейные связи в Англии, потому что, по собственному признанию Джорджа, невзирая на всю свою любовь к родителям, он предпочитает всего добиться в жизни сам и начать с низшей ступени общественной лестницы. Подобное настроение мыслей миссис Харлоу полностью одобрила.

Ах какой милый мальчик! Вот Аштон никогда не упоминал о родителях, а то немногое, что он успел поведать о своем детстве, звучало настолько дико, что ей пришлось остановить молодого человека и сказать (тактично, разумеется), что чем меньше он будет говорить на данную тему, тем лучше, ибо подобную историю, скорее всего… ну… поймут неправильно. Индусская приемная мать, жена простого конюха, которую он называл – подумать только! – моя мать, словно родную! Миссис Харлоу содрогнулась при мысли о том, что сказали бы об этом люди, и в очередной раз пожалела о своем опрометчивом согласии на помолвку Аштона с Белиндой. Она бы в жизни не пошла на такой шаг, если бы не маленькие Гарри и Тедди и не страстное желание воссоединиться с ними. Люди не понимают, как ужасно жить в многолетней разлуке со своими детьми. Даже Арчи не понимает. Она просто хотела, чтобы Белинда удачно вышла замуж, и очень надеялась, что Арчи не рассердится. В конце концов, она хотела как лучше. Как лучше для Гарри и Тедди…

К вечеру второго дня ремонтные работы на дороге закончились, пассажиры собрались у обочины, снова расселись по своим местам, и вскоре после восхода луны гхари с грохотом покатились вперед, преодолевая последний участок пути до Джелама, где находился довольно крупный британский военный городок.

Река Джелам, вздувшаяся от проливных осенних дождей, стремительно несла свои воды, и ничто в этом бурном коричневом потоке не напомнило Ашу тихую реку, много лет назад унесшую к морю тело Ситы. Сам город, вместе с военными казармами, находился на другом берегу, но, поскольку в тот день проводились военные учения, несколько британских офицеров слонялись без дела у реки в ожидании лодок, и Белинда с живым интересом принялась разглядывать тех, что помоложе, думая о том, как не похожи эти веселые загорелые молодые офицеры на флегматичных, наряженных во все темное горожан Нелбери, которые сейчас, если вспомнить, казались представителями другой расы, не имеющими ничего общего с этими одетыми в яркую форму мужчинами, закаленными летней жарой, лютыми хайберскими зимами, боевыми действиями и тяжелыми учениями до полного сходства с краснокожими индейцами или техасскими ковбоями.

При одном только их виде у Белинды поднялось настроение, заметно испортившееся за последние день-два. Утомительная задержка в пути и тяготы мучительно долгого путешествия повергли ее в уныние, и группа молодых офицеров на берегу стала для нее желанным напоминанием, что цивилизация и веселая жизнь отнюдь не остались в прошлом. Ни одна хорошенькая девушка никогда не будет скучать и изнывать от недостатка внимания в окружении столь многих мужчин, которые могут сопровождать ее на пикники или быть партнерами в танцах, и Белинда почти пожалела о своей помолвке с Аштоном. Но с другой стороны, она любила его и, конечно же, хотела выйти за него замуж, хотя, возможно, не в ближайшее время. Хорошо бы остаться свободной еще на несколько лет и насладиться всеми прелестями жизни, какие сулят ухаживания сразу нескольких поклонников. И по всей видимости, Аш даже не останется здесь с ней. Он будет жить за много миль отсюда, в Мардане, и, вполне вероятно, не сумеет приезжать к ней чаще раза в неделю, однако, будучи помолвленной, она не сможет принимать приглашения других мужчин – такое поведение сочтут слишком легкомысленным.

Белинда вздохнула, восхищаясь алыми мундирами и роскошными усами молодых офицеров, а пожилых, естественно, не стала даже разглядывать, поскольку не ожидала увидеть здесь своего отца. А даже если бы и ожидала, она бы его не узнала. Мужчина, чей смутный образ сохранился у нее в памяти, казался семилетней девочке великаном, а низенький пожилой джентльмен, появившийся у дверцы гхари, имел совершенно невнушительный вид, и Белинда оторопела, когда мать пронзительно вскрикнула: «Арчи!» – и горячо обняла незнакомца. Неужели это и есть тот самый грозный деспот, про которого решительная тетя Лиззи и тучная болтливая мама часто повторяли: «Твой папа никогда не позволил бы такого»?

Но если папа разочаровал Белинду, то сам он явно не остался разочарован своей дочерью. Она как две капли воды похожа на свою милую матушку в юности, сказал майор, и очень жаль, что бригада так скоро уходит на маневры: он боится, что Белинда найдет Пешавар несколько скучным, когда все молодые щеголи-военные покинут город. Но к Рождеству все полки вернутся, и тогда ей будет не на что жаловаться, потому что жизнь в пешаварском гарнизоне чрезвычайно веселая.

Майор Харлоу ущипнул дочь за подбородок и добавил, что словно воочию видит, как все молодые парни выстраиваются в очередь, чтобы пригласить его прелестную девочку на конную прогулку или на танцы. Это замечание вогнало Белинду в краску неприятного смущения, а миссис Харлоу заставило понадеяться, что Эдит Виккари не сболтнет лишнего и Аштон не появится, покуда она не объяснит Арчи положение дел. Право слово, ну очень досадно, что Арчи решил встретить их у Джелама. Она предпочла бы выбрать удобный момент и поднять разговор о помолвке Белинды в спокойной обстановке дома, прежде чем возникнет вероятность встречи мужа с мистером Пелам-Мартином, который собирался расстаться с ними в Ноушере.

Следующие четверть часа оказались весьма трудными, но миссис Виккари не сболтнула ничего лишнего, а когда Аштон появился, по пятам за ним следовал Джордж Гарфорт, что дало миссис Харлоу возможность представить обоих как знакомых по плаванию и избавиться от них под тем предлогом, что ей, ее мужу и милой Белле надо многое сказать друг другу после столь долгой разлуки… Она уверена, они поймут.

Разумеется, Аш понял, что сейчас не время и не место представляться майору Харлоу в качестве будущего зятя, и удалился в столовую дак-бунгало, чтобы съесть обед из четырех блюд, пока Зарин договаривался насчет транспорта на оставшуюся часть пути, а Джордж слонялся по веранде в надежде поймать прощальный взгляд голубых глаз Белинды.

– Я вас не понимаю, – горько сказал Джордж, садясь за стол к Ашу, когда Харлоу наконец уехали. – Если бы мне посчастливилось оказаться на вашем месте, я бы сейчас находился с ними и обрабатывал старика, во всеуслышание заявляя о своих намерениях. Вы недостойны этого ангела, и поделом вам будет, когда какой-нибудь расторопный малый отобьет у вас Белинду. Держу пари, в Пешаваре вокруг нее будут увиваться десятки поклонников.

– На пароходе их тоже насчитывалось не менее дюжины, – дружелюбно заметил Аш. – И если вы полагаете, что здесь самое место представать перед совершенно незнакомым человеком и просить у него руки дочери, то это вы сумасшедший. Черт возьми, он не видел Белинду с тех пор, как она была малым ребенком! Я не могу заводить разговор на подобную тему через пять минут после того, как он встретился с ней, и к тому же в полном народа дак-бунгало. Не болтайте вздора!

– Наверное, я действительно сумасшедший, – простонал Джордж, ударяя себя кулаком по лбу в театральной манере, которая сделала бы честь Генри Ирвингу[14]. – Но я не могу не любить ее. Я знаю, мне не на что надеяться, но это не имеет значения. Я люблю Белинду, и если бы вы оставили ее…

– Ох, заткнитесь, Джордж! – с досадой перебил его Аш. – Минуту назад вы заявили, что она наверняка бросит меня ради другого, а значит, у вас в любом случае нет шансов. Велите кхидматгару подать вам что-нибудь и дайте мне спокойно поесть.

Он сочувствовал неудачливому поклоннику и, будучи счастливым избранником, считал своим моральным долгом обращаться с ним благожелательно, но картинные страдания Джорджа начинали приедаться, и Ашу оставалось лишь сожалеть о том, что его спутник будет жить в Пешаваре, где они с ним непременно еще не раз встретятся, коли он намерен постоянно торчать в бунгало Харлоу. А что Белинда может передумать, он не опасался. Она заверила его в своей любви, и любые сомнения на сей счет свидетельствовали бы о недоверии и были бы оскорбительны для них обоих. Отсюда видно, что Аш все еще был достаточно молод, чтобы не драматизировать сверх меры свои чувства.

У него также не хватило самолюбия, чтобы удивиться, когда ни Белинда, ни миссис Харлоу не предприняли ни одной попытки выделить его своим особым расположением или обратить на него внимание будущего тестя при встречах в различных дак-бунгало по пути от Джелама к Ноушере, где дак-гхари меняли лошадей, а пассажиры ужинали и ночевали. Джордж мог говорить все, что угодно (а он говорил без умолку, поскольку, к сожалению, они по-прежнему ехали в одной дак-гхари), но Ашу казалось вполне понятным, что дочь, много лет прожившая в разлуке с отцом, не решается омрачить радость встречи сообщением о своем намерении вновь расстаться с ним в скором времени. Как только Харлоу благополучно устроятся в собственном доме и Белинда восстановит силы после утомительного путешествия, она, безусловно, письмом уведомит его об удобном дне визита, и тогда он приедет в Пешавар, обсудит дело с ее отцом и – как знать? – возможно, они поженятся еще до весны.

Правду сказать, такая мысль прежде не приходила Ашу в голову. Он с самого начала полагал, что папа Белинды потребует отложить свадьбу до его совершеннолетия, и не собирался возражать против этого. Но после встречи с майором Харлоу Аш начал пересматривать свои планы. Он тоже рисовал себе человека гораздо более грозного и внушительного, чем низенький и, следует признать, незначительный с виду джентльмен, которому его представили у Джелама, но теперь он уже не удивлялся, что миссис Харлоу сама дала согласие на помолвку, а не заявила (вопреки ожиданиям Аша) о необходимости подождать встречи с папой Белинды: судя по наружности, майор Арчибальд Харлоу относился к разряду мужчин, склонных прислушиваться к мнению своих женщин, а значит, супруга и дочь вполне могли вырвать у него согласие на ранний брак. Это была восхитительная перспектива, и Аш предавался сладостным мечтаниям.

Майор Харлоу, со своей стороны, не обратил особого внимания на прапорщика Пелам-Мартина, разве только мысленно отметил вскользь, что его очаровательная дочурка, похоже, пленила двух привлекательных молодых поклонников. Он обменялся несколькими любезными словами с Ашем и мистером Гарфортом, представленными ему женой, и моментально забыл имена обоих, хотя приветливо кивал им при встрече на различных стоянках и добродушно поддразнивал дочь, уже успевшую обзавестись двумя ухажерами.

Дорога пропетляла через пустынный Соляной хребет, пролегавший между Джеламом и крупным военным поселением Равалпинди, прошла мимо руин Таксилы и между низкими каменистыми холмами, похожими на оголодавших костлявых коров посреди голой равнины, и закончилась на берегу Инда, в сумрачной тени Аттокского форта. Здесь путешественники сошли, расплатились со своими возницами и переправились через реку на пароме, после чего продолжили путь в других дак-гхари по дороге, которая тянулась параллельно реке Кабул. Осенние дожди превратили реку в стремительный бурный поток, испещренный ржавыми пятнами, но широкие равнины за вздувшимся Кабулом оставались сухими и пыльными и простирались до гор впереди – рыжевато-желтые, усеянные камнями, с деревьями и полями, выжженными солнцем за знойные летние месяцы до однородного золотого цвета.

Теперь горы стали ближе, и линия горизонта уже тянулась не во весь окоем, а была ограничена угрюмыми скалистыми грядами, ежечасно менявшими свой цвет: порой казалось, что они находятся в пятидесяти милях впереди, голубые и прозрачные как стекло, а иной раз чудилось, что до них, ржаво-коричневых, исчерченных черными тенями бесчисленных оврагов, не более фарлонга[15]. За ними хребет за хребтом вздымались пограничные горы и горы Малаканда, похожие на застывшие волны, разбившиеся о край равнины, – стражи суровой местности, населенной двумя десятками беспокойных племен, которые не признавали иного закона, кроме закона силы, жили в хорошо укрепленных деревнях, соблюдали жестокий обычай кровной мести и постоянно воевали друг с другом или с британцами. Здесь находился северо-западный рубеж – врата в Индию, через которые прошел Александр Македонский со своей победоносной армией в пору юности мира. За труднопроходимыми перевалами находился Афганистан, где правил эмир Шир Али. А за ним простиралась огромная и грозная империя русских царей.

Белинде местность казалась удручающе унылой и пустынной, но, по крайней мере, на Пешаварской дороге наблюдалось хоть какое-то движение, и, глядя в окно дак-гхари, она видела редких англичан, едущих верхом или в рессорных двуколках, а также уже знакомые местные повозки и медленно бредущих пеших путников. Один раз мимо промаршировала колонна британских солдат, чьи алые мундиры приобрели ржаво-серый цвет от пыли, а за ней следовала вереница вьючных слонов.

Видела Белинда и верблюдов, памятных с детства: длинные караваны верблюдов, нагруженных громадными тюками, колеблющимися и раскачивающимися, точно лодки на неспокойном море, высоко над козами и овцами, которых перегоняли из одной деревни в другую. С приближением к окраине Ноушеры движение на дороге стало интенсивнее, и кучеры фаэтонов, тикка-гхари, тонг и икк подстегивали кнутами своих пони на последнем участке пути, наперегонки несясь к городу, разгоняя пешеходов, точно всполошенных цыплят, и поднимая облака удушливой пыли, от которой пассажиры повозок заходились кашлем. Город был маленький, всего с одним дак-бунгало, ничем не отличавшимся от десятков других расположенных вдоль дороги, и только когда Аш пришел попрощаться, Белинда поняла, что именно здесь он должен расстаться с ними.

Он стоял в свете предвечернего солнца, держа шляпу в руке, и неотрывно смотрел на нее полными любви глазами, лишенный возможности произнести заранее подготовленные слова, поскольку родители Белинды находились рядом, а по нервному возбуждению миссис Харлоу и вежливому безразличию ее супруга Аш ясно понял, что разговор о помолвке еще не состоялся. В данных обстоятельствах он мог лишь пожать девушке руку и пообещать, что приедет в Пешавар при первом же удобном случае, дабы иметь удовольствие навестить ее. Миссис Харлоу сказала, что они будут рады увидеться с ним, хотя не в ближайшие две недели, ведь предстоит столько возни с распаковкой вещей, – как насчет следующего месяца? А майор неопределенно сказал: «Конечно, конечно» – и добавил, что к Рождеству большинство молодых парней умудряются получить отпуск на несколько дней и он смеет предположить, что мистер… э-э?.. тоже сумеет испросить увольнение и непременно заглянет к ним. Белинда густо покраснела и пробормотала, что мистер Пелам-Мартин, конечно же, изыщет возможность посетить Пешавар задолго до Рождества, а в следующий миг возница гхари Харлоу, надзиравший за сменой лошадей, объявил о готовности тронуться в путь.

Майор Харлоу снова усадил свое семейство в повозку, дверца с грохотом захлопнулась, звонко щелкнул кнут – и они уехали в облаке пыли, а Аш остался стоять на обочине, подавленный и растерянный, сожалея, что не набрался смелости поцеловать Белинду и тем самым ускорить ход событий. Предложение миссис Харлоу наведаться к ним где-нибудь в следующем месяце не обнадеживало, но замечание майора насчет отпуска к Рождеству особенно неприятно поразило Аша, ибо он намеревался приехать в Пешавар через день-два после прибытия в полк и впервые осознал, что вновь поступившему на службу субалтерну могут и не дать увольнительную – во всяком случае, до тех пор, пока он не предъявит достаточно уважительную причину для подобной просьбы, а он едва ли мог обсуждать свою помолвку с начальником строевого отдела или командиром части прежде, чем о ней уведомят отца Белинды. Ашу оставалось лишь надеяться, что, как только миссис Харлоу объяснит своему мужу ситуацию, майор Харлоу вызовет будущего зятя в Пешавар или же сам прибудет в Мардан. Но все будет зависеть от того, как он воспримет новость, и внезапно Аш усомнился, что отец девушки одобрит помолвку.

– Из полка прислали тонгу, – сказал Зарин, неожиданно возникший рядом. – Нам всем в нее не поместиться, поэтому я велел Гулбазу нанять еще одну для него самого и Махду, и они уже уехали вперед с багажом. Близится вечер, а до Мардана еще более десяти косов. Поехали.

10

На Востоке ночь опускается быстро, здесь не бывает затяжных сумерек, смягчающих переход от дневного света к ночной тьме. Река Кабул сверкала золотом в лучах закатного солнца, когда Аш с тремя своими спутниками проезжал по понтонному мосту в Ноушере, но задолго до прибытия в Мардан луна уже стояла высоко в небе, и маленькая звездообразная в плане крепость, построенная Ходсоном в годы, предшествовавшие Великому восстанию, чернела впереди неясной тенью на молочно-белой равнине.

В прежние дни, когда Земля Пяти Рек (Пенджаб) все еще была сикхской провинцией и единственными британскими войсками на данной территории были полки Ост-Индской компании, стоявшие в Лахоре для поддержания власти британского резидента, идея создания элитного и высокоподвижного войска, способного в два счета переместиться в любую горячую точку, пришла в голову сэру Генри Лоуренсу, этому великому и мудрому руководителю, впоследствии павшему смертью храбрых во время Восстания в осажденной резиденции в Лакхнау.

Эта «пожарная команда» должна была состоять из одного кавалерийского полка и двух пехотных, не скованных традициями и отвечающих совершенно новым требованиям в том смысле, что обычную военную службу там предполагалось сочетать с работой по своевременному сбору точных разведывательных данных, а ее членам – избранным солдатам под командованием избранных офицеров – предстояло носить просторную, удобную форму цвета хаки, сливавшуюся с серовато-коричневым фоном пограничных гор, а не алые мундиры с тесными портупеями, в которых большинство полков пеклось и парилось на жаре, делавшей подобную одежду чистым наказанием, не говоря уже о том, что эти мундиры были видны с расстояния многих миль. В дальнейшее нарушение традиций сэр Генри назвал свое детище Корпусом разведчиков и доверил воспитание оного некоему Гарри Ламсдену, молодому человеку исключительных способностей, силы воли и мужества, полностью оправдавшему такой выбор.

Изначально штаб-квартира нового корпуса размещалась в Пешаваре, и на первых порах обязанности разведчиков состояли в усмирении воинственных пограничных племен, которые грабили мирные деревни и угоняли женщин, детей и домашний скот в суровые пограничные горы, не считаясь с сикхским дурбаром, номинальным правительством Пенджаба, от чьего имени горстка британских чиновников осуществляла власть. Позже корпус был отправлен на юг сражаться на равнинах в окрестностях Фирозпура, Мултана и Лахора и покрыл себя славой в кровопролитных боях Второй сикхской войны.

Только когда война закончилась и правительство Компании аннексировало Пенджаб, разведчики снова вернулись на границу – правда, не в Пешавар. В пограничных областях установилось относительное спокойствие, и корпус обосновался у реки Калапани, в месте слияния дорог из Свата и Бунера, сменив палатки на земляные стены Марданского форта на Юсуфзайской равнине. Это была унылая голая местность, когда Ходсон начал строительство форта, и его жена София в своем письме домой, датированном январем 1854 года, писала о ней следующим образом: «Представьте бескрайнюю равнину, плоскую, как бильярдный стол, но не такую зеленую, вся растительность на которой состоит из разбросанных там и сям кустов верблюжьей колючки высотой не более восемнадцати дюймов. Такой вид открывается к югу и западу от нас, но на севере, за расположенной неподалеку невысокой горной грядой, вздымаются могучие Гималаи, одетые вечными снегами».

С тех пор пейзаж не переменился, но численность корпуса возросла, и разведчики насадили деревьев, чтобы укрыть в тени свое поселение. Этой осенней ночью сад, разбитый Ходсоном для своей жены и единственного нежно любимого ребенка, умершего в младенчестве, источал аромат жасмина и роз. На кладбище, где покоились погибшие в ходе кампании в Амбале, десять надгробных памятников смутно белели в лунном свете, а рядом, в месте слияния трех дорог, тутовое дерево отбрасывало черную тень на место, где полковник Споттисвуд, командир пехотного полка Бенгальской армии, посланного на подмогу разведчикам в страшном 1857 году, застрелился, когда его любимый полк взбунтовался.

Знакомые запахи и звуки военного городка поплыли навстречу Ашу, словно теплое приветствие. Запахи лошадей и дыма от костров, воды и опаленной солнцем земли, горящего угля и пряной стряпни; цоканье копыт и фырканье кавалерийских лошадей на привязи, сливающиеся в пчелиный гул голоса мужчин, занятых досужей болтовней после трудного дня. В офицерской столовой нестройный хор пел популярную балладу под аккомпанемент дребезжащего пианино, и где-то на базаре монотонно бил гонг, сопровождая тоскливый лай бродячих собак на луну. В каком-то храме резко загудела раковина, и с молочно-белой равнины далеко за рекой донесся заунывный вой шакалов.

– Как здорово вернуться сюда, – сказал Зарин, с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. – Это лучше, чем жара и шум юга да грохот поезда.

Аш не ответил. Оглядываясь вокруг, он вдруг осознал, что этот маленький рукотворный оазис между предгорьями Гималаев и бескрайними равнинами на много лет станет для него домом. Отсюда он будет выходить со своим полком, чтобы поддерживать порядок на границе и сражаться среди вон тех гор, похожих на складки смятой ткани в лунном свете, или выезжать на танцы, охоту и скачки в любой из веселых военных городков от Дели до Пешавара, но по какой бы причине он ни покинул Мардан – по долгу службы или развлечения ради, – он всегда будет возвращаться сюда, покуда будет служить в Корпусе разведчиков.

Аш с ухмылкой повернулся к Зарину, собираясь заговорить, но в этот момент из тени индийской мелии у обочины дороги выступила на лунный свет фигура и преградила путь тонге.

– Кто тут? – спросил Аш на местном наречии.

Он еще не успел договорить, когда в памяти у него всплыло воспоминание о другой лунной ночи, и он выпрыгнул из тонги, не дожидаясь ответа, и низко наклонился, чтобы дотронуться до стоп старика, стоявшего перед лошадью.

– Кода Дад! Это ты, отец.

Голос у Аша прервался, и прошлое встало перед мысленным взором, словно высвеченное яркими вспышками молний.

Старик рассмеялся и обнял его:

– Так ты не забыл меня, сынок! Это хорошо, потому что я вряд ли узнал бы тебя. Маленький мальчик превратился в высокого сильного мужчину ростом почти с меня – или просто я усох от старости? Сыновья написали мне о твоем скором приезде, и я проделал путь до Мардана, и мы с Авал-шахом ждали здесь у обочины три последние ночи, не зная, когда именно ты прибудешь.

Авал-шах вышел из тени и отдал честь. Отец и Зарин могли забыть, что Аш – офицер, но джемадар Авал-шах не забудет.

– Салам, сахиб, – сказал Авал-шах. – Поскольку гхари задержались, мы не знали, когда ты доберешься до Мардана. Но мой отец пожелал увидеть тебя прежде, чем ты засвидетельствуешь свое почтение полковнику-сахибу. Поэтому мы ждали тут.

– Да-да, – кивнул Кода Дад. – Завтра обстановка будет не та. Завтра ты будешь офицером-сахибом, обремененным многочисленными служебными обязанностями и лишенным возможности распоряжаться своим временем. Но сегодня, пока ты не доложил о своем прибытии начальству, ты по-прежнему остаешься Ашоком. Так не уделишь ли ты полчаса старику, коли можно?

– С великим удовольствием, отец. Зарин, скажи вознице подождать. Мы пойдем к тебе, джемадар-сахиб?

– Нет. Это было бы неразумно и неудобно. Но мы принесли с собой еду, и здесь за деревьями есть славное местечко, не видное с дороги, где мы сможем спокойно посидеть и поболтать.

Джемадар повернулся и провел остальных к месту поодаль от обочины, где земля почернела от золы старых костров и между корнями мелии мерцала красным горстка тлеющих угольков. Рядом стояло несколько накрытых крышками котелков и кальян, и Кода Дад-хан присел на корточки в тени и одобрительно хмыкнул, когда Аш последовал его примеру, ибо не многие европейцы находят удобной такую чисто восточную позу: покрой западной одежды не располагает к ней, да и вообще западные люди с детства не приучены сидеть на корточках, принимая пищу, беседуя или просто отдыхая. Но полковник Андерсон, так же как Авал-шах и командующий Корпусом разведчиков, имел свои представления о воспитании юного Аштона Пелам-Мартина и позаботился о том, чтобы мальчик не забыл привычек и обычаев, которые однажды смогут пригодиться мужчине.

– Мой сын Зарин написал своему брату из Дели, что все в порядке и что ты не стал чужаком для нас. Посему я перешел через границу, чтобы поприветствовать тебя, – произнес Кода Дад, глубоко затягиваясь кальяном.

– А если бы он написал, что я превратился в настоящего сахиба? – спросил Аш, беря из рук Авал-шаха чапати с горкой плова на ней и с аппетитом принимаясь за еду.

– Тогда я не приехал бы, ведь говорить с тобой было бы не о чем. Но теперь я должен сказать тебе одну вещь.

Что-то в тоне старика заставило Аша насторожиться и резко спросить:

– Что именно? Какие-то скверные новости? У тебя неприятности?

– Нет-нет. Просто Зарин и Алаяр оба говорят, что во многих отношениях ты остался прежним Ашоком, и это хорошая новость. Но… – Старик умолк и взглянул на своих сыновей, которые разом кивнули, словно соглашаясь с произнесенной вслух фразой.

Аш перевел взгляд с Коды Дада на Зарина, с Зарина на Авал-шаха и, увидев одинаковое выражение на всех трех лицах, отрывисто спросил:

– В чем дело?

– Да ничего особенного, у тебя нет причин для волнения, – невозмутимо сказал Кода Дад. – Просто здесь, в Мардане, ты и мой сын больше не сможете быть прежними Ашоком и Зарином, ибо дафадару и офицеру-ангрези не пристало вести себя как кровным братьям. Это вызвало бы много неприятных толков. А также, не исключено, посеяло бы страх фаворитизма среди людей. В корпусе служат патаны из самых разных племен и приверженцы разных вероисповеданий – такие, как сикхи и индусы, – и все они равны в глазах своих офицеров, что справедливо и правильно. Посему вы с Зарином вправе быть самими собой, какими были в прошлом, только наедине друг с другом или в отпуске, но не здесь и не сейчас, в окружении товарищей по полку. Тебе все понятно?

Последние три слова, хотя и произнесенные тихим голосом, прозвучали скорее как приказ, нежели вопрос. Тон старика живо напомнил о былых днях, когда управляющий конюшнями покровительствовал одинокому маленькому мальчику, слуге избалованного вздорного князька, задавая ему трепку, когда он того заслуживал, утешая его в горестях и неизменно относясь к нему как к сыну. Аш узнал этот тон и подчинился по старой памяти, пусть и неохотно. Казалось нелепым, что он не сможет обращаться с Зарином как с другом и братом, не вызывая осуждения окружающих. Но он видел множество примеров нелепого поведения людей гораздо старше и лучше его и знал, что с ними бессмысленно спорить. В данных обстоятельствах, возможно, совет Коды Дада был разумным и к нему следовало прислушаться, а потому Аш медленно проговорил:

– Мне все понятно. Но…

– Никаких «но»! – резко перебил Авал-шах. – Мы с отцом обсудили ситуацию и сошлись во мнении. Зарин тоже согласен с нами. Прошлое осталось в прошлом, и о нем лучше забыть. Индусского мальчика из Гулкота больше нет, а его место занял сахиб – офицер-сахиб из разведчиков. Ты не в силах изменить этого – или попытаться раздвоиться.

– Я уже раздвоился, – сухо ответил Аш. – Твой брат помог мне в этом, когда сказал, что для меня будет лучше отправиться в Билайт, на попечение родственников моего отца, и стать сахибом. Что ж, я стал сахибом. Однако я по-прежнему остаюсь Ашоком и этого тоже не в силах изменить. Пробыв сыном Индии на протяжении одиннадцати лет жизни, ныне я связан с ней узами такими же крепкими, как родственные, и я всегда буду ощущать раздвоенность своего существа, что весьма неприятно.

В голосе Аша неожиданно прозвучали горькие нотки, и Кода Дад, утешительно положив руку ему на плечо, мягко сказал:

– Я тебя понимаю. Но тебе будет легче, если ты станешь отделять одну свою личность от другой и не попытаешься совмещать обе одновременно. И возможно, однажды – как знать? – ты обнаружишь в себе еще и третью личность, которая будет не Ашоком и не Пеламом-сахибом, но кем-то цельным и совершенным – тобой самим. А теперь давайте поговорим о других вещах. Подай мне кальян.

Авал-шах пододвинул к отцу трубку курительного прибора, и знакомые с детства бульканье кальяна и аромат местного табака напомнили Ашу о давних вечерах в комнатах Коды Дада во Дворце ветров. Но пока трубка переходила из рук в руки, старик говорил не о прошлом, а о настоящем и будущем. Он говорил о пограничных областях, где в последнее время царило необычное спокойствие. Пока они беседовали, луна поднялась над верхушками деревьев и загасила багровое мерцание углей потоками холодного чистого света. Со стороны дороги донесся резкий звон колокольчиков, когда запряженный в тонгу пони беспокойно потряс головой, снедаемый желанием вернуться в конюшню, а в скором времени возница осторожно кашлянул, давая знать, что время бежит и что он потратил даром почти целый час.

– Однако уже поздно, – сказал Кода Дад. – Если я собираюсь хоть немного поспать, мне пора идти, ведь завтра затемно я двинусь обратно в свою деревню. Нет-нет, я все решил. Я только хотел повидаться с тобой, Ашок, а теперь, когда дело сделано, я возвращусь в свой дом… – Он тяжело оперся на плечо Аша, поднимаясь на ноги. – Старики, они что лошади: больше всего на свете любят свое стойло. Прощай, сын мой. Я был очень рад снова повидать тебя. А когда ты получишь отпуск, Зарин проводит тебя через границу, чтобы навестить меня.

Он обнял Аша и ушел прочь скованной походкой, с негодованием отклонив помощь старшего сына, который обменялся несколькими словами с Зарином, отдал честь Ашу и последовал за отцом.

Зарин затоптал тлеющие угли, собрал котелки и кальян и сказал:

– Мне тоже надо идти. Мое увольнение закончилось, и отец прав: нам не стоит появляться вместе. Тонга отвезет тебя к дому адъютанта-сахиба, где ты доложишь о своем прибытии. Мы будем видеться, но лишь по роду службы.

– Но у нас будут другие отпуска.

– Несомненно! И в увольнении мы сможем вести себя, как нам угодно. Но здесь мы на службе у сиркара. Салам, сахиб.

Он исчез среди теней деревьев, а Аш медленно вернулся к дороге, где в лунном свете ждала тонга, и поехал в крепость докладывать о своем прибытии адъютанту.

Первые дни в Мардане были не слишком радостными для Аша, и это обстоятельство, вероятно, предопределило многие последующие события, ибо оно с самого начала изменило его взгляды на армейскую жизнь и усугубило природное отвращение к любого рода жесткой регламентации и незыблемым правилам поведения, а равно критическое отношение к самовластным решениям людей старше и лучше его.

Конечно, Ашу следовало предвидеть такое положение дел, хотя в том, что он оказался неподготовленным, виноват был не только он один. По меньшей мере еще три человека несли частичную ответственность за это: дядя Мэтью, которому, естественно, даже не приходило в голову предостерегать своего племянника против заключения помолвки еще до прибытия в полк; полковник Андерсон, который дал Ашу множество ценных советов, но, сам будучи холостяком, не счел нужным затронуть вопрос о браке, и миссис Харлоу, которой следовало отвергнуть предложение молодого человека, а не принимать с такой готовностью, заверяя в своем собственном согласии и согласии мужа. При данных обстоятельствах Аша едва ли можно винить в том, что он полагал, будто единственной причиной, препятствующей молодым офицерам жениться в самом начале карьеры, является недостаток средств, а не слишком юный возраст, а поскольку к нему самому это не относилось, он не видел никаких серьезных препятствий к помолвке.

Очень скоро он потерпел жестокое разочарование, так как худшие опасения миссис Харлоу оправдались. Ее муж крайне плохо отреагировал на историю с помолвкой, как и командующий Корпусом разведчиков, когда узнал о ней. Майор Харлоу опередил Аша, собиравшегося отправиться в Пешавар при первой же возможности: он приехал в Мардан через два дня после прибытия новоиспеченного прапорщика в полк и переговорил с командующим в частном порядке.

Оба мужчины придерживались одного мнения о ранних браках и плачевной участи молодых офицеров, которые заводят жен прежде, чем у них, фигурально выражаясь, прорезаются зубы мудрости. Аш был вызван к командующему и выслушал пренеприятную нотацию, болезненную для самолюбия, унизительную для гордости и, что самое ужасное и оскорбительное, выставлявшую его зеленым юнцом. Ему не запретили видеться с Белиндой – наверное, было бы милосерднее запретить, – но майор Харлоу совершенно недвусмысленно дал понять, что ни о какой помолвке, официальной или неофициальной, не может идти и речи и что этот вопрос не должен обсуждаться в ближайшие несколько лет. За это время оба молодых человека, следует надеяться, поумнеют и приобретут более здравые взгляды на жизнь (а Белинда, подразумевалось, познакомится и сочетается браком с мужчиной старше годами и более подходящим на роль супруга). При условии, что все вышесказанное ясно понято, майор Харлоу не возражает против того, чтобы мистер Пелам-Мартин наведывался к ним в гости во время своих визитов в Пешавар.

– Не считайте меня жестокосердным, мой мальчик, – сказал отец Белинды. – Я понимаю ваши чувства. Но, право слово, спешить здесь не годится. Я знаю, ваше финансовое положение вполне позволяет вам содержать жену, но это не меняет того факта, что вы оба еще слишком молоды, чтобы думать о браке. Во всяком случае, вы, мой мальчик. Подождите, пока у вас не прорежутся молочные зубы, и овладейте своим ремеслом. А коли в вас есть хоть капля здравого смысла, вы повремените еще лет десять, прежде чем менять вольную жизнь на возню с пеленками и колясками. Таков мой вам совет.

Командующий советовал то же самое. А когда Аш попытался изложить свои доводы, ему коротко велели не выставлять себя молодым болваном и сказали, что, если он не мыслит жизни без мисс Харлоу, значит он точно не подходит для службы в Корпусе разведчиков и ему лучше поскорее перевестись в какие-нибудь менее подвижные войска. Кстати, поскольку, похоже, имел место какой-то разговор о помолвке, он получает разрешение уйти в увольнение в конце недели, чтобы поехать в Пешавар и без обиняков изложить дело мисс Харлоу.

Аш был готов к известным возражениям против своих матримониальных планов и, несомненно, согласился бы ждать свадьбы сколь угодно долго, но ему ни разу не пришло в голову, что отец Белинды и командующий корпусом вообще откажутся признать помолвку. В конце концов, он же не какой-нибудь охотник за приданым или безденежное ничтожество: по сравнению со средним офицером Индийской армии он мог считаться весьма состоятельным человеком, и потому представлялось чудовищно несправедливым, что его предложение о браке отвергли столь бесцеремонно.

Внезапно уверившись, что он не сможет жить без Белинды, Аш тотчас решил, что им остается только бежать. Если они убегут, отец девушки даст согласие на брак во избежание скандала, а если разведчики исключат его из своих рядов – что ж, есть много других полков.

Оглядываясь впоследствии в прошлое, Аш никогда не мог толком вспомнить свою первую неделю в Мардане – столько всего ему нужно было узнать и сделать тогда. Но хотя дни проходили интересно, по ночам он жестоко мучился бессонницей, ибо лишь в ночные часы получал возможность думать о Белинде.

Он лежал в темноте с открытыми глазами, строя дикие планы, а когда наконец засыпал, то всегда видел сон, как гонит коня во весь опор по каменистой равнине между низкими голыми холмами, а позади него сидит девушка, которая крепко его обнимает и умоляет скакать быстрее, быстрее… Лица девушки он не видел, но нисколько не сомневался, что это Белинда, несмотря на то что длинные волосы, подобием флага развевавшиеся за ней на ветру и заслонявшие от него преследователей, были не светлыми, а черными. Он слышал топот копыт позади, становившийся все громче и ближе, и просыпался в холодном поту, чтобы понять: это грохотали не конские копыта, а его собственное сердце, бешено колотившееся, точно после стремительного забега.

Еще Аша тяготило сознание, что, хотя он вернулся в страну своего рождения и снова имеет возможность видеться и разговаривать с Зарином и Кодой Дадом, он не избавился от мучительного чувства пустоты в душе, которое неотступно преследовало его в годы ссылки. Оно по-прежнему оставалось с ним, но Аш был уверен: если только Белинда согласится ослушаться своего отца и выйдет за него замуж, он навсегда освободится от этого чувства – вместе с тревогой, беспокойством и сомнениями. Именно из-за бессонных ночей первая неделя службы показалась такой долгой. Однако он и оглянуться не успел, как наступила суббота.

Он покинул Мардан задолго до рассвета, сопровождаемый Гулбазом, и в миле за Ноушерой они позавтракали чапати и карри, купленными у торговца на обочине Пешаварской дороги. Попугаи кричали и чистили клювом перья в ветвях тенистых деревьев, растущих вдоль дороги, и Гулбаз, несмотря на свои без малого тридцать лет, настолько забылся, что громко затянул песню, а Аш воспрянул духом и внезапно исполнился оптимизма. Скоро все проблемы так или иначе разрешатся, и завтра, когда он двинется обратно в Мардан, все вопросы уже будут улажены и будущее вновь обретет определенность.

Накануне Аш отослал короткое письмо Белинде с извещением, что выезжает в Пешавар и надеется прибыть туда к полудню, и более длинное и более официальное письмо миссис Харлоу, в котором испрашивал позволение заглянуть к ним в гости. Он подъехал к их бунгало чуть раньше, чем рассчитывал, но никого там не застал, кроме дородного носильщика-мусульманина, который сообщил, что майор-сахиб вчера отбыл в полевой лагерь со своим полком, а мэм-сахиб отправились за покупками и не вернутся до трех часов, так как завтракают с мэм-сахиб помощника комиссара. Однако они оставили записку для Аша.

Они очень сожалеют о своем отсутствии, писала Белинда, но они никак не могли отказаться от приглашения на ланч, а из лавки Моханлала сообщили о поступлении новой партии тканей для платья и набивного ситца из Калькутты, и потому им пришлось уйти рано. Она уверена, Аш не обидится, и мама надеется, что он выпьет с ними чая в четыре часа.

Записка содержала три орфографические ошибки и писалась явно в спешке, но это было первое послание, полученное Ашем от девушки, и к тому же она подписалась «ваша любящая Белинда». Он бережно положил записку в нагрудный карман и, велев слуге передать дамам, что вернется к чаепитию, сел на лошадь и медленно направился к дак-бунгало. Там он снял комнату на ночь, оставил Гулбаза и лошадей, распорядился подать двуколку и поехал в клуб. По крайней мере, там будет прохладно и тихо, решил он, чего никак нельзя сказать про дак-бунгало. Но выбор оказался неудачным.

Да, действительно, в клубе было прохладно и уютно, и там никого не было, кроме нескольких скучающих кхидматгаров и двух пожилых англичанок, пивших кофе в углу комнаты отдыха. Аш удалился в противоположный угол с кружкой пива и экземпляром «Панча» шестимесячной давности, но безостановочная трескотня женщин не давала сосредоточиться, и вскоре он резко встал, стремительно вышел прочь и нашел убежище в баре, где оказался единственным посетителем, поскольку почти весь гарнизон ушел на маневры, и остался наедине со своими мыслями, не особо приятными.

Аш находился в столь тревожном состоянии, что всего через четверть часа испытал чувство сродни облегчению при виде Джорджа Гарфорта, хотя в обычных обстоятельствах постарался бы избежать его общества, и уже через несколько минут пожалел, что не сделал этого. Джордж, приняв предложение выпить, немедленно пустился в мучительный для Аша рассказ о впечатлении, произведенном Белиндой на пешаварское общество, и о знаках внимания, оказываемых ей несколькими состоятельными пожилыми холостяками, у которых, сказал он, хватает ума докучать столь юному и невинному созданию своими отвратительными ухаживаниями.

– Просто с души воротит, как подумаешь, что Фоули и Робинсон годятся ей в отцы, ну или в дядья, – горько сказал Джордж. – А что касается Клода Парберри, так у него на лбу написано, что он распутник, которому ни один разумный человек не доверит сопровождать свою сестру на конной прогулке. Я не понимаю, почему ее мать допускает такое – или почему вы допускаете.

Он с негодованием уставился на Аша, потом отхлебнул большой глоток из стакана и, немного повеселев, заметил, что сам-то он знает наверное, что Белинда смущена вниманием означенных офицеров – они недостойны зваться джентльменами, – но бедное дитя, в силу своей неопытности, не умеет обращаться с ними так, как они заслуживают. Он может лишь мечтать, чтобы Белинда облекла его правом поставить наглецов на место, сказал Джордж и воинственно добавил, что считает своим долгом предупредить Аша: возможно, она так и сделает в конце концов.

– И кстати сказать, она не носит вашего кольца, – громко заявил Джордж. – Я не считаю, что она окончательно и бесповоротно связана с вами некими обязательствами, и сделаю все возможное, чтобы заставить ее передумать. В любви и на войне все средства хороши, а я первый полюбил Белинду. Выпьете еще?

Аш отказался, холодно пояснив, что заказал обед и не намерен есть его остывшим. Но Джордж, невосприимчивый к грубости, просто сказал, что тоже голоден и с удовольствием присоединится к нему. Обед прошел в обстановке отнюдь не теплой и дружественной. Аш не проронил ни слова, а Джордж болтал без умолку, и, судя по его речам, он был persona grata[16] в бунгало Харлоу. Он уже сопровождал Белинду на пикник, ходил с ней и ее матерью за покупками, а сегодня вечером ужинает с ними, а потом они вместе идут на танцы в клуб.

– Белинда говорит, я лучший танцор в Пешаваре, – самодовольно заметил Джордж. – Осмелюсь сказать, я… – Он осекся, словно осененный некой новой и явно неприятной мыслью. – О, вы, наверное, тоже будете там сегодня. Что ж, народу там будет мало. Когда военные в городе, в клубе не протолкнуться, но, поскольку большинство из них сейчас марширует по Каджурийской равнине, танцевальные вечера проходят скромно. Не понимаю, почему Белинда не упомянула, что вы тоже будете. Но возможно, вы не танцуете? Некоторые парни не умеют танцевать, но я…

Джордж продолжал болтать на протяжении всех четырех блюд, и Аш испытал огромное облегчение, когда он наконец удалился. В клубе воцарилась послеобеденная тишина, и он вернулся в пустую комнату отдыха, к своему непрочитанному экземпляру «Панча», и наблюдал за медленно ползущими по циферблату стрелками часов, покуда не настало время уходить.

Миссис Харлоу ждала Аша в своей гостиной и поприветствовала гостя довольно тепло, но ей явно было не по себе, и она мгновенно завела бессвязный пустой разговор. Представлялось очевидным, что миссис Харлоу не намерена обсуждать личные дела и настроена отнестись к приходу молодого человека как к обычному светскому визиту, и она уже слегка задыхалась к тому времени, когда в комнату впорхнула Белинда, в белом муслиновом платье, пленительно юная и хорошенькая.

В унылом интерьере гостиной заурядного бунгало, с войлочными коврами, диванами, обитыми грязно-коричневым коленкором, и бенаресскими медными подносами, Белинда сияла, точно свежераспустившаяся роза в английском саду, и Аш, забыв обо всех приличиях и о присутствии миссис Харлоу, не обратив внимания на протянутую руку, обнял девушку и поцеловал бы, если бы она не отвернула лицо и не вырвалась из его объятий.

– Аштон! – Белинда отступила назад, вскинула руки и поправила локоны, заливаясь краской и не зная, смеяться ей или возмущаться. – Что подумает мама? Если вы собираетесь вести себя так ужасно, я уйду. Сядьте сейчас же и будьте благоразумны. Нет, не туда. Сюда, рядом с мамой. Нам обеим интересно услышать про ваш полк, про Мардан и про то, как вы проводите там время.

Аш открыл рот, собираясь возразить, что он явился для разговора об иных предметах, но не успел, ибо миссис Харлоу проворно позвонила, чтобы подали чай, а в присутствии суетящегося вокруг кхидматгара ему оставалось только коротко рассказать о своих делах, пока Белинда разливала чай, а кхидматгар подносил блюда с пирожными и сэндвичами.

Ашу, слышавшему звук собственного голоса, происходящее стало казаться похожим на сон, где все нереально. На кону стояло их с Белиндой будущее, однако они сидели здесь, попивая чай, вяло жуя сэндвичи с яйцом и обмениваясь пустыми фразами, как если бы все остальное не имело никакого значения. Весь день обратился сущим кошмаром с момента, когда он прибыл к бунгало Харлоу и узнал, что Белинда отправилась за покупками: непрошеные разглагольствования Джорджа, томительно долгие часы ожидания, нервная болтовня миссис Харлоу, а теперь еще и это. Комната была как будто наполнена незримым клеем, в котором он слабо трепыхался, словно муха, попавшая в горшок с вареньем, пока миссис Харлоу говорила о миссионерской деятельности в зенанах, а Белинда оживленно рассказывала о различных увеселительных мероприятиях, которые посетила на прошлой неделе, а потом обратила его внимание на впечатляющую коллекцию пригласительных билетов, выстроенных в ряд на каминной полке.

Аш бросил на них взгляд и отрывисто сказал:

– Я встретил в клубе Джорджа Гарфорта. Он говорит, что часто виделся с вами на прошлой неделе.

Белинда рассмеялась и презрительно наморщила носик:

– Если и виделся, то потому только, что почти все представительные мужчины ушли на военные учения и сейчас он чуть ли не единственный в городе, кто в состоянии танцевать, не наступая девушке на платье. Вы танцуете, Аштон? Надеюсь, да. Я обожаю танцевать!

– Тогда, возможно, вы потанцуете со мной нынче вечером, – сказал Аш. – Насколько я понял, сегодня в клубе устраиваются танцы, и, хотя я не могу поручиться, что танцую не хуже Джорджа, твердо обещаю не наступать вам на платье.

– О, но…

Белинда умоляюще взглянула на мать, и бедная миссис Харлоу, донельзя смущенная сложившейся ситуацией и совершенно неспособная с ней справиться, нервно пригласила Аша присоединиться к ним вечером, чего совершенно не собиралась делать. Она позвала мистера Пелам-Мартина на чай лишь для того, чтобы дать молодым людям возможность обсудить в саду положение дел и решить (как они, разумеется, должны поступить), что продолжать знакомство не имеет смысла и для них лучше расстаться. Тогда Белинда смогла бы вернуть Аштону кольцо, а потом бедный мальчик, естественно, пожелал бы немедленно покинуть Пешавар, и меньше всего на свете ему захотелось бы вернуться через час-другой, чтобы отужинать с ними. Она понятия не имела, почему пригласила его, но, возможно, у него хватит ума отказаться?

Аш разочаровал миссис Харлоу: он с готовностью согласился присоединиться к ним, ошибочно приняв приглашение за свидетельство, что мать Белинды по-прежнему остается на его стороне и намерена поощрять его ухаживания. А когда она предложила дочери показать гостю сад, он принял это за очередное подтверждение ее благосклонности. Аш снова воспрянул духом, как на Пешаварской дороге рано утром, и вышел с Белиндой в сад, где поцеловал ее под прикрытием перечных деревьев, пьяный от любви и счастья. Но далее произошло нечто худшее, чем все переживания и страхи, которыми он мучился на протяжении горестных дней, последовавших за разговором с майором Харлоу и командующим корпусом…

Да, Белинда ответила на поцелуй, но затем вернула Ашу кольцо и не оставила у него никаких сомнений касательно резко отрицательного отношения своих родителей к помолвке. Аш понял, что миссис Харлоу, отнюдь не поощряющая его ухаживаний, превратилась во врага и исполнена решимости расстроить все дело. Рассчитывать на милость родителей не приходится, а поскольку сама Белинда достигнет совершеннолетия лишь через четыре года, спорить и возражать здесь бесполезно.

Предложение Аша бежать привело Белинду в оторопь, и она категорически отказалась даже думать об этом.

– Мне в жизни не пришло бы в голову совершить поступок столь… столь глупый и возмутительный. Честное слово, Аштон, мне кажется, вы сошли с ума. Вас уволят из полка, и все будут знать почему. Разразится пошлый скандал, вы будете опозорены, и я тоже. Я никогда больше не смогу смотреть порядочным людям в глаза, и с вашей стороны просто ужасно даже заводить со мной разговор на такую тему!

Белинда расплакалась, и только самые униженные извинения Аша помешали ей убежать домой и навсегда отказаться видеться с ним. Но хотя в конце концов она согласилась простить его, неприятный осадок остался, и она не находила возможным впредь встречаться с ним наедине.

– Не подумайте, что я вас больше не люблю, – плачущим голосом пояснила Белинда. – Я люблю вас и вышла бы за вас замуж хоть завтра, если бы папа разрешил. Но откуда мне знать, какой я буду в двадцать три года – или будете ли вы по-прежнему любить меня к тому времени?

– Я буду любить вас вечно! – страстно поклялся Аш.

– Если так и если моя любовь к вам не пройдет, тогда, конечно же, мы поженимся, потому что убедимся, что созданы друг для друга.

Аш горячо сказал, что уже уверен в этом и готов ждать сколь угодно долго, если она твердо пообещает выйти за него замуж рано или поздно. Но Белинда ничего не пообещала. И не пожелала брать обратно кольцо. Оно должно остаться у Аштона, и, возможно, однажды, когда они оба повзрослеют, если ее родители и его командир не станут возражать и если сами они не передумают…

– Если, если, если… – гневно перебил Аш. – И это все, что вы можете предложить мне? Если ваши родители согласятся. Если мой командир разрешит. Но как насчет нас, дорогая моя, – вас и меня? Речь идет о нашей жизни, нашей любви, нашем будущем. Если вы любите меня… – Он осекся, обескураженный. Белинда выглядела уязвленной и расстроенной, и было очевидно: если он станет продолжать в том же духе, это приведет к очередной ссоре, новому потоку слез и, вполне возможно, немедленному и окончательному разрыву. Мысль о последнем казалась невыносимой, и потому Аш поцеловал девушке руку и покаянно произнес: – Простите меня, дорогая. Мне не следовало говорить этого. Я знаю, вы меня любите и ни в чем передо мной не виноваты. Я сохраню ваше кольцо и однажды, когда докажу, что достоин вас, попрошу вас принять его обратно. Вы ведь знаете это, правда?

– О Аштон, конечно знаю. И мне тоже очень жаль. Но папа говорит… Ох, ладно, давайте оставим разговоры на эту тему: в них нет никакого толка.

Белинда промокнула глаза мокрым батистовым платочком, отделанным кружевом, и вздохнула с таким несчастным видом, что Аш вознамерился снова поцеловать ее. Но она не позволила на том основании, что теперь, когда она вернула кольцо и таким образом формально разорвала помолвку, это было бы неприлично. Она надеется, однако, что они останутся друзьями и он не переменит своего решения провести вечер с ними, ведь он наверняка танцует превосходно, и в любом случае лишний мужчина никогда не помешает. На этой уничижительной ноте разговор закончился, и Аш проводил девушку обратно в бунгало с видом приговоренного к смерти и с острым желанием перерезать себе глотку – или напиться до беспамятства.

Замечание, что в качестве лишнего мужчины он не помешает сегодня вечером, никоим образом не облегчало страданий отвергнутого поклонника. Но поскольку Аш не мог заставить себя отказаться от возможности провести хотя бы минуту в обществе Белинды, он поступился самолюбием и явился в клуб.

Он не рассчитывал хорошо провести время, но вечер прошел на удивление приятно. Белинда три раза танцевала с ним и любезно похвалила за умение вальсировать, и Аш, ободренный таким успехом, попросил у нее на память желтую розу, приколотую к корсажу. Она ответила отказом (Джордж уже обращался к ней с такой же просьбой и получил отказ, а кроме того, мама наверняка заметит), но милостиво согласилась прогуляться с ним по освещенной фонарями террасе. Подобный знак благосклонности не позволил Ашу впасть в чрезмерное уныние в связи с тем обстоятельством, что она также три раза танцевала с Джорджем Гарфортом и три раза – с высоким молодым человеком со срезанным подбородком, личным адъютантом какого-то высокопоставленного генерала. Белинда в бальном платье являла собой столь пленительное зрелище, что Аш почувствовал себя совершенно ее недостойным и влюбленным еще сильнее прежнего, если такое было возможно. Мысль о необходимости ждать до совершеннолетия девушки – пусть даже служить за нее семь лет, как Иаков служил за Рахиль, – перестала казаться чудовищно несправедливой и представилась совершенно разумной и правильной. Такие восхитительные подарки судьбы негоже захватывать в бездумной спешке.

Миссис Харлоу, опасавшаяся, что присутствие отвергнутого поклонника дочери набросит тень меланхолии на их компанию, с облегчением обнаружила, что он ведет себя безупречно и даже во многом способствует успеху вечера, будучи единодушно признан очаровательным молодым человеком и украшением любого общества. Что же касается самой Белинды, то впечатление, произведенное Ашем на остальных присутствующих молодых женщин, не ускользнуло от ее внимания. Уверенная в его преданной любви, она тешилась сознанием, что владеет чем-то, что другие находят желанным, и при расставании так тепло пожала ему руку и устремила на него столь выразительный взгляд голубых глаз, что на обратном пути в дак-бунгало он ног под собой не чуял от радости.

Мать Белинды тоже попрощалась с Ашем на удивление любезно и даже выразила надежду, что он заглянет к ним в свой следующий приезд в Пешавар, – к сожалению, из-за принятых ранее приглашений они не смогут увидеться завтра. Но это не расстроило Аша, ибо, когда двуколка с дамами покатила прочь по темной дороге военного городка, он посмотрел на предмет, вложенный Белиндой ему в ладонь при прощальном рукопожатии, и со счастливым замиранием сердца увидел в своей руке смятую и поблекшую желтую розу.

11

Мардан показался приветливым и знакомым в вечернем освещении, и Аш с удивлением осознал, что рад вернуться сюда. Звуки и запахи кавалерийских конюшен, маленький звездообразный в плане форт и длинная гряда Юсуфзайских холмов, красно-розовая в лучах закатного солнца, уже стали для него родными, и, хотя он собирался приехать поздно, Алаяр ждал на веранде, готовый говорить или молчать в зависимости от настроения хозяина.

В последующие месяцы у Аша было мало времени думать о Белинде и о перипетиях их любви, и выпадали даже такие дни – порой по нескольку подряд, – когда он вообще не вспоминал о ней, а если и видел ее во сне ночью, то к утру все забывал. Он начинал узнавать, как другие узнали до него, что жизнь в Индийской армии, а особенно в Корпусе разведчиков, сильно отличается от представлений, сложившихся у него в Военном колледже в Сандхерсте. Разница эта пришлась Ашу весьма по вкусу, и, если бы не Белинда, он не имел бы никаких поводов для расстройства, а, напротив, имел бы все основания радоваться жизни.

Как младший офицер разведчиков, он ежедневно должен был посвящать значительную часть времени изучению пушту и хиндустани, из которых первый являлся наречием пограничных жителей, а второй – общераспространенным в Индии языком, принятым в Индийской армии. Но хотя Аш хорошо владел обоими языками, он до сих пор не научился читать и писать на них так же бегло, как говорил, и теперь усердно занимался с пожилым мунши и, будучи сыном Хилари, делал большие успехи. Это обстоятельство, следует заметить, не сыграло особой роли, когда он держал квалификационный письменный экзамен – и не выдержал, к великому своему удивлению и к ярости мунши, который доложил о случившемся командующему и сердито заявил, что Пелам-сахиб не мог провалиться: у него никогда еще не было столь способного ученика и, по всей видимости, ошибка допущена со стороны экзаменаторов – может, какая-нибудь опечатка? Бумаги не подлежали возврату, но командир полка обратился к одному своему другу в Калькутте, который, взяв с него обещание не предпринимать никаких действий, разыскал в папках экзаменационную работу Аша и обнаружил там написанное красными чернилами поперек страницы краткое замечание: «Безупречно. Этот офицер явно пользовался шпаргалкой».

– Велите мальчику в следующий раз сделать несколько ошибок, – посоветовал друг командиру.

Но Аш никогда больше не держал экзамена.

В ноябре начались учения эскадрона, и Аш сменил жаркую комнату в форте на палатку на равнине за рекой. Лагерная жизнь с долгими днями в седле и морозными ночами в палатке под открытым небом нравилась ему гораздо больше, чем рутина военного городка, и после заката, когда усталый эскадрон заканчивал ужин и товарищи-офицеры, пресыщенные свежим воздухом и утомленные трудными тренировками, засыпали, Аш присоединялся к группе солдат у одного из костров и слушал разговоры.

Для него это была чуть ли не лучшая часть дня, и за часы, проведенные таким образом, он узнал о своих подчиненных гораздо больше, чем смог бы узнать в ходе обычного исполнения служебных обязанностей, – не только об их семьях и личных проблемах, но и об особенностях их характеров. В свободной и непринужденной обстановке люди проявляют такие стороны своей натуры, каких не обнаруживают в служебное время, и, когда свет костра мерк и лица становились неразличимыми в тени, мужчины обсуждали многие предметы, которых в обычных обстоятельствах не стали бы затрагивать в присутствии фаранги. Разговоры велись на самые разные темы – от проблем отдельных племен до теологических вопросов, и как-то раз один совар из патанов, недавно имевший беседу с миссионером (глубоко озадачившую обоих и не приведшую к взаимопониманию), настойчиво попросил Аша растолковать ему насчет Троицы.

– Миссионер-сахиб говорит, что он тоже верит в единого Бога, – сказал совар, – но что его Бог является тремя богами в одном. Как же такое может быть?

После минутного раздумья Аш взял крышку жестянки из-под печенья, которой кто-то пользовался вместо тарелки, капнул по капле воды в три ее угла и сказал:

– Смотри: вот три отдельные капли, верно? Каждая сама по себе.

Когда все взглянули и согласились, он наклонил крышку так, что три капли стеклись в одну большего размера.

– А теперь скажи, где тут каждая из трех? Теперь здесь только одна капля, но при этом в ней содержатся все три.

Мужчины одобрительно загудели, стали передавать крышку из рук в руки, внимательно разглядывая и высказывая свои соображения, и Аш мгновенно приобрел репутацию великого мудреца.

Ему было жаль, когда они свернули лагерь и вернулись в военный городок, но, если не считать крушения надежд на скорый брак, Аш остался очень доволен первыми месяцами своей службы в Мардане. У него сложились хорошие отношения с другими офицерами, и он отлично поладил со своими подчиненными, которые все, в силу таинственных путей распространения слухов в Индии (ибо ни Зарин, ни Авал-шах ничего не рассказывали), знали его историю и с живым, собственническим интересом следили за успехами своего командира. Вскоре подразделение Аша прослыло самым толковым и дисциплинированным во всем эскадроне, причем такое положение дел объяснялось скорее прошлым молодого офицера, нежели неким особым талантом к руководству или силой характера. Солдаты знали, что Пелам-сахиб не только говорит, но и думает, как они, и потому не купится на ложь и хитрости, какие порой проходят с другими сахибами. Они знали также, что спокойно могут обращаться к нему с личными проблемами, поскольку он непременно примет в расчет определенные обстоятельства, недоступные пониманию людей, родившихся и выросших на Западе. Именно Аш, к примеру, будучи на задании со своим подразделением, вынес судебное решение, которое еще много лет помнили и высоко ценили на границе…

Его солдаты получили приказ высматривать серого пони, украденного у одного офицера в Рисалпуре, и на следующую ночь часовой окликнул доктора из миссии, ехавшего по залитой лунным светом дороге на мышастой лошади. Лошадь испугалась и понесла, а часовой, приняв происходящее за попытку вора скрыться, выстрелил в седока, но, по счастью, промахнулся. Однако пуля просвистела в неприятной близости от доктора, и сей пожилой, холерического темперамента джентльмен страшно разозлился и подал жалобу на часового. На следующее утро часовой явился на разбирательство дела, и Аш, пользуясь судейскими полномочиями командира подразделения, приговорил его к пятнадцати дням ареста с удержанием жалованья: два дня за то, что стрелял в сахиба, и остальные тринадцать за то, что промахнулся. Приговор вызвал единодушное одобрение, и тот факт, что впоследствии командир эскадрона отменил его на том основании, что совар впал в добросовестное заблуждение, нисколько не повлиял на популярность вердикта, ибо люди прекрасно понимали, что Аш не стал бы приводить приговор в исполнение, а просто хотел таким образом выразить свое недовольство плохой стрельбой. Его начальство, впрочем, осталось не в восторге.

– Надо приглядывать за этим молодым человеком, – сказал командир эскадрона. – Он парень толковый, но неуравновешенный.

– «Все слишком второпях и сгоряча»[17], – процитировал лейтенант Бэтти. – Согласен с вами. Но он поумнеет.

– Пожалуй. Хотя порой я в этом сомневаюсь. Будь у него побольше хладнокровия и выдержки, он идеально подходил бы для службы в таких войсках, как наши. Но он слишком склонен к необдуманным поступкам. Честно сказать, Уиграм, он меня беспокоит.

– Почему? Солдаты в нем души не чают. Он может делать с ними что угодно.

– Знаю. Но они относятся к нему как к какому-то низшему божеству, и мне кажется, они пойдут за ним в огонь и воду.

– Так что же здесь плохого? – спросил лейтенант, озадаченный тоном старшего офицера.

Командир эскадрона нахмурился и подергал себя за усы с видом расстроенным, смятенным и раздраженным.

– На первый взгляд – ничего. И все же, между нами говоря, я далеко не уверен, что в критический момент он не бросится вперед без должного размышления и не вовлечет своих людей в беду, из которой не сумеет их вызволить. Он очень смел, спору нет. Возможно, даже чересчур. Но мне кажется, он слишком часто руководствуется скорее своими эмоциями, нежели… И еще одно: в чрезвычайных обстоятельствах – если предположить, что он окажется перед выбором, – чью сторону он примет? Англии или Индии?

– Боже правый! – выдохнул лейтенант, глубоко потрясенный. – Вы же не предполагаете, что он станет предателем, правда?

– Нет-нет, конечно нет! Ну… не совсем так. Но с таким человеком, как он, – в смысле, у которого такое прошлое, – никогда не знаешь, как он отнесется к той или иной ситуации. Для нас с вами, Уиграм, все гораздо проще: мы всегда будем исходить из предположения, что в любых обстоятельствах наша сторона права, поскольку она – наша. Но чью сторону он считает своей? Понимаете, о чем я?

– Честно говоря, не совсем, – смущенно признался лейтенант. – В конце концов, в нем же нет ни капли индийской крови. Оба его родителя были британцами до… до мозга костей. А тот факт, что он родился здесь… Ну, я имею в виду, многие из нас родились здесь. Вы, например.

– Да, но я никогда в жизни не считал себя индийцем! А он очень даже считал, и в этом вся разница. Ох, ладно, время покажет. Но я совсем не уверен, что мы не совершили ужасную ошибку, вернув парня в эту страну.

– Его ничто не остановило бы, – убежденно сказал лейтенант. – Он бы вернулся, даже если бы ему пришлось добираться пешком или вплавь. Похоже, он считает Индию своей родиной.

– Именно об этом я и говорю. Но Индия не является его родиной в подлинном смысле слова. Однажды он поймет это и вот тогда-то осознает, что ему нигде нет места – разве что в чистилище, которое, насколько я помню, находится где-то на окраине ада. Говорю вам, Уигз, я ни за что на свете не согласился бы оказаться на месте этого мальчика. И мне было бы наплевать, если бы он вернулся сюда по собственному почину, – тогда дело касалось бы только его одного. Но мы, разведчики, несем ответственность за его возвращение, а следовательно, дело касается и нас тоже, и именно это меня беспокоит. Впрочем, прошу заметить: мальчик мне нравится.

– О, с ним все в порядке, – беззаботно сказал лейтенант. – Правда, он держит с сослуживцами дистанцию, если вы понимаете, о чем я. Приветлив и ровен со всеми, но близко к себе не подпускает. Однако нельзя отрицать, что он лучший спортсмен-многоборец из всех, какие служили у нас в последние годы, и мы без труда одержим решительную победу над остальными полками бригады на соревнованиях в следующем месяце.

Ни Авал-шах, ни Зарин не служили в эскадроне Аша, и он довольно редко виделся с ними в Мардане, хотя при каждой возможности кто-нибудь из них выезжал с ним на охоту. Когда оба они не могли сопровождать друга по причине занятости, Аш отправлялся один или брал с собой одного из своих соваров – Малик-шаха или Лала Маста, уроженцев местности, расположенной за Панджкорой, чье общество находил приятным и у которых многому научился.

Малик-шах был превосходным шикари, способным подкрасться к стаду диких коз, оставаясь незамеченным до тех пор, пока не оказывался на расстоянии выстрела. В этом искусстве его родственник Лал Маст (столь дальний, что установить степень родства не представлялось возможным) почти не уступал ему. И хотя Аш провел с ними много часов в горах, он так и не научился двигаться столь же ловко и бесшумно, как они, и не овладел искусством сливаться с окружением до такой степени, что любой наблюдатель поклялся бы, будто в радиусе нескольких миль от него нет ни единого человека.

– Этому надо учиться сызмала, – утешительно сказал Малик-шах, когда самец антилопы, к которому они подкрадывались, вскинул голову и унесся прочь по равнине. – В моих краях от умения передвигаться незаметно, укрываясь за каждым камнем, деревцем и кустом травы, зачастую зависит жизнь, ибо все мы меткие стрелки и у каждого из нас много врагов. Но с вами, сахиб, совсем другое дело: вам никогда не приходилось лежать неподвижно, как камень, или скользить от валуна к валуну бесшумно, как змея, потому что на дальнем склоне тебя подстерегает враг или ты сам подкрадываешься к врагу, чтобы убить. Будь у меня в свое время такое ружье, – Малик-шах охотился с армейским карабином, – я бы стал полновластным хозяином нашей долины и двух десятков горных деревень. Подождите здесь, сахиб, и я подгоню антилопу обратно – она пробежит между тем ущельем и вон теми терновыми кустами. Вы наверняка попадете в цель.

Аш приобрел много друзей в окрестных деревнях и часто гостил у деревенских старост по ту сторону границы, где прежде мало кто видел белых людей. Солдаты его собственного подразделения были набраны в основном из пограничных племен: юсуфзаи, оракзаи, хаттаки и горстка афридиев. Но разведчики также рекрутировали в свои ряды значительное количество сикхов, индусов из Пенджаба, гуркхов из Непала, догров, гебров (персов) и пенджабских мусульман. И Аш иногда отправлялся на юг, за Инд, пострелять бекасов и газелей вместе с рисалдаром Кирваном Сингхом из сикхов или Викрамом, одним из индусских унтер-офицеров, – жизнерадостными мужчинами, которые своими речами напоминали ему друзей детства, веселых товарищей беззаботных, беспечных лет, проведенных на гулкотских базарах. Да, то было славное время – или было бы, если бы не Белинда.

Аш охотно проводил бы все свободное время в Пешаваре, увиваясь около Белинды. Но майор Харлоу разрешал ему видеться с ней не чаще раза в месяц, да и то лишь за чаепитием. И даже миссис Виккари, которая часто присутствовала там в качестве гостьи и обычно приглашала Аша к себе отобедать и сочувственно выслушивала его сетования, отказывалась признать поведение майора неразумным и советовала молодому человеку поставить себя на место отца, пекущегося о благополучии своей дочери. Лишь в Рождество (общепризнанную пору мира и доброй воли) из этого правила было сделано исключение, но к тому времени Пешаварская бригада только что вернулась с Каджурийской равнины, и Белинда кружилась в вихре светских развлечений – приемов, скачек и балов.

Аш отправился в Пешавар, чтобы вручить рождественские подарки семейству Харлоу и подать заявку на участие в скачках с препятствиями на второй день Рождества, которые он, к великому восторгу Белинды, выиграл, опередив соперников на голову. Она почему-то посчитала, что этот подвиг делает честь именно ей, и вознаградила Аша двумя вальсами и заключительным танцем на балу по случаю Дня подарков. Как следствие, Аш остался весьма доволен праздничным вечером, в ходе которого имел продолжительную беседу с миссис Виккари, потанцевал еще с несколькими молодыми леди и настолько понравился их матерям, что позже получил лестное количество приглашений на различные приемы и балы. Но он так больше и не появился ни на одном увеселительном мероприятии в Пешаваре. Он встретил новый, 1872 год в обществе Зарина и в совершенно другой обстановке – они взяли двухдневный отпуск, чтобы навестить Коду Дада.

Январь и февраль в тот год выдались морозными. Снег побелил пограничные горы, полк облачился в поштины – куртки из овечьей шкуры, спасаясь от холода, и Алаяр постоянно поддерживал огонь в камине в комнате Аша, куда ежедневно приходил мунши, чтобы учить сахиба чтению и письму. К началу апреля тополя и ивы, росшие вдоль Пешаварской дороги, дали почки, и в садах снова расцвели миндальные деревья. Весна пришла и ушла, а на границе по-прежнему царило спокойствие, и племена – по крайней мере, внешне – оставались в мире друг с другом и с британцами.

В Мардане разведчики играли в новую игру под названием поло, проводили учебные бои на равнине и обучали новобранцев, как делали уже много лет. Распорядок полковой жизни стал для Аша таким же привычным, как стены его комнаты или вид, открывавшийся с веранды столовой. День начинался с чашки горячего чая, подслащенного гуром и слабо отдающего дымом, которую Алаяр подавал Ашу в постель, а пока тот брился и одевался, старый патан обсуждал вчерашние события и рассказывал новости о происшествиях в Мардане и на границе да базарные сплетни. Затем следовали учебные стрельбы на открытой местности, завтрак в офицерской столовой, посещение конюшен, совещание в штабе, и время от времени проводился дурбар – своего рода заседание полкового совета, где разнообразные жалобы, просьбы об увольнении и все вопросы, связанные с политикой начальства и правосудием, рассматривались панчаятом (пятью старейшинами). Панчаят представлял собой орган самоуправления, действующий в индийских деревнях с незапамятных времен. В данном случае панчаят состоял из командующего, заместителя командующего, адъютанта и двух старших офицеров-индийцев, которые присутствовали не в качестве зрителей, а для того, чтобы убедиться в справедливости всех принятых решений, ибо, согласно системе «силладар», каждый человек в полку был, по существу, акционером частной компании, являясь владельцем собственной лошади и личного снаряжения, как подмастерье является владельцем орудий своего ремесла. Солдаты в корпус набирались не из безземельной бедноты, а из мелких землевладельцев. Они поступали на службу из любви к сражениям и ради славы (и трофеев, коли представлялся случай добыть таковые), а когда пресыщались военной службой, возвращались домой возделывать свои поля и посылали в полк своих сыновей.

По завершении рабочего дня Аш бо́льшую часть свободного времени проводил, стреляя дичь в предгорьях, а остальное делил между поло и соколиной охотой. Раз в неделю он писал Белинде, которой не разрешалось отвечать на письма, и каждый месяц ездил в Пешавар, чтобы нанести официальный визит с позволения майора Харлоу.

Одно время он наивно полагал, что без труда обойдет установленные ограничения, посещая разнообразные увеселительные мероприятия в Пешаваре: танцевальные вечера в клубе, приемы, выезды на охоту, скачки, – где непременно встретит Белинду. Но его расчеты не оправдались. Провожатые строго присматривали за девушкой, не давая Ашу возможности поговорить с ней, а смотреть, как она ездит верхом и мило беседует с другими мужчинами или танцует с Джорджем Гарфортом, по всей видимости остававшимся ее любимым партнером, было для него столь мучительно, что он испытал почти облегчение, когда командир эскадрона, прознав об этих визитах, наложил на них запрет и разрешил ему наведываться в Пешавар не чаще раза в месяц, когда позволяет майор Харлоу.

Аш стал безумно ревновать девушку к Джорджу, хотя это было напрасной тратой эмоций. Родители Белинды разрешали мистеру Гарфорту часто наведываться к ним в дом и не возражали против того, чтобы она танцевала с ним или совершала конные прогулки, но у них хватало ума понимать, что дочери грозит опасность влюбиться в него, и в обычных обстоятельствах, вероятно, они вообще не приглашали бы в гости человека, занимавшего столь скромное положение в пешаварском обществе. Но тот факт, что его прибытие в Пешавар совпало с осенними маневрами, ставшими причиной острой нехватки партнеров по танцам, сыграл Джорджу на руку, а его привлекательная наружность мгновенно произвела впечатление на всех юных леди в военном городке. Это обстоятельство вкупе с недавно обретенной самоуверенностью и рассказами о титулованной бабушке (по слухам, дочери прекрасной греческой графини и самого лорда Джорджа Гордона Байрона) возвысило мистера Гарфорта над безликой толпой, и Белинда повела бы себя против человеческой природы, если бы не нашла удовольствия в том, что молодой человек, вызывающий восхищение у всех остальных девушек, смотрит только на нее одну. Помимо всего прочего, как она однажды сказала Ашу, Джордж превосходно танцевал.

Посему она продолжала часто видеться с ним даже после возвращения полков в Пешавар, ибо отец не возражал против того, чтобы Белинду повсюду сопровождал молодой человек, за которого ей никогда не вздумается выйти замуж, и даже надеялся, что общение с ним поможет дочери забыть о дурацкой помолвке. О чувствах Джорджа он не задумался ни на минуту. По мнению майора Харлоу, каждый молодой человек когда-нибудь влюбляется и остается с разбитым сердцем, причем большинство делает это до пяти раз подряд. Он также не собирался принимать в расчет и чувства Аша: женитьба в девятнадцать лет – нет, у мальчика явно с головой не все в порядке! Несомненно, на его образ мыслей пагубно повлияли либо умственная неразвитость, либо воспитание, полученное в первые годы жизни, поскольку, будь он уроженцем Индии, он смог бы жениться в пятнадцать лет, не вызывая никаких толков. Но ведь Аштон – британец и должен вести себя, как подобает британцу.

Аш изо всех старался держаться подобающим образом, но находил это трудным делом. Те самые качества, которые девять лет назад Авал-шах, а потом командующий Корпусом разведчиков и, позже, полковник Андерсон считали ценными и в перспективе очень полезными, сейчас обернулись недостатками, и Аш часто завидовал своим товарищам-офицерам, способным принимать решения с такой веселой уверенностью. В большинстве случаев они всегда знали, что правильно и неправильно, что обязательно и необязательно, что очевидно, благоразумно или справедливо, – для них все было просто. Куда сложнее приходилось Ашу, склонному рассматривать любой вопрос не только с точки зрения выпускника английской частной школы и кадета Британской военной академии, но и с точки зрения младшего капрала Чодри Рама или совара Малик-шаха, что не упрощало, а сильно усложняло дело, ибо знание образа мыслей совара, представшего перед судом, или ясное понимание побуждений, заставивших подсудимого совершить то или иное преступление, не всегда помогало быстро вынести четкий приговор.

Слишком часто Аш принимал сторону человека единственно по той причине, что сам мог считать себя – и зачастую считал – уроженцем Индии. А между западным и восточным складом ума существует принципиальная разница, и этот факт издавна сбивал с толку многих исполненных благих намерений миссионеров и ревностных должностных лиц, которые, как следствие, объявляли все туземные народы безнравственными и продажными, поскольку местные законы, нормы поведения, обычаи и традиции отличались от принятых на христианском Западе.

– Сахиб, например, – объяснил мунши, пытаясь проиллюстрировать означенную разницу своим ученикам, – всегда дает на вопрос правдивый ответ, не подумав сперва, не лучше ли солгать. С нами дело обстоит наоборот, что в конечном счете помогает избежать многих неприятностей. Мы, жители этой страны, полагаем, что правда зачастую опаснее лжи, а потому ее нельзя беспечно разбрасывать по сторонам, точно лузгу для цыплят, но следует использовать с великой осторожностью.

Его ученики, младшие офицеры, сызмала усвоившие от своих родителей и наставников, что ложь – это смертный грех, были шокированы открытым признанием старого учителя, что в Индии ложь допустима и приемлема, причем по соображениям, кажущимся англичанину коварными и циничными. Со временем они лучше поймут смысл сказанного, как это случилось до них с другими британскими офицерами, чиновниками и торговцами, и начнут приносить все большую пользу своей стране и империи, находящейся под властью Англии. Но при всем своем желании они сумеют понять лишь ничтожную долю мотивов и соображений, определяющих азиатский образ мыслей, – увидят лишь вершину айсберга. Только считаные единицы из них научатся проникать взором глубже, а многие станут ошибочно полагать, будто научились, хотя подавляющее большинство не пожелает или окажется не в состоянии даже предпринять такую попытку. Происхождение, окружение, традиции, культура и религия разделяли англичан и индийцев, и до сих пор мостов через эти пропасти было очень мало, причем в лучшем случае они представляли собой хрупкие, ненадежные сооружения, способные рухнуть в самый неожиданный момент, если на них возложить слишком много надежд.

Ашу жилось бы гораздо легче, если бы он, по примеру своих товарищей-офицеров, сосредоточился на строительстве и использовании таких мостов, а не стоял ногами на разных краях пропасти, с трудом удерживая равновесие и не в силах перенести вес ни на одну, ни на другую ногу. Он находился в ужасном положении и не получал от него никакого удовольствия.

Самые счастливые свои часы он проводил, выезжая на охоту с Зарином, хотя даже Зарин стал другим. Прежние отношения, которые они оба поначалу сочли благополучно восстановленными, изменились по не зависящим от них обстоятельствам. Зарину становилось все труднее забывать о том, что Аш – сахиб и офицер, облеченный властью над ним, и это естественным образом возводило преграду между ними, правда настолько тонкую, что Аш едва ее замечал. Но вследствие долгого проживания Аша в Англии, его служебного положения в полку и отдельных его слов и поступков Зарин больше не имел ясного представления, как поведет себя друг в той или иной ситуации, а посему предпочитал соблюдать осторожность. Ибо Ашок являлся также Пеламом-сахибом, и кто знает, который из них возобладает в нем в любой момент времени – сын Ситы или британский офицер?

Когда дело касалось Зарина, Аш предпочел бы всегда оставаться сыном Ситы, но он тоже понимал, что их отношения никогда уже не станут прежними. Снисходительный старший брат и обожающий маленький мальчик гулкотских дней, безусловно, остались в прошлом. А в настоящем они сравнялись друг с другом. Дружба между ними сохранилась, но она приобрела другое качество и теперь содержала много скрытых оговорок, каких не было прежде.

Один лишь Кода Дад не изменился, и Аш при каждой возможности пересекал границу, чтобы навестить его и провести с ним долгие часы, совершая конные прогулки, выезжая на соколиную охоту или просто сидя на корточках у очага, пока старик обсуждал дела нынешние и предавался воспоминаниям о прошлом. Только в обществе Коды Дада Аш чувствовал себя совершенно свободно и непринужденно, и, хотя он горячо отверг бы предположение, что отношения между ним и Зарином изменились, он ясно сознавал, что их дружбу что-то омрачает – «небольшое облако… величиною в ладонь человеческую»[18].

И Алаяр, и Махду, и Авал-шах называли Аша не иначе как «сахиб», поскольку ни один из них не знал его в те дни, когда он был просто Ашоком. Но Кода Дад никогда прежде не общался с сахиб-логами и за свою долгую жизнь видел очень мало белых людей – раз, два и обчелся. Зная о них только по рассказам, он не испытал на себе их влияния, и то, что родители Ашока были ангрези и, следовательно, он являлся сахибом по крови, никак не меняло отношения к нему Коды Дада. Мальчик оставался все тем же мальчиком, а ни один ребенок не отвечает за свое происхождение. Для Коды Дада Аш всегда будет Ашоком, а не Пеламом-сахибом.

С наступлением жаркой погоды распорядок дня в полку изменился: теперь офицеры и солдаты вставали затемно, чтобы с толком использовать самые прохладные утренние часы, а до и после полудня, в самое пекло, оставались в своих комнатах и выходили, лишь когда солнце начинало клониться к закату. Аш больше не ездил в Пешавар, потому что миссис Харлоу с дочерью перебрались в горы, спасаясь от зноя, и он мог поддерживать связь с Белиндой только через письма (свои, а не ее). Один раз Белинде, так уж и быть, разрешили ответить, но из напыщенного короткого послания, написанного явно под наблюдением миссис Харлоу, Аш понял только, что его возлюбленная весело проводит время в Мари, и эта новость нисколько его не обрадовала. Девушка не упомянула никаких имен, но Аш случайно узнал от одного офицера в Размаке, что фирма «Браун энд Макдоналд», где служил Джордж Гарфорт, имеет филиал в Мари и что Джорджа перевели туда на лето, после того как он перенес тепловой удар в Пешаваре.

Мысль о сопернике, выезжающем с Белиндой на пикники в сосновый лес и танцующем с ней на балах, казалась невыносимой. Но здесь Аш ничего не мог поделать: когда он обратился с просьбой об отпуске, чтобы съездить в Мари, начальник строевого отдела бесцеремонно заявил, что если Аш хочет отдохнуть, то может поехать поохотиться в Кашмир, причем через Абботтабад, а не через Мари, и это занятие принесет ему гораздо больше пользы, чем жалкое пресмыкательство на чаепитиях.

Зарин тоже не сочувствовал Ашу. Он считал, что бегать, подобно комнатной собачонке, выпрашивающей подачку, за женщиной, не имеющей намерения ни выходить за тебя замуж, ни спать с тобой, значит унижать свое достоинство и попусту тратить время, которое можно употребить с бо́льшим толком. Он посоветовал Ашу выбросить из головы всякие мысли о женитьбе лет на пять, самое малое, и взамен предложил посетить один из самых известных публичных домов в Пешаваре или в Равалпинди.

Аш испытывал сильное искушение согласиться, и, вероятно, такое дело пошло бы ему на пользу, поскольку холостому субалтерну в Индийской армии приходилось вести монашескую жизнь. Большинство офицеров, находившихся в том же положении, подавляли сексуальное желание изнурительными физическими упражнениями, а остальные, рискуя заразиться дурной болезнью и подвергнуться ограблению, тайно посещали базарные бордели или вступали в нетрадиционные половые связи с местными юношами по примеру представителей пограничных племен, не видевших в таком поведении ничего дурного. Однако Аш не имел склонности к гомосексуализму и, будучи влюбленным в Белинду, не мог заставить себя покупать ласки продажных женщин – даже таких прославленных прелестниц, как Масума, самая умная и красивая касби во всем Пешаваре. Вместо этого он отправился ловить рыбу в Канганскую долину.

К сентябрю ночи стали прохладнее, хотя днем по-прежнему стояла невыносимая жара. Но к середине октября воздух посвежел, на джхилах и удаленных тихих речных заводях снова появились утки и чирки, и длинные вереницы гусей поплыли высоко в небе, направляясь на зимовье в плодородные области Центральной и Южной Индии. Зарину присвоили звание джемадара, а Белинда с матерью вернулись в Пешавар.

Аш поехал на чаепитие к Харлоу. Он не видел Белинду с весны – почти шесть месяцев, которые казались ему шестью годами и вполне могли бы считаться таковыми, ибо он сильно изменился за это время. Белинда была все такой же хорошенькой, но уже не производила впечатления веселой и беспечной школьницы, которая совсем недавно забросила учебники и упивается вновь обретенной свободой и пьянящим вкусом новой вольной жизни. Она стала более уверенной в себе и внезапно превратилась в самую настоящую молодую леди. Хотя она оставалась такой же веселой, Ашу показалось, что ее веселость утратила былую непосредственность, а ее смех и милое кокетство, прежде абсолютно обворожительные и бессознательные, теперь носят оттенок деланости.

Произошедшая в ней перемена встревожила Аша, и он безуспешно попытался убедить себя, что ему все почудилось или что после столь долгой разлуки девушка просто стесняется и чувствует себя немного скованно в его обществе, а как только первая неловкость пройдет, она снова станет самой собой, прежней славной Белиндой.

Единственным слабым утешением стало то обстоятельство, что Джордж Гарфорт, тоже приглашенный на чай, удостоился еще меньшего внимания со стороны Белинды. Впрочем, Джордж явно чувствовал себя вполне непринужденно в гостиной миссис Харлоу и находился с ней в прекрасных отношениях (несколько раз в разговоре с ним она употребила обращение «мой милый мальчик»), в то время как требования вежливости заставили Белинду уделить львиную долю внимания развлечению некоего тучного пожилого джентльмена из штатских, который носил гордую фамилию Подмор-Смит и был другом ее отца.

Любопытно, как сложилась бы жизнь Аша, если бы он не повстречался с Белиндой или, повстречавшись с ней, не побудил бы невольно девушку затеять флирт с Джорджем Гарфортом. Только одному из них троих не пришлось впоследствии пострадать в связи с тем, что нити их судеб так тесно переплелись, и теперь Джорджу и Белинде предстояло сыграть роль – хотя и весьма незначительную – в подготовке неких обстоятельств, решительно изменивших будущее Аша, поскольку оба они были повинны в тягостном настроении, в каком он вернулся из Пешавара, и именно мысль о них позже подняла его с постели и заставила пойти прогуляться под луной.

Аш лег рано и, когда наконец заснул, увидел сон, который постоянно снился ему всю первую неделю в Мардане. Он снова скакал во весь опор вместе с Белиндой по каменистой равнине между низкими голыми холмами и слышал шум погони позади, глухой топот копыт, становившийся все громче и ближе… а потом проснулся и осознал, что то не копыта стучали, а колотилось его собственное сердце.

Несмотря на ночную прохладу, Аш обливался по́том. Он откинул одеяло и несколько минут лежал неподвижно в ожидании, когда сердцебиение замедлится до нормального, и бессознательно напрягая слух в попытке расслышать шум погони. За открытым окном ярко светила луна, но даже бродячие псы и шакалы молчали, и весь форт, за исключением часовых, казался погруженным в сон. Аш встал, вышел на веранду, но через несколько мгновений, охваченный внезапным беспокойством, вернулся в комнату, надел халат и чапли – тяжелые кожаные сандалии, какие носят в пограничных областях, – и вышел прогуляться в надежде рассеяться на свежем воздухе. Часовые его узнали и пропустили без принятого по уставу оклика, пробормотав лишь несколько приветственных слов. Он направился в сторону плаца и открытой местности, простиравшейся за ним вплоть до предгорий, и черная тень ползла перед ним по пыльной дороге.

Вокруг Мардана стояли сторожевые пикеты, готовые поднять тревогу в случае нападения, но Аш, знавший точное местоположение каждого из них, без труда обошел стороной заставы и скоро уже шагал в направлении гор, оставив военный городок позади. Равнина была изрезана оврагами, усеяна кустами верблюжьей колючки и валунами, испещрена открытыми пластами скальной породы, и подошвы чаплей звонко постукивали по камню. Этот звук, казавшийся неестественно громким в ночной тишине, отвлекал Аша от мыслей и в конце концов начал страшно раздражать. Но потом он наткнулся на козью тропу, покрытую толстым слоем пыли, и дальше стал двигаться бесшумно.

Тропа беспорядочно петляла по равнине на обычный манер козьих троп, и Аш прошел по ней почти милю, прежде чем свернул в сторону и поднялся на вершину маленького холма, где нашел удобный для сидения плоский камень, укрытый в тени высокой пампасной травы и нагромождения валунов. Холм едва ли превосходил размерами курган, но когда Аш, устроившись на плоском камне и привалившись спиной к валуну, посмотрел на залитые лунным светом открытые пространства, у него возникло впечатление, будто он находится высоко над равниной – высоко и далеко от всех, как на уединенном балконе Павлиньей башни.

Накануне прошел дождик, и в прозрачном холодном воздухе далекие горные вершины казались совсем рядом – самое большее, на расстоянии дня пути, а то и часа. Глядя на них, Аш оставил мысли о Белинде и Джордже и стал думать о других вещах – о далекой лунной ночи, когда он шел через такую же равнину к чинаровой роще близ Гулкотской дороги. Интересно, как сложилась судьба Хиралала? Хорошо бы встретиться с ним снова и частично вернуть долг благодарности за лошадь и деньги. В ближайшие дни Аш возьмет отпуск и… Внезапно он отвлекся от мыслей о прошлом и прищурил глаза, напрягая зрение.

По равнине двигались какие-то тени – явно не домашние животные, ибо поблизости не было деревень. Может, какие-нибудь олени, например чинкара? Трудно сказать, ведь лунный свет часто играет шутки со зрением. Но поскольку неясные фигуры направляются в его сторону и сейчас нет ветра, который донес бы до них его запах, он скоро узнает. Надо только сидеть неподвижно, и они пройдут совсем рядом. Одежда у него одного цвета с камнями, и, если затаиться в тени, он останется почти невидимым даже для зоркого глаза дикого животного.

Сначала Аш испытывал лишь праздный интерес, который в мгновение ока сменился настороженностью, когда лунный свет блеснул на чем-то, что было не оленьим рогом, но неким металлическим предметом. Он видел на равнине людей, а не диких животных – людей, вооруженных мушкетами.

Когда они приблизились, Аш рассмотрел, что мужчин всего трое, и нервное напряжение разом отпустило. Поначалу он решил, что это налетчики из-за границы, собирающиеся напасть на какую-нибудь спящую деревню и угнать с собой скот и женщин. Но три человека не представляют особой угрозы, и, возможно, это всего лишь повиндахи – представители кочевого племени вроде цыган, обитающие в палатках и ведущие бродячий образ жизни. Хотя вряд ли, ведь сейчас, когда дни снова стали приятно прохладными, мало кто предпочел бы путешествовать пешком ночью. Но кем бы они ни были, Аш не испытывал ни малейшего желания встречаться с ними: причины, побудившие незнакомцев разгуливать по равнине в такой час, почти наверняка неблаговидны, а угонщики скота и разбойники обычно сначала стреляют, а потом задают вопросы. Посему он сохранял неподвижность и радовался тому факту, что тени удлинились, а луна теперь находится за его спиной и светит прямо в глаза приближающимся мужчинам.

Уверенный, что он останется незамеченным, если не пошевелится, Аш расслабился и стал наблюдать за ними с любопытством, смешанным с легким нетерпением. Он начинал замерзать и хотел, чтобы незнакомцы ускорили шаг: пока они не пройдут мимо и не удалятся на приличное расстояние, сам он не сможет покинуть свое укрытие. Аш зевнул, но в следующий миг встрепенулся.

Донесшийся до него едва уловимый звук произвели не мужчины, двигавшиеся к нему по равнине. Он раздался гораздо ближе, где-то позади него, предположительно ярдах в двадцати-тридцати, хотя в такой безветренной тишине любые звуки разносятся на значительное расстояние. Это был всего лишь стук камешка, сдвинувшегося с места, однако, если не считать холма, на котором сидел Аш, равнина на несколько сот ярдов окрест была совершенно плоской, и никакой камешек не мог сдвинуться с места или столкнуться с другим без посторонней помощи. Аш затаил дыхание, напряг слух и услышал следующий звук, столь же легко узнаваемый, – стук подкованной железом чапли о камень. По меньшей мере еще один человек приближался к холму с противоположной стороны.

Несколько разных предположений молнией пронеслись в голове у Аша, все одинаково неприятные. На границе процветал обычай кровной мести, и возможно, этот человек собирался напасть из засады на приближающихся мужчин. Или же намеченной жертвой являлся сам Аш, – может статься, кто-то, у кого имелись причины ненавидеть разведчиков, заметил его и последовал за ним по пятам. Напрасно он не взял с собой оружия. Но было слишком поздно сожалеть об этом, ибо позади снова раздался стук металла о камень, и Аш осторожно повернул голову и замер в ожидании, напрягшись всем телом, готовый к нападению.

Совсем рядом раздался шорох, словно кто-то задел терновый куст у подножия холма, а несколько мгновений спустя одинокий мужчина стремительно прошагал мимо, не обернувшись. Он прошел слишком быстро, чтобы Аш успел толком разглядеть что-нибудь, кроме высокой фигуры, закутанной в грубое шерстяное одеяло и вдобавок защищенной от ночной прохлады отрезом ткани, намотанным на голову и вокруг шеи. В следующий миг человек превратился в черный силуэт на фоне залитой лунным светом равнины. Если он и был вооружен, то всяко не мушкетом, хотя, возможно, под одеялом скрывался патанский нож. Он явно не заметил Аша и не заподозрил его присутствия. Однако в нем смутно чувствовалась некая вороватая настороженность: он втягивал голову в плечи и постоянно поглядывал направо-налево, словно нервничая и опасаясь погони.

Четверо мужчин встретились ярдах в пятидесяти от холма, остановились и несколько минут разговаривали. Потом они присели на корточки, дабы продолжить беседу в более удобном положении, и Аш увидел вспышку трута, когда они зажгли кальян, чубук которого стали передавать по кругу. Мужчины находились слишком далеко, чтобы он мог услышать что-нибудь, кроме невнятного бормотания и изредка смеха, но он понимал, что, если попытается покинуть свое укрытие, они сразу его заметят и едва ли придут в восторг от присутствия постороннего человека, следившего за ними. Сам факт, что они сочли нужным встретиться в такое время и в таком месте, свидетельствовал об их нежелании афишировать свои дела, и при данных обстоятельствах Ашу представлялось разумным терпеливо сидеть и ждать.

Он ждал почти целый час, с каждой минутой все сильнее замерзая и проклиная себя, дурака, за пристрастие к ночным прогулкам. Но наконец долгое ожидание закончилось. Четверо мужчин поднялись на ноги и двинулись в разные стороны: трое направились обратно к горам, а четвертый вернулся тем же путем, каким пришел. Он снова прошагал всего в нескольких ярдах от холма, и на сей раз луна светила ему в лицо, но он прикрывал рот и подбородок свободным концом тюрбана, так что видными оставались только ястребиный нос и глубоко посаженные глаза. Тем не менее лицо показалось Ашу знакомым. Он явно встречал этого мужчину раньше – он был уверен, хотя сам не знал, откуда такая уверенность. Однако, прежде чем он успел собраться с мыслями, мужчина прошел мимо и исчез за холмом.

Выждав с минуту, Аш осторожно выглянул из-за валунов. Он смотрел вслед высокой фигуре, торопливо шагавшей в направлении Мардана, пока она не скрылась из виду, и лишь потом поднялся на затекшие, замерзшие ноги и пустился в долгий обратный путь к крепости, напрочь забыв про Белинду.

На следующее утро, в ослепительном сиянии сине-золотого осеннего дня, ночное происшествие утратило зловещий оттенок, сообщенный ему призрачным лунным светом, и стало казаться совершенно безобидным. Вероятно, эти четверо мужчин встретились, чтобы обсудить какой-нибудь срочный вопрос, касающийся сугубо племенных интересов, а если они предпочли увидеться ночью, то это их дело. Аш выбросил происшествие из головы и, наверное, никогда больше не вспомнил бы о нем, если бы не случайная встреча в сумерках, состоявшаяся примерно шестью днями позже.

В тот вечер в поло не играли, и потому Аш взял ружье и отправился стрелять куропаток в лесочке у реки, а возвращаясь обратно вскоре после заката, встретил на дороге неподалеку от расположения кавалерийских частей одного человека, совара из своего эскадрона. Последний свет дня быстро мерк, и Аш узнал солдата, только поравнявшись с ним. Ответив на воинское приветствие, он прошел мимо, а потом резко остановился и повернулся, вдруг вспомнив этого мужчину. Он опознал его отчасти по походке – по манере слегка вздергивать одно плечо в такт шагам. Но было еще одно: старый шрам, который рассекал пополам правую бровь и который Аш, сам того не сознавая, успел заметить на лице, мельком увиденном в ярком лунном свете.

– Дилазах-хан…

– Сахиб?

Мужчина повернулся и подошел к нему. Он был патаном из афридиев, и его племя являлось одним из многих, формально подчинявшихся власти эмира Афганистана, но на практике не признававших никаких законов, кроме своих собственных. Ашу пришло в голову, что ночью на равнине Дилазах-хан почти наверняка встречался со своими родственниками, которые принесли ему новости из родной деревни, скорее всего касавшиеся родовой вражды с каким-нибудь соседним племенем, один или несколько представителей которого могли служить вместе с ним в корпусе разведчиков.

Британская территория считалась нейтральной, и кровная месть на ней находилась под запретом. Но по ту сторону границы дела обстояли иначе, и соплеменники Дилазаха, по-видимому, не хотели привлекать к себе внимание. В любом случае он не нарушил никаких законов, подумал Аш, а потому едва ли справедливо выпытывать у него вещи, которые он явно желает сохранить в тайне. В свое время Аш сам страдал и бесился от подобного вмешательства в свои дела, поэтому он не сказал того, что собирался сказать, и, наверное, напрасно: если бы Дилазах испугался, возможно, он изменил бы свои намерения и планы, а тем самым, помимо всего прочего, спас бы свою жизнь. Хотя, воспитанный своей верой в твердом убеждении, что от судьбы не уйдешь, он вряд ли поверил бы, что любые его или еще чьи-то поступки в силах изменить предначертанный ход событий.

В общем, Аш не сказал Дилазаху, что видел его на равнине ночью. Вместо этого он заговорил о каком-то пустяковом вопросе, связанном со школой верховой езды, а потом отпустил совара. Но теперь мысль о ночном происшествии никак не выходила у него из головы и изводила Аша с упорством докучливой мухи, раз за разом садящейся на лицо дремлющего человека. Поэтому он стал обращать на этого совара больше внимания, чем обращал бы в иных обстоятельствах, и в конечном счете пришел к выводу, что тот ему не нравится. Дилазах-хан был хорошим солдатом и более чем приличным кавалеристом – здесь к нему было не придраться. Но в нем чувствовалось что-то такое, что Аш определил для себя словом «ненадежность». Что-то в его поведении, слегка отдающем раболепием (качество в высшей степени нехарактерное для представителя пограничного племени), и в манере отводить глаза, избегая встречаться взглядом с собеседником.

– Я не доверяю этому Дилазаху, – признался Аш в разговоре с командиром эскадрона. – Я видел одну-две лошади с похожим выражением глаз и не согласился бы купить такую даже за фунт чая.

– Дилазах? Да ну, чепуха, – сказал командир эскадрона. – А что он натворил?

– Да ничего. Просто… я не знаю. У меня от него холодок по спине, вот и все. Я видел его на равнине однажды ночью…

Аш описал ночное происшествие, но командир эскадрона лишь рассмеялся, небрежно пожал плечами и дал объяснение, аналогичное первоначальному объяснению самого Аша:

– Ставлю десять против одного, что между его соплеменниками и жителями соседней деревни вышла ссора и они просто хотели предупредить парня, чтобы держал ухо востро, когда пойдет в следующее увольнение, потому что его кузен Хабиб на днях застрелил сына деревенского старосты Али, а родственники Али открыли охоту на всех родственников Хабиба. Будьте уверены, именно так и обстоит дело.

– Я тоже сначала так подумал, но этого не может быть, ведь он пришел на встречу с ними. А значит, они договорились загодя. О встрече, я имею в виду.

– Почему бы и нет? Вероятно, они уведомили Дилазаха запиской, что у них есть новости для него. Если речь шла об убийстве, они не рискнули бы войти в подробности.

– Возможно, вы правы. Но все равно у меня такое ощущение, что за парнем следует приглядывать.

– Ну так приглядывайте, – добродушно согласился командир эскадрона таким тоном, словно предлагал малому ребенку пойти поиграть.

Аш покраснел и прекратил разговор. Но он не забыл о нем и чувствовал достаточный интерес к делу, чтобы попросить Алаяра навести справки о происхождении и прошлом совара Дилазах-хана.

– В рисале служат еще пять человек из его клана, – доложил Алаяр. – Все они гордые свирепые мужчины – афридии, поступившие на службу в корпус из соображений иззата, то есть чести, и из любви к сражениям. А также, возможно, потому, что их клан раздирает родовая вражда, а здесь никто не может неожиданно напасть на них из засады и застрелить. Двое из них служат в вашем подразделении: Малик-шах и Лал Маст.

– Знаю. Оба они хорошие люди – лучшие из лучших. Я десять раз ходил на шикар с Маликом, а что касается Лала Маста…

Алаяр поднял руку:

– Выслушайте меня. Я еще не закончил. Их клан очень маленький, и все они связаны родственными узами, приходясь друг другу троюродными, четвероюродными и, возможно даже, пятнадцатиюродными братьями или племянниками друг другу. Однако дело в том, что никто из них не любит своего родственника Дилазаха. Они говорят, что он обманщик и пройдоха, и не доверяют ему, как и вы.

– Почему? Из-за чего?

– Из-за множества разных незначительных поступков, совершенных в детстве. Вы знаете, как оно бывает с детьми: один из них постоянно врет, обманывает и ябедничает старшим, а товарищи по играм недолюбливают его. И даже когда они становятся взрослыми, неприязнь не проходит. Все остальные были недовольны, когда Дилазах вступил в ряды разведчиков. Они говорят, что не понимают, зачем ему это понадобилось, ибо такой поступок для него нехарактерен. Но он пришел с добрым конем, и он искусный наездник, да и стрелок отличный – он добился своего места в честном соревновании с другими претендентами, а поскольку офицеры отзываются о нем положительно, его сородичам не на что жаловаться, и из чувства родовой гордости они будут защищать и поддерживать парня. Тем не менее они по-прежнему недолюбливают Дилазаха. В свое время он каждому из них учинил какую-нибудь пакость – речь идет всего лишь о детских выходках, но мужчины, как я уже сказал, ничего не забывают. Спросите Малика или Лала Маста, когда в следующий раз отправитесь с ними на охоту.

Аш так и сделал. Но не узнал ничего сверх того, что рассказал Алаяр.

– Дилазах? Да он чистая змея, – сказал Малик-шах. – У него холодная кровь, и с языка каплет яд. Когда мы были детьми…

И он поведал длинную историю о детской шалости, закончившейся суровым наказанием и слезами для всех, кроме Дилазаха, который, собственно, затеял все дело, но потом выдал своих товарищей старшим, а сам избежал последствий с помощью наглой лжи. Было ясно, что давняя обида до сих пор не прошла, однако Малик признал, что год службы в полку изменил Дилазаха до неузнаваемости.

– Из него вышел хороший солдат, и когда нас, разведчиков, снова пошлют воевать, возможно даже, он заставит гордиться собой всех нас, и свой клан тоже. И все же странно, что он пожелал служить сиркару и подчиняться требованиям дисциплины. Я считал, что человек вроде него никогда не выберет такой образ жизни. Однако – кто знает? – может, он совершил какое-нибудь убийство, после которого оставаться в наших горах стало для него слишком опасно, и потому решил временно укрыться здесь. Он не единственный, кто так поступает!

Малик рассмеялся, и Аш, хорошо знавший, что последнее утверждение в полной мере соответствует истине, не стал продолжать разговор на эту тему. Но уже через несколько дней стало ясно, почему Дилазах-хан вступил в ряды разведчиков. И оказалось, что недоверие к нему сородичей и подозрения Аша были вполне обоснованными.

12

Луна не светила той ночью, когда Дилазах исчез из Мардана, прихватив два карабина, находящиеся на вооружении кавалерии: свой и еще один. И никто не видел, как он покидал крепость, ведь он, как и Малик, при желании мог двигаться бесшумно, словно тень.

Он нес караул в последнюю смену перед рассветом, патрулируя расположение своей части на пару с одним солдатом, и не зарезал своего напарника, вероятно, потому лишь, что не хотел навлекать на себя кровную месть его родственников, а не потому, что сколько-нибудь ценил человеческую жизнь. Второй часовой получил сильное сотрясение мозга и смог рассказать о случившемся лишь спустя некоторое время. Он, понятное дело, совершенно не ожидал нападения со стороны товарища и не помнил, как все произошло, но было очевидно, что Дилазах оглушил его ударом приклада, а потом засунул кляп в рот, связал снятым с него тюрбаном и оттащил в густую тень за пределами слышимости для спящего лагеря. Негодяй удрал под покровом тьмы, и прошло не менее часа, прежде чем приглушенные стоны связанного человека разбудили одного из солдат, ибо конные патрули, галопом пустившиеся прочесывать местность в поисках беглеца, вернулись ни с чем.

К вечеру найти Дилазаха так и не удалось, а на следующее утро командующий корпусом осведомился, сколько еще членов его клана служат в полку. Все они были вызваны к нему в кабинет и получили приказ снять все обмундирование и снаряжение, являвшееся собственностью корпуса. Они молча подчинились и один за другим сложили вещи в кучу на покрытом циновкой полу, а потом вернулись на свои места и стали по стойке смирно.

– А теперь ступайте прочь, – сказал командующий. – И не показывайтесь мне на глаза, покуда не вернете в полк обе винтовки.

Мужчины вышли, не проронив ни слова, и никто не поставил под сомнение справедливость действий начальника, кроме Аша, для которого произошедшее стало кульминацией исключительно тяжелой недели. Побелев от гнева, Аш яростно заявил командиру эскадрона:

– Он не имел права поступать так! Они-то здесь при чем? Это не их вина! Да ведь они… ведь они даже не любили этого парня! Никогда не любили.

– Они принадлежат к одному клану, – спокойно объяснил командир эскадрона, – а наш начальник – тертый калач и знает, что делает. Он хочет, чтобы похищенные винтовки вернулись в полк, поскольку не может допустить, чтобы такого рода оружие использовалось на перевалах, и поскольку мы не вправе позволить, чтобы одному из наших солдат сошла с рук такая выходка. Это навело бы на преступные мысли множество других людей. Нет, он сделал единственное, что мог сделать в данной ситуации. Это вопрос иззата. Дилазах опозорил свой клан, и его сородичи вернут оружие обратно в собственных интересах. Вот увидите. Они наверняка подозревают, куда он направился, и, скорее всего, в течение двух суток вернутся сюда с винтовками.

– Ну и что с того? – осведомился Аш. – Их заставили снять форму и прогнали прочь – наказали и публично разжаловали за дело, к которому они не имеют ни малейшего отношения. Наказать следовало бы меня или вас! Я знал, что этот парень затевает неладное, и вы тоже знали. Я предупреждал вас, но вы отмахнулись от меня, словно я рассказал вам какую-то глупую сказку. Но все же я мог сделать что-нибудь, чтобы предотвратить случившееся, а Малик и остальные не могли. Это нечестно!

– Ох, бога ради, повзрослейте же наконец, Панди! – рявкнул командир эскадрона, теряя терпение. – Вы ведете себя как двухлетний ребенок. Да что за бес в вас вселился? Вы ходите злой как черт последние несколько дней. Как у вас со здоровьем?

– Прекрасно, благодарю вас, – сердито ответил Аш. – Но мне не по душе несправедливость, и я намерен лично переговорить с командующим.

– Ну, лучше уж вы, чем я. В данный момент он находится не в самом приятном расположении духа, и, когда вы выслушаете все, что он вам скажет, вы очень пожалеете о своем безрассудном поступке.

Но Аш не желал внимать доводам разума в том, что касалось дезертирства Дилазаха и увольнения его сородичей. Просто это было последним, хотя далеко не худшим событием недели, которую впоследствии он всегда считал самым черным периодом своей жизни. В дальнейшем ничто уже не производило на него столь тяжелого впечатления, потому что сам он навсегда изменился и стал совсем другим человеком.

Все началось с письма, пришедшего с утренней почтой, и Аш даже не узнал почерка на конверте и небрежно вскрыл его в столовой, предполагая найти в нем очередное приглашение на званый обед или танцевальный вечер. Написанное из лучших побуждений послание миссис Харлоу, уведомлявшее о помолвке ее дочери, стало неожиданностью сродни первому удару землетрясения.

Белинда безумно, безумно счастлива, писала миссис Харлоу, и она очень надеется, что Аштон не предпримет попытки отравить это счастье, но отнесется к делу разумно и не станет разыгрывать никаких трагических сцен. К настоящему времени он сам наверняка понял, что они с Белиндой совершенно не подходят друг другу, и вообще он еще слишком молод, чтобы думать о женитьбе и семейной жизни. Амброуз во всех отношениях гораздо лучшая партия для Белинды, и она уверена, что Аштон достаточно великодушен, чтобы порадоваться счастью ее дочери и пожелать ей всяческого благополучия в будущем. Белинда попросила ее сообщить ему эту новость, поскольку из-за всех глупых разговоров, происходивших между ними, бедное дитя считает, что так будет лучше для него…

Аш долго сидел, уставившись в письмо, и в конце концов один из товарищей спросил, все ли с ним в порядке. Ему пришлось повторить вопрос трижды, прежде чем он получил ответ.

– Да… то есть нет. Ничего особенного, – смущенно пробормотал Аш.

– Плохие новости? – сочувственно поинтересовался Уиграм Бэтти.

– Нет. Просто голова болит… Наверное, легкий солнечный удар. Пожалуй, я пойду лягу, – сказал Аш. И неожиданно добавил: – Я этому не верю.

– Чему не верите? Послушайте, дружище, может, вам показаться врачу? Вы бледный как смерть, – с искренней заботой сказал Уиграм. – Если это солнечный удар…

– Ох, не глупите! – раздраженно бросил Аш и вернулся в свою комнату, где присел на край кровати и перечитал письмо миссис Харлоу.

Он перечитал его раз пять, и с каждым разом оно казалось все менее правдоподобным. Если Белинда действительно полюбила другого, он, безусловно, почувствовал бы это во время последней встречи с ней, состоявшейся всего три недели назад. Но прощальные слова девушки нисколько не свидетельствовали о решительной перемене ее чувств, и он не верил, что после всего, что было между ними, Белинда попросила бы мать написать такое письмо. Будь это правда, она бы сама написала – она всегда была честна с ним. Амброуз… кто такой этот Амброуз, черт возьми? Это все заговор ее родителей. Заговор с целью разлучить их. Либо это, либо они принуждают Белинду к отвратительному браку против ее воли.

Письмо миссис Харлоу пришло в пятницу, и до официально разрешенного визита к Белинде оставалось еще восемь дней. Но на следующий день Аш нарушил приказ и поехал в Пешавар.

Как и в день первого его визита, хозяева бунгало отсутствовали и слуга сообщил Ашу, что сахиб и мэм-сахиб пошли на ланч и не вернутся до трех часов. Как и прежде, Аш отправился в клуб, и там тоже история повторилась: хотя на сей раз клуб отнюдь не пустовал и на террасах и лужайках прогуливались веселые и оживленные воскресные толпы, первым человеком, заговорившим с Ашем, оказался Джордж Гарфорт.

– Аш! – воскликнул Джордж, хватая его за рукав. – Мне надо поговорить с вами. Не уходите. Пойдемте выпьем…

Аш не имел ни малейшего желания разговаривать с Джорджем или с любым другим человеком, кроме Белинды. Но он не отделался от него и не ушел по двум причинам. Во-первых, Джордж был сильно навеселе, а во-вторых, он наверняка знал, есть ли хоть капля правды в истории о помолвке. Сам факт, что Джордж напился с утра пораньше, свидетельствовал о многом, и сердце Аша сжалось от дурного предчувствия.

– Им-мно вы-то м-мне и нужны, – хрипло и невнятно пробормотал Джордж. – Х-хочу поговрить с вами, Аш. Вы единственный, с кем я могу п-поговрить. Только не здесь… здесь слишком много н-народа… слишком много ч-чертовых чванливых снобов, с-сидящих и п-пдслушиващ-щих. Поедемте в мое бунгало, пз… пзавтракаем.

При данных обстоятельствах предложение казалось разумным: Аш меньше всего на свете хотел выслушивать речи Джорджа (судя по всему, дело касалось Белинды) в присутствии половины членов пешаварского клуба. Да и вообще, чем скорее мистер Гарфорт уберется из такого людного места, тем лучше, ибо своим поведением он привлекал к себе внимание окружающих. Многие смотрели на него с нескрываемым неодобрением и перешептывались с соседями, и в любую минуту управляющий или какой-нибудь разгневанный член клуба мог попросить его удалиться – такой позор для человека столь чувствительного, как Джордж, станет причиной страданий и унижения, несоразмерных с тяжестью обиды. Аш распорядился подать тонгу и отвез пьяного мистера Гарфорта в его бунгало, которое оказалось большим, прямоугольным в плане зданием, где размещалась также контора его фирмы.

Апартаменты Джорджа занимали малую часть здания и состояли из тесной спальни, смежной с ванной комнатой, и отгороженного чиком уголка веранды, который служил гостиной и столовой. Вся обстановка здесь имела удручающее сходство с обстановкой дак-бунгало, но слуга, вышедший на звон колокольчика тонги, оказался в состоянии подать ланч из трех блюд и двух бутылок легкого пива «Браун энд Макдоналд», так что, невзирая на свои предчувствия, Аш поел вполне сносно. Хозяин же, наоборот, с отвращением отказывался от каждого блюда; он сгорбился в кресле, бормоча что-то и злобно поглядывая на кхидматгара. Только когда слуга убрал со стола и удалился, Джордж переменил свое грубое поведение самым неожиданным образом.

Едва лишь чик опустился за ушедшим кхидматгаром, Джордж подался вперед, положил руки на стол, уронил на них голову и разрыдался.

Аш поспешно ретировался в пыльный дворик, где одинокая мелия отбрасывала тень, дающую возможность укрыться от палящих лучей полуденного солнца. Он с удовольствием вернулся бы обратно в клуб, но не мог бросить Джорджа в такой момент, хотя теперь не оставалось сомнений, что причиной его пьянства и горя является помолвка Белинды, и у Аша не было никакого желания выслушивать то, что Джордж хотел сообщить. Аш присел на корень мелии, злясь на себя и еще сильнее на Джорджа, и стал ждать. Слышать надсадные, судорожные рыдания было неприятно, но наконец они стихли, Джордж шумно высморкался и неверной поступью ушел в спальню, где, судя по плеску воды, вылил себе на голову содержимое чатти.

Аш встал и вернулся в свое кресло на веранде, а вскоре снова появился Джордж с накинутым на плечи полотенцем и мокрыми волосами. Он налил себе чашку кофе из котелка, оставленного кхидматгаром на подносе, тяжело опустился в продавленное тростниковое кресло и принялся с несчастным видом прихлебывать горячий напиток. Болтливый и самоуверенный молодой человек, который в течение года с лишним пользовался таким успехом на чаепитиях и танцевальных вечерах в клубе, куда-то вдруг исчез. Даже от прежней привлекательности не осталось и следа, ибо сейчас его бледное лицо было одутловатым и небритым, глаза покраснели от слез, а мокрые волосы утратили байроновскую кудрявость и свисали разрозненными вялыми прядями на лоб и на шею.

При виде столь плачевного зрелища раздражение Аша ослабло, изрядно разбавленное состраданием, и он, смирившись с ролью доверенного лица и утешителя, встал с кресла, налил себе кофе и с усилием произнес:

– Вы бы лучше рассказали мне все. Полагаю, дело в помолвке.

– В какой еще помолвке? – бесцветным голосом спросил Джордж.

Сердце у Аша подпрыгнуло и бешено заколотилось, и он расплескал кофе на пол. Так, значит, он не ошибался! Миссис Харлоу солгала ему и все это неправда!

– В помолвке Белинды, разумеется. Я думал, именно поэтому… я имею в виду… – От облегчения он говорил бессвязно. – Я слышал, она обручилась и собирается замуж.

– Ах, это… – Джордж небрежно махнул рукой, словно речь шла о чем-то несущественном.

– Выходит, это неправда? Ее мать сказала…

– Она здесь ни при чем, – задыхаясь, проговорил Джордж. – Она… миссис Харлоу… постаралась проявить предельный такт. Она действительно любит меня, знаете ли. Но Белинда… Я… я в жизни не подумал бы, что кто-то… нет, дело совсем в другом: просто я хотел утаить это, поскольку сам поверил, что все это правда. Мне следовало бы предвидеть, что кто-нибудь однажды все узнает.

– О чем узнает? Что за вздор вы лепечете, Джордж? Она помолвлена или нет?

– Кто? А, Белинда… Ну да. Они обручились сразу после бала холостяков, кажется. Послушайте, Аш, вы не против, если я поговорю с вами об одном деле? Видите ли, я не знаю, как мне быть. То ли признаться во всем, то ли подать заявление об уходе со службы и уволиться, то ли… Я не могу оставаться здесь. И не останусь. Я… я скорее застрелюсь. Она всем расскажет… уже начала рассказывать. Разве вы не заметили, как все пялились на меня и перешептывались в клубе сегодня утром? Наверняка заметили. А дальше будет хуже. Гораздо хуже. Вряд ли я смогу…

Но Аш уже не слушал. Он поставил чашку на стол дрожащей рукой и порывисто сел. Он больше не желал ничего слушать и ни с кем разговаривать. Во всяком случае, с Джорджем. И все же…

– Но этого не может быть, – резко сказал он. – Бал холостяков устраивался в самом начале прошлого месяца, почти шесть недель назад, а я виделся с ней с тех пор. Я пил с ней чай, и она сообщила бы мне про помолвку. Или ее мать. Или еще кто-нибудь.

– Они не спешат объявлять о помолвке. Собираются держать ее в тайне, покуда он не получит назначения на новую должность… Полагаю, тогда это произведет большее впечатление. Выйти замуж за резидента как-никак!

– За резидента? Но… – Аш осекся и сердито уставился на Джорджа, по-видимому даже более пьяного, чем казалось.

Должность резидента была одной из самых высоких: «доходное место» на гражданской службе в Индии. Только люди, много лет прослужившие в государственном департаменте, посылались в различные независимые княжества представлять интересы своего правительства в звании резидента.

– Бхолапор – одно из южных княжеств, – равнодушно произнес Джордж. – Об этом писали в газетах на прошлой неделе.

– Бхолапор? – тупо повторил Аш. – Но… нет, вы ошибаетесь. Вы пьяны. Вот в чем дело. Как Белинда могла познакомиться со столь высокопоставленным чиновником, а тем более обручиться с ним?

– Значит, смогла, – безразлично произнес Джордж, словно для него это не имело никакого значения. – Друг ее отца. Вы наверняка обратили на него внимание: такой тучный тип с красной физиономией и седыми бакенбардами. Он пил чай с Харлоу, когда вы наведывались туда в последний раз, и Белинда была всецело поглощена беседой с ним.

– Подмор-Смит! – выдохнул Аш в полном ужасе.

– Он самый. Напыщенный старый зануда, но, говорят, он весьма выгодное приобретение. Скоро наверняка будет произведен в рыцари и закончит лейтенант-губернатором и все такое. У него жена умерла в прошлом году, а дочери старше Белинды, но ее, похоже, это не смущает. Разумеется, он невероятно богат – его отец был одним из калькуттских набобов, так что он просто купается в деньгах. И я думаю, Белинда совсем не прочь стать леди Подмор-Смит. Или ее превосходительством губернаторшей. А в будущем, возможно даже, баронессой Подмор. – Джордж хрипло хохотнул и налил себе еще кофе.

– Я не верю! – яростно проговорил Аш. – Вы все выдумываете! Она никогда не сделала бы ничего подобного. Только не Белинда. Вы не знаете ее так хорошо, как знаю я. Она милая и честная и…

– Она честная, спору нет, – согласился Джордж.

Губы у него задрожали, и глаза снова наполнились слезами. Аш не обратил на это внимания.

– Если она и обручилась с ним, то по принуждению. Здесь ее родители постарались – этот старый сухой сморчок, ее отец, и глупая болтливая мамаша. Но если они думают, что я позволю им погубить жизнь Белинде и мне, то они ошибаются!

– Это вы ошибаетесь, – возразил Джордж. – Ее родителям все это не слишком нравилось, но она их уговорила. Она умеет добиваться своего, вам бы следовало это знать. А впрочем, вы ее совершенно не знаете. Да и я тоже. Я думал, что знаю, и даже предположить не мог… О боже, что же мне делать?

Слезы хлынули у него из глаз и покатились по щекам, но он не попытался ни вытереть, ни сдержать их. Он просто ссутулился в кресле и смотрел невидящим взглядом в пустоту, нервно сжимая и разжимая пальцы вокруг чашки с кофе. Джордж представлял собой жалкое зрелище и своей бесстыдной демонстрацией горя возмутил Аша. Да разве у него есть право вести себя подобным образом? Белинда даже не была обручена с ним и никогда не обручилась бы! Аш так и сказал ему, весьма резко, и почувствовал извращенное удовольствие, сделав это. Но хотя он высказался без обиняков, Джордж нисколько не рассердился.

– Да нет, дело не в этом, – безжизненным голосом произнес Джордж. – Вы не понимаете. Конечно, я знал, что она никогда не выйдет за меня замуж, я же не дурак. Я слишком молод, и у меня нет никаких перспектив. У меня нет… ничего! Наверное, именно потому я и придумал эту историю. Чтобы казаться более интересным… Но я и помыслить не мог… мне и в голову не приходило, что она так отреагирует, когда узнает.

– Да что узнает? – спросил Аш с понятным недоумением. – Бога ради, Джордж, возьмите себя в руки и прекратите мямлить! В чем дело? Что именно она узнала?

– Обо мне. Понимаете, я… я наврал про себя с три короба. А у этой женщины, миссис Гидни, с которой мать Белинды крепко дружит, есть знакомая в Рангуне, и она знает одного человека, который… В общем, дело было так…

Это была простая и довольно некрасивая история, неприятная для всех заинтересованных лиц. Миссис Гидни в своем письме к близкой подруге между прочим упомянула имя Джорджа и сообщила о его романтическом происхождении, а по несчастливому стечению обстоятельств означенная подруга оказалась знакомой некоего мистера Фрисби, занимавшегося торговлей тиковым деревом. Вот так все и открылось…

Бабушка Джорджа была отнюдь не греческой графиней, а индианкой низкого происхождения, чей союз с его дедом – цветным сержантом британского полка, квартировавшего в Агре, – носил сугубо временный характер, но имел своим результатом рождение дочери, которую в конечном счете отдали в сиротский приют. В возрасте пятнадцати лет девушка нашла место помощницы няни в семье военного и впоследствии вышла замуж за молодого капрала из полка своего хозяина, некоего Альфреда Гарфорта. Их сын Джордж, родившийся в Барейлли, единственный из всей семьи уцелел в ходе Восстания 1857 года: его родители, новорожденный брат и три младшие сестры были убиты в течение пятнадцати кошмарных минут.

Джордж в тот день гостил в семье одного доброжелательного лавочника, избежавшей жестокой резни, и в течение нескольких лет, прошедших до возвращения полка в Англию, эта добрая чета давала мальчику приют, поскольку его отец тоже был сиротой и у него не имелось родственников, которые могли бы о нем позаботиться. Именно тогда Джордж узнал от своих товарищей по играм, что полукровка является объектом презрения. Среди казарменных мальчишек было несколько таких, и они вместе с Джорджем подвергались насмешкам и издевкам со стороны детей белых родителей и в свою очередь относились почти с таким же презрением к индийским детям, чьи родители были темнокожими.

«Твоя бабка была метельщицей!» или «Ха-ха, ты поганый черно-белый!» – такие обидные насмешки постоянно звучали во время потасовок между детьми в казармах, а базарные мальчишки порой выражались еще более оскорбительно. Однако у Джорджа по иронии судьбы кожа была светлее, чем у многих его белых мучителей, и обладай он характером потверже или наружностью поневзрачнее, возможно, он сумел бы заставить всех забыть о своей неизвестной бабке. Однако он был всего лишь прехорошеньким маленьким мальчиком, хотя и болезненно застенчивым, – подобное сочетание умиляло взрослых, но возбуждало в ровесниках желание избивать его, что они и делали с энтузиазмом при каждом удобном случае.

У него развилось сильное заикание и лютая ненависть к школьным товарищам, казармам и всему связанному с армией. Когда полк отплыл в Англию, взяв его с собой, только доброта вышеупомянутой супружеской четы, Фреда и Эми, спасла Джорджа от армейского сиротского приюта. На собственные деньги они устроили его в маленькую школу-интернат под Бристолем, куда принимали детей, чьи родители находились за морем. Большинство учеников проводили выходные и каникулы в школе, и почти все они родились за границей – к несчастью для Джорджа, поскольку все они тоже отзывались о полукровках с презрением, а одного из них, который, на свою беду, имел черные глаза и смуглую кожу, жестоко дразнили из-за внешности, и Джордж, к своему стыду, присоединился к мучителям. Никто в школе, за исключением, возможно, директора, ничего не знал о нем, и потому он получил возможность придумать себе родословную.

Поначалу она была относительно скромной, но с возрастом он ее расширил, включив в нее мифических бабок, дедов, прабабок и прадедов и множество колоритных предков. А так как Джордж постоянно боялся, что однажды глаза у него потемнеют и кожа станет предательски смуглой (как потемнели кудрявые волосы, в младенчестве белокурые), он придумал себе ирландского отца – ирландцы зачастую черноволосы – и на всякий случай добавил бабку-гречанку. Позже он обнаружил, что большинство официантов и мелких лавочников в Сохо являются греческими эмигрантами, но к тому времени он уже не мог изменить национальность своей мифической бабушки и потому решил сделать ее графиней.

Как только Джордж окончил школу, его благодетель мистер Малленз через одного знакомого, служившего в «Браун энд Макдоналд», устроил своего протеже в фирму на должность клерка, полагая, что таким образом дает молодому человеку блестящую возможность сделать карьеру в виноторговле. К сожалению, новость нисколько не обрадовала Джорджа. Будь его воля, он никогда не вернулся бы в Индию, но за недостатком мужества и средств он не смог отказаться от такого предложения. Когда Джордж прошел обучение и в конечном счете получил направление в Пешавар, его утешала только мысль, что Пешавар отделяют от Барейлли почти четыреста миль и в любом случае ему не придется навещать мистера и миссис Малленз: за месяц до своего отъезда он узнал, что мистер Малленз умер от брюшного тифа, а его сокрушенная горем вдова продала лавку и отбыла в Рангун, где ее зять успешно занимался торговлей тиковым деревом.

Мистер Малленз, великодушный до последнего часа, оставил Джорджу пятьдесят фунтов и золотые часы. Джордж потратил деньги на покупку одежды и сказал своей домовладелице, что часы достались ему в наследство от деда. От ирландского деда – О’Гарфорта, владельца замка Гарфорт…

– Я не думал, что когда-нибудь все откроется, – горестно признался Джордж. – Но у миссис Гидни есть подруга, чей муж занимается торговлей тиковым деревом и знает зятя старого Малленза, и, похоже, эта подруга однажды встретилась с миссис Малленз и они завели разговор о Восстании, и миссис Малленз рассказала обо мне: о том, как ее муж оплатил мое обучение в школе и устроил меня в фирму, и как хорошо у меня идут дела, и… в общем, обо всем. Она даже показала мою фотографию, о которой я совсем забыл. Я послал им снимок незадолго до окончания школы. Я писал старикам, знаете ли. А потом эта подруга написала миссис Гидни…

Миссис Гидни, по-видимому, сочла своим долгом предупредить свою милую подругу миссис Харлоу, а миссис Харлоу, глубоко расстроенная двуличностью Джорджа, естественно, рассказала все дочери. Но если две старшие леди были просто потрясены новостью, то Белинда пришла в ярость – не столько потому, что он солгал ей, сколько потому, что поставил ее в глупое положение. В конце концов, именно они с матерью, по сути, поручились за Джорджа и ввели его в пешаварское общество. Хотя он и привлек бы к себе известное внимание одной своей наружностью, но никогда бы не снискал такого общественного признания, какое получил с самого начала благодаря пристрастному отношению к нему миссис Харлоу и дружбе с ее дочерью. Помимо всего прочего, Белинда верила в романтическую историю о любовной связи его мифической прабабушки с лордом Байроном (справедливости ради надо заметить, что к распространению данного слуха Джордж не имел никакого отношения), но если она не находила ничего ужасного в мысли о незаконнорожденной бабушке, появившейся на свет от столь благородных родителей (скорее даже, наоборот, приходила в восторг от нее), то внебрачная дочь цветного сержанта и индианки из низшей касты – это совсем другое дело, в высшей степени отвратительное. Получалось, что мать Джорджа всего лишь полукровка, незаконнорожденная евразийка, вышедшая замуж за капрала пехотного полка, а сам Джордж имеет не просто слабую примесь черной крови – он на четверть индиец, причем из низшей касты. И это человек, которому Белинда помогла войти в пешаварское общество, с которым танцевала и обедала, которого одаряла улыбками! Теперь все остальные девушки будут смеяться над ней, и она никогда не загладит эту ошибку. Никогда.

– Она была в страшной ярости, – прошептал Джордж. – Говорила такие ужасные вещи… что все полукровки лжецы и что она больше не желает меня видеть и если… если я посмею еще хоть раз заговорить с ней, она м-меня з-зарежет. Я и не предполагал, что на свете бывают такие жестокие люди. Она даже не казалась х-хорошенькой… она казалась уродливой. А ее голос… Миссис Харлоу все повторяла: «Ты говоришь не всерьез, дорогая. Ты говоришь не всерьез». Но она говорила очень даже всерьез. А потом н-начала рассказывать всем подряд. Я точно знаю, потому что все смотрят на меня, как на какое-то мерзкое насекомое, и… Что мне делать, Аш? Я бы наложил на себя руки, если бы смог, но у меня не хватает смелости. Даже когда я пьян. Но я не могу оставаться здесь. Не могу! К-как по-вашему, если я чистосердечно признаюсь во всем начальнику, он переведет меня в д-другое место? Если я буду умолять на коленях?

Аш не ответил. Он находился в тошнотворном оцепенении и, вопреки всему, отказывался верить услышанному. Он не хотел и не мог поверить, что Белинда способна на такое. Джордж – да. Поведанная история объясняла многое в Джордже: болезненную ранимость и неуверенность в себе, резкое превращение из косноязыкого робкого юноши в развязного и самонадеянного, произошедшее, когда Белинда принялась флиртовать с ним, а миссис Харлоу начала выказывать предупредительное внимание и благосклонность и он наконец поверил в себя, и, самое главное, полный упадок нравственных и физических сил, случившийся сейчас, когда обнаружилась фальшивость его выдуманного мира. Но Белинда не могла повести себя так, как он описывал. Джордж снова все придумал и, повинуясь голосу нечистой совести, вложил ей в уста обличительные речи, с которыми сам обращался к себе. Он боялся услышать от нее нечто подобное и теперь наказывает себя, воображая, будто она действительно говорила такие вещи. Вполне возможно, он выдумал также и помолвку Белинды с мистером Подмор-Смитом, в которую Аш тоже отказывался верить, покуда не услышит о ней от самой девушки. И если родители действительно принуждают ее к браку с мерзким стариком, впавшим в детство, тогда он выскажет им все, что о них думает.

Аш встал, отдернул чик и крикнул слуге нанять ему тонгу.

– Но вы же не уходите? – выдохнул Джордж, охваченный паникой. – Не уходите! Пожалуйста, не уходите! Если вы меня оставите, я… я снова напьюсь, а тогда будет еще хуже. Бренди придает мне смелости. Я могу в-выйти из дому и совершить к-какую-нибудь глупость. Как сегодня с утра, когда я отправился в клуб и выставил себя на посмешище.

– В таком случае не напивайтесь! – раздраженно отрезал Аш. – И бога ради, Джордж, прекратите жалеть себя! Вы не должны падать духом только потому, что вас уличили в глупом вранье насчет вашей бабушки. Кому какое дело, кем она была или не была? Вы же остались самим собой, верно? Смешно думать, будто люди любили вас за то, что ваша бабушка была гречанкой, или итальянкой, или кем там еще. А если вы хоть на минуту вообразили, будто Белинда или еще кто-нибудь собирается распространять россказни о ней, значит вы сумасшедший. Знаете, в чем дело, Джордж? Вы все преувеличили сверх всякой меры и настолько упивались жалостью к себе, что даже не попытались остановиться хотя бы на минуту и посмотреть на дело разумно.

– Вы не слышали, что г-говорила мне Белинда, – задыхаясь, пролепетал Джордж. – Если бы вы слышали…

– Наверное, она ужасно рассердилась на вас за ваше дурацкое вранье и просто хотела наказать вас. Напрягите мозги хоть на секунду и прекратите вести себя словно истеричный трус. Если Белинда такая, какой ее считаю я, она будет хранить молчание ради вашего блага, а если она такая, какой ее считаете вы, она будет хранить молчание в своих интересах. То же самое касается ее матери и миссис Гидни: едва ли они захотят афишировать тот факт, что оказались легковерными старыми сплетницами.

– Об этом я не подумал, – слегка оживившись, согласился Джордж. – Да, пожалуй… – Он снова поник. – Но знаете, никто не разговаривал со мной в клубе сегодня утром, кроме миссис Виккари. Все остальные просто таращились на меня, перешептывались и хихикали…

– Ох, прекратите, Джордж! – сердито перебил Аш. – Вы появляетесь в клубе воскресным утром пьяный в стельку и еще удивляетесь, что люди обращают на вас внимание. Во имя всего святого, перестаньте разыгрывать трагедию и попытайтесь посмотреть на вещи трезво!

Заслышав цокот копыт и звон колокольчика, возвещающие о прибытии тонги, Аш взял шляпу, а Джордж тоскливо сказал:

– Я надеялся, вы задержитесь еще н-немного и… и дадите мне дельный совет. Ужасно сидеть здесь в одиночестве и все думать, думать, а если бы я мог просто поговорить об этом…

– Вы говорили об этом более часа, – резко заметил Аш. – А коли вам действительно нужен мой совет – пожалуйста: забудьте о случившемся, помалкивайте о своей бабке и прочей родне и ведите себя как ни в чем не бывало, а не выставляйте свое горе на всеобщее обозрение, вызывая разные толки. Никто никогда не узнает об этой истории, если вы будете сохранять спокойствие и держать рот на замке.

– Вы действительно так считаете? – пролепетал Джордж. – Возможно, вы правы. Возможно, никто ничего не узнает. Вряд ли я вынесу, если правда откроется. Если такое случится… Аш, скажите честно, как бы вы поступили на моем месте?

– Я бы застрелился, – нелюбезно сказал Аш. – До свидания, Джордж.

Он сбежал по ступенькам веранды, сел в тонгу и поехал обратно в клуб, где взял свою лошадь и направился к бунгало Харлоу. На этот раз удача улыбнулась ему: родители Белинды по-прежнему отсутствовали, а сама она уже вернулась и отдыхала. Слуга, пробужденный от дневного сна, очень не хотел беспокоить молодую госпожу, но Аш пригрозил войти к ней без предварительного доклада, и слуга поспешно удалился, постучал к ней в дверь и сообщил, что некий сахиб желает видеть ее и не уйдет, пока не добьется своего. Однако, когда пятью минутами позже Белинда появилась в гостиной, Ашу сразу стало мучительно ясно, что она ожидала увидеть совсем другого человека. Она весело вбежала в комнату, но в следующий миг резко остановилась, и улыбка погасла на прелестном лице, а глаза расширились от тревоги и гнева.

– Аштон! Что вы здесь делаете?

Что-то в ее тоне и выражении лица привело Аша в полную растерянность, и он неуверенно проговорил, слегка заикаясь, как Джордж:

– Я… хотел увидеть вас, дорогая. Ваша мать написала мне. Она сообщила, что вы… вы собираетесь замуж. Это ведь неправда, да?

Белинда не ответила на вопрос. Вместо этого она сказала:

– Вам не следовало приходить сюда. Вы сами знаете, что не следовало. Прошу вас, уходите, Аштон. Папа рассердится, коли вернется и застанет вас здесь. Абдул не должен был впускать вас. Уходите сейчас же!

– Так это правда? – спросил Аш, проигнорировав просьбу удалиться.

Белинда топнула ногой:

– Я попросила вас уйти, Аштон! Вы не имеете права врываться сюда и устраивать мне допрос, когда знаете, что я одна и…

Аш двинулся к ней, и она испуганно попятилась. Но он прошел мимо нее, запер дверь на ключ, положил ключ в карман, а потом вернулся назад и встал между девушкой и дверью на веранду, отрезая путь к бегству.

Белинда открыла рот, собираясь позвать слугу, но тотчас закрыла, устрашившись перспективы вовлечь одного из слуг в столь неловкую ситуацию. Разговор с Аштоном, пусть и чрезвычайно неприятный, представлялся меньшим из зол, а поскольку он все равно состоялся бы рано или поздно, она вполне может покончить с делом прямо сейчас. Поэтому Белинда улыбнулась и заискивающе сказала:

– Пожалуйста, давайте обойдемся без сцен, Аштон. Я знаю, вам сейчас тяжело. Вот почему я и попросила маму написать вам – я не могла сама причинить вам боль. Но вы наверняка уже осознали, что в момент нашей первой встречи мы оба были слишком молоды, чтобы толком разобраться в своих чувствах и понять, что они недолговечны, как и говорил папа.

– Вы собираетесь замуж за этого Подмора? – холодно спросил Аш.

– Если вы имеете в виду мистера Подмор-Смита, то да. И вам нет необходимости разговаривать со мной таким тоном, потому что…

– Но, дорогая моя, вы не можете безропотно подчиниться родительской воле. Неужели, по-вашему, я не понимаю, что все это – дело рук вашего отца? Вы любили меня, вы собирались выйти замуж за меня, а теперь он принуждает вас к такому ужасному браку. Почему вы не отстаиваете свои права? О Белинда, дорогая, неужели вы не видите?

– Я все прекрасно вижу, – раздраженно сказала Белинда. – Я вижу, что вы ничего об этом не знаете. Да будет вам известно, что папа решительно возражал против помолвки. И мама тоже. Но мне уже не семнадцать лет, в этом году мне исполнится девятнадцать, и я достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочу. Поэтому они ничего не могли поделать и в конце концов были вынуждены согласиться, так как Амброуз…

– Вы притворяетесь, будто любите его? – резко перебил Аш.

– Разумеется, люблю. Вы же не думаете, что я вышла бы замуж не по любви?

– Неправда! Я вам не верю. Этот жирный, занудный, напыщенный старик одного возраста с вашим отцом…

Кровь прилила к лицу Белинды, и внезапно Ашу вспомнились слова Джорджа о том, как она дурнеет от злости. Она подурнела сейчас, и в ее дрожащем от гнева голосе послышались визгливые нотки.

– Он моложе моего отца! Моложе! Да как вы смеете говорить со мной в таком тоне? Вы ревнуете, потому что Амброуз вхож в высшее общество, он зрелый, интересный и преуспевающий человек. Надежный и достойный уважения мужчина, а не глупый мальчишка, который… – Она остановилась на полуслове, закусила губу, а потом с усилием овладела собой и сказала более спокойным тоном: – Извините, Аштон. Но я страшно злюсь, когда люди говорят такие вещи. В конце концов, вы точно так же злились, когда папа считал вас слишком молодым. Вы говорили, что возраст не имеет никакого значения, помните? И это действительно так. Амброуз понимает меня, и он добрый, щедрый, умный, и все говорят, что он непременно станет губернатором. Может даже, однажды он станет вице-королем.

– Наверное, он еще и богат вдобавок.

Белинда не услышала саркастических ноток в голосе Аша и, восприняв замечание всерьез, счастливо сказала:

– Да. Он дарит мне такие замечательные подарки. Вот, взгляните.

Она с неподдельным удовольствием вытянула вперед левую руку, и Аш с болью увидел у нее на пальце кольцо с огромными бриллиантами, причем каждый по меньшей мере вдвое превосходил размерами жемчужины на прелестном, но непритязательном колечке, что он купил для своей возлюбленной в Дели полтора с лишним года назад. Казалось, с тех пор прошло гораздо больше времени – лет пять, самое малое. Слишком много для Белинды, которая собиралась выйти замуж за человека, годившегося ей в отцы. За жирного, богатого, преуспевающего вдовца, который имеет возможность дарить ей бриллианты и сделает ее леди Подмор-Смит – и мачехой двух своих дочерей такого же возраста, как она сама.

Казалось, говорить больше не о чем. Бриллиантовое кольцо на пальце Белинды ясно свидетельствовало, что любые доводы и мольбы не возымеют никакого действия и ему остается только пожелать ей счастья и удалиться. Было странно думать, что он собирался прожить с ней всю жизнь, а сейчас, вероятно, видит ее в последний раз. Внешне она оставалась все такой же бело-розовой и очаровательной, как прежде, однако теперь Аш ясно понимал, что на самом деле никогда не знал, что творится в этой золотоволосой головке, и полюбил девушку, существовавшую главным образом в его воображении.

– Полагаю, я делал то же самое, – медленно произнес он. – Тешил себя приятными выдумками, как Джордж.

Белинда напряглась, и лицо ее снова некрасиво покраснело от гнева, а голос зазвучал пронзительно и злобно.

– Не упоминайте при мне имени Джорджа. Он безродный лживый лицемер. Все эти россказни про бабку-гречанку… – Увидев выражение лица Аша, она осеклась и испустила резкий смешок, такой же противный, как голос. – Ах, я забыла: вы же ничего не знаете. Что ж, я расскажу вам. Она была такой же гречанкой, как я. Она была базарной торговкой, и если он думает, что я собираюсь молчать, то глубоко ошибается.

С трудом шевеля непослушными губами, Аш, запинаясь, проговорил:

– Вы не можете… Вы говорите не всерьез… Вы не стали бы…

Белинда снова рассмеялась, ее глаза горели от гнева и злобы.

– Очень даже могу. Уже смогла. Неужели вы думаете, что я собираюсь сидеть и ждать, пока еще кто-нибудь не узнает и не начнет всем рассказывать, чтобы люди смеялись надо мной и мамой за нашей спиной и жалели нас, купившихся на ложь? Да я лучше умру! Я сама все расскажу: скажу, что с самого начала подозревала неладное и хитростью заставила его во всем признаться, и…

Голос у Белинды дрожал от возмущения и чувства оскорбленного самолюбия, и Аш мог лишь оторопело смотреть на нее, пока с прелестных розовых губ безудержным потоком лились полные злобы и желчи слова, словно она была не в силах остановиться. Будь он старше, умнее и сам не так сильно уязвлен, возможно, он понял бы, что на самом деле это просто истерика испорченного ребенка, избалованного, заласканного и захваленного до такой степени, когда здравый смысл и детская веселость сменяются самомнением и тщеславием и любое противодействие, любая воображаемая обида преувеличиваются до размеров непростительного оскорбления.

Белинда была молода и не слишком умна. По глупости она принимала за чистую монету комплименты своих поклонников и после головокружительного года пребывания в статусе первой красавицы привыкла принимать лесть, восхищение и зависть окружающих как должное. Она сверх всякой меры возвысилась в собственных глазах и теперь жестоко мучилась мыслью о том, что скажут несколько завистливых молодых леди, когда узнают, как она попалась на удочку. Да как Джордж посмел солгать ей и выставить ее на посмешище?! Такой, по существу, была инстинктивная реакция Белинды на разоблачения, сделанные миссис Гидни. Истинная причина лжи и позерства Джорджа, личная трагедия, сокрытая за ними, унижение, которое он терпел сейчас, – об этих сторонах дела она даже не задумывалась, поскольку, потрясенная открытием, могла думать лишь о том, как случившееся отразится на репутации мисс Белинды Харлоу.

После мамы и самого Джорджа Аш оказался первым человеком, которому Белинда смогла излить все негодование и боль уязвленного тщеславия, накопившиеся в ней с момента, когда она узнала о двуличности Джорджа, – и она испытывала огромное облегчение. Но для Аша, слушавшего гневное словоизвержение, это стало окончательным прозрением, полным развенчанием образа милой, доброй, невинной девушки, существовавшего в его воображении. Обладательница этого визгливого голоса не имела с ним ничего общего. Она была расчетливой, хваткой женщиной, собиравшейся выйти замуж за жирного старика из-за денег и ради высокого положения в обществе. Бессердечной, исполненной снобизма особой, осуждавшей человека за грехи его предков, и злоречивой мегерой, способной погубить чужую репутацию, дабы избежать незначительного ущерба для своей собственной.

Аш хранил молчание и не предпринимал никаких попыток прервать яростную тираду, но, очевидно, на лице у него явственно отразилось отвращение, ибо Белинда вдруг возвысила голос, по-кошачьи стремительно выбросила вперед руку и нанесла ему пощечину с такой силой, что у него голова дернулась назад, а у нее заныла ладонь.

Сей поступок стал неожиданностью для них обоих, и несколько мгновений они в ужасе смотрели друг на друга, лишившись дара речи от потрясения. Потом Аш холодно произнес: «Благодарю вас», а Белинда разразилась рыданиями, круто развернулась и бросилась к двери, разумеется запертой.

Именно в этот момент хруст гравия под колесами возвестил о несвоевременном возвращении майора и миссис Харлоу, и следующие десять минут были, мягко выражаясь, довольно сумбурными. К тому времени, когда Аш достал ключ из кармана и отпер дверь, Белинда впала в совершенную истерику, и взору ошарашенных родителей явилась рыдающая, визжащая дочь, которая вылетела из гостиной, пронеслась через холл и скрылась в своей спальне, захлопнув дверь с таким грохотом, что стены бунгало сотряслись.

Майор Харлоу первым овладел собой, и все, что он имел сказать по поводу манер Аша и ситуации в целом, отнюдь не услаждало слуха. Миссис Харлоу не приняла участия в разговоре, она сразу бросилась утешать сокрушенную горем дочь, и заключительная часть гневной речи ее мужа прошла под аккомпанемент приглушенных стонов и возбужденных материнских призывов сказать, что же натворил этот ужасный мальчишка.

– Я намерен сообщить о случившемся вашему командиру, – напоследок объявил майор Харлоу. – И предупреждаю: если вы еще когда-нибудь попытаетесь хотя бы заговорить с моей дочерью, я с огромным удовольствием задам вам трепку, которой вы в полной мере заслуживаете. А теперь убирайтесь вон!

Он не дал Ашу возможности объясниться, и в любом случае Аш не мог бы сказать ничего такого, что не усугубило бы ситуацию, если не считать униженных извинений, которые, возможно, были бы приняты, но нисколько не изменили бы положения вещей. Однако Аш не имел намерения извиняться. Он не считал себя виноватым и укрепил майора в его мнении о нем, смерив разгневанного джентльмена взглядом, который сделал бы честь самому дяде Мэтью, и покинув бунгало без единого слова оправдания или раскаяния.

– Несносный щенок! – прошипел майор, кипя вполне понятной яростью, после чего удалился в свой кабинет и принялся сочинять убедительное письмо командующему корпусом разведчиков, пока Аш ехал обратно в Мардан со смятенной душой, полной гнева, отвращения и жгучей горечи.

Он так болезненно отреагировал вовсе не на помолвку Белинды. Этому он мог бы найти оправдание: в Викторианскую эпоху браки юных девушек с мужчинами много старше их считались обычным делом, и девушки шестнадцати-семнадцати лет часто выходили замуж за сорокалетних мужчин. Мистер Подмор-Смит, при всех своих физических недостатках, был богат, уважаем и успешен, – вероятно, Белинде очень льстило его внимание, и в результате она ошибочно приняла свое восхищение достоинствами этого джентльмена за чувство более теплое и убедила себя, что влюблена в него. В конце концов, она была молода и впечатлительна – и всегда отличалась импульсивностью. Аш мог бы простить ей помолвку с Подмор-Смитом, но не мог ни оправдать, ни простить ее поведение с Джорджем.

Ну да, Джордж наврал с три короба, но месть Белинды представлялась жестокой и несправедливой, ведь он же не собирался жениться на ней обманным путем. Он прекрасно понимал, что ни она, ни ее родители никогда не станут всерьез рассматривать его в качестве возможного мужа, и надеялся лишь стать более интересным в глазах девушки и войти на равных в закрытое светское общество военного городка. Однако Белинда намеревалась во всеуслышание объявить Джорджа лжецом и полукровкой, отлично понимая, что означенное общество никогда не простит и ни на минуту не забудет этого. Джордж окажется изгоем, ибо круг англичан в Индии весьма тесен и эта история последует за ним в любой уголок страны. Куда бы он ни поехал, там всегда найдется человек, знающий ее или слышавший о ней из вторых уст, и добродетельные матроны станут перешептываться, прикрывшись веерами, тогда как их дочери будут выказывать бедняге презрение, а мужчины – смеяться и изгонять его из своих клубов.

«Это нечестно!» – гневно думал Аш. Какое значение имеет то, кем была твоя бабушка, или отец, или мать? Теперь он жалел, что не поступился самолюбием и не попросил за Джорджа перед отцом Белинды. Ему следовало сообщить этому старому солдафону о намерениях дочери и сказать, что ее надо остановить. Хотя, наверное, для этого было уже слишком поздно, ведь она, по ее словам, уже рассказала все нескольким людям. И, насколько он понимал, ее отец вполне мог одобрять такие действия. Ее мать и эта сплетница миссис Гидни явно одобряли, а значит, одобрят их друзья и знакомые, которые все станут сочувствовать этой тщеславной маленькой стерве Белинде и набросятся на бедного Джорджа, как стая волков. При мысли о такой мерзости и несправедливости у Аша ком подкатывал к горлу, и он задыхался, испытывая физические муки от отвращения.

Он прибыл в Мардан в черной ярости и еще более черном разочаровании. А через несколько дней Дилазах скрылся с винтовками, и пятерых соваров из его клана, включая Малик-шаха и Лала Маста, заставили снять форму и изгнали из полка с приказом вернуть похищенное оружие – или никогда впредь не появляться в Мардане…

Аш намеревался просить о встрече с командующим, чтобы опротестовать предпринятые действия, но не успел: тот сам вызвал его к себе для объяснений, получив несколько запоздавшее письмо от майора Харлоу. Головомойка, заданная отцом Белинды, не шла ни в какое сравнение с жестоким разносом, полученным от командующего, хотя Аш почти все пропустил мимо ушей, всецело поглощенный мыслью о совершенной несправедливости. Было несправедливо изгонять из полка, точно преступников, пятерых мужчин из клана Дилазаха, которые имели безупречную репутацию и даже не испытывали приязни к своему сородичу, а уж тем более не пособничали ему! Аш с нетерпением ждал, когда командир закончит говорить и он сможет выразить свой протест, и тот факт, что он явно уделял мало внимания обращенным к нему словам, нисколько не улучшил ни положения дел, ни настроения командира.

– Если кто здесь и виноват, то только я, – горячо заявил Аш. – Это меня следовало выгнать из полка и послать за Дилазахом, потому что я чувствовал что-то неладное и должен был принять меры к тому, чтобы он не получил возможности совершить подобное. Но Малик и остальные не имеют к случившемуся никакого отношения, и несправедливо марать их честное имя таким образом. Они не виноваты, что преступник принадлежит к их роду, и не заслуживают…

Больше он ничего не успел сказать. Командир одной короткой гневной фразой сказал Ашу все, что прежде другие говорили более пространно, но менее ясно, и велел убраться с глаз долой. Аш поделился своими переживаниями с Зарином, но и здесь не нашел понимания, ибо Зарин считал действия командира разумными. Рисалдар Авал-шах тоже придерживался такого мнения.

– Как еще он вернет наши винтовки? – спросил Авал-шах. – Разведчики прочесали всю окрестную местность, но не обнаружили ни следа Дилазаха. Но возможно, его сородичи знают, что у него на уме, разыщут парня и через два-три дня вернутся с оружием. Таким образом их и наша честь будет спасена.

Зарин кивнул в знак согласия, а Кода Дад, который как раз тогда наносил один из своих редких визитов сыновьям, не только принял их сторону, но и сурово отчитал Аша.

– Ты рассуждаешь как сахиб, – с досадой сказал Кода Дад. – Болтать о несправедливости в подобной ситуации просто глупо. Командующий-сахиб умнее тебя, поскольку рассуждает не как ангрези, а как патан, но вот ты – ты, который в прошлом был Ашоком, – смотришь на дело так, словно всю жизнь был Пелам-сахибом. Право слово! Сколько раз я повторял тебе, что только малые дети кричат «это нечестно!» – малые дети и сахиб-логи? Теперь наконец я вижу, – ядовито добавил старик, – что ты самый настоящий сахиб.

Аш вернулся в свои комнаты мрачный и подавленный, как прежде. Однако, даже несмотря на такое свое состояние, он, возможно, воздержался бы от безрассудного поступка, если бы не Джордж – если бы не Джордж и Белинда…

Войдя в офицерскую столовую вечером, Аш столкнулся с одним из своих товарищей-субалтернов, недавно вернувшимся из штаба в Пешаваре.

– Слышали новости об этом малом, Гарфорте? – спросил Кук-Коллис.

– Нет. И слышать не желаю, благодарю вас, – грубо ответил Аш.

Он не ожидал, что слухи распространятся так быстро, и при мысли о необходимости выслушивать историю из вторых и третьих уст его замутило.

– Разве он вам не нравился?

Проигнорировав вопрос, Аш отвернулся, окликнул кхидматгара и велел подать двойной бренди. Но от Кук-Коллиса было не так-то просто отделаться.

– Пожалуй, я тоже выпью. Мне то же самое, Иман Дин. Ей-богу, мне надо выпить. От таких дел всегда на душе мерзко, но, когда речь идет о твоем знакомом, это здорово выводит из равновесия, даже если ты знал его не близко, как я в данном случае, хотя встречался с парнем на разных званых обедах, балах и тому подобных мероприятиях, поскольку его повсюду приглашали. Он пользовался успехом у дам, даром что был всего лишь мелким бокс-валлахом. Вообще-то, я ничего не имею против бокс-валлахов, знаете ли. На мой взгляд, они весьма приятные люди. Но одного только Гарфорта можно было встретить практически в любом месте, и, не стану отрицать, я испытал страшное потрясение, когда узнал, что он…

– Полукровка, – раздраженно закончил Аш. – Да, знаю. И не понимаю, какое дело до этого вам или еще кому-либо, так что можете не продолжать.

– Он полукровка? Я и не знал. Вы уверены? С виду он не походил на полукровку.

– Тогда о чем, собственно, вы говорите? – осведомился Аш, злясь на себя за то, что выдал тайну Джорджа человеку, который явно ничего не знал, а теперь непременно начнет трепать языком.

– О Гарфорте, разумеется. Он застрелился сегодня днем.

– Что?! – У Аша пресекся голос. – Нет, не может быть!

– Чистая правда, увы. Не знаю, что он там натворил, но, похоже, несколько человек оскорбительно обошлись с ним в клубе вчера вечером. А сегодня утром он получил несколько писем, отменяющих приглашения, уже принятые им. И вот около полудня он купил в лавке две бутылки бренди, выпил обе, а потом пустил себе пулю в висок, бедняга. Мне сообщил об этом Билли Кардок, который столкнулся с доктором, выходившим из бунгало фирмы. Он сказал, что никто понятия не имеет, почему Гарфорт сделал это.

– Я знаю, – прошептал Аш с посеревшим от потрясения лицом. – Джордж спросил меня, что бы я сделал на его месте, и я ответил… я ответил… – Он содрогнулся всем телом и, прогнав прочь невыносимую мысль, громко сказал: – Это из-за Белинды. Из-за Белинды и всех этих узколобых, нетерпимых снобов, которые всячески привечали Джорджа, пока считали, что его бабушка была графиней, и стали оскорблять и унижать, когда узнали, что она была всего лишь базарной торговкой из Агры. Да чтоб…

Заключительная часть тихо произнесенной фразы прозвучала на местном наречии и, к счастью, осталась непонятной для молодого мистера Кук-Коллиса, но крайняя непристойность исполненных злобы слов ошеломила кхидматгара, от неожиданности уронившего коробку сигар, и вызвала протест со стороны шокированного майора, оказавшегося в пределах слышимости.

– Послушайте, Аштон, – возмутился майор, – в офицерской столовой недопустимо выражаться подобным образом! Если вам угодно сквернословить, будьте любезны делать это в другом месте.

– Не беспокойтесь, – сказал Аш обманчиво спокойным тоном. – Я уже ухожу.

Он поднял стакан, словно чокаясь, единым духом осушил его, потом швырнул через плечо, как делали в прежнее время, когда в некоторых полках существовал обычай разбивать бокалы после тоста за здоровье молодой королевы. Звон разбитого стекла заставил всех присутствующих разом умолкнуть, и в наступившей тишине Аш круто повернулся и вышел прочь.

– Молодой болван, – бесстрастно заметил майор. – Надо будет пробрать парня завтра утром.

Но к утру Аш исчез.

Постель в его комнате имела такой вид, будто в нее не ложились ночью, а часовой, заступивший на пост в полночь, доложил, что Пелам-сахиб покинул крепость вскоре после означенного часа, сославшись на бессонницу и желание немного прогуляться. Он был одет в поштину и патанские штаны и, насколько часовой помнил, шел с пустыми руками. Лошади Аша по-прежнему стояли в конюшне, и Алаяр, допрошенный начальником строевого отдела, сказал, что, кроме поштины, пары чаплей и незначительной суммы денег, из комнаты пропали только патанский костюм и афганский нож, который сахиб всегда держал в запертой шкатулке на буфете. Шкатулка находилась не на обычном своем месте, когда Алаяр утром принес своему сахибу чота хазри, а стояла на полу, открытая и пустая. Что касается денег, то речь шла всего о нескольких рупиях, и было очевидно, что они не украдены, так как золотые запонки сахиба и серебряные гребенки лежали на туалетном столике на самом виду. По мнению Алаяра, сахиб, чем-то встревоженный, взял увольнительную и последовал за отцом рисалдара Авал-шаха и джемадара Зарин-хана, который навещал сыновей и накануне вечером отбыл обратно в свою деревню.

– Кода Дад – он как отец моему сахибу, который очень его любит, – сказал Алаяр. – Но вчера между ними вышла небольшая размолвка, и, возможно, мой сахиб хочет поправить дело и помириться со стариком, а потом он сразу вернется. По ту сторону границы с ним не приключится никакой беды.

– Все это замечательно, но он не имеет права пересекать границу – ни сейчас, ни в любое другое время, – резко ответил начальник строевого отдела, на мгновение забыв, с кем разговаривает. – Ну попадись мне только в руки этот сопля…

Он осекся, овладел собой и отпустил Алаяра. Слуга вернулся в комнату сахиба, чтобы унести поднос с чота хазри, оставленный на прикроватном столике на рассвете и забытый там из-за всех треволнений, и лишь тогда увидел письмо под подносом, ибо в тусклом свете раннего утра конверт был незаметен на фоне чистой скатерти, которую он сам ежедневно менял.

За годы жизни в Билайте Алаяр немного научился читать по-английски, и десятью минутами позже, расшифровав послание, он уже находился в кабинете командующего корпусом.

Аш действительно пересек границу. Но не для того, чтобы повидаться с Кода Дадом. Он решил присоединиться к Малик-шаху, Лалу Масту и остальным, получившим приказ разыскать Дилазаха и вернуть в полк две похищенные винтовки. Несколько поисковых отрядов пустились вдогонку за ним, но поиски не увенчались успехом. Аш исчез так же бесследно, как Дилазах, и почти два года о нем не было ни слуху ни духу.

В тот же день Зарин явился к командующему и попросил о внесрочном увольнении, чтобы отправиться на поиски Пелам-сахиба. В просьбе ему было отказано, а через несколько часов, после продолжительного разговора с Махду и короткой, не вполне мирной беседы с Зарином, из крепости исчез Алаяр.

– Я слуга сахиба, и он покамест не уволил меня, – сказал Алаяр. – Вдобавок я обещал Андерсону-сахибу присматривать за мальчиком, а поскольку ты не можешь последовать за ним, значит идти должен я. Вот и все.

– Я бы пошел, будь моя воля, – прорычал Зарин, – но я тоже слуга. Я служу сиркару и не волен поступать, как мне угодно.

– Знаю. Поэтому я пойду вместо тебя.

– Ты старый дурак, – сердито сказал Зарин.

– Возможно, – беззлобно согласился Алаяр.

Он покинул Мардан за час до заката, и Махду проводил друга по тропе, ведущей в сторону Афганистана, и долго смотрел вслед удалявшейся фигуре, которая становилась все меньше и меньше на фоне широкой пустынной равнины и пограничных гор – и наконец, когда солнце зашло и на землю спустились лиловые сумерки, скрылась из виду.

Часть 3. Мир вне времени

13

– Там люди. За ущельем, слева, – сказал один из часовых, напряженно глядя на залитую лунным светом равнину. – Смотри-ка… они двигаются в нашу сторону.

Его товарищ повернулся и уставился в направлении, куда указывал палец, но мгновение спустя рассмеялся и помотал головой:

– Газель. Из-за засухи чинкары настолько осмелели, что подходят на расстояние броска камня. Но если вон те облака оправдают наши ожидания, скоро здесь будет полно травы.

Лето 1874 года выдалось на редкость тяжелое. Сезон дождей запоздал и быстро закончился, и на выжженных солнцем коричнево-золотых равнинах вокруг Мардана не было ни следа зелени. Пыльные смерчи плясали целыми днями напролет среди миражей и сухих терновых кустов, и обмелевшие реки медленно текли между ослепительно-белыми песчаными берегами.

На холмах травы тоже не было, и большинство диких животных ушли в далекие горные долины в поисках пищи. На равнине остались только немногочисленные дикие свиньи да чинкары, и по ночам они совершали набеги на поля деревенских жителей, а изредка даже наведывались в военный городок и объедали кусты в саду Ходсона или тутовое дерево, росшее на месте, где семнадцать лет назад застрелился полковник Споттисвуд. Часовые настолько привыкли к ним, что больше не кричали: «Стой, кто идет?» – и не палили из карабина, когда замечали неясную тень, скользящую по краю плаца или среди терновых зарослей, да и вообще на участке границы, охраняемом Марданом, уже так давно царило спокойствие, что люди к нему привыкли.

Вот уже более пяти лет не происходило никаких инцидентов на границе, и разведчики не принимали участия в боевых действиях. Они выделили эскорт под командованием джемадара Сиффат-хана для нового посланника, отправившегося с миссией в Кашгар, а через год двое из эскорта доставили заключенный договор из Кашгара в Калькутту за шестьдесят дней. Одного сипая из пехоты разведчиков отрядили сопровождать дипломатического курьера за Амударью, а оттуда, через Бадахшан и Кабул, обратно в Индию; один совар из кавалерии, отправленный в Персию с британским офицером, выполнявшим особое поручение, был убит по дороге в Тегеран, защищая багаж от шайки грабителей. Сам корпус принял участие в длившихся целый год военных учениях под Хасан-Абдалом, откуда прибыл обратно в Мардан в феврале 1874 года, чтобы вернуться к обычному распорядку жизни военного городка и молить все засушливое лето о дожде, который умерил бы убийственную жару.

Сентябрь был таким же знойным, как июль, но сейчас уже близился к концу октябрь, и столбик ртути в термометре на веранде офицерской столовой опускался день ото дня. Мужчины снова выходили из помещений в полдень, и ветер, дувший с гор на закате, дышал спасительной прохладой. Но если не считать нескольких коротких ливней, никаких признаков осенних дождей не наблюдалось – до сегодняшней ночи, когда впервые за много месяцев в небе появились тучи.

– На сей раз – благодарение Аллаху – они не обманут наших ожиданий, – с надеждой произнес часовой. – Их гонит ветер, и я чую запах дождя.

– Я тоже, – сказал его товарищ.

Двое мужчин принюхались и, когда внезапный порыв ветра взвихрил пыль, скрывшую от взора неясную тень на равнине, продолжили обход своей территории.

С восхода луны ветер дул лишь редкими слабыми порывами, но сейчас он стал ровным, сильным и гнал скученные облака по небу, пока они не заволокли луну. Через четверть часа из темных туч пролились первые тяжелые капли дождя – предвестники неистового ливня, который в считаные минуты превратил пыль долгого знойного лета в море грязи, а каждый овраг и канаву – в полноводную бурную реку.

Под покровом тьмы, в оглушительном шуме низвергающихся с небес потоков воды несколько мужчин, ошибочно принятых часовым за газелей, миновали сторожевые заставы незамеченными. Но, шагая с низко наклоненными головами, чтобы спрятать лицо от хлестких дождевых струй, они сбились с пути и были окликнуты часовым у ворот форта.

Представать перед начальством среди ночи не входило в их планы. Они намеревались добраться до расположения кавалерийской части и спрятаться там до утра. Но так или иначе, хавилдар, стоявший в карауле за старшего, послал за индийским дежурным офицером, который в свою очередь послал за британским дежурным офицером, и вскоре из офицерской столовой вызвали адъютанта, игравшего там в вист, и подняли с постели заместителя командующего корпусом, рано легшего спать.

Сам командующий тоже удалился к себе рано, но еще не ложился. Он писал еженедельные письма домой, когда был отвлечен от своего занятия появлением офицеров, сопровождавших самого жалкого субъекта из всех, каким доводилось бывать в этой комнате, – изможденного бородатого горца с перевязанной головой, закутанного на местный манер в драное одеяло, с которого стекала вода на любимый ширазский ковер командующего. Кровь капала с повязки на впалую небритую щеку, и под складками мокрого, прилипшего к телу одеяла угадывались очертания некоего продолговатого громоздкого предмета. Мужчина опустил руки, и винтовки выскользнули из-под накидки и с лязгом упали на пол в круг света от керосиновой лампы, стоящей на письменном столе.

– Вот они, сэр, – сказал Аш. – Прошу прощения… у нас ушло много времени… на это дело, но… оно оказалось не таким простым, как… мы думали.

Командующий уставился на него, не в силах произнести ни слова. У него в голове не укладывалось, что это тот самый мальчик, который ворвался к нему в кабинет почти два года назад. Теперь это был мужчина. Высокий, ибо Аш поздно достиг полного своего роста, и худой той жилистой худобой, что свидетельствует о стальных мускулах и трудной жизни. С глубоко запавшими глазами, оборванный, грязный и раненый, он чуть не терял сознание от усталости, но держался прямо и принуждал себя изъясняться на английском, которым не пользовался так долго.

– Я должен… извиниться, сэр, – с запинками проговорил Аш, еле ворочая языком, – за то… что мы предстали перед вами… в таком виде. Мы не хотели… Мы собирались переночевать у Зарина и… привести себя в приличный вид, а утром… Но ливень… – Голос его пресекся, и он сделал неопределенный и чисто восточный жест рукой.

Командующий повернулся к начальнику строевого отдела и отрывисто спросил:

– Остальные там?

– Да, сэр. Все, кроме Малик-шаха.

– Он погиб, – устало произнес Аш.

– А Дилазах-хан?

– Тоже. Мы вернули почти все патроны. Они у Лалы Маста… – Аш опустил глаза и несколько долгих мгновений смотрел на винтовки, а потом сказал с неожиданной горечью: – Надеюсь, они того стоят. Стоят трех жизней. Это слишком дорогая цена.

– Неужели честь того не стоит? – спросил командующий прежним отрывистым тоном.

– Ах… честь! – Аш рассмеялся безрадостным смехом. – Малик и Алаяр… – Голос его прервался, и глаза вдруг наполнились слезами. И он резко сказал: – Теперь мне можно удалиться, сэр?

И, еще не успев договорить, повалился вперед, точно срубленное дерево, и распростерся без сознания на винтовках, похищенных два года назад и возвращенных ценой трех жизней. В том числе жизни Алаяра…

– Его придется уволить, конечно, – сказал заместитель командующего.

Он говорил тоном скорее вопросительным, нежели утвердительным, и командующий корпусом, чертивший замысловатые узоры на листе промокашки, вскинул глаза и пристально посмотрел на него.

– Ну, я имею в виду… очень жаль, – сказал майор, словно защищаясь. – В конце концов, если подумать, они выступили чертовски здорово. Я разговаривал с Лалом Мастом и остальными, и они…

– Я тоже, как ни странно, – перебил его командующий. – И если вы намерены разыгрывать передо мной адвоката дьявола, то напрасно теряете время. Я в таковом не нуждаюсь.

Прошло два дня с той ночи, когда Аш и четверо его товарищей добрели до Мардана, но дождь по-прежнему лил без устали, и маленький форт оглашался шумом воды, барабанящей по плоским крышам, потоками извергающейся из водосточных труб и с плеском падающей в озеро глубиной в дюйм, которое разлилось на месте пыльных дорожек и выжженных солнцем лужаек. Семье Малик-шаха оформляли пенсию, четверых его сородичей поздравили и восстановили в прежней должности, вернув обмундирование и задним числом выдав жалованье за два года. Но лейтенант Пелам-Мартин, обвиненный в самовольной отлучке на двадцать три месяца и два дня, формально находился под строгим арестом, хотя на деле лежал в лазарете полкового врача Амброуза Келли с сильнейшей лихорадкой, начавшейся из-за загноившейся раны на голове. Его судьба и будущее по-прежнему оставались под вопросом.

– Вы хотите сказать, что согласны со мной? – спросил изумленный майор.

– Разумеется, согласен. Зачем еще я стал бы ездить вчера в Пешавар? Вы же не думаете, что я более часа разговаривал с комиссаром и еще два часа спорил с собранием штабных офицеров просто для развлечения? Аштон – своевольный молодой болван, но такими ценными людьми нельзя разбрасываться. Подумайте сами: что больше всего нужно любому командиру, который планирует военную операцию или пытается поддерживать порядок в местности вроде нашей? Информация! Своевременная и точная информация стоит дороже любого количества оружия и боеприпасов – вот почему я намерен драться как лев, чтобы оставить в полку этого молодого идиота. Вряд ли в любом другом корпусе такое дело могло бы сойти с рук, но наш корпус особенный – мы никогда не подчинялись безоговорочно общепринятым правилам, и если один из наших офицеров в состоянии провести пару лет по ту сторону границы, не будучи опознанным как англичанин или застреленным как шпион, он слишком полезен, чтобы его терять, вот и все дела. Хотя, заметьте, в действительности он заслуживает трибунала. А трибунал постановил бы уволить его со службы.

– Но что нам с ним делать? – спросил майор. – Мы же не можем просто позволить ему остаться здесь, словно ничего не случилось?

– Нет, конечно. Чем скорее он покинет Мардан, тем лучше. Я хочу попробовать перевести его в другую часть на пару лет. Предпочтительно в британскую, чтобы он потомился там бездельем и пообщался со своими соотечественниками разнообразия ради. Парня нужно срочно услать на некоторое время подальше от его друзей и от границы, и ему не повредит отправиться куда-нибудь на юг.

– Там он может попасть в еще большую беду, – пессимистически заметил майор. – В конце концов, он был воспитан как индус.

– Ну и что с того? Дело в том, что сейчас он просто не может остаться здесь. Это пагубно отразилось бы на дисциплине.

Вот почему Аштон Пелам-Мартин оказался той зимой в Равалпинди.

Если бы командир полка настоял на своем, Аша отправили бы гораздо дальше. Хотя Равалпинди не относится к пограничной области, которая на северо-западе страны начинается за Хасан-Абдалом, в прошлом перевалочным пунктом могольских императоров по дороге в Кашмир, он находится всего в ста тринадцати милях к юго-востоку от Мардана. Но поскольку начальство преследовало цель убрать правонарушителя из полка как можно скорее, а в Равалпиндской бригаде имелась вакансия (Аш очень удивился бы, если бы узнал, сколько связей было пущено в ход, чтобы устроить его спешный перевод на новую должность), все решили пока удовольствоваться этим. А командующий разведчиками пообещал, что при первой же возможности мистер Пелам-Мартин будет отправлен еще дальше на юг и что он ни под каким видом не получит разрешения даже соваться в Северо-Западную пограничную провинцию или переправляться через Инд.

Найдись в Равалпинди люди, способные вспомнить, что видели Аша более трех лет назад, когда он останавливался в тамошнем дак-бунгало на своем пути из Бомбея в Мардан, они точно не узнали бы его сейчас, ибо он изменился до неузнаваемости, и не только внешне. В пору своего гулкотского детства он считался бы не по годам взрослым по европейским меркам; Гулкот и Хава-Махал не щадили юность, и Аш рано узнал всю правду о жизни, смерти и зле. Однако позже, будучи подростком среди подростков одной с ним крови, он казался на удивление юным, потому что сохранил по-детски непосредственный взгляд на проблемы, которые трактовал самым простым из всех мыслимых способов, не понимая – или просто игнорируя – тот факт, что любой вопрос чаще всего имеет больше чем две стороны.

Ашу было всего двадцать два года, когда он вернулся в Равалпинди той зимой. Но он наконец повзрослел, хотя навсегда сохранил черты ребенка, подростка и юноши, какими был в прошлом, и, несмотря на всю критику Коды Дада, по-прежнему судил о проблемах в терминах «справедливо» и «несправедливо». Но он многому научился по другую сторону границы – в частности, обуздывать свой гнев, думать, прежде чем говорить, проявлять спокойствие и выдержку и (удивительное дело) смеяться.

Внешние перемены, произошедшие в нем, больше бросались в глаза. Хотя Аш сбрил бороду и усы, он навсегда утратил прежний мальчишеский вид, и на лице у него пролегли глубокие, несвойственные молодости складки – неизгладимые следы, оставленные голодом, горем и жизненными тяготами. Кроме того, на лбу у него теперь багровел длинный шрам, скрывавшийся в волосах над левым виском, из-за чего одна бровь слегка приподнималась, придавая лицу насмешливо-вопросительное выражение. Но этот шрам, как ни странно, отнюдь не портил наружности. Глядя на Аша сейчас, любой нашел бы его весьма привлекательным мужчиной, а также, по какой-то необъяснимой причине, опасным человеком, с которым нужно считаться…

В сопровождении Гулбаза и Махду, уже усохшего от старости и начинавшего чувствовать свой возраст, Аш прибыл в Равалпинди, где обнаружил, что для проживания ему выделена половина комнаты в маленьком ветхом бунгало, занятом различными конторами и архивами. Комната была тесной и темной, но по сравнению с местами, где Ашу доводилось ночевать последние два года, она казалась просто роскошной, и он, много месяцев подряд проживший бок о бок со своими товарищами, ничего не имел против того, чтобы делить ее с другим человеком. В военном городке хронически не хватало жилья, и на самом деле Ашу повезло, что не пришлось делить с кем-нибудь палатку. И еще больше повезло с соседом, хотя сам Аш, наверное, никогда бы не выбрал в товарищи по комнате долговязого молодого прапорщика почти на четыре года моложе его, недавно прибывшего из Англии и имеющего пристрастие к сочинению скверных стихов. Однако соседство оказалось в высшей степени удачным. Они сразу понравились друг другу и вскоре обнаружили, что у них много общего.

Прапорщик Уолтер Ричард Поллок Гамильтон из 70-го пехотного полка был тогда всего на год моложе Аша в день его высадки в Бомбее. Как и Аш, он считал Индию прекрасной и таинственной страной, дающей бесчисленные поводы для восторга и возможности для увлекательных приключений. Он был приятным юношей, добродушным, жизнерадостным и чрезвычайно романтичным – и тоже безумно влюбился во время плавания в золотоволосую шестнадцатилетнюю бойкую особу. Девушка охотно флиртовала с высоким красивым молодым человеком, но на предложение о браке он получил незамедлительный отказ по причине своей молодости, а через два дня после прибытия в Бомбей она обручилась с неким пожилым джентльменом, по меньшей мере вдвое старше ее.

– Ему все тридцать, – с отвращением объявил Уолтер. – И к тому же он штатский. Невыносимо скучный тип из политического департамента. Нет, ты можешь в такое поверить?

– Запросто, – ответил Аш. – Белинда, скажу я тебе…

Но эта история, поведанная сейчас, больше не казалась трагической, и если от нее в душе и осталась горечь, то лишь в связи с самоубийством Джона Гарфорта, ибо и оно среди всего прочего столь сильно изменило Аша за последние два года. Вспоминая прошлое, Аш не только понимал всю глупость и мимолетность своего неудачного романа, но и видел его комичную сторону. Хроника несчастий Аша утратила в пересказе всякую трагичность и под конец стала такой уморительной, что призрак Белинды был изгнан раз и навсегда, отброшенный взрывом хохота в глубины памяти, где хранятся забытые любовные истории. Шестнадцатилетняя кокетка Уолтера последовала туда же, и молодой человек по этому радостному случаю написал скабрезное стихотворение «Ода отвергнутым субалтернам», которое бы сильно удивило и огорчило его любящих родственников, привыкших к более возвышенным излияниям чувств милого Уолли.

Уолли воображал себя поэтом. Здесь, и только здесь обычное чувство юмора изменяло юноше, и его письма домой зачастую содержали прискорбно дилетантские стихи, передававшиеся из рук в руки в семейном кругу и вызывавшие бурный восторг у обожающих его тетушек и прочих равно пристрастных и несведущих критиков, которые находили, что милый Уолли пишет не хуже мистера Теннисона, о чем и сообщали в своих посланиях к нему. Однако «Ода» по стилю сильно отличалась от всех предыдущих творений, и Аш перевел ее на урду и попросил одного знакомого кашмирского певца положить стихи на музыку. Впоследствии она пользовалась значительным успехом на пиндском базаре, и варианты песни (более красочные) еще много лет исполнялись по всему Пенджабу.

Уолли и сам весьма недурно пел, отдавая предпочтение произведениям менее светского характера. В свое время он несколько лет состоял в школьном хоре и теперь, когда испытывал желание петь, что случалось часто, ибо он пел всегда, когда был счастлив или радостно возбужден, обычно заводил один из воинственных церковных гимнов своей юности: «Сражайтесь доблестно», «Вперед, о воины Христа!», «Наш девиз „Всегда вперед“» или «В бой за всех святых» – последний он особенно любил. В этом не было никакой непочтительности: Уолли горячо приветствовал религиозные чувства, искренне любил знакомые мелодии (он называл их сногсшибательными мотивчиками) и не видел причины, почему гимны следует исполнять только в церкви, особенно такие, что вызывали у него в воображении образы знамен, труб и легионов вооруженных мужчин, идущих в наступление на войска мидян. Благодаря его пристрастию к этим волнующим песнопениям день в бунгало неизменно начинался со звука приятного баритона, который под аккомпанемент шумного плеска воды напевно сообщал, что «Времени вечный поток уносит прочь своих сынов», или же призывал: «Пускай же воины Твои, которых нет смелей, сражаются отважно, как святые прежних дней, и завоюют золотой венец победы – Аллилуйя! Ал-ли-луй-я!» Подобными гимнами часто оживлялись вечерние верховые прогулки, а однажды Уолли пронесся через все поле для поло и забил победный гол за две секунды до окончания чрезвычайно напряженного матча, распевая во все горло «В бой идут знамена наши!».

Эти и другие «уолли-измы», вроде обыкновения время от времени говорить с провинциальным акцентом, забавляли Аша. Возможно, у любого другого человека подобные привычки он нашел бы утомительными и презрительно посчитал бы претенциозными и недостойными внимания. Но Уолли был… Уолли – fidus Achates[19].

Кроме Зарина, в котором он видел скорее старшего брата, у Аша никогда раньше не было по-настоящему близких друзей. Похоже, он не обладал даром дружить со своими соотечественниками. В школе и военной академии, а позже в полку он всегда оставался своего рода одиночкой – скорее сторонним наблюдателем, нежели участником событий. И даже когда он завоевывал всеобщее признание своими спортивными достижениями, никто не мог сказать, что хорошо его знает или состоит с ним в доверительных дружеских отношениях, хотя многие были бы не прочь подружиться с ним. Однако Аша никогда не волновало, хорошо или плохо к нему относятся, и хотя в целом он всегда пользовался приязнью окружающих, чувство это неизменно отдавало холодком отчужденности – главным образом по собственной его вине. Однако сейчас, совершенно неожиданно, он обрел друга, которого ему так не хватало прежде.

С первого момента знакомства Аш почувствовал себя совершенно непринужденно в обществе Уолтера – настолько, что впоследствии рассказал ему то, чего раньше не рассказывал никому, даже Зарину: всю мрачную историю о трудных розысках и поимке Дилазах-хана; о смерти Алаяра и Малика; о страшной мести, совершенной охотниками над вором и убийцей; о долгом ужасном путешествии обратно через территорию, населенную враждебно настроенными племенами, которые охотились за ними, и о засаде, устроенной на них у самой границы горцами из племени утманхель, пожелавшими прибрать к своим рукам запримеченное ранее оружие. Они с трудом унесли ноги после того, как Аш и Лал Маст получили ранения…

Эту самую историю частично узнал командующий Корпусом разведчиков от четырех соплеменников Дилазаха, но не от Аша, который поначалу слишком тяжело болел, чтобы подвергаться допросу, а потом ограничивался предельно короткими ответами на все вопросы. Официальный отчет Аша о тех двух годах был до крайности бесцветен. Но подлинную историю никто не посчитал бы бесцветной, и Уолтер (сам из тех, из кого выходят герои) выслушал ее зачарованно и в свою очередь исполнился обожания. На свете нет никого лучше Аша! И разумеется, нет полка лучше разведчиков.

Уолтер всегда хотел стать солдатом. Героями его детства были Иисус Навин и Давид, Александр Великий и Руперт Рейнский[20], и он грезил единственно о славе, добытой на полях сражений. То были тайные мечты, и он никогда не предполагал, что однажды поделится ими с кем-либо. Однако он разговаривал о них с Ашем, причем без всякого смущения, и воспринимал насмешки и поддразнивания с неизменным добродушием.

– Твоя беда в том, Уолли, – сказал Аш, – что ты родился слишком поздно. Тебе следовало бы быть конным воином Средневековья. Или одним из рыцарей Генриха в битве при Азенкуре. Но теперь не осталось стран, которые нужно завоевывать, а в современной войне нет места романтике и рыцарству.

– В Европе, возможно, и нет, – согласился Уолли. – Но именно поэтому я захотел служить здесь. В Индии все не так.

– Ты сам в это не веришь.

– Но ведь это правда! Иначе и быть не может в стране, где орудия до сих пор таскают слоны и солдаты полка вроде твоего соревнуются за честь служить в нем. Ваши совары и сипаи не жалкие пешки или какие-нибудь подонки общества из трущоб больших городов типа Лахора и Пешавара. Они йомены – благородные искатели приключений, которые служат во имя чести. Это великолепно!

– Вижу, ты безнадежный идеалист, – сухо заметил Аш.

– А ты прирожденный циник, – отпарировал Уолли. – Разве тебе никогда не хотелось штурмовать неприступную крепость или защищать заведомо обреченную? Мне так очень хочется. Я бы хотел возглавить кавалерийскую атаку или вести отряд на выполнение какого-нибудь опасного задания. И я бы хотел, чтобы мои соотечественники помнили таких людей, как Филип Сидни и сэр Джон Мур. И вон того героя – «Никалсейна»…

Они совершали конную прогулку по открытой местности к западу от Пинди, и Уолли выбросил вперед руку, указывая на каменистый холм на горизонте, увенчанный гранитным обелиском памяти Джона Николсона, убитого семнадцать лет назад, в ходе сражения за Дели, когда он вел свои войска в наступление.

– Вот так я хотел бы умереть. Героически – с мечом в руке, ведя в атаку своих солдат.

Остужая пыл собеседника, Аш заметил, что люди Николсона тогда не пошли за ним в атаку и что в действительности он умирал в мучениях по меньшей мере три дня после того, как получил смертельное огнестрельное ранение.

– Ну и что? Он же останется в памяти другим. Более двух тысяч лет назад Александр Македонский сказал… – У юноши засверкали глаза, и лицо залилось девичьим румянцем. – «Великое счастье прожить жизнь доблестно и умереть, покрыв свое имя вечной славой». Я прочитал это в возрасте десяти лет и никогда не забывал. Именно так я…

Он осекся, зябко передернувшись и застучав зубами, а Аш сказал:

– У тебя мурашки по спине бегают – оно и понятно. Что касается меня, то я предпочитаю не лезть на рожон и дожить до глубокой и ничем не примечательной старости.

– Вздор! – презрительно бросил Уолли, твердо убежденный, что его друг – истинный герой. – Становится свежо. Поскакали к дороге наперегонки.

Аш хорошо знал, что такое преклонение перед героями. Он вызывал обожание у младших учеников в школьные годы, когда входил в состав первой команды, и позже у кадетов, когда играл за военную академию, а в далеком прошлом – у маленькой девочки, «невзрачного угрюмого существа, похожего на незрелый плод манго». Аш никогда не относился к такому преклонению всерьез, и в целом оно либо раздражало, либо смущало его – или раздражало и смущало одновременно. Но восхищение Уолли он воспринимал иначе: оно грело сердце, поскольку было данью уважения настоящего друга, а не угодливым низкопоклонством подхалимов, которые восторгаются силой, ловкостью и спортивным мастерством независимо от того, уважения или презрения заслуживает обладатель означенных качеств сам по себе и умен он или глуп.

Аша и Уолли прозвали в Равалпинди неразлучниками, и если один появлялся где-нибудь без другого, кто-нибудь непременно восклицал: «Эй, Давид, где твой Ионафан?» или «Провалиться мне на месте, если это не Уолли! Я не узнал тебя без Панди – такое впечатление, будто ты одет не по форме». Эти и другие глупые шутки поначалу привлекли к друзьям пристальное внимание нескольких старших офицеров, которые не особо возражали против того, чтобы подчиненные заводили любовниц-полукровок или посещали публичные дома на базарной площади (при условии соблюдения известных мер предосторожности), но панически боялись так называемого противоестественного порока.

Этим старикам любая близкая дружба между молодыми людьми казалась подозрительной, и они опасались худшего. Однако тщательное расследование не выявило ничего противоестественного в пороках двух молодых офицеров, – по крайней мере, в данном отношении они были безусловно нормальными, как засвидетельствовала, в частности, Лалун, самая обольстительная и дорогая куртизанка в городе. Не то чтобы они часто посещали подобные заведения – они интересовались другими вещами, а общение с Лалун и ей подобными было для них просто очередным жизненным опытом. Они вместе выезжали на конные прогулки, участвовали в скачках, играли в поло, стреляли куропаток на равнине и чикар в горах, плавали или ловили рыбу на реках и тратили гораздо больше денег, чем могли себе позволить, на покупку лошадей.

Они читали запоем – труды по военной истории, мемуары, поэзию, эссе, романы Де Квинси, Диккенса, Вальтера Скотта, Шекспира, Еврипида и Марлоу; «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона, «Человеческую комедию» Бальзака, «Происхождение человека» Дарвина; Тацита и Коран и всю индийскую литературу, какую только могли достать. Интересы у них были самыми разносторонними, и они из всего извлекали пользу. Уолли собирался получить звание лейтенанта, и Аш учил друга пушту и хиндустани и часами разговаривал с ним об Индии и индийском народе – не о Британской Индии военных городков и клубов или искусственном мире горных застав или конноспортивных праздников, а о другой Индии, являющей собой причудливую смесь роскоши и безвкусицы, порочности и благородства. О стране многочисленных богов, несметных сокровищ и страшного голода. Безобразной, как разлагающийся труп, и немыслимо прекрасной…

– Я по-прежнему считаю Индию своей родиной, – признался Аш, – хотя и узнал на опыте, что любовь к родной стране ничего не значит, пока тебя там держат за чужака, а меня все здесь держат за чужака, кроме Коды Дада и немногочисленных незнакомых людей, которые не знают моей истории. А для тех, кто ее знает, я, похоже, навсегда останусь сахибом. Однако в детстве я был – или считал себя – индусом почти семь лет, а это целая жизнь для ребенка. В то время ни мне, ни любому другому никогда не приходило в голову, что я чужак, а сейчас ни один индус из высшей касты не сядет со мной за стол, и многие выбросят свою пищу, если на нее упадет моя тень, и тщательно вымоются, если я хотя бы дотронусь до них. Даже самый низкородный разобьет тарелку или чашку, из которой я ел или пил, дабы никто больше не осквернился, используя «нечистую» посуду. С мусульманами, разумеется, дело обстоит иначе, но, когда мы разыскивали Дилазах-хана и я жил, сражался и думал, как один из них, вряд ли кто-нибудь из людей, знавших, кто я такой, по-настоящему забыл об этом. А поскольку мне никак не научиться считать себя сахибом или англичанином, надо полагать, я отношусь к числу людей, которых в министерстве иностранных дел называют лицами без гражданства.

– «Рай дураков, немногим незнакомый», – процитировал Уолли.

– Что это?

– Чистилище, согласно Мильтону.

– А… Да, возможно ты прав. Хотя сам я не назвал бы это раем.

– Может, у него есть свои преимущества, – предположил Уолли.

– Не исключено. Но должен признаться, я ни одного не вижу, – иронически сказал Аш.

Однажды, сидя в теплом лунном свете среди руин Таксилы (Пиндская бригада находилась на учениях), он заговорил о Сите. О ней он тоже никогда прежде ни с кем не разговаривал, даже с Зарином и Кодой Дадом, которые ее знали.

– Так что понимаешь, Уолли, – задумчиво заключил Аш, – что бы ни говорили люди, она была моей настоящей матерью. Другой матери я не знал, и мне даже как-то не верится, что она существовала, хотя я видел ее портрет, разумеется. Похоже, она была очень красивой женщиной, а мата-джи – Сита – не отличалась красотой. Но мне она всегда казалась прекрасной, и, я думаю, именно благодаря ей я считаю своей родиной эту страну, а не Англию. У англичан вообще не принято разговаривать о своих матерях. Это считается то ли слюнтяйством, то ли дурным тоном – не помню, чем именно.

– И тем и другим, вероятно, – сказал Уолли, а потом самодовольно добавил: – Но мне такое позволяется, конечно. Это одно из преимуществ, которые дает ирландское происхождение. От нас ожидают сантиментов, что здорово облегчает жизнь. По-видимому, твоя приемная мать была замечательной женщиной.

– Да. Лишь гораздо позже я понял, насколько замечательной. В детстве многое принимаешь как должное. Я в жизни не встречал человека смелее. Смелость высшей пробы, ибо Сита жила в вечном страхе. Теперь я это понимаю, но тогда не понимал. И она была такой худенькой… Такой маленькой, что я… – Он осекся и с минуту сидел молча, задумчиво глядя вдаль и вспоминая, как легко было одиннадцатилетнему мальчику поднять ее и отнести к реке…

Ночной ветер приносил запах дыма от лагерных костров и едва уловимый аромат сосен с близких предгорий, похожих в лунном свете на измятый бархат. Возможно, именно вид гор воскресил в памяти образ Ситы.

– Она часто рассказывала мне про одну горную долину, – медленно начал Аш. – Полагаю, про свои родные места, где она родилась. Она была горянкой, знаешь ли. Мы собирались однажды отправиться туда и жить там: построить дом, насадить фруктовые деревья и держать козу и осла. Хотелось бы знать, где находится эта долина.

– А она никогда не говорила тебе? – спросил Уолли.

– Возможно, сказала однажды. Но если и сказала, то я забыл. Однако мне кажется, это где-то в Пир-Панджале, хотя я всегда считал, что долина находится в горах под Дур-Хаймой. Ты ведь не слышал о Дур-Хайме, верно? Это самые высокие горы, которые можно увидеть из Гулкота: могучие горы, увенчанные заснеженными пиками. Я обращал к ним свои молитвы. Глупо, правда?

– Вовсе нет. Ты читал «Аврору Ли»?[21]

Земля наполнена святыми небесами,

На ней куст каждый Господом пылает,

Но только зрящие снимают обувь.

Ты просто снимал обувь, вот и все. И здесь ты не одинок: миллионы людей наверняка испытывают такие же чувства, ведь на земле великое множество священных гор. И еще был Давид, разумеется: «Возвожу очи мои к горам…»[22]

Аш рассмеялся:

– Знаю. Забавно, что ты говоришь это. Я всегда думал о Дур-Хайме, когда мы пели этот псалом в церкви. – Он обратил лицо к предгорьям и вздымавшимся за ними далеким горам, черным на фоне звездного неба, и негромко процитировал: – «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя». Знаешь, Уолли, когда я только-только прибыл в Англию и еще не освоился там, я все пытался определить, в какой стороне находятся Гималаи, чтобы обращаться к ним лицом во время молитвы, как Кода Дад и Зарин, которые всегда поворачивались в сторону Мекки. Помню, моя тетя пришла в совершенный ужас. Она сказала викарию, что я не только язычник, но еще и дьяволопоклонник.

– Ее можно понять, – снисходительно произнес Уолли. – Мне повезло больше. К счастью для меня, мои близкие так никогда и не узнали, что на протяжении многих лет я молился своему крестному отцу. Ну, ты понимаешь: «Бог Отец» для меня естественным образом трансформировался в «крестного отца»[23]. Тем более что мой старый крестный имел внушительные седые бакенбарды и золотую цепочку для часов и все его ужасно боялись. Признаюсь, я испытал сильнейшее потрясение, когда в конце концов обнаружил, что он вовсе не Бог и что я посылал свои прошения не по тому адресу. Все годы страстных молитв – коту под хвост. Это была катастрофа, честное слово.

Хохот Аша разбудил обитателя ближайшей палатки, и недовольный голос настойчиво попросил их заткнуться и дать человеку поспать спокойно.

Уолли ухмыльнулся и понизил голос:

– Нет, если серьезно, больше всего меня расстроила напрасная трата времени. Но потом я пришел к заключению, что важно само намерение. Мои молитвы шли от чистого сердца – как, наверное, и твои, – и потому Бог едва ли вменит нам в вину тот факт, что они посылались не по нужному адресу.

– Надеюсь, ты прав. А ты по-прежнему молишься, Уолли?

– Конечно, – ответил Уолли, искренне изумленный. – А ты?

– Иногда. Хотя толком не знаю, к кому обращаю свои молитвы. – Аш поднялся на ноги и отряхнул пыль и сухие травинки с одежды. – Пойдем, Галахад, пора возвращаться. Чертовы учения начнутся в три часа утра.

При данных обстоятельствах не приходится удивляться, что Уолли страстно возжелал вступить в Корпус разведчиков. Правда, в настоящее время он мало что мог сделать, поскольку сначала должен был выдержать экзамен на звание лейтенанта. Аш опасался, что попытка замолвить за друга словечко скорее навредит, нежели поможет ему, и потому пошел окольным путем: познакомил Уолли с лейтенантом Уиграмом Бэтти из разведчиков, дважды приезжавшим в Равалпинди по служебным делам, а позже с Зарином.

Зарин взял короткий отпуск в разгар июньской жары и приехал в Пинди с письмами от отца и брата и новостями о делах в полку и на границе. Он не стал задерживаться там: в любой день мог начаться сезон муссонов, а как только польют дожди, все броды через реки станут непроходимыми и на обратный путь уйдет много времени. Однако он пробыл достаточно долго, чтобы составить превосходное мнение о новом друге Ашока. Аш позаботился о том, чтобы Зарин лично убедился, что мальчик – отличный стрелок и прирожденный наездник, и побудил их двоих к разговорам, зная, что под его собственным своеобразным наставничеством и более традиционным наставничеством мунши Уолли сделал значительные успехи в изучении двух основных языков, использовавшихся на границе. И хотя сам Аш не стал восхвалять друга, Махду отозвался о нем в самых лестных выражениях.

– Он хороший сахиб, – сказал Махду, болтая с Зарином на задней веранде. – Старой школы: похож на Андерсона-сахиба в молодости. Учтивый и добрый, а также гордый и смелый, как лев. Наш мальчик стал совсем другим человеком, когда познакомился с ним. Он снова весел и жизнерадостен, смеется и сыплет шутками. Да, они оба славные мальчики.

Зарин привык считаться с мнением старика, а характер и достоинства самого Уолли сделали остальное. Уиграм Бэтти тоже присмотрелся, прислушался и одобрил, и они с Зарином вернулись в Мардан с самыми благоприятными отзывами, вследствие чего командование корпуса, постоянно искавшее хорошие кадры, обратило внимание на прапорщика Уолтера Гамильтона из 70-го пехотного полка как на возможное будущее пополнение.

Лето в тот год выдалось не такое ужасное, как предыдущее, но для Уолли оно было первым, и он претерпел все муки, какие зачастую выпадают на долю новичка, впервые подвергающегося действию нещадной индийской жары. Тропическая потница, фурункулез, москитная лихорадка, дизентерия, тропическая лихорадка и прочие вызванные жарой болезни поражали его одна за другой, а под конец он перенес сильный тепловой удар и несколько дней пролежал в темной комнате, твердо уверенный, что умирает, так и не успев осуществить ни один из своих многочисленных замыслов. По совету врача полковник отправил Уолли в горы поправить здоровье, и Ашу удалось получить отпуск и поехать вместе с другом.

В сопровождении Махду и Гулбаза они двое выехали на тонге в Мари, где для них были забронированы номера в одном из отелей, в это время года переполненных постояльцами, ищущими в горах спасения от нестерпимого зноя равнин.

По случаю своего спасения Уолли на радостях влюбился одновременно в трех молодых леди: хорошенькую девушку, сидевшую с матерью за соседним столом в столовой, и дочерей-двойняшек судьи высокого суда, который снимал коттедж на территории отеля. Неспособность юноши сделать окончательный выбор между ними помешала любому из трех романов развиться до серьезной степени, но они вдохновили его на написание изрядного количества любовных стихов, прискорбно слабых, и вызвали к жизни такой поток приглашений на званые обеды, балы и чаепития, что, если бы не вмешательство Аша, Уолли едва ли получил бы возможность насладиться отдыхом и покоем, предписанными доктором. Но Аш не имел намерения тратить свой отпуск на ухаживания за безмозглыми девчонками и ветреными соломенными вдовами, о чем и заявил весьма решительно, напоследок высказав мнение, что три предмета обожания Уолли являются тремя самыми скучными и неинтересными особами по эту сторону Суэцкого залива и что его скверные стишки вполне их достойны.

– Твоя беда в том, – ответствовал разгневанный поэт, – что у тебя нет души. И вдобавок у тебя нет ни капли здравого смысла, коли ты собираешься до конца жизни строить из себя женоненавистника только потому, что какая-то глупая девица безжалостно разрушила твои юношеские иллюзии. Тебе давно пора забыть твою Берту, или Беллу, или Белинду, или как там ее, и понять, что на свете есть другие женщины, причем весьма очаровательные. Правда, на них не обязательно жениться, – признал Уолли. – Я лично считаю, что солдату не следует жениться до тридцати пяти лет, самое малое.

– Праведный судья! – насмешливо сказал Аш. – Что ж, чем раньше мы сбежим от соблазна, тем лучше.

Они сбежали в Кашмир, оставив бо́льшую часть багажа в отеле и наняв горных пони для долгого путешествия из Мари в Барамулу, где они свернули с дороги, чтобы пострелять уток на озере Вулар и поохотиться на медведя и барса в горах над озером.

Уолли впервые поднялся высоко в горы. Завороженно глядя на белую вершину Нангапарбата (Голой горы), величественно вздымающегося над длинной заснеженной грядой, окружающей долину легендарной Лалла-Рук, он хорошо понял благоговейный трепет, в детстве побуждавший Аша возносить молитвы к Дур-Хайме. Вся горная местность показалась юноше бесконечно прекрасной – от усеянных лотосами озер и извилистых, окаймленных ивами рек до огромных деодаровых[24] и каштановых лесов, поднимающихся к покрытым глинистым сланцем участкам склонов, и громадных ледников, блистающих над границей вечных снегов. Уолли очень не хотелось покидать эти края, и Равалпинди показался еще более жарким, пыльным и неприятным против прежнего, когда в последний день отпуска двуколка грохотала по дороге военного городка, везя друзей обратно в бунгало. Но горный климат и долгие дни, проведенные на свежем воздухе, сделали свое дело. Уолли совершенно оправился и до конца жаркого сезона больше не болел.

Аш хорошо переносил жару, но канцелярская работа надоедала ему до безумия, а такой работы в Равалпинди всегда было много. Зарин, приехавший из Мардана, сообщил, что разведчики должны предоставить эскорт старшему сыну падишаха (королевы), когда тот посетит Лахор в ходе зимнего путешествия по Индии.

– Это великая честь, – сказал Зарин, – и мне ужасно жаль, что ты не разделишь ее с нами. Сколько еще они собираются держать тебя здесь прикованным к столу? Уже почти год прошел. Скоро будет три года, как ты не служишь в Корпусе разведчиков, а это слишком большой срок. Тебе пора возвращаться.

Но начальство было иного мнения. Они пообещали при первой же возможности отправить лейтенанта Пелам-Мартина подальше от границы и теперь, почти одиннадцать месяцев спустя, вышли из состояния апатии, вызванного жарой, и выполнили свое обещание.

От первого секретаря губернатора Пенджаба пришло письмо, именем его превосходительства предписывающее командиру полка отрядить подходящего британского офицера для сопровождения в Раджпутану двух сестер махараджи Каридкота, собиравшихся сочетаться браком с правителем Бхитхора. Главной обязанностью означенного офицера будет следить за тем, чтобы сестер махараджи принимали с должными почестями во всех британских гарнизонах по пути и чтобы они со своей свитой были обеспечены провизией. По прибытии в Бхитхор от него потребуется проследить за тем, чтобы условленный выкуп за невест был полностью выплачен, а невесты благополучно вышли замуж, после чего он сопроводит все общество обратно к границе Каридкота. Принимая во внимание все вышесказанное и учитывая предполагаемую многочисленность свиты, представляется важным, чтобы выбранный офицер не только бегло говорил на местных наречиях, но и хорошо знал особенности туземного характера и обычаи страны.

Именно последний пункт письма навел начальство на мысль о лейтенанте Пелам-Мартине, а тот факт, что подобное поручение, безусловно, уведет его далеко от северо-западной границы, окончательно решил дело. Самому Ашу не предложили выразить своего мнения на сей счет и не предоставили возможности отказаться от назначения. Он просто явился по вызову и получил приказ.

– Похоже, – с отвращением сказал Аш, описывая Уолли разговор с начальством, – им нужен человек, который исполнял бы роль пастушьей собаки, снабженца и няньки одновременно, прислуживая кучке визгливых женщин и дворцовых паразитов, и этот человек – я. Значит, в нынешнем сезоне в поло мне не поиграть. Плохо быть солдатом в мирное время.

– Если честно, по-моему, тебе чертовски повезло! – с завистью воскликнул Уолли. – Я бы очень хотел оказаться на твоем месте. Ты только подумай: увеселительное путешествие через всю Индию в качестве опекуна двух прекрасных принцесс!

– Двух толстомордых неряшливых девиц, скорее всего, – мрачно ответил Аш. – Бьюсь об заклад, они жирные, избалованные и прыщавые и еще не вышли из школьного возраста.

– Вздор! Все принцессы восхитительно прекрасны. Во всяком случае, должны быть. Я словно воочию их вижу: кольца на пальцах, колокольчики на щиколотках и волосы как у Рапунцель… хотя нет, она была блондинкой. А они брюнетки. Я обожаю брюнеток. Может, ты попросишь, чтобы я поехал с тобой, а? В качестве твоей правой руки: главного повара и мойщика бутылок. Тебе наверняка понадобится помощник.

– Как собаке пятая нога, – нелюбезно заметил Аш.

Через пятнадцать дней он попрощался с Уолли и в сопровождении Махду, Гулбаза, своего старшего саиса Кулурама, косильщика и полудюжины слуг рангом пониже пустился в путь к Динагунджу, маленькому городку в Британской Индии, где свадебная процессия, сейчас находившаяся под опекой окружного инспектора, ожидала его прибытия.

14

Динагундж лежал на подступах к предгорьям, на расстоянии дня пути от границы независимого княжества Каридкот и почти в двадцати милях от ближайшего британского гарнизона.

Размерами не больше деревни, он ничем не отличался от сотен других маленьких городков в северной части территории, орошаемой реками Чинаб, Рави и Биас, и численность населения там редко превышала две тысячи. В настоящий момент, однако, данная цифра значительно увеличилась: секретарь губернатора недооценил ситуацию, когда в своем письме предположил, что свита принцесс будет многочисленной, ибо в действительности она оказалась просто громадной.

Собрание слуг и придворных, посланное махараджей Каридкота сопровождать сестер, численно превосходило население Динагунджа почти в четыре раза, и по прибытии на место Аш обнаружил, что городок превратился в придаток лагеря, все продукты и корм на базаре раскуплены, запасы воды быстро иссякают, отцы города находятся в состоянии, близком к истерике, а окружной инспектор, формально управляющий лагерем, лежит с малярией.

Подобная ситуация обескуражила бы многих людей гораздо старше и опытнее Аша. Но начальство сделало неплохой выбор, когда поручило данную миссию лейтенанту Пелам-Мартину (временно повышенному в звании до капитана в силу важности своих обязанностей). Шум, гам и сумятица, которые на стороннего наблюдателя произвели бы впечатление мятежа, не повергли в смятение человека, выросшего на базарах индийского города и еще в малом возрасте привыкшего к сумасбродству, неразберихе и хитросплетениям жизни во дворце индийского князя.

Размеры лагеря и царивший в нем беспорядок не показались Ашу из ряда вон выходящими. Он не забыл бракосочетания Лалджи и армию сопровождающих лиц, прибывших с невестой в Гулкот и заполонивших город и Хава-Махал, словно туча саранчи. Но невеста Лалджи была всего лишь дочерью мелкого горного раджи, тогда как брат каридкотских принцесс являлся махараджей и правителем довольно крупного княжества, а потому следовало ожидать, что их свита окажется значительно больше. Здесь требовался всего-навсего человек, способный принимать решения и отдавать необходимые приказы, а Аш недаром служил в Корпусе разведчиков и учился уму-разуму у сыновей Коды Дада. Он чувствовал себя в своей стихии.

Он сразу отправил Гулбаза на поиски человека, способного проводить их к окружному инспектору, и в скором времени они уже ехали по запруженному народом лагерю, ведомые пожилым мужчиной в форме (вероятно, форме каридкотской армии), который размахивал налево-направо ножнами с ржавой кривой саблей, прокладывая путь через беспорядочно толкущуюся, гомонящую толпу людей и животных.

Палатка окружного инспектора стояла под деревом шал, и ее обитатель лежал пластом на походной кровати, беспомощно трясясь в лихорадочном ознобе. У него была температура тридцать девять и четыре десятых градуса (почти такая же, как температура воздуха в палатке), и он искренне обрадовался при виде своего преемника. Мистер Картер был молод и назначен в округ совсем недавно, а поскольку он впервые болел малярией, едва ли приходится удивляться, что вся ситуация представлялась бедняге подобием кошмарного сна. Донельзя измученный бесконечным потоком прошений, жалоб и обвинений, полной неразберихой, жарой и шумом – особенно шумом, – он ощущал свою голову наковальней, по которой беспрестанно бьют молоты, и появление Аша, готового снять с него груз ответственности, стало для него таким же спасением, как вода для томимого жаждой путника в пустыне.

– Прошу прощения, – прохрипел окружной инспектор. – Ужасный кавардак. Боюсь, вы найдете, что дела здесь… в некотором беспорядке. Недисциплинированные попрошайки… Лучше, чтобы они продолжили путь по возможности скорее… пока не начнется массовое побоище. И еще надо позаботиться о мальчике… Джоти. Брат махараджи. Первый наследник. Прибыл вчера вечером. Должен вам сказать…

Мистер Картер попытался обрисовать Ашу ситуацию в целом и дать представление о проблемах и вопросах, требующих решения, но было ясно, что мысли у него путаются и язык не слушается, и в конце концов он послал за своим секретарем-индийцем, который бойко доложил о приданом, содержавшемся в двадцати окованных железом сундуках, и о значительной сумме наличных денег, выделенной на путешествие, достал списки с перечнем слуг и придворных, вьючных животных, палаток, продовольственных припасов и маркитантов, но признал, что цифры в них приблизительные и, вероятно, несколько ниже реальных. Даже на бумаге размеры свиты потрясали воображение: в нее входили артиллерийская батарея и два пехотных полка махараджи, а также двадцать пять слонов, пятьсот верблюдов, несметное количество лошадей и не менее шести тысяч сопровождающих.

– Не было никакой надобности посылать такую толпу. Бахвальство, вот и все, – хрипло прошептал окружной инспектор. – Но ведь он еще совсем мальчик. И семнадцати не исполнилось… Я о махарадже. Его отец умер два года назад, и это… это для него возможность похвастаться перед другими князьями. И перед нами, разумеется. Напрасная трата денег, но с ним бесполезно спорить. Трудный юноша… хитрый…

Похоже, молодой махараджа сопроводил сестер до границы своего княжества, а потом повернул назад и отправился на охоту, оставив громадную свиту на попечение окружного инспектора, имевшего приказ довести все сборище до Динагунджа, а там передать под ответственность капитана Пелам-Мартина из кавалерии разведчиков. Но ни его превосходительство губернатор Пенджаба, ни военное начальство в Равалпинди не представляли, насколько огромной будет свита. И не знали, что в последний момент она получит пополнение в лице десятилетнего брата махараджи, Джоти.

– Не знаю, зачем они его прислали. Хотя догадываюсь, – невнятно произнес окружной инспектор. – Несносный ребенок… До вчерашнего вечера я даже не знал, что он здесь… Лишняя головная боль. Ох, ладно… теперь за него отвечаете вы, слава богу! Сочувствую вам…

Надлежало выполнить еще много формальностей, и к тому времени, когда все они были улажены, день уже клонился к вечеру. Но больной мужчина настоял на своем немедленном отъезде – не только потому, что жаждал тишины, покоя и свежего воздуха, но и потому, что сознавал неизбежные трудности двоевластия. Дела в лагере больше его не касались, и чем скорее он уберется отсюда, тем лучше. Слуги перенесли мистера Картера в паланкин и потрусили с ним прочь по пыльной дороге, залитой светом предзакатного солнца, а Аш вышел из палатки, чтобы принять руководство лагерем.

Первый вечер прошел сумбурно. Едва лишь паланкин окружного инспектора скрылся из виду, его преемника осадила шумная толпа с требованиями выплаты жалованья, обвинениями в воровстве, грубости и прочих видах притеснения, с громкими жалобами по самым разным поводам: от неудовлетворительных условий проживания до конфликта между погонщиками верблюдов и махаутами. Такое поведение людей объяснялось просто: возраст и звание нового сахиба, сменившего Картера-сахиба, наводили на мысль о неопытности, и на основании одного только этого обитатели лагеря и отцы города пришли к заключению, что сиркар прислал почти оскорбительно некомпетентного представителя на роль «пастушьей собаки, снабженца и няньки». Посему они повели себя вполне предсказуемо, но уже примерно через пять минут поняли ошибочность своего первого впечатления.

«Я обратился к ним с речью, – так описывал Аш эту сцену в письме к Уолли, – и в самом скором времени нам удалось уладить все вопросы». Подобное описание, вероятно, не хуже любого другого, хотя оно не дает понятия о сильном впечатлении, произведенном словами и самой личностью Аша на шумное собрание людей в каридкотском лагере. Они никогда прежде не встречали сахиба, умеющего говорить на их языке столь свободно и красочно, как этот молодой сахиб, или вкладывать столько убедительности и здравого смысла в десяток четких коротких фраз. Немногие ангрези-логи, с которыми этим людям прежде доводилось сталкиваться, были либо вежливыми чиновниками, усердно, но безуспешно пытавшимися понять чуждую им точку зрения, либо менее вежливыми сахибами, приезжавшими с инспекцией или с целью поохотиться, которые легко теряли самообладание и кричали на них, когда были чем-то недовольны. Пелам-сахиб держался совершенно иначе. Он говорил с ними как многоопытный сирдар, хорошо знающий жизненный уклад своих людей и обычаи своего округа и привыкший к безоговорочному подчинению. Аш, как станет видно впоследствии, многому научился на полковых дурбарах.

Собравшиеся выслушали Аша и прониклись к нему приязнью: вот человек, который их понимает и которого они понимают. К тому времени, когда они свернули палатки и приготовились двинуться в путь, все предъявленные городскими жителями счета были оплачены, почти все спорные вопросы улажены, а Аш умудрился встретиться и обменяться любезностями с большинством высокопоставленных придворных из свиты, хотя не успел разобраться, кто есть кто, и запомнил лишь длинную череду из многих десятков лиц, каждое из которых на мгновение пряталось за ладонями, сложенными в традиционном индийском жесте приветствия. Позже он получит возможность узнать всех поближе, но сейчас самым важным было поскорее тронуться в путь. Совет поторопиться, данный окружным инспектором, казался разумным, и Аш решил вести огромную процессию со всей возможной скоростью и нигде не задерживаться более чем на одну-две ночи, чтобы не повторить допущенной в Динагундже ошибки, состоявшей в злоупотреблении гостеприимством местных жителей. Почти восемь тысяч людей и свыше четырех тысяч вьючных животных страшнее нашествия саранчи, и Аш ясно понимал, что без тщательно спланированных и продуманных действий они произведут на своем пути чудовищное опустошение и разорение.

В первый день похода он не смог уделить внимание отдельным людям, потому что постоянно ездил взад-вперед вдоль длинной колонны, оценивая ее численный состав, построение, возможную предельную скорость передвижения и таким образом бессознательно выполняя одну из ролей, упомянутых в разговоре с Уолли, – роль пастушьего пса. Особых трудностей у него не возникало, поскольку двигались они медленно. Растянувшаяся на милю колонна, окутанная облаками пыли, шла таким же неспешным шагом, как слоны, и часто останавливалась, чтобы отдохнуть, поболтать, побраниться, подождать отставших или набрать воды в колодцах у обочины дороги. По меньшей мере треть слонов несла поклажу, а все остальные – кроме четырех парадных слонов – везли значительное количество каридкотских солдат и причудливый набор оружия, включающий тяжелые железные пушки.

Четыре парадных слона несли на спинах роскошные паланкины из чеканного золота и серебра, в которых раджкумари со своими придворными дамами, младшим братом и несколькими высокопоставленными особами из числа сопровождающих лиц поедут в день бракосочетания. Изначально предполагалось, что невесты будут в них путешествовать, но из-за медленной развалистой поступи огромных животных паланкины сильно раскачивались, и младшая невеста (а также главная, так как она приходилась махарадже родной сестрой) вскоре пожаловалась на тошноту и потребовала пересадить ее вместе с сестрой, с которой не желала расставаться, в ратху – запряженную волами повозку с куполообразной крышей и расшитыми занавесями.

– Принцесса сильно нервничает, – пояснил старший евнух, извиняясь перед Ашем за задержку, вызванную этими перемещениями. – Она никогда прежде не покидала стен зенаны, и она тоскует по дому и сильно напугана.

В первый день они покрыли менее девяти миль, а по прямой так всего три, ибо дорога вилась и петляла между низкими, покрытыми кустарником холмами, представляющими собой просто складки почвы. Было ясно, что нередко они будут проходить еще меньшее расстояние, и тем же вечером, изучив топографическую карту местности и подсчитав, что за неделю они будут преодолевать в среднем пятьдесят-шестьдесят миль, Аш понял: если так пойдет и дальше, он вернется в Равалпинди лишь через несколько месяцев. Эта мысль ничуть его не расстроила: кочевая жизнь с постоянной сменой пейзажей очень нравилась ему и он испытывал радостное возбуждение от сознания, что свободен от надзора старших по званию офицеров, несет единоличную ответственность за несколько тысяч людей и ни перед кем не обязан отчитываться.

В середине следующего дня Аш запоздало вспомнил о прибытии младшего брата махараджи, но на вопрос, может ли он засвидетельствовать свое почтение маленькому принцу, получил ответ, что тому нездоровится (говорят, он переел сластей) и лучше подождать один-два дня. Сахиба известят, как только ребенок полностью оправится. А пока, в знак особого расположения, он приглашается на встречу с сестрами принца.

Шатер невест был самым большим в лагере, а поскольку его всегда разбивали первым, остальные палатки стояли вокруг него концентрическими кругами: палатки внутреннего круга занимали придворные дамы, служанки и евнухи, а палатки второго круга – высокие должностные лица, дворцовые стражники и малолетний принц со своей личной прислугой. Здесь же по праву полагалось размещаться и Ашу, но он предпочитал место потише и подальше от центра и распорядился ставить свою палатку на окраине лагеря, которая в данный вечер находилась на значительном расстоянии от шатра невест. На встречу его сопроводили два офицера из стражи и пожилой господин, накануне вечером представленный Ашу как Рао-сахиб, брат покойного махараджи и дядя двух принцесс.

Традиция парды – ношения чадры и затворничества женщин, – перенятая индусской Индией от мусульманских завоевателей, не уходила корнями в далекое прошлое страны, поэтому не так уж и удивительно, что Ашу позволили увидеться с двумя его подопечными. Будучи сахибом и чужестранцем, а самое главное, представителем британской власти, в чьи обязанности входило заботиться о безопасности и благополучии принцесс в ходе путешествия, он заслуживал особого отношения и удостоился чести побеседовать с ними (подобной чести не удостоился бы любой другой мужчина, не относящийся к числу близких родственников). Разговор, однако, был коротким и происходил отнюдь не с глазу на глаз, а в присутствии дяди девушек и второго пожилого родственника, Малдео Рая, а также компаньонки – дальней родственницы по имени Анпора-Баи, нескольких придворных дам, евнуха и полудюжины малолетних ребятишек. Ради соблюдения приличий обе невесты и Анпора-Баи частично прикрывали лицо свободным концом расшитого, отделанного бахромой сари таким образом, чтобы видными оставались только глаза и часть лба. Но так как сари были из тончайшего бенаресского шелка, этот жест носил скорее символический характер, и Аш получил возможность составить ясное представление о внешности девушек.

«Ты был совершенно прав насчет них, – написал он Уолли в пространном постскриптуме к письму с рассказом о своем прибытии в лагерь. – Они чудо как хороши. Во всяком случае, младшая. Ей еще не стукнуло четырнадцати, и она очень похожа на супругу Шах-Джахана, владычицу Таджа с той миниатюры. Я сумел хорошо рассмотреть ее: один из детишек дернул ее за сари, пытаясь привлечь к себе внимание, и вырвал у нее из руки уголок ткани, прикрывавший лицо. Она прелестнейшее создание из всех, какие тебе доводилось встречать в жизни, и благодарение Небу, что ты не можешь увидеть сию юную особу, ибо ты, впечатлительный кельт, влюбился бы в нее с первого взгляда и не знал бы удержу в своей страсти. Ты бы рифмовал свои „кровь“, „любовь“ и „вновь“ на всем пути отсюда до Бхитхора, а я едва ли сумел бы вынести такое. Слава богу, я нечувствительный мрачный мизантроп! Вторая сестра держалась незаметно, и она вполне взрослая, восемнадцати лет самое малое, – старая дева по здешним понятиям. Я не понимаю, почему ее не выдали замуж несколько лет назад, могу лишь предположить, что она дочь какой-нибудь младшей жены или, возможно, наложницы покойного махараджи, и она, насколько я сумел рассмотреть, не отвечает индийским представлениям о красоте. Да и моим тоже, коли на то пошло. Слишком высокая, и лицо у нее скорее квадратное. Я предпочитаю овальные лица. Но глаза восхитительные – глубокие, как „озерки Есевонские, что у ворот Батраббима“[25], и не черные, как у сестры, а цвета торфяной воды, с золотыми крапинками. Ну разве не хотел бы ты оказаться на моем месте?»

Пускай Аш и зарекомендовал себя нечувствительным мрачным мизантропом, однако тот факт, что каридкотские принцессы оказались далеко не дурнушками, добавил приятной остроты ситуации, хотя он не рассчитывал видеться с ними часто, так что их наружность не имела особого значения. Но все же сознание, что он сопровождает двух очаровательных молодых особ, а не толстомордых неряшливых девиц, какими рисовал их в своем воображении, привнесло во все происходящее романтический оттенок и даже придало некую чарующую привлекательность шуму, грязи и неудобствам огромного лагеря. И Аш неспешным шагом вернулся к своей палатке, напевая себе под нос старую детскую песенку, в которой говорилось о даме, ехавшей к Банбери-Кросс «с кольцами на пальцах и бубенцами на щиколотках», и вспоминая имена легендарных красавиц, чьи истории описаны в «Раджастхане» Тода[26]: четырнадцатилетней Хамеду, супруги Хамаяна; прелестной Падмини, «прекраснейшей на свете», чья роковая красота стала причиной первого и самого страшного разграбления Читора; Мумтаз-Махал, «Жемчужины Дворца», в память о которой скорбящий муж воздвиг беломраморное чудо Тадж-Махал. Наверное, Уолли все-таки прав и все принцессы действительно прекрасны.

Слишком заинтересованный невестами, Аш окинул лишь беглым взглядом всех остальных присутствующих, на иных из которых стоило бы обратить внимание. А поскольку на следующий день они собирались закончить переход на окраине городка, где размещался маленький британский гарнизон, он поехал вперед, чтобы переговорить с командиром, и в тот вечер больше не видел почти никого из своих подопечных, ибо начальник гарнизона пригласил его на обед.

В отличие от Уолли хозяин дома считал, что британскому офицеру, получившему такое задание, какое поручили Ашу, можно только посочувствовать, о чем он и сообщил, когда они пили портвейн и курили сигары после обеда.

– Признаться, я вам не завидую, – сказал начальник гарнизона. – Слава богу, мне вряд ли когда-нибудь поручат подобное дело! Должно быть, почти невозможно жить среди такого множества туземцев, не попадая впросак по двадцать раз на дню, и, честно говоря, я не представляю, как вам это удается.

– Вы о чем? – недоуменно спросил Аш.

– Да об этих кастовых делах. С мусульманами трудностей не возникает: они не придают особого значения тому, в чьем обществе едят и пьют или кто готовит и подает пищу, и у них мало религиозных табу. Но индусы со своими кастами зачастую создают самые ужасные проблемы. Они настолько связаны различными замысловатыми правилами, традициями и ограничениями, налагаемыми на них религией, что чужак среди них должен держаться, как Агаг[27], чтобы ненароком не оскорбить их или не поставить в неловкое положение. Признаться, я нахожу это чертовски сложной проблемой.

Дабы проиллюстрировать изъяны кастовой системы, начальник гарнизона поведал длинную историю про одного сипая, который был ранен в битве и оставлен на поле боя, сочтенный за мертвого, но потом очнулся и много дней брел по джунглям, еле живой от голода, в горячечном жару, с помраченным от жажды рассудком. В конце концов он повстречал маленькую девочку, пасшую коз, и она дала несчастному молока, которое, несомненно, спасло ему жизнь. В скором времени он случайно наткнулся на нескольких солдат из своего полка, и они доставили его в ближайший госпиталь, где он, тяжелобольной, пролежал много месяцев, прежде чем выписался и вернулся к своим служебным обязанностям. Через несколько лет он получил отпуск для поездки домой и по прибытии туда рассказал свою историю. Отец сипая моментально заявил, что, судя по описанию, девочка могла принадлежать к касте неприкасаемых, а коли так, значит его сын осквернен и не может оставаться в родном доме, потому что своим присутствием оскверняет его. Никакие доводы не возымели действия, и не только семья, но и все жители деревни отвернулись от него как от парии и нечистого. И лишь после дорогостоящих обрядов, за проведение которых жрецы потребовали у него все накопленные за жизнь сбережения до последней аны, он был объявлен очищенным и получил разрешение снова войти в родной дом.

– И все это только потому, – сказал начальник гарнизона в заключение, – что когда-то бедняга, обезумевший от тяжелых ран и жажды, находившийся при последнем издыхании, принял чашку молока из рук ребенка, предположительно принадлежавшего к касте неприкасаемых. Очевидно, ему следовало предпочесть мучительную смерть малой вероятности осквернения. Ну что вы на это скажете? И уверяю вас, история совершенно правдива: один мой родственник услышал ее от самого сипая. Она просто показывает, с чем нам приходится сталкиваться в этой стране. Впрочем, полагаю, вы и сами уже знаете.

Аш узнал это много лет назад. Но он не стал говорить этого, а сказал лишь, что, по его мнению, фанатичное почитание буквы закона и навязчивый страх осквернения распространены главным образом среди жрецов, которые извлекают из них выгоду, и представителей средних слоев общества. Знать в меньшей степени одержима таким страхом, а принцы крови, уверенные в своем превосходстве над людьми низшего происхождения, обычно считают себя вправе толковать общепринятые правила в соответствии со своими прихотями – несомненно, подбодренные сознанием, что, если они выйдут за границы дозволенного, им достаточно заплатить браминам и те оправдают их в глазах богов.

– Дело здесь не в широте взглядов и терпимости, – сказал Аш. – Просто они твердо верят в богоданное право монархов, что неудивительно, если вспомнить, что многие княжеские династии убеждены в своем происхождении от того или иного бога – или от солнца, или от луны. А когда веришь в такое, ты обязательно чувствуешь себя не совсем таким, как остальные люди, и можешь позволить себе поступки, каких представители менее благородных и древних родов никогда не посмеют совершить.

– Возможно, вы правы, – согласился начальник гарнизона. – Но, должен признать, я не знаком ни с одним из правящих князей. Еще портвейна?

Разговор перешел на охоту и лошадей, и Аш вернулся в свою палатку далеко за полночь.

Назавтра с утра пораньше зарядил дождь и подул крепкий ветер, и потому Аш смог поспать подольше: при таких погодных условиях лагерь снимался с места позже обычного. Из-за скверной погоды он снова лишился возможности уделить достаточное внимание своим многочисленным спутникам, которые, в отличие от него, спасаясь от дождя, кутались в плащи или одеяла, скрывавшие лица. Впрочем, Аш не беспокоился на сей счет – позже у него будет времени с избытком – и с великим удовольствием рысил себе по дороге в молчании. Даже перспектива провести день в мокром седле, низко наклонив голову, чтобы спрятать лицо от порывистого ветра, яростно треплющего мокрый плащ, и хлестких дождевых струй, казалась бесконечно предпочтительнее унылого прозябания за письменным столом в равалпиндской конторе. Почти полное отсутствие всякой бумажной работы являлось, по мнению Аша, одним из главных преимуществ нынешней его миссии; второе же заключалось в том, что любые вероятные проблемы, скорее всего, окажутся знакомыми и будут отличаться от проблем, часто возникавших на полковых дурбарах, лишь по степени важности, но не по существу, а потому справиться с ними не составит труда.

Но здесь он ошибался, и вечером того самого дня ему предстояло столкнуться с проблемой не только незнакомой, но и в высшей степени трудноразрешимой. И потенциально чрезвычайно опасной.

В том, что Аш оказался совершенно не готов к ней, был виноват главным образом он сам, хотя недостаточно подробные переговоры по делу между военным штабом в Равалпинди и командующим Корпусом разведчиков вкупе с недостаточно обстоятельными инструкциями со стороны политического департамента и болезнью окружного инспектора тоже могли сыграть свою роль. Но именно изначальное пренебрежительное отношение Аша к возложенной на него миссии, воспринятой им как необходимость выступить «в роли пастушьей собаки и провожатого для двух неряшливых девиц и кучки визгливых женщин», привело к тому, что он допустил ошибку, какую часто совершал в младших классах школы: не счел нужным сделать домашнее задание.

Вина лежала на нем одном. Он просто-напросто не потрудился ничего узнать об истории и связях княжества, принцесс которого собирался эскортировать на бракосочетание, а начальство в Равалпинди не снабдило Аша никакой информацией, полагая, что окружной инспектор мистер Картер введет его в курс дела, и никак не предвидя, что приступ малярии помешает упомянутому джентльмену сделать это. В результате Аш приступил к выполнению своих обязанностей в состоянии блаженного неведения, ни сном ни духом не догадываясь о грядущих трудностях. Даже известие, что младший брат махараджи в самый последний момент решил присоединиться к свите и будет путешествовать с ними, не произвело на него особого впечатления. В конце концов, почему бы ребенку не сопроводить своих сестер на свадьбу? Он не придал присутствию юного Джоти никакого значения и, вежливо справившись о здоровье мальчика, напрочь о нем забыл. Но в тот вечер, после наступления темноты, один из слуг явился к Ашу с сообщением, что принц полностью оправился от недомогания и желает увидеться с ним.

Дождь несколько часов назад закончился, и небо снова было ясным, когда Аша, одетого по такому случаю в парадную форму, снова провели через шумный, освещенный фонарями лагерь к расположенной неподалеку от шатра принцесс палатке, возле которой стоял вооруженный древним тулваром стражник и ждал зевающий слуга, готовый ввести посетителя к высокой особе. Снаружи на железном шесте висел один-единственный фонарь «молния», и, войдя в палатку, Аш на мгновение зажмурился, ослепленный ярким светом полудюжины европейских ламп, которые обычно использовались с шелковыми или бархатными абажурами, но сейчас стояли неприкрытые на низких столиках, выстроенных полукругом перед грудой подушек, где сидел пухлый бледный мальчик.

Несмотря на полноту и бледность, он был красивым ребенком, и щурившийся от света Аш внезапно вспомнил Лалджи, каким он увидел его в первый день своего пребывания в Хава-Махале. Мальчик был примерно того же возраста, что и Лалджи в ту пору, и – насколько Аш помнил ювраджа – походил на него, точно родной брат. Хотя Лалджи значительно уступал в привлекательности этому ребенку и уж точно не поднялся бы на ноги, дабы поприветствовать гостя, как сделал Джоти. Сходство между ними заключалось главным образом в одежде и выражении лица, ибо Лалджи тогда был одет в похожий наряд и тоже казался мрачным, раздраженным – и очень напуганным.

Аш низко поклонился в ответ на приветствие мальчика и подумал при этом, что, если все принцессы (согласно утверждению Уолли) прекрасны, остается лишь сожалеть, что все юные принцы непременно одутловаты, раздражены и напуганы. Во всяком случае, все, каких он встречал прежде.

Абсурдность этой мысли вызвала у него улыбку, и он все еще продолжал улыбаться, когда выпрямился и… посмотрел прямо в лицо, которое даже сейчас, по прошествии многих лет, узнал мгновенно, оцепенев от потрясения, – лицо мужчины, стоявшего сразу за маленьким принцем и всего в трех шагах от него самого, чьи прищуренные глаза имели все то же коварное, все то же жутковатое холодно-оценивающее и злобное выражение, столь хорошо знакомое Ашу в далекую пору, когда их обладатель был любимым придворным Лалджи и шпионом нотч.

Это был Биджурам.

Улыбка на лице Аша застыла, превратившись в окаменелую гримасу, и сердце у него подпрыгнуло и забилось неровно. Быть такого не может! Наверное, он ошибается! Однако он знал, что не ошибается. И в следующий миг Аш отчетливо понял, почему мальчик по имени Джоти напомнил ему Лалджи: просто Джоти приходился Лалджи либо родным, либо двоюродным братом.

Он не мог быть Нанду в силу своего возраста. Но у нотч было еще двое сыновей, и впоследствии она вполне могла родить еще нескольких. Или это сын Лалджи?.. Да нет, вряд ли. Значит, двоюродный брат или племянник? Сын или внук одного из братьев прежнего раджи Гулкота?..

Аш осознал, что несколько присутствующих начинают смотреть на него с любопытством, но в прищуренных глазах Биджурама нет ни тени узнавания. Обычное коварство – да. И злоба. А оценивающее выражение, вероятно, просто означало, что Биджурам пытается определить степень важности нового сахиба и прикидывает, придется ли ему угождать, ибо ни при каких обстоятельствах он не смог бы узнать в этом сахибе конюшонка, много лет назад спасшего жизнь ювраджу Гулкота.

Аш с усилием отвел глаза и принялся отвечать на вежливые вопросы маленького принца. Вскоре сердце у него забилось ровно, и он смог окинуть беглым взглядом палатку, проверяя, нет ли там еще кого-либо из знакомых. Таких оказалось по меньшей мере двое. Но все равно опасность разоблачения не грозила Ашу, поскольку никто в Гулкоте, кроме Коды Дада (а тот никогда никому не сказал бы), не мог знать, что сын Ситы в действительности являлся ангрези. Ничто не связывало мальчика Ашока с капитаном Аштоном Пелам-Мартином из Корпуса разведчиков, и между ними было мало сходства. Но вот Биджурам не изменился. Правда, он заметно растолстел и начал седеть, и морщины у него на лице, появившиеся от разгульного образа жизни еще в молодые годы, стали глубже, но и только. Он остался таким же холеным, щеголеватым и коварным, и он по-прежнему носил подвеску с огромным бриллиантом в одном ухе. Но почему он здесь и в каком родстве состоит юврадж Гулкота с десятилетним Джоти? И кого или чего боится маленький мальчик?

Аш слишком часто видел страх, чтобы не узнать его сейчас. Все признаки страха были налицо: расширенные, лихорадочно блестящие глаза и быстрые взгляды, постоянно бросаемые налево-направо и через плечо; напряженные мышцы и резкие, нервные повороты головы; непроизвольная дрожь рук и судорожно сжатые кулаки.

Именно так в свое время выглядел и Лалджи, с полным на то основанием. Но этот мальчик не наследник престола. Он всего лишь младший брат махараджи, а потому едва ли кто-нибудь может желать ему зла. Скорее всего, он просто сбежал из дворца, чтобы присоединиться к свадебной процессии против воли старших, и только теперь начал сознавать последствия своей выходки.

«Возможно, он просто избалованный мальчишка, который зашел слишком далеко и боится крепкой взбучки, – подумал Аш. – И если он действительно сбежал без спроса, бьюсь об заклад, что по наущению Биджурама… Я должен разузнать побольше о его семье. Обо всех родственниках. Мне следовало сделать это раньше».

Маленький принц принялся представлять присутствующих, и Аш поприветствовал Биджурама и обменялся с ним несколькими формальными фразами, приличествующими случаю, прежде чем перешел к следующему человеку. Через десять минут встреча завершилась, и Аш зашагал в полумраке через лагерь, слегка дрожа – не только потому, что ночной воздух показался холодным после жаркой, слишком ярко освещенной палатки. Аш глубоко, прерывисто вздохнул, испытывая такое облегчение, будто минуту назад вырвался из ловушки, и со стыдом обнаружил, что ладони у него ноют там, где остались глубокие следы от ногтей: он лишь сейчас заметил, что все это время крепко стискивал кулаки.

Той ночью палатка Аша стояла под баньяном ярдах в пятидесяти от границы лагеря, за скоплением палаток поменьше, где размещались его личные слуги. Проходя мимо них, он передумал посылать за одним из каридкотских секретарей, так как увидел Махду, курящего кальян на свежем воздухе, и сообразил, что старик наверняка уже успел разведать всю информацию о правящей династии Каридкота, какой располагает любой житель этого княжества. Махду любил сплетничать, а поскольку он вступил в общение со многими людьми, незнакомыми Ашу, то явно узнал такие вещи, которые не принято рассказывать сахибам.

Аш остановился возле старика и сказал приглушенным голосом:

– Пойдем поговорим в моей палатке, ча-ча, мне нужен совет. Возможно, ты сумеешь сообщить мне много полезного. Давай руку. Я понесу кальян.

В палатке Аша висел фонарь «молния» с прикрученным фитилем, но он предпочел сесть снаружи, под узким навесом в густой тени баньяна, откуда открывался вид на широкую равнину, тускло освещенную звездами. Махду удобно устроился на корточках, а Ашу, облаченному в стесняющую движения парадную форму, пришлось удовольствоваться складным стулом.

– Что ты хочешь знать, сынок? – спросил старик, используя обычное в прошлом обращение, крайне редко употребляемое в последнее время.

Аш ответил не сразу. С минуту он сидел молча, прислушиваясь к бульканью кальяна и приводя в порядок свои мысли. Наконец он медленно проговорил:

– Прежде всего я хочу знать, какая связь существует между махараджей Каридкота, чьих сестер мы сопровождаем на бракосочетание и чей брат путешествует с нами, и неким раджой Гулкота. Такая связь есть, я уверен.

– Ну разумеется, – удивленно ответил Махду. – Это один и тот же человек. Владения махараджи Каридкота граничили с владениями его двоюродного брата, раджи Гулкота, и, когда махараджа умер, не оставив наследника, раджа отправился в Калькутту и заявил самому лат-сахибу о своих притязаниях на земли и титул брата. Поскольку он приходился покойному самым близким родственником, его требование было удовлетворено, и два княжества объединились в одно, которое переименовали в Каридкот. Как так вышло, что ты этого не знаешь?

– Просто я слепец… и дурак! – Аш говорил почти шепотом, но в нем слышалась глубокая горечь, поразившая Махду. – Я страшно разозлился, когда понял, что для генералов в Равалпинди это задание – всего лишь предлог, чтобы отослать меня подальше от моих друзей на границе, и даже не потрудился задать какие-то вопросы и хоть что-то выяснить. Хоть что-то!

– Но какая тебе разница, кто они такие, это княжеское семейство? Какое тебе дело до них? – спросил старик, встревоженный странным тоном Аша.

Махду не знал истории про Гулкот. Полковник Андерсон посоветовал держать ее в тайне на том основании, что чем меньше людей будет знать о прошлом Аша, тем лучше, ведь жизнь мальчика зависела от того, насколько основательно затеряются его следы. Ашу запрещалось упоминать о своей жизни в Гулкоте при Махду или Алаяре, и он не желал ничего рассказывать сейчас. Вместо этого он сказал:

– Человек должен располагать всей возможной информацией о людях, находящихся на его попечении, чтобы… случайно не оскорбить их по неведению. Но сегодня я понял, что не знаю ровным счетом ничего. Даже того… Когда умер старый раджа, Махду? И кто такой этот старик, которого мне представили как его брата?

– Рао-сахиб? Он всего лишь сводный брат, года на два старше. Будучи сыном наложницы, он не мог унаследовать престол, который перешел к младшему сыну, рожденному рани. Но Рао-сахиб всегда пользовался любовью и уважением в семье. Что же касается раджи, то есть махараджи, то он умер года три назад, кажется. И именно его сын, брат наших раджкумари, сейчас восседает на престоле.

– Лалджи, – прошептал Аш.

– Кто?

– Старший сын. Это его «молочное» имя. Но ведь ему сейчас должно быть…

Аш осекся, внезапно вспомнив, что окружной инспектор назвал махараджу Каридкота еще совсем мальчиком, которому и семнадцати не исполнилось.

– Нет-нет. Это сын не от первой жены, а от другой. Младший сын. Старший погиб за несколько лет до кончины отца. По слухам, он играл с обезьянкой на крепостной стене, сорвался с нее и разбился насмерть. Это был несчастный случай, – сказал Махду, а потом тихо добавил: – По крайней мере, так говорят.

«Несчастный случай!» – подумал Аш. Такой же несчастный случай, какой едва не произошел раньше. Не сам ли Биджурам столкнул ювраджа со стены? Или Панва, или… Бедный Лалджи! Аш содрогнулся, представив последний момент леденящего ужаса и долгое, долгое падение с крепостной стены на скалы внизу. Бедный Лалджи… Бедный маленький юврадж. Значит, они все-таки расправились с ним и нотч победила. Именно ее сын Нанду – испорченный, невоспитанный ребенок, истошно вопящий, когда его выдворяли из приемного зала во время визита в Гулкот полковника Бинга, – именно он сейчас был махараджей нового княжества Каридкот. А Лалджи умер…

– Похоже, эта семья претерпела много бедствий в последние годы, – задумчиво проговорил Махду, посасывая чубук кальяна. – Старый махараджа тоже расшибся насмерть. Мне сказали, он охотился с соколом, когда его лошадь вдруг понесла и сорвалась в глубокое ущелье. Все решили, что лошадь укусила пчела. Чрезвычайно прискорбно для его новой жены… Я упомянул, что незадолго до смерти он взял еще одну жену? Ну да, четвертую, а первые две умерли. Говорят, она была молода и очень красива, дочь богатого заминдара…

Кальян снова забулькал, и этот звук показался Ашу злобным хихиканьем с явственными коварными нотками.

– По слухам, – тихо продолжил Махду, – третья рани пришла в бешенство и грозилась наложить на себя руки. Но ей не пришлось этого делать, ибо муж вскоре погиб и молодую жену сожгли вместе с ним на погребальном костре.

– Сати? Но ведь этот обычай запрещен, – резко сказал Аш. – Это противозаконно.

– Возможно, мой мальчик. Но князья по-прежнему ни с чем не считаются: во многих княжествах они творят, что хотят и об этом всегда становится известно слишком поздно. Девушка обратилась в пепел задолго до того, как кто-либо смог вмешаться. Похоже, старшая рани тоже рвалась присоединиться к ней на костре, но служанки заперли ее в комнате, откуда она не могла выбраться, и послали за сахибом из политического департамента, который как раз тогда находился в отлучке и потому не успел приехать вовремя, чтобы запретить младшей рани стать сати.

– Весьма удобно для старшей рани, которая, полагаю, взяла в свои руки реальную власть в Каридкоте, – сухо заметил Аш.

– Пожалуй, – согласился Махду. – Что довольно странно, ведь, по слухам, раньше она была танцовщицей в Кашмире. Однако более двух лет она являлась истинной правительницей княжества и умерла в звании махарани.

– Она умерла?! – воскликнул потрясенный Аш.

Почему-то такое казалось невозможным. Он никогда даже не видел Джану-рани, но она имела огромное влияние в Хава-Махале, и у него просто в голове не укладывалось, что этой неистовой, безжалостной женщины, полностью подчинившей себе раджу и замышлявшей убить Лалджи и самого Аша, больше нет в живых. Все равно как если бы сам дворец-крепость рухнул, ибо она казалась неуязвимой.

– А тебе рассказали, как это случилось, ча-ча?

Мудрые старые глаза Махду блеснули в слабом свете от кальяна, когда он искоса взглянул на Аша и тихо проговорил:

– Она поссорилась со своим старшим сыном и в скором времени скончалась – поела отравленного винограда.

У Аша перехватило дыхание.

– Ты имеешь в виду… Нет! В жизни не поверю! Только не родную мать!

– Разве я сказал, что это сделал он? Нет-нет! – Махду испуганно помахал рукой, словно отгоняя от себя напасть. – Разумеется, было проведено расследование, и в ходе его выяснилось, что она сама отравила виноград, намереваясь избавиться от полчищ ворон в саду, и, видимо, по невнимательности оставила несколько ягод на собственном блюде… – Кальян снова коварно захихикал, но Махду еще не закончил. – Я уже сказал тебе, что нынешний правитель Каридкота претерпел много несчастий? Сначала старший брат, потом отец, а через два года и мать. А до них – один из двух маленьких братьев и сестра, которые все умерли в младенчестве в год, когда холера унесла жизни многих детей, да и взрослых мужчин и женщин тоже. Теперь у махараджи остался только один брат – маленький принц, что находится здесь с нами. И только одна родная сестра, младшая из двух раджкумари, отправленных в такую даль для бракосочетания. А старшая приходится махарадже лишь сводной сестрой – она дочь второй жены его отца, которая, говорят, была чужеземкой.

«Джали!» – подумал Аш, глубоко потрясенный этой мыслью. Так, значит, высокая женщина с прикрытым краешком сари лицом, которую он видел в шатре невест два дня назад, – это та самая малолетняя дочка фаранги-рани, Анджали, заброшенная невзрачная девочка, которую нотч презрительно сравнивала с незрелым плодом манго и все во Дворце ветров называли Каири-Баи. Это была Джали, а он и не знал!

Аш долго сидел в молчании, глядя на звездное небо и оживляя в памяти прошлое, пока лагерь у него за спиной отходил ко сну. Голоса людей и животных постепенно стихли, превратившись в неясный гул, который терялся в шелесте баньяновых листьев, колеблемых дыханием ночного ветра, а кальян Махду ритмично булькал аккомпанементом к монотонному бою далекого барабана и вою стаи шакалов на равнине. Но Аш не слышал этих звуков, он находился далеко отсюда – как в пространстве, так и во времени – и разговаривал с маленькой девочкой на балконе полуразрушенной башни, откуда открывался вид на вечные снега Дур-Хаймы…

Как он мог почти напрочь забыть Джали, когда она составляла столь значительную часть его жизни в Хава-Махале? Нет, он ее не забыл – он ничего не забыл. Просто задвинул ее в дальний уголок памяти и никогда не думал о ней – возможно, потому, что всегда считал ее присутствие в своей жизни чем-то само собой разумеющимся…

Позже той ночью, когда Махду ушел, Аш отпер маленькую жестяную шкатулку, купленную давным-давно на первые карманные деньги. В ней хранились самые дорогие его сердцу предметы: серебряное колечко Ситы, последнее незаконченное письмо отца, часы, подаренные полковником Андерсоном в день их прибытия в Пелам-Аббас, первая пара запонок и дюжина других безделиц. Он перерыл все в поисках чего-то и в конце концов вытряхнул содержимое шкатулки на свою походную кровать. Да, он никуда не делся, маленький плоский квадратик сложенной в несколько раз пожелтевшей от времени бумаги.

Аш поднес крохотный пакетик к лампе, развернул и долго смотрел на предмет, находившийся в нем: кусочек перламутра, являвшийся половинкой китайской фишки в форме рыбки. Кто-то – фаранги-рани? – просверлил дырочку в глазу рыбки и пропустил через нее шелковый шнурок, чтобы носить на шее, как носила Джали. У Джали не было вещи дороже, но все же она подарила единственное свое сокровище Ашу на память и попросила не забывать ее, а он даже не удосужился хоть раз подумать о ней, занятый другими, более важными мыслями. А с отъездом Коды Дада из Гулкота некому стало передавать ему новости о событиях во дворце, потому что никто там – даже Хиралал – не знал, что сталось с Ашем и куда он подался.

Той ночью Аш почти не спал, и, пока он лежал, глядя в темноту, сотни разных незначительных эпизодов прошлой жизни, забытых с течением лет, оживали в памяти и проносились перед мысленным взором. Ночь фейерверков и пиршеств по случаю рождения сына Джану-рани – Нанду, нынешнего махараджи Каридкота. Имена и лица товарищей по играм на гулкотских улицах – Гопи, Читу, Джаджата, Шоки и других. Смерть маленького мангуста Туку и разговор с Хиралалом, который советует ему относиться к Лалджи терпимо, ибо он, Ашок, гораздо счастливее своего господина. Вот Джали приносит ему серебряную монетку достоинством в четыре аны и говорит, что им надо начать копить деньги на дом, который они построят в долине Ситы. А вот они вдвоем прячут драгоценную монетку под расшатавшимся камнем в полу балкона Павлиньей башни. Они собирались время от времени пополнять свои сбережения, но не получили такой возможности, и сейчас было странно думать, что монетка, если только Джали не забрала ее оттуда позже, по-прежнему лежит под камнем, спрятанная и забытая, как половинка талисмана, которая долго пролежала на самом дне шкатулки, не попадаясь на глаза и не напоминая о себе…

Звезды уже начали бледнеть, когда Аш наконец заснул, и за мгновение до того, как его веки сомкнулись, в памяти всплыла фраза из какого-то давнего разговора, которую произнес он сам, хотя не помнил, в какой связи.

«Будь я на твоем месте, Джали, я бы никогда не вышел замуж. Это слишком опасно».

«Почему опасно?» – вяло подумал Аш, погружаясь в сон.

15

Многотысячная толпа переходила реку вброд под обычные возбужденные вопли и крики, и, как всегда, одна из повозок застряла на полпути и ее вытягивал слон.

Мулрадж, командовавший контингентом каридкотских войск, поехал вперед с Ашем, чтобы проверить глубину брода, и сейчас они двое спокойно сидели на противоположном берегу, наблюдая с высокого утеса за беспорядочной толпой, перебиравшейся через реку.

– Если они не поторопятся, – заметил Мулрадж, – последние не успеют добраться до берега до наступления темноты. Как у них все медленно получается!

Аш рассеянно кивнул, по-прежнему не сводя глаз с людей, шлепающих по отмелям или идущих по колено в воде на середине реки. Прошло три дня с тех пор, как он столкнулся нос к носу с Биджурамом и узнал, что Каридкот и Гулкот – это одно и то же княжество, и после того вечера он стал внимательнее вглядываться в лица и опознал довольно многих. Среди одних только махаутов он насчитал более пяти знакомых мужчин, прежде служивших в слоновнике Хава-Махала. Были и другие: дворцовые чиновники, саисы, офицеры гулкотской армии и несколько слуг и придворных, которые еще четыре дня назад вряд ли привлекли бы его внимание, но теперь, в свете новой информации, внезапно оказались знакомыми. Даже слон Премкулли, сейчас призываемый своим махаутом к осторожности, был старым другом, которого он много раз кормил сахарным тростником… Последние лучи заходящего солнца засверкали на воде золотым блеском, слепящим глаза, и Аш перестал различать лица людей и повернулся к Мулраджу, чтобы обсудить с ним различные организационные вопросы.

Слуги и маркитанты с вьючными животными переправлялись через реку первыми, чтобы успеть поставить палатки, разжечь костры и заняться стряпней. Невесты же с ближайшим своим окружением обычно предпочитали несколько отставать от них, чтобы прибывать на место стоянки ко времени, когда там все будет готово. Сегодня они остановились на привал в роще примерно в полумиле от брода и, зная, что лагерь разобьют на первом же удобном месте за рекой, провели там вторую половину дня в ожидании команды двигаться дальше. Деревья уже кишели птицами, устраивающимися на ночлег в своих гнездах, когда появился посыльный с сообщением, что можно продолжать путь, а пока они собирались, солнце скрылось за горизонтом. В сопровождении тылового отряда примерно из тридцати солдат каридкотской армии они наконец неспешно двинулись дальше и прибыли к броду уже в сумерках.

Сразу за ратхой с невестами обычно следовала крытая повозка с придворными дамами, но сегодня она отстала, и когда ратха въехала в воду, рядом с ней находилась лишь горстка солдат и слуг да дядя невест, который заявил о своем намерении пройти последнюю милю пешком и отослал вперед свой паланкин, а сейчас, к великому своему смятению, обнаружил, что брод не настолько мелкий, как он предполагал.

Аш уже приказал подать лошадь, снова сел в седло и начал спускаться с возвышенности, когда на быстро темнеющей реке вдруг раздались громкие крики и проклятия. Привстав на стременах, он увидел, что один из запряженных в повозку волов упал посреди потока, сбросив возницу в воду и переломив дышло. Крепко удерживаемое упряжными ремнями, животное билось и брыкалось в отчаянной попытке подняться на ноги, а ратха начала заваливаться набок. Из-за плотно зашнурованных занавесок доносился пронзительный визг одной из невест, а дюжина орущих мужчин бестолково суетилась вокруг повозки, которую барахтающийся вол увлекал от брода к глубокому месту.

В сгущающейся темноте большинство людей на реке не видели толком, что происходит, но Аш с высокого берега сразу оценил ситуацию, пришпорил коня и, галопом спустившись по откосу, на полном скаку влетел в воду, разогнав толпу зевак на отмели. Окружавшие ратху мужчины отскочили в сторону, освобождая для него место, когда он свесился с седла и резким движением разорвал шнуровку занавесок.

Мокрая, истошно визжащая девушка, поднятая сильными, ловкими руками, как будто выпрыгнула на него из темноты, и он подхватил ее в тот самый момент, когда правое колесо соскочило с оси и ратха упала набок и начала наполняться водой.

– Быстро, Джали! Скорее выходи!

Аш неосознанно назвал оставшуюся в повозке женщину по имени, пытаясь перекричать нестройный хор вопящих голосов и зловещий рев воды, стремительно текущей сквозь полузатонувшую ратху, но его слова потонули в шуме. Обезумевшее от ужаса создание судорожно цеплялось за него и по-прежнему визжало в полную силу легких. Аш ударил его по рукам, высвобождаясь из мертвой хватки, и отбросил к ближайшему мужчине, который, по счастью, оказался дядей невесты, хотя запросто мог оказаться соваром или погонщиком волов. В следующий миг Аш соскочил с коня и встал по пояс в бурлящей воде.

– Выходи, девочка!

Из темноты донесся невнятный сдавленный звук, и в проем между разорванными занавесями высунулась рука. Крепко схватив руку, Аш вытащил ее обладательницу из повозки и понес к берегу.

Она была не такой легкой и хрупкой, как ее младшая сестра, которую она передала ему из ратхи, и она не визжала и не цеплялась за него. Но хотя Анджали не издавала ни звука, Аш чувствовал, как часто вздымается ее грудь, прижатая к его груди. И вес мокрого теплого тела, каждый его плавный изгиб красноречиво говорили о женщине, а не о ребенке.

У него самого сбилось дыхание ко времени, когда он достиг берега, правда по причинам не эмоционального, а физического свойства: не многие мужчины, вынужденные нести груз весом примерно в сто двадцать фунтов через быструю реку по колено в воде, под вопли и крики возбужденных зрителей, беспорядочно толкущихся вокруг, смогли бы после этого дышать ровно. Путь от отмелей был неблизким, а когда Аш дошел до берега, там не нашлось никого, кому он смог бы передать свою ношу. Велев принести факелы и позвать служанок раджкумари, он стал ждать в сумерках, обнимая промокшую до нитки Анджали. Саис отправился за его лошадью, а многочисленные помощники пытались выпрячь волов и оттащить разбитую ратху с дороги, чтобы повозка с придворными дамами беспрепятственно переехала через реку.

В небе одна за другой загорались звезды, а когда с реки задул крепкий ночной ветер, Анджали начала дрожать в объятиях Аша, и он крикнул, чтобы принесли одеяло, и закутал в него девушку, накинув один конец на голову, чтобы спрятать от любопытных взглядов толпы. В следующий миг в темноте замерцали факелы и наконец показалась скрипучая повозка с придворными дамами.

Судя по звукам, младшая невеста уже находилась внутри – ее истошный визг сменился истерическими рыданиями. Но Аш не стал справляться о самочувствии принцессы. У него начинали ныть мышцы, и он без особых церемоний затолкал Анджали внутрь и отступил в сторону, когда повозка тронулась с места и тряско покатила в сторону лагеря. Только сейчас он осознал, что промок до нитки и что ночной воздух явственно пахнет морозцем.

– Поздравляю! Отличная работа, сахиб! – одобрительно сказал Мулрадж, возникая из темноты. – Полагаю, я обязан вам жизнью. И многие другие тоже: не окажись вас здесь, обе раджкумари могли бы утонуть, а тогда кто знает, какую месть совершил бы махараджа над нами, своими слугами.

– Чепуха! – нетерпеливо бросил Аш. – Им не грозила опасность утонуть – только промокнуть. Здесь не так уж глубоко.

– Возница ратхи утонул, – сухо заметил Мулрадж. – Течение унесло беднягу на глубину, а плавать он, похоже, не умел. Раджкумари не сумели бы выбраться из-за зашнурованных занавесок и тоже утонули бы, но им очень повезло, что вы сидели верхом на лошади и наблюдали за переправой. А еще больше повезло, что вы сахиб, ибо ни один из тех мужчин, кроме их дяди, не осмелился бы прикоснуться к дочерям махараджи, а к тому времени, когда я сам заметил бы, что там происходит, и вскочил бы в седло, все уже было бы кончено. Вас должны осыпать золотом за сегодняшний ваш поступок.

– В данный момент я предпочел бы горячую ванну и сухую одежду, – со смехом сказал Аш. – А если кто-нибудь и заслуживает похвалы, так это Анджали-Баи, которая сохранила присутствие духа и передала мне младшую сестру, а не стала визжать и пытаться спастись сама, хотя наверняка видела, что ратха наполняется водой. Где мой саис, черт возьми? Кулурам!

– Я здесь, сахиб, – раздался голос совсем рядом: конские копыта не произвели шума, ступая по песчаной почве.

Аш взял поводья, вскочил в седло и, отдав честь Мулраджу, пришпорил коня и легким галопом поскакал между высокими кустами пампасной травы и колючих деревьев кикар в сторону, где в ночном небе горело оранжевое зарево от лагерных костров.

Он лег спать рано, а следующий день выдался хлопотным. Аш выехал на рассвете вместе с Джоти, Мулраджем и Тараком Натом, членом лагерного панчаята, а также вооруженным эскортом из шести соваров, чтобы обследовать следующий брод. Мальчик присоединился к отряду неожиданно, очевидно упросив Мулраджа взять его с собой. Но он оказался отличным наездником и, сам всем довольный, явно старался угодить своим спутникам и никому не причинял беспокойства. Ашу пришло в голову, что неплохо бы почаще забирать Джоти от придворных и сажать на лошадь: день, проведенный на свежем воздухе, пошел маленькому принцу на пользу и он уже мало походил на того бледного ребенка с испуганными глазами, которого Аш видел в первую их встречу.

Брод оказался непроходимым, а поскольку требовалось выяснить опытным путем, какой из двух других бродов наиболее удобен для переправы, солнце уже почти зашло ко времени, когда они вернулись в лагерь. Аш собирался предложить выступить завтра пораньше, но эти планы расстроила Шушила-Баи, младшая принцесса, которая передала ему, что еще не оправилась от пережитого потрясения и недомогает, а потому не намерена вообще трогаться с места по меньшей мере два или три дня.

Будь такое решение принято двумя днями раньше, оно пришлось бы совсем некстати, но сейчас лагерь не испытывал никакого недостатка в продовольствии, да и воды в реке можно было набрать сколько угодно. Аш и сам был не прочь задержаться здесь на несколько дней: на равнине водились черные антилопы и чинкары, а еще он видел бекасов на джхиле неподалеку и несчетное множество куропаток в кустарниковых зарослях. «Куда приятнее, – подумал он, – поохотиться с Мулраджем, чем гнать это стадо по дороге».

Поставленный в известность о недомогании раджкумари Шушилы, Аш очень удивился, когда вскоре явился второй посыльный, в самых учтивых выражениях попросивший его почтить сестер махараджи своим визитом. Посыльным был не кто иной, как дядя невест, которого все любовно называли Кака-джи[28] Рао, и Аш никак не мог отказаться, хотя час был поздний и он предпочел бы постель светской беседе. За неимением выбора он переоделся в парадную форму и в самый последний момент положил в карман половинку перламутровой рыбки, после чего проследовал вместе с Рао-сахибом через лагерь.

Большой и удобный шатер для дурбаров, где невесты принимали гостей, был отделан изнутри оранжево-красной тканью, расшитой яркими узорами, и украшен великим множеством маленьких круглых зеркал, которые мерцали и сверкали, когда стены легко колебались от дуновений ночного ветра или язычки пламени в масляных лампах плясали на сквозняке. На покрытом персидскими коврами полу лежали многочисленные шелковые подушки для сидения и на нескольких низких резных столах сандалового дерева, инкрустированных слоновой костью, стояли серебряные блюда с фруктами и сластями. Но, кроме Кака-джи Рао, пожилой Анпоры-Баи и двух служанок, сидевших в тени за пределами круга света от ламп, в палатке находились только сами невесты и их младший брат Джоти.

Раджкумари были одеты почти так же, как в прошлый раз. Но с одной существенной разницей: сегодня они не прикрывали лица.

– Это потому, что они обязаны вам жизнью, – объяснил маленький принц, выступая вперед, чтобы поприветствовать Аша и засвидетельствовать почтение своим сестрам. – Если бы не вы, они обе утонули бы. Сегодня запылали бы их погребальные костры и река приняла бы их пепел, а завтра все мы вернулись бы домой с почерневшими от горя лицами. Мы очень вам благодарны, и отныне вы нам как брат.

Взмахом руки Джоти отмел утверждение Аша, что на самом деле принцессам ничего не грозило. Его сестры встали и церемонно поклонились, Анпора-Баи одобрительно похмыкала под чадрой, а Кака-джи заметил, что скромность нужно ценить превыше отваги, а всем ясно, что Пелам-сахиб обладает обоими этими достоинствами. Затем вперед вышла одна из служанок с серебряным подносом, на котором лежали две гирлянды, изготовленные из блестящей ленты и украшенные золотой вышивкой в форме медальонов, и сначала Шушила, а потом Анджали торжественно повесили гостю на шею по гирлянде. Сверкающее убранство выглядело нелепо в сочетании с парадной формой цвета хаки, придавая Ашу сходство с расфуфыренным генералом. Затем ему предложили сесть и угоститься, и в знак особой милости, ибо представители высшей касты оскверняются, принимая пищу вместе с человеком, к ней не принадлежащим, все общество поело вместе с ним, хотя и из других блюд.

Как только Шушила-Баи, ободренная ласковым обхождением молодого офицера, перестала робеть и стесняться, все расслабились и весьма приятно провели целый час, жуя халву, потягивая шербет и беседуя. Даже Анпора-Баи, по-прежнему прикрывавшая лицо, внесла скромную лепту в беседу. Разговорить младшую принцессу было непросто, но Аш при желании умел быть обаятельным. Он приложил все усилия к тому, чтобы нервная девочка почувствовала себя непринужденно, и в конце концов был вознагражден сначала застенчивой улыбкой, потом смехом, а в скором времени она уже смеялась и оживленно болтала, словно знала его всю жизнь и он действительно приходился ей старшим братом. Лишь тогда Аш счел возможным перевести свое внимание на ее сводную сестру Анджали-Баи – и был потрясен увиденным.

Когда он вошел, Анджали сидела немного позади сестры, в тени от свисающей с потолка лампы, и даже когда девушка встала, чтобы поприветствовать его и украсить гирляндой, он не смог толком рассмотреть ее: она держала голову опущенной, а покрывавший голову конец сари был так низко надвинут на лоб, что лицо, затененное широкой полосой расшитой ткани, рассмотреть было невозможно. Позже, когда все сидели за столом, он был слишком занят попытками втянуть младшую принцессу в общий разговор, чтобы отвлекаться на старшую. Это могло подождать. И хотя Анджали до сих пор не проронила ни слова, в ее молчании не чувствовалось ни нервной робости, свойственной младшей сестре, ни безучастной незаинтересованности. Она сидела спокойно, наблюдая и слушая, время от времени одобрительно кивая или с улыбкой покачивая головой в знак несогласия, и Аш вспомнил, что Каири-Баи всегда умела слушать.

Посмотрев на нее наконец со всем вниманием, Аш в первый момент решил, что ошибся. Нет, это не Каири-Баи. Не может быть, чтобы та тощая, невзрачная, оборванная, вечно полуголодная девочка, которая, как он однажды посетовал, постоянно бегала за ним, точно бездомный котенок, – не может быть, чтобы она превратилась в такую женщину! Махду перепутал: это дочь не второй жены старого раджи, а какой-то другой…

Однако, поскольку теперь она держала голову прямо, свободный конец сари немного сполз назад, и признаки смешанной крови стали отчетливо видны. Они проявлялись в цвете кожи и строении фигуры, в плавных линиях роскошного тела, в ширине плеч и бедер, в чертах маленького лица с квадратным подбородком, высокими скулами и широким лбом, с широко расставленными глазами цвета торфяной воды, чуть вздернутым коротким носом и прелестными полными губами, слишком крупными, чтобы соответствовать принятому образцу красоты, который столь восхитительно воплощала собой младшая сестра.

В противоположность Анджали Шушила-Баи была маленькой и изящной, как танагрская статуэтка или миниатюра с изображением какой-нибудь легендарной индийской красавицы: у нее была золотистая кожа и черные глаза, безупречный овал лица и крохотный рот, похожий на лепесток розы. Благодаря утонченному совершенству своей наружности она казалась вылепленной совсем из другой глины, чем ее сводная сестра, которая сидела рядом с ней и немного позади и которая оказалась не такой высокой, как поначалу представилось Ашу, – на полголовы ниже его. Но вообще-то, он был высоким мужчиной, а рост Шушилы в шелковых туфельках без каблуков составлял не более четырех футов десяти дюймов.

Чертам и фигуре старшей девушки недоставало изысканной восточной утонченности и хрупкости, но это еще не доказывало, что она дочь фаранги-рани…

Взгляд Аша упал на обнаженную руку цвета слоновой кости, и там, прямо над золотыми браслетами, он увидел маленький шрам в форме полумесяца – отметину, оставленную зубами обезьяны много-много лет назад… Да, сомнений нет, это Джали. Джали повзрослевшая – и превратившаяся в настоящую красавицу.

Давным-давно, в первый год учебы в школе, Аш однажды наткнулся в одной из пьес Марлоу на строки, пленившие его воображение и навсегда запечатлевшиеся в памяти, – слова Фауста при виде Елены Троянской: «О, ты прекраснее ночного неба, одетого в убранство тысяч звезд!» Тогда Ашу показалось (и казалось поныне), что лучшего описания женской красоты быть не может, и позже он применил это высказывание к Лили Бриггс, которая захихикала и сказала, что он не дурак, а еще позже – к Белинде, которая отреагировала примерно так же, хотя выразилась несколько иначе. Однако ни одна из них не имела ни малейшего сходства со сводной сестрой махараджи Каридкота, специально для которой, подумал ошеломленный Аш, и могли быть написаны эти строки.

При виде Джали у Аша возникло ощущение, будто он впервые в жизни видит подлинную красоту, а прежде вообще не понимал, что это такое. Лили была привлекательной на простонародный манер, а Белинда, безусловно, очень хорошенькой, гораздо симпатичнее любой из предыдущих его возлюбленных. Но с другой стороны, его представления о женской красоте сложились в пору детства в Индии и позже непроизвольно подверглись влиянию моды: в Викторианской Англии, как можно судить по бесчисленным портретам, почтовым открыткам и иллюстрированным книгам того времени, по-прежнему восхищались большими глазами и маленьким, подобным розовому бутону ртом на безупречно овальном лице, не говоря уже о покатых плечах и талии объемом в девятнадцать дюймов. Эпоха статных богинь Дюморье, которые ввели моду на совершенной другой тип красоты, еще не наступила, и Ашу никогда не приходило в голову, что фигура или лицо, столь решительно не отвечающие викторианскому – и индийскому – идеалу, могут не только очаровать неизмеримо сильнее, но еще и поразить воображение до такой степени, что миловидность, прежде вызывавшая восхищение, покажется пресноватой и маловыразительной. И хотя Аш по-прежнему отдавал предпочтение хрупким и изящно сложенным женщинам вроде Шушилы, внешность Анджали, заставлявшая вспомнить о ее русской прабабке, стала для него настоящим откровением, и он не мог оторвать от нее глаз.

Смущенная его вниманием, она немного отвернулась и снова натянула пониже на лоб конец сари, так что на лицо опять легла тень, а Аш осознал, что таращится на нее самым непристойным образом и что Джоти секунду назад задал ему вопрос, а он даже не услышал. Он быстро повернулся к мальчику и следующие десять минут был занят разговором о соколиной охоте. И только когда Джоти и Шушила принялись упрашивать своего дядю отпустить их на соколиную охоту на другой берег реки, он получил возможность снова повернуться к Анджали.

Две пожилые служанки уже начинали зевать и клевать носом, поскольку час был поздний. Аш понимал, что ему пора откланяться, но хотел кое-что сделать перед уходом. Он засунул руку в карман, а через несколько мгновений наклонился вперед и сделал вид, будто подбирает что-то с ковра.

– Ваше высочество что-то обронили, – сказал Аш, протягивая Анджали якобы поднятый с пола предмет. – Это ведь ваше?

Он ожидал увидеть у нее на лице удивление или недоумение – скорее последнее, ибо по прошествии стольких лет она вряд ли помнила свой детский талисман или мальчика, которому его подарила. Но Анджали просто повернула голову, когда он обратился к ней, и, увидев у него на ладони кусочек перламутра, взяла его с улыбкой и негромко поблагодарила:

– Спасибо, сахиб. Да, это мое. Не знаю, как я могла… – Она задохнулась и осеклась на полуслове, поднеся руку к груди, и Аш тотчас понял, что ошибался: Джали не только помнила, но и по-прежнему носила свою половинку талисмана там, где всегда, – на шелковом шнурке на шее. И вот сейчас обнаружила, что она на месте.

Внезапно на Аша нахлынули смешанные чувства, которые он не хотел анализировать, и он поспешно повернулся к Шушиле-Баи, извинился, что засиделся так долго, и попросил позволения удалиться. Да-да, согласился Кака-джи, живо поднимаясь на ноги, им всем пора ложиться спать, час уже поздний, и хотя молодые люди могут обходиться без сна, сам он не может.

– Мы замечательно провели вечер. Надо будет еще как-нибудь собраться, и не раз.

Анджали не промолвила ни слова. И не пошевелилась. Она сидела совершенно неподвижно, сжимая в кулаке недостающую половинку своего талисмана и глядя на Аша широко раскрытыми глазами. Но он уже пожалел о своем порыве, поддавшись которому отдал девушке кусочек перламутра, и старался не встречаться с ней взглядом, когда прощался, а шагая в темноте обратно к своей палатке, злился на себя и жалел, что не выбросил безделицу – или, по крайней мере, не оставил мирно лежать в шкатулке. Им владело тревожное ощущение, будто своим необдуманным поступком он положил начало неким событиям, исхода которых не в силах предвидеть, – так человек небрежно бросает камешек на нависающий пласт снега и тем самым вызывает лавину, способную накрыть какую-нибудь деревушку в долине внизу.

А вдруг Джали расскажет кому-нибудь о странном возвращении недостающей половинки талисмана? Он не знал, сколько человек пользуется ее доверием в настоящее время или насколько она изменилась за минувшие годы. И он понятия не имел, чьи интересы она блюдет сейчас, ибо несчастная маленькая Каири-Баи гулкотских дней, похоже, не имела ничего общего с украшенной драгоценностями принцессой Каридкота, которая с такой помпой, в столь роскошном окружении ехала на свое бракосочетание, и было очевидно, что ее обстоятельства чудесным образом изменились и теперь все у нее в порядке. Сам же он нисколько не хотел, чтобы его так или иначе отождествляли с мальчиком, некогда служившим у ее брата. Пусть Джану-Баи умерла, но Биджурам жив-живехонек и, скорее всего, по-прежнему очень опасен. Уж он-то наверняка не забыл Ашока, и, если до него дойдет история о возвращении талисмана Джали, он может испугаться и решит расправиться с сахибом, как много лет назад они с Джану-Баи замышляли расправиться с Ашоком. Причем все по той же причине – из страха, что он может что-то знать или о чем-то догадываться. И сейчас, когда Лалджи мертв, может вызвать призраки прошлого…

Думая обо всем этом, Аш чувствовал, как у него неприятно сосет под ложечкой, и испытывал острое желание оглянуться через плечо. Он снова свалял дурака, как частенько делал в прошлом: совершил поступок под влиянием минуты, не подумав хорошенько о возможных последствиях, а ведь он поклялся себе, что никогда впредь не повторит такой ошибки.

Той ночью он спал с плотно зашнурованным палаточным пологом и с револьвером под подушкой, а перед сном мысленно отметил необходимость обращать больше внимания на расположение своей палатки, к которой сейчас легко можно было подойти с трех сторон, не потревожив ни Махду, ни Гулбаза, ни любого другого из его личных слуг. Отныне они будут ставить свои палатки полукругом за его собственной, почти вплотную друг к другу, а лошадей привязывать справа и слева, а не позади всем скопом. «Я позабочусь об этом утром», – решил Аш.

Но до утра еще оставалось несколько часов, когда он проснулся, услышав шорох: чья-то рука шарила по пологу палатки.

Аш всегда спал чутко, и тихий звук моментально разбудил его. Аш лежал неподвижно, напрягая слух, и вскоре звук повторился. Кто-то пытался войти в палатку, причем явно не один из его собственных слуг: они бы покашляли или заговорили, чтобы привлечь его внимание. Это не мог быть бродячий пес или шакал, так как звук раздавался не на уровне земли, а выше. Аш вытащил револьвер из-под подушки и уже взводил курок, когда кто-то снова тихо, но настойчиво поскребся в палатку и позвал шепотом:

– Сахиб, сахиб!

– Кто там? Чего ты хочешь?

– Ничего такого, сахиб. Ничего такого. Мне просто надо сказать вам пару слов…

Зубы говорившего стучали от холода, а возможно, от страха или нервного возбуждения.

– Так говори! – резко сказал Аш. – Я слушаю.

– Раджкумари… моя госпожа, Анджали-Баи, велела…

– Подожди.

Аш нащупал узел, распустил шнуровку и, откинув палаточный полог, увидел перед собой закутанную в несколько шалей женщину с прикрытым лицом, вероятно одну из служанок принцесс. На нем самом были только широкие хлопчатобумажные штаны, и женщина отшатнулась, испуганно ахнув, приведенная в замешательство видом полуголого сахиба с револьвером в руке.

– Ну, в чем дело? – нетерпеливо спросил Аш. Он злился, что его разбудили в столь ранний час, и стыдился своего страха, испытанного в момент пробуждения. – Что угодно твоей госпоже?

– Она хочет… она просит вас сказать, от кого вы получили некий кусочек перламутра, и спрашивает, можете ли вы сообщить что-нибудь об этом человеке… и о его матери… и о том, где они сейчас. Это все.

«И этого вполне достаточно», – мрачно подумал Аш. Одна ли только Джали желает узнать эту информацию, или слухи о возвращении половинки талисмана уже разнеслись по лагерю и Биджурам послал женщину допросить его?

– Я ничем не могу помочь раджкумари, – отрывисто сказал он. – Передай ей, что мне очень жаль, но я ничего не знаю.

Он собрался опустить полог, но женщина порывисто схватила его за руку и, задыхаясь, проговорила:

– Это неправда! Вы наверняка знаете человека, отдавшего вам кусочек перламутра, а коли так… Сахиб, умоляю вас! Проявите милосердие, скажите только, живы ли они и все ли у них в порядке.

Аш посмотрел на ладонь, лежащую у него на руке. Луна была на ущербе, но все же светила достаточно ярко, чтобы он смог разглядеть форму кисти. Он крепко схватил женщину за запястье и резко откинул шаль, прикрывавшую лицо. Она отчаянно дернулась, пытаясь вырваться, но, поняв безнадежность своих усилий, замерла на месте, пристально глядя на него и неровно дыша.

Аш рассмеялся и слегка поклонился:

– Я весьма польщен, ваше высочество. Но разумно ли это? Как видите, я не одет для приема гостей, а если вас увидят здесь в такой час, у нас обоих будут большие неприятности. Кроме того, вам не следует расхаживать по лагерю без сопровождения. Это слишком опасно. Лучше бы вы послали ко мне одну из своих служанок. Советую вам поскорее вернуться в свой шатер, пока они не проснулись и не разбудили стражников, обнаружив ваше отсутствие.

– Если вы боитесь за себя, – снисходительно произнесла Анджали, – то у вас нет причин для страха. Я сплю одна, а потому никто меня не хватится. А если бы я боялась за себя, то не пришла бы.

Она по-прежнему говорила почти шепотом, но в ее словах было столько презрения, что кровь прихлынула к лицу Аша и на мгновение он яростно стиснул пальцами ее запястье.

– Ах ты, маленькая стерва, – тихо пробормотал он по-английски. А потом рассмеялся, отпустил руку Анджали и отступил назад. – Да, я боюсь. А если ваше высочество не боится, то могу лишь заметить, что напрасно. Не думаю, что ваши братья или ваш дядя посмотрят сквозь пальцы на подобную выходку, да и ваш жених тоже. Они могут посчитать, что такой поступок некоторым образом пятнает вашу честь, а поскольку мне не хотелось бы получить нож под ребра в одну из ближайших ночей, я еще раз настойчиво прошу вас, со всем уважением, немедленно уйти отсюда.

– Я не уйду, пока вы не ответите на мой вопрос, – упрямо заявила Анджали. – Я буду стоять здесь, пока вы не заговорите, хотя, как вы сами знаете, мне придется очень плохо, если меня обнаружат здесь. Даже злейшие мои враги не могли бы пожелать мне большего зла, а вы уже спасли мне жизнь. Только ответьте на мой вопрос, и я никогда впредь не потревожу вас. Клянусь!

– Почему вам так важно знать это?

– Потому что предмет, который вы вручили мне сегодня вечером, – это половинка талисмана, которую когда-то давным-давно я отдала одному другу, и при виде ее я… – Она резко повернулась, услышав позади легкий топот и шелест кустов в ночной тишине. – Там кто-то есть!

– Это всего лишь гиена, – сказал Аш.

Гротескное существо, рыскавшее по лагерю в поисках отбросов, прошмыгнуло мимо и понеслось прыжками по равнине, а девушка испустила долгий, прерывистый вздох облегчения и с запинками проговорила:

– Я подумала, это… Я решила, что… что за мной следили!

– А, так вы все-таки боитесь, – язвительно сказал Аш. – Ладно, если вам угодно поговорить, лучше зайти в палатку. Это не опаснее, чем стоять здесь, где любой может нас увидеть. – Он посторонился, пропуская Анджали, и, немного поколебавшись, она прошла внутрь. Аш опустил полог и сказал: – Стойте на месте. Я зажгу фонарь.

Девушка услышала, как он шарит в темноте, потом чиркнула спичка, а когда фитиль фонаря разгорелся, Аш пододвинул к ней складной парусиновый стул и, не дожидаясь, когда она сядет, тотчас отвернулся, чтобы надеть халат и тапки.

– Если кто-нибудь застигнет нас за беседой в такой час ночи, – заметил он, завязывая кушак халата, – будет лучше, если я предстану взорам не в полуголом виде. Не желаете присесть? Нет? А я, с вашего позволения, присяду.

Он опустился на край походной кровати и выжидательно уставился на Анджали. Часы на столике громко тикали в тишине, которую Аш не пытался нарушить, и мотылек, залетевший в палатку, принялся кружить вокруг фонаря, отбрасывая дрожащую мечущуюся тень на стенки.

– Я… – начала Анджали и умолкла, кусая губу, что внезапно показалось Ашу до боли знакомым.

В детстве у нее была такая привычка, и Сита всегда журила девочку: мол, так она испортит форму рта.

– Продолжайте, – сказал Аш, не пытаясь прийти ей на помощь.

– Но я уже все сказала вам: много лет назад я отдала этот талисман одному другу, и я хочу знать, как он оказался у вас, поскольку… поскольку я хочу знать, что сталось с моим другом и его матерью и где они сейчас. Неужели это так трудно понять?

– Нет. Но этого недостаточно. У вас есть еще какие-то причины, иначе вы не рискнули бы прийти сюда. Я хочу знать все. И прежде чем ответить на ваши вопросы, я хочу знать, кому вы расскажете.

– Кому расскажу? Я вас не понимаю.

– Вот как? Подумайте хорошенько: разве, кроме вас, нет еще людей, которые желали бы знать о местонахождении этого вашего друга?

Анджали покачала головой:

– Сейчас уже нет. В прошлом, возможно, были. Одна дурная женщина желала ему зла и убила бы его, когда бы смогла. Но она умерла и больше не представляет угрозы. К тому же, я думаю, она давным-давно забыла о нем. А все его друзья, за исключением меня, покинули Гулкот, и мне не известно, где они сейчас или знают ли, где он и что с ним сталось. Возможно, они тоже все умерли. Или забыли его, как забыли все остальные.

– Кроме вас, – медленно произнес Аш.

– Да, кроме меня. Но видите ли… он был мне братом – настоящим братом, в отличие от моих собственных братьев… а свою мать я совсем не помню. Она впала в немилость незадолго до своей смерти, а потом новая жена отца позаботилась о том, чтобы меня держали подальше от него, и он стал мне совсем чужим. Даже слуги знали, что со мной можно обращаться дурно, и только двое из них относились ко мне хорошо: одна из моих служанок и ее сын Ашок – мальчик несколькими годами старше меня, служивший у моего брата, ювраджа. Если бы не Ашок и его мать, я была бы совершенно одинокой, и вы не представляете, что значила их доброта для ребенка вроде меня…

Голос у Анджали дрогнул, и Аш отвел взгляд в сторону, избегая смотреть в полные слез глаза, и снова глубоко устыдился, что позволил себе забыть маленькую девочку, которая любила его мать и считала его своим другом и которую он бросил, несчастную и одинокую, в Гулкоте и ни разу не вспомнил впоследствии…

– Понимаете, – продолжала Анджали, – мне больше некого было любить, и, когда они покинули Гулкот, я чуть не умерла от горя и одиночества. Они никак не могли остаться… Но эту историю я не стану вам рассказывать, она наверняка вам известна – иначе откуда бы вы узнали, у кого находится вторая половинка талисмана? Скажу только одно: при расставании я подарила Ашоку талисман на память, а он разломал его пополам и отдал одну половинку мне, пообещав, что однажды вернется и мы… мы снова склеим два кусочка. Но я так и не узнала, что с ним сталось и вообще сумели ли они с матерью спастись, и иногда я боялась, а вдруг они погибли, потому что не могла поверить, что они не прислали бы мне весточки или что Ашок не вернулся бы, если бы смог. Понимаете, он же обещал мне. А потом… сегодня вечером, когда я увидела, что вы отдали мне не мою, а его половинку амулета, я поняла, что он жив и, вероятно, попросил вас передать ее мне. Поэтому я дождалась, когда весь лагерь уснет, и пришла сюда – узнать какие-нибудь сведения о нем.

Мотылек упал в ламповую колбу, и язычок пламени ярко полыхнул. Еще какое-то неуклюжее ночное насекомое билось внутри о стекло с монотонным звуком, который сейчас, когда Анджали умолкла, казался громким, точно барабанный бой. Аш резко встал и подошел к лампе, чтобы подрезать фитиль. Он стоял спиной к девушке и, казалось, был всецело поглощен своим занятием. Он не проронил ни слова, и после долгого молчания Джали спросила прерывающимся голосом:

– Так, значит, они умерли?

– Его мать умерла много лет назад, – ответил Аш, не оборачиваясь. – Вскоре после того, как они покинули Гулкот.

– А Ашок?

Ей пришлось повторить вопрос дважды.

– Он здесь, – наконец произнес Аш, поворачиваясь к ней.

Свет лампы, горевшей у него за спиной, падал на лицо девушки, тогда как его лицо оставалось в густой тени.

– Вы имеете в виду… здесь, в лагере? – прошептала Анджали, глубоко потрясенная. – Но почему же он… Где он? Чем занимается? Скажите ему…

– Разве ты не узнаешь меня, Джали? – спросил Аш.

– Узнаю вас? – недоуменно повторила Джали. – Ах, не смейтесь надо мной, сахиб. Это жестоко.

Она в отчаянии заломила руки, и Аш сказал:

– Я не смеюсь над тобой. Посмотри на меня, Джали… – Он взял лампу и осветил свое лицо. – Посмотри хорошенько. Разве я так сильно изменился? Неужели ты действительно не узнаешь меня?

Анджали попятилась, пристально глядя на него и еле слышно шепча:

– Нет! Нет, нет, нет…

– Да, ты узнаешь. Я не мог измениться до неузнаваемости, ведь тогда мне было одиннадцать. А вот ты – совсем другое дело. Ты была крохой шести лет от роду – или семи? Я бы в жизни тебя не узнал, если бы не знал наверное, что это ты. Но у тебя на руке остался шрам от укуса обезьянки. Помнишь, как моя мать промыла и перевязала тебе рану, а потом рассказала историю про Раму с Ситой и Ханумана, который со своими обезьянами помог им? А затем я отвел тебя к алтарю Ханумана у слоновника, помнишь? Неужели ты забыла тот день, когда ручная мартышка Лалджи убежала и в погоне за ней мы забрались в Мор-Минар, где нашли балкон?

– Нет! – выдохнула Анджали, не сводя с него широко раскрытых, огромных глаз. – Этого не может быть. Я не верю. Вы меня обманываете.

– Зачем мне обманывать тебя? Спроси меня о чем угодно – о чем может знать один только Ашок. И если я не отвечу…

– Он мог рассказать вам, – перебила Джали, задыхаясь. – Вы можете повторять вещи, которые узнали от него. Да, так оно и есть!

– Неужели? Но зачем? Какая мне от этого выгода? Зачем я стал бы рассказывать все это, не будь это правдой?

– Но… но вы сахиб. Ангрези-сахиб. Как вы можете быть Ашоком? Я знала его мать. Он был сыном моей служанки Ситы.

Аш поставил лампу обратно на стол, снова сел на походную кровать и медленно проговорил:

– Он всегда так считал. Но это было не так. И перед самой своей смертью Сита рассказала, что женщина, родившая его, была ангрези и женой ангрези, а она, Сита, жена старшего саиса его отца, стала приемной матерью, ибо родная умерла в родах. Этого он… я… совершенно не хотел знать, ведь Сита во всех отношениях, кроме одного, была мне настоящей матерью. Но от этого ничего не меняется, и правда есть правда. Я был – и остался – Ашоком. Если ты мне не веришь, тебе надо лишь послать кого-нибудь к Коде Дад-хану, который живет в своей родной деревне в краю юсуфзаев и которого ты наверняка помнишь. Или к его сыну Зарину, джемадару из Корпуса разведчиков в Мардане. Они подтвердят правдивость моих слов.

– О нет! – прошептала Анджали.

Голос ее пресекся, и она, отвернувшись от Аша, прижалась лбом к шесту палаточного каркаса и разрыдалась так горько, словно у нее разрывалось сердце.

Наверное, Аш был готов к любой реакции, кроме такой, и он не только впал в замешательство, но и почувствовал себя совершенно беспомощным, растерянным и в немалой степени возмущенным.

Да с чего ей, собственно, плакать? «Ох уж эти девчонки!» – подумал Аш не в первый раз и начал жалеть о своем признании. Он не собирался ничего рассказывать, хотя, надо заметить, принял решение молчать только после того, как сообразил, что судьба Ашока может интересовать еще кого-нибудь, кроме Анджали-Баи, и воскрешать воспоминания о давно забытом маленьком мальчике очень опасно. Но то, что Джали с такой любовью хранила память о нем и о Сите на протяжении многих лет, поколебало решимость Аша, и внезапно ему показалось, что скрывать от нее правду жестоко и надо открыться, таким образом создав у нее впечатление (если это хоть сколько-нибудь ее утешит), будто он выполнил свое обещание, о котором, по правде говоря, напрочь забыл. Он думал, девушка будет приятно удивлена. Или, по крайней мере, взволнована. Но никак не предполагал, что она придет в ужас и зальется слезами.

А чего, спрашивается, она ожидала? Как еще он мог поступить? Сплести какую-нибудь дурацкую небылицу про незнакомца, якобы отдавшего ему кусочек перламутра? Или вообще отказаться с ней разговаривать и прогнать прочь – чего она и заслуживала таким своим идиотским поведением. Он хмуро смотрел на рой мошек, вившихся вокруг лампы, и пытался не обращать внимания на сдавленные рыдания.

Часы на столе бойко пробили три, и Аш сильно вздрогнул – не потому, что они напомнили о позднем часе, а потому, что нервы у него были на пределе. До сих пор он не осознавал всей степени своего внутреннего напряжения, но сейчас, в непроизвольном приступе тревоги, мгновенно вспомнил, насколько опасна нынешняя ситуация и на какой ужасный риск пошла Джали, явившись сюда. Она без особых раздумий пренебрегла опасностью, но от этого риск не становился меньше: если ее хватятся и найдут здесь, даже представить страшно, чем это грозит им обоим.

Уже во второй раз за ночь Ашу пришло на ум, что его запросто могут убить (да и Джали тоже, собственно говоря!) и никто никогда не узнает об этом, и его раздражение возросло. Как это по-женски: скомпрометировать их обоих, поставив в столь опасное и нелепое положение, а потом еще и усугубить ситуацию, разразившись слезами! Он испытывал желание хорошенько встряхнуть Джали. Неужели она не понимает…

Он повернул голову и посмотрел на девушку, по-прежнему сердито хмурясь, но в следующий миг настроение у него резко переменилось. Она тихо плакала, и что-то в ее позе живо напомнило Ашу о последнем разе, когда он видел ее плачущей. Даже тогда она плакала из-за него, потому, что он был в опасности и спасался бегством, а не потому, что сама она лишалась друга и оставалась в одиночестве. И вот он снова заставил ее плакать. Бедная Джали, бедная маленькая Каири-Баи! Аш встал с кровати, подошел к ней и через несколько секунд неловко произнес:

– Не плачь, Джали. Тебе не о чем плакать.

Она не ответила, но беспомощно потрясла головой, то ли в знак согласия, то ли несогласия, и почему-то этот полный отчаяния жест тронул Аша до глубины души, и он обнял девушку, прижал к груди и зашептал глупые утешительные слова, снова и снова повторяя:

– Ну не плачь, Джали. Пожалуйста, не плачь. Теперь все в порядке. Я здесь. Я вернулся. Тебе не о чем плакать…

Какое-то время стройное вздрагивающее тело не оказывало никакого сопротивления. Голова Анджали безвольно лежала у него на плече, и он чувствовал, как горячие слезы просачиваются сквозь тонкий шелк халата. Потом девушка вдруг напряглась и вырвалась из его объятий. Лицо ее, искаженное от горя, утратило привлекательность, а прекрасные глаза опухли и покраснели от слез. Она ничего не сказала, просто посмотрела на Аша холодным презрительным взглядом, который ранил, как хлесткий удар хлыста, а потом, резко повернувшись, рывком откинула в сторону палаточный полог, выбежала в ночь и растаяла в испещренном тенями лунном свете.

Бежать за ней не имело смысла, да Аш и не пытался. Несколько минут он неподвижно стоял на месте и напряженно прислушивался, но, не услышав никаких голосов и окликов часовых в лагере, вернулся в палатку и снова сел на кровать, ошеломленный и слегка задыхающийся непонятно почему.

– Нет, – прошептал Аш, споря с самим собой в ночной тишине. – Конечно же нет. Это нелепо. Такое не может случиться вот так сразу… за одну минуту, в мгновение ока. Не может…

Но он знал, что может. Ибо это только что случилось с ним.

16

Во исполнение воли младшей невесты палатки на следующее утро сворачивать не стали, и по лагерю распространился слух, что по меньшей мере три дня они не тронутся с места. Эта задержка в пути всех очень обрадовала: она давала возможность не только хорошо отдохнуть, но и постирать одежду, заняться стряпней без всякой спешки и произвести мелкий ремонт палаток, конских сбруй и воловьих упряжей.

Вскоре на речном берегу собрались дхоби с грудами грязного белья, махауты, моющие своих слонов, и толпы ребятишек, резвящихся на отмелях. Косильщики разбрелись в разные стороны в поисках сочной травы, а охотничьи отряды отправились на поиски дичи. Джоти и Шушила уговорили своего дядю устроить соколиную охоту, на которой девушки могли бы присутствовать, не соблюдая строгого затворничества.

Кака-джи долго сопротивлялся, но в конце концов уступил при условии, что они не станут далеко удаляться от лагеря. В собранный отряд вошли Аш и Мулрадж, полдюжины сокольничих, три служанки принцесс и эскорт из нескольких дворцовых стражников и слуг. А также Биджурам (в качестве сопровождающего Джоти) и Кака-джи Рао, который заявил, что присоединяется к ним лишь с целью по-отечески присматривать за своими племянницами, но никого не обманул таким заявлением: пожилой господин питал страсть к соколиной охоте и все знали, что он ни за что на свете ее не пропустит, а также что он предпочел бы отправиться на нее без своих племянниц.

– Не то чтобы они плохо сидели в седле, – объяснил он Ашу в приступе откровенности, – но они малосведущи в соколиной охоте. Это чисто мужское развлечение. У женщин недостаточно сильная кисть, чтобы выдержать тяжесть сокола. Во всяком случае, у Шушилы, хотя с ее сестрой дело обстоит иначе. Но Анджали-Баи не любит охоту, а Шушила слишком быстро устает. Ума не приложу, с чего им захотелось ехать с нами.

– Каири не хотела, – подал голос Джоти, прислушивавшийся к разговору старших. – Она хотела остаться. Но Шу-Шу сказала, что, если Каири не поедет, она тоже не поедет, а потом расплакалась и сказала, что страшно устала от шума и вони в лагере, что больше не может сидеть взаперти в ратхе или шатре и что она умрет, коли не проведет немного времени на свежем воздухе. Ну, ты же ее знаешь. Понятное дело, Каири пришлось согласиться. О, вот и они наконец. Отлично. Можно трогаться.

Они двинулись по равнине, пустив коней умеренной рысью, чтобы не отрываться от повозки со служанками, не умевшими ездить верхом, и от раджкумари Шушилы, которая, вопреки отзыву своего дяди, сидела в седле весьма посредственно и ехала под присмотром пожилого слуги, державшего поводья лошади.

Обе девушки были в легких шарфах, прикрывающих лица до самых глаз, но, оказавшись на открытой местности в отдалении от лагеря, они позволили тонкой ткани свободно развеваться на ветерке. Однако Аш с интересом заметил, что никто, кроме Джоти и Кака-джи, – даже Мулрадж, состоявший в дальнем родстве с княжеским семейством, – не смотрит принцессам прямо в лицо, даже когда отвечает на вопрос. Такая благовоспитанность произвела на него впечатление, но он не последовал примеру остальных. Поскольку ему сказали, что он может считать себя членом семьи, Аш не видел причины, почему бы не воспользоваться почетным правом брата смотреть на девушек так долго и открыто, как хочется, – что он и делал. Но на Анджали он устремлял взгляд чаще, чем на младшую сестру, хотя маленькая Шушила, смеющаяся, возбужденная приключением и опьяненная вкусом свободы, вполне заслуживала внимания: сказочная принцесса с золотистой кожей, розовым румянцем и черными как смоль волосами, вся искрящаяся радостью.

– Сегодня вечером она сляжет, вот увидите, – весело сказал Джоти. – Она всегда заболевает, когда перевозбуждается. Все равно что качание на доске: сначала взлетаешь высоко в воздух, а потом – бац! – плюхаешься в грязь. По-моему, все девчонки глупы. А вы что думаете? Как представишь, что придется жениться на какой-нибудь…

– Мм? – спросил Аш, не слушавший мальчика.

– Моя мать, – доверительно сообщил Джоти, – договорилась о моем браке, но, когда она умерла, Нанду расторг помолвку, и я страшно обрадовался, потому что не хотел жениться. Он поступил так назло мне, я точно знаю. Хотел сделать мне хуже, а по ошибке сделал лучше, дурак. Но рано или поздно мне все равно придется жениться. Мужчине нужна жена, чтобы рожать сыновей, верно? А ваша уже родила вам сыновей?

Аш издал очередной невнятный звук, и Мулрадж, ехавший с другой стороны от Аша, ответил за него:

– У сахиба нет жены, мой принц. У его соплеменников не принято жениться рано. Они ждут, когда повзрослеют и поумнеют. Так ведь, сахиб?

– А? – спросил Аш. – Прошу прощения, я не слышал, что вы сказали.

Мулрадж рассмеялся и вскинул ладонь:

– Вот видите, мой принц? Он ничего не слышал. Сегодня его мысли витают где-то далеко. В чем дело, сахиб? Вы чем-то обеспокоены?

– Нет, конечно, – поспешно ответил Аш. – Я просто задумался.

– Оно и видно – вы уже пропустили трех птиц. Вот и еще одна! Великолепный жирный голубь. Нет… вы опоздали. Принц опередил вас.

На самом деле Джоти первым увидел голубя, и Мулрадж еще не договорил, когда сокол мальчика взмыл в воздух, а сам он, охваченный возбуждением, пришпорил лошадь и устремился за ним следом.

– Его отлично выучили, – одобрительно заметил Мулрадж, глядя вслед ребенку, – и он ездит верхом, как раджпут. Вот только с седлом у него что-то неладное. По-моему… Прошу прощения, сахиб.

Мулрадж дал коню шпоры и галопом унесся прочь от Аша, который лишь обрадовался возможности побыть наедине со своими мыслями. Сегодня утром он не чувствовал тяги к общению, да и особого интереса к охоте не испытывал, хотя тоже знал в ней толк и сокол, сидевший у него запястье, был подарком Кака-джи Рао. При иных обстоятельствах Аш не нашел бы занятия лучше, чем соколиная охота в такой местности, но сегодня он думал о других вещах.

Младшая принцесса, похоже, почти полностью избавилась от прежней застенчивости и оживленно болтала с ним, как с добрым другом, но Анджали ни разу не заговорила, причем на сей раз ее молчание было отчужденным, и Аш обнаружил, что даже не может встретиться с ней взглядом. Он неоднократно пытался завязать с девушкой разговор, но на все вопросы она отвечала лишь легким движением головы или, в лучшем случае, вежливой улыбкой, но всякий раз смотрела мимо него, словно не замечая. И выглядела она плохо. Лицо у нее было опухшим и бледным, и Аш подозревал, что Джали не спала ночью, чему не приходилось удивляться, так как она покинула его палатку в четвертом часу. Анджали едва ли могла выглядеть уродливо, красота ее шла от породы, и в любых обстоятельствах гордая посадка головы на стройной шее, лепка маленького квадратного лица, очертания короткой верхней губы и широко расставленные глаза никуда не делись бы. Но сегодня, рядом со своей маленькой сестрой, она казалась почти невзрачной, и Аш задавался вопросом, почему для него это не имеет никакого значения.

Несколько месяцев назад он сказал Уолли, что никогда уже не сможет влюбиться, что навсегда излечился от любви, приобрел иммунитет к любовному недугу, как человек, переболевший оспой. И всего несколько часов назад – от силы восемь – он мог бы повторить это в твердой уверенности, что говорит правду. Он до сих пор не понимал, почему теперь все не так и каким образом это случилось. Его отношение к маленькой Джали, пусть и покровительственное, никогда не было ни нежным, ни сентиментальным (малолетние мальчики редко питают интерес, а уж тем более глубокую привязанность к девочкам гораздо моложе их), и, будь у него выбор, он предпочел бы товарища одного с ним возраста и пола. Кроме того, он уже знал, кто она такая, когда нес ее на руках через реку, а потом целую вечность держал в объятиях под покровом сумерек, но тогда не испытывал ничего, кроме тревоги…

Два дня спустя, когда он таращился на Анджали в палатке для дурбаров и с изумлением осознавал, что она красива, сердце у него не забилось чаще и никакие чувства не всколыхнулись в душе. А когда она явилась к нему среди ночи, он был сначала подозрителен, потом раздражен, потом сентиментален, а под конец разозлен и смущен. Так почему же несколько минут, в течение которых она рыдала в его объятиях, и вид ее мокрого от слез, искаженного лица изменили для него все на свете? Это не укладывалось в голове, однако это произошло, как ни крути.

Он страшно злился на нее за то, что она пришла, и хотел лишь одного: чтобы она прекратила плакать и убралась сию же минуту. А тридцатью секундами позже, держа ее в объятиях, он внезапно понял, что наконец-то нашел избавление от непреходящего ощущения пустоты, столь долго его терзавшего. Оно ушло навеки, и он снова стал единым целым, поскольку обрел часть своего существа, которой ему не хватало, – и она находилась здесь, у него в объятиях. Джали… его Джали. Не часть его прошлого, но – внезапно и навсегда – часть его сердца.

Аш не имел ни малейшего понятия, что ему делать с этим. Здравый смысл подсказывал, что он должен выбросить всякие мысли об Анджали из головы и постараться не видеться и не разговаривать с ней впредь, ибо это неминуемо закончится плохо для них обоих. Он ясно понял это прошлой ночью и по-прежнему понимал столь же – если не более – ясно сейчас, при ярком свете дня. Раджкумари Анджали – дочь одного князя, сводная сестра другого и будущая жена третьего. Ничто не изменит этого, а потому для него самым благоразумным – и единственно правильным – будет забыть прошлую ночь и благодарить небо, что каким-то своим словом или поступком он умудрился оскорбить девушку так сильно, что она, похоже, больше не желает с ним знаться.

Но Аш никогда не отличался здравомыслием, да и осторожностью тоже, коли на то пошло. Сейчас он мог думать только о том, что должен поговорить с ней и непременно поговорит, хотя даже при ее содействии сделать это будет трудно, а без оного – почти невозможно. Но он добьется своего. Он должен. Впереди еще много недель путешествия, и если до сих пор он всячески подгонял процессию, не давая долго задерживаться на одном месте, то теперь все будет иначе.

Отныне он позволит людям идти медленнее и задерживаться на каждой стоянке дольше – на день-два, самое малое, и таким образом путешествие затянется еще на несколько недель сверх запланированного срока. А чтобы лишить Джали возможности избегать его, он постарается покрепче подружиться с Шушилой, Джоти и Кака-джи, которые станут приглашать его в палатку для дурбаров, где Джали придется присоединяться к ним. Судя по тому, как привязана к ней младшая сестра, Джали будет трудно отказаться и еще труднее найти вескую причину для отказа, ведь она едва ли готова объяснить истинное положение вещей своей сестре или еще кому-либо.

– Хай май! – вздохнул Аш и лишь тогда осознал, что произнес эти слова вслух, когда Кака-джи, остановивший свою лошадь рядом с ним, спросил:

– Вы чем-то обеспокоены?

– Да нет, ничего особенного, Рао-сахиб, – сказал Аш, заливаясь краской.

– Нет? – В голосе Кака-джи слышались поддразнивающие нотки. – Я бы сказал, судя по всем признакам, что вы влюблены и оставили свое сердце в Равалпинди. Именно так выглядят, разговаривают и вздыхают молодые люди, когда думают о возлюбленной.

– Вы слишком проницательны, Рао-сахиб, – беззаботно произнес Аш.

– О, но ведь я тоже когда-то был молодым, пусть даже сейчас с трудом в это верится.

Аш рассмеялся и спросил:

– Вы были женаты, Рао-сахиб?

– Разумеется, причем женился, когда был значительно моложе вас нынешнего. Но через пять лет моя супруга умерла от холеры, успев родить мне двух дочерей. И теперь у меня семеро внуков – все девочки, хотя, несомненно, в свое время они подарят мне много правнуков. Очень на это надеюсь.

– Вам следовало снова жениться, – строго заметил Аш.

– То же самое говорили мои друзья и родственники. Но в то время я не спешил приводить еще одну женщину в дом, и без того переполненный женщинами. А позже, много позже, я влюбился…

Последние слова он произнес таким скорбным тоном, что Аш снова рассмеялся:

– Вас послушать, так любой решит, что страшнее несчастья в вашей жизни не было.

– Так оно и есть, – вздохнул Кака-джи. – Она принадлежала к другой касте, и я знал, что мне не следует даже думать о ней и что жрецы и мои родственники воспротивятся такому браку. Но пока я колебался, отец моей возлюбленной выдал ее замуж за другого мужчину, которого меньше волновали подобные вопросы. А потом… потом я понял, что ни одна женщина не может занять ее место в моем сердце или заставить меня забыть о ней. Поэтому я так и не сумел пересилить себя и жениться вторично, да это, наверное, и неплохо: от женщин много головной боли и шума, а старый человек вроде меня нуждается в тишине и покое.

– И досуге, чтобы ездить на соколиную охоту, – ухмыльнулся Аш.

– Верно-верно. Правда, с возрастом человек теряет сноровку. А ну-ка, покажите мне, на что вы способны, сахиб…

Они больше не говорили о любви. Аш сосредоточил свое внимание на охоте и в течение следующего часа заслужил самые лестные похвалы Кака-джи за умение обращаться с кречетом. В полдень они поели в роще на берегу джхила, а потом невесты со своими служанками удалились для полуденного отдыха в сооруженную наскоро палатку, мужчины же удобно расположились в тени и приготовились проспать самую жаркую часть дня.

К этому времени свежий утренний ветерок стих, и только его слабые дуновения шелестели листвой деревьев, но не вздымали пыль с земли, и трескотня сат-бхай и полосатых белок смолкла. Где-то тихо и нежно ворковала пара вяхирей, этот монотонный звук приятно сочетался с дремотным шорохом листьев и редким позвякиваньем колокольчиков, когда какой-нибудь сокол встряхивался в тени. Такое чарующее сплетение тихих звуков могло убаюкать любого взрослого, и один только Джоти, который, как большинство десятилетних мальчишек, считал полуденный сон напрасной тратой времени, никак не мог угомониться. Хотя не все взрослые спали: капитан Пелам-Мартин, например, бодрствовал.

Он уютно устроился между корнями древней мелии, привалившись спиной к стволу с глубокой выемкой как раз в ширину плеч, и еще раз обдумал проблемы, связанные с Джали, краем уха прислушиваясь к тихому разговору между двумя находившимися вне его поля зрения людьми, которые, вероятно, не знали, что за деревом кто-то сидит, или же полагали, что он спит. Разговор был исключительно неинтересным, и только по его содержанию Аш догадался, что одним из собеседников является Джоти: похоже, мальчик хотел отправиться в одиночестве на другой берег джхила и испытать там своего сокола, а кто-то из взрослых его отговаривал. Аш не хотел выдавать свое присутствие, чтобы не оказаться вовлеченным в спор, в котором каждая из сторон станет обращаться к нему за поддержкой, а потому тихо сидел на месте, надеясь, что эти двое скоро уйдут и оставят его в покое. Приглушенные голоса отвлекали его от мыслей и не давали сосредоточиться, и он прислушивался к ним с возрастающим недовольством.

– Но я хочу поехать, – сказал Джоти. – Зачем мне тратить столько времени на сон? Если ты не хочешь ехать со мной, и не надо. Ты мне в любом случае не нужен. Я предпочитаю поехать один. Мне надоело, что за мной постоянно ходят по пятам, как за несмышленым младенцем, и ничего не разрешают делать самостоятельно. И Джана Чада я тоже не возьму. Я не хуже его умею запускать сокола и не нуждаюсь в советах и указаниях.

– Да-да, мой принц. Конечно. – Шепот звучал умиротворяюще. – Все это знают. Но вы не можете отправиться без сопровождения. Так не годится, и ваш брат никогда не позволил бы вам. Вот если бы вы были постарше…

– Я уже достаточно взрослый! – горячо перебил его Джоти. – А что касается моего брата, так ты прекрасно знаешь, что он готов на все, лишь бы только лишить меня удовольствия. Он всегда старался навредить мне. Он знал, как мне хочется поехать с сестрами в Бхитхор, и потому запретил, просто мне назло. Но в конце концов я перехитрил его и все-таки поехал.

– Да, мой принц. Но, как я предупреждал вас тогда, вы совершили безрассудный поступок, и, возможно, нам придется сожалеть о нем всю жизнь, ибо ваш брат еще может послать за вами и отомстить всем, кто сопровождает вас. Этой своей выходкой вы уже подвергли меня серьезной опасности, а если с вами что-нибудь случится во время путешествия, я точно поплачусь головой.

– Да ну, глупости! Ты сам сказал, что он никогда не притащит меня силком назад, боясь вызвать разные пересуды и выставить себя дураком, которого так ловко перехитрил младший брат. Кроме того, ты же раньше служил у него, а значит…

– Нет, мой принц. Я служил вашей матери, махарани. А вашему брату служил лишь по ее приказу и по ее же приказу перешел от него к вам. Ах, она была великой женщиной, махарани.

– Я и без тебя это знаю, – сказал Джоти с ревнивыми нотками в голосе. – Она была моей матерью и меня любила больше, я точно знаю. Но поскольку раньше ты служил Нанду, ты всегда можешь сделать вид, будто поехал со мной только для того, чтобы за мной присматривать.

В ответ раздался странный хихикающий смех, по которому Аш, разом встрепенувшийся и весь обратившийся во внимание, мгновенно опознал собеседника принца. Даже по прошествии многих лет он хорошо помнил этот звук. Так всегда хихикал Биджурам при остротах Лалджи и собственных сальных шутках либо при виде истязаний любого существа, человека ли, животного ли.

– Чего ты смеешься? – возмущенно спросил Джоти, возвысив голос.

– Тише, принц… вы разбудите спящих. Я рассмеялся, представив, какое лицо будет у вашего брата, коли я скажу нечто подобное. Он мне не поверит, хотя, видят боги, это истинная правда. Однако вы доказали ему, что в состоянии думать и действовать самостоятельно и не позволите, чтобы вас привязывали за ногу, как какого-нибудь ручного попугая, или постоянно сопровождали женщины и старики, безостановочно кричащие: «Ах, берегитесь!», «Ох, осторожнее!», «Ах, не утомляйтесь!», «Ох, не трогайте!» Хай-йя! Вы истинный сын своей матери. Она всегда шла своим путем, и никто не смел ей перечить – даже ваш отец.

– Они и мне не будут перечить, – хвастливо заявил Джоти. – Я больше никому не позволю ходить за мной по пятам. Я поеду на другой берег и сам запущу своего сокола – прямо сейчас, вместо того чтобы дрыхнуть. И ты меня не остановишь.

– Но я могу разбудить вашего саиса и Джана Чанда. Они присмотрят за вами.

– Не смей! – яростно прошипел Джоти. – Я думал, ты мне друг. Зачем ты помог мне сбежать от брата, если собирался вести себя в точности как он и мешать мне поступать по своему усмотрению? Ты такой же, как все. «Не делайте того, не делайте этого. Ах, берегитесь! Ох, осторожнее!»

– Мой принц, я умоляю вас…

– Нет! Я поеду. И поеду один.

– Ладно, – вздохнул Биджурам, сдаваясь, – если вы не желаете взять с собой меня или Джана Чанда, то, по крайней мере, не садитесь на Булбула – сегодня он полон сил и слишком резв, с ним будет сложно справиться. Возьмите Мелу – она поспокойнее и не доставит вам хлопот. И прошу вас, не уезжайте далеко и не скачите быстро. Идите рысью и оставайтесь в пределах видимости для нас, ибо если вы упадете…

– Упаду! – презрительно фыркнул Джоти, возмущенный таким предположением. – Да я в жизни не падал с лошади!

– Все однажды случается впервые, – назидательно заметил Биджурам и снова захихикал, словно пытаясь затушевать банальность оскорбительного высказывания.

Джоти рассмеялся, и через несколько мгновений Аш услышал, как эти двое уходят прочь. И хотя наконец воцарилась долгожданная тишина, им вдруг овладело безотчетное беспокойство. Что-то в подслушанном разговоре казалось подозрительным. Почему, например, Биджурам предпочел принять сторону младшего брата против старшего и дошел в своей преданности до того, что помог Джоти тайно сбежать из Каридкота вопреки воле махараджи? В том, что он действовал не из альтруистических соображений, сомневаться не приходилось – разве только за последние десять лет его характер изменился до неузнаваемости, во что Ашу слабо верилось. Биджурам всегда знал свою выгоду, и можно было с уверенностью предположить, что он по-прежнему себе на уме. С другой стороны, на протяжении многих лет он преданно служил Джану-рани, и, если в намеках Махду насчет причины ее безвременной смерти содержалась хоть капля правды, не исключено, что Биджурам ополчился на матереубийцу и принял сторону младшего сына своей госпожи. Хотя вряд ли, решил Аш, если только он не уверен, что младший сын в будущем сумеет щедро вознаградить его за это.

Может ли быть такое, что кое-кто замышляет убить Нанду, нового махараджу, и возвести Джоти на престол? В таком случае поведение Биджурама легко объясняется, как и его беспокойство о безопасности мальчика. Неудивительно, что он старается окружить ребенка заботой. Если заговор против махараджи действительно существует, махараджа мог узнать о нем и теперь попытается убить брата, чтобы расстроить планы недругов. И если Биджурам получил задание отвезти наследника в безопасное место, покуда престол не освободится, всякому здравомыслящему человеку понятно, что он будет всеми силами оберегать мальчика от возможной беды.

Аш обхватил руками колени и, положив на них подбородок, стал думать о Биджураме и Каридкоте. Может, следует предупредить окружного инспектора, мистера Картера? Или даже британского резидента в Каридкоте (к настоящему времени там наверняка есть такой)? Но где доказательства? Недостаточно же просто сказать: «В прошлом я знал Биджурама, а потому знаю: если он водит дружбу с юным Джоти, то лишь по одной причине: он знает, что Нанду собираются убить, а Джоти скоро станет махараджей». Никто ему не поверит. Тем более что Аш может ошибаться. Возможно, он все нафантазировал, хотя Махду говорил… Но опять-таки это всего лишь слухи, досужая болтовня какого-нибудь маркитанта, заслуживающая не больше доверия, чем его собственные беспочвенные подозрения. Он явно ничего не мог поделать, да и вообще внутренние дела Каридкота его не касались.

Аш зевнул и, привалившись спиной к стволу мелии, приготовился последовать примеру большинства и заснуть. Но видно, отдохнуть ему было не суждено. Приглушенный стук копыт по покрытой толстым слоем пыли земле прозвучал в тишине едва слышно, но все же достаточно явственно, чтобы привлечь его внимание. Аш повернул голову и увидел Джоти, который проезжал мимо с соколом на запястье, ведя коня шагом, чтобы не разбудить спящих в роще. Он ехал на гнедом мерине Булбуле и был один – значит он все-таки настоял на своем в споре с Биджурамом.

Аш хорошо понимал желание ребенка сбежать из-под надзора взрослых, но сейчас, наблюдая, как маленький принц сворачивает в сторону от джхила и направляется к равнине, Аш неожиданно для себя согласился с Биджурамом. Вероятно, Джоти впервые выехал верхом один. До сих пор его неизменно сопровождали несколько мужчин, причем один обязательно ехал впереди с целью удостовериться, что мальчик не сунется в местность, где неосторожных подстерегали такие ловушки, как глубокие ущелья, незаметные колодцы, участки болотистой почвы и пласты обнаженной скальной породы.

«Это небезопасно! – подумал Аш. – Кто-нибудь должен был поехать с ним!» Что там Махду говорил о несчастном случае, приключившемся с отцом Лалджи? Что покойный махараджа охотился с соколом, когда лошадь под ним вдруг понесла и сорвалась в ущелье, где они разбились насмерть? Беспокойство Аша возросло, и он вскочил на ноги и быстро двинулся обратно через рощу к месту, где стоял на привязи его собственный конь Кардинал.

Биджурама нигде не было видно, а сокольничьи, саисы и стражники все спали. Но Мулрадж бодрствовал и, увидев проходящего мимо Аша, приглушенным голосом спросил, куда он так торопится. Аш коротко объяснил, и Мулрадж заметно встревожился.

– Вот как? Я поеду с вами, – сказал он. – Мы сделаем вид, будто хотели обследовать местность на предмет наличия дичи, пока остальные спят, и случайно поехали той же дорогой, что и мальчик. Тогда он не заподозрит, что мы следовали за ним. Давайте поторопимся.

Похоже, тревога Аша передалась Мулраджу, и он пустился бегом. Они в два счета оседлали лошадей, но, чтобы не разбудить спящих, проехали через рощу шагом, как Джоти, и, только удалившись на значительное расстояние от деревьев, понеслись галопом. Поначалу они нигде не видели мальчика: равнина мерцала в лучах полуденного солнца и зыбкое марево скрывало его от взора. Но наконец они различили впереди маленькую фигурку всадника и перевели своих коней на кентер.

Булбул все еще мотал головой, нетерпеливо плясал и шел боком, но, похоже, Джоти без труда справлялся с ним. Он довольно медленно ехал через поросший кустарником участок равнины, видимо надеясь вспугнуть зайца или куропатку, и Аш облегченно вздохнул. Ребенок оказался разумнее, чем он думал, и определенно был прав, когда заявил, что он уже достаточно взрослый и не нуждается в посторонней помощи. Им с Мулраджем не было никакой надобности пускаться вдогонку за мальчишкой, точно пара всполошенных нянек. Он явно не из слабаков и сидит в седле уверенно.

Если бы принца удалось убедить побольше тренироваться, поменьше налегать на халву и скинуть детский жирок, он в ближайшее время стал бы превосходным наездником – и, как уже указал Мулрадж, он умел обращаться с соколом.

– Мы зря теряем время, – с досадой заметил Аш. – Ребенок знает, что делает, а мы с вами ведем себя как пара глупых старух. Именно такой излишней опекой он недоволен, и я не могу его винить.

– Смотрите… – сказал Мулрадж, не слушавший Аша. – Он поднял куропатку… нет, кажется, голубя. Целых двух!

– Чирков, – поправил Аш, обладавший более острым зрением. – Там, должно быть, трава под кустами.

Они увидели, как Джоти осадил коня, и услышали пронзительный, возбужденный крик «Хай-яй!», когда он приподнялся над седлом и выбросил вперед руку, помогая соколу взлететь. Несколько мгновений мальчик и сокол оставались неподвижными: Джоти стоял в стременах с запрокинутой головой, а сокол висел над ним, хлопая крыльями, точно пловец, бьющий руками по воде, покуда не заметил жертву и не устремился следом за ней со скоростью выпущенной из лука стрелы. Мальчик плюхнулся обратно в седло и тут же едва не вылетел из него, ибо конь вдруг взвился на дыбы, а потом рванулся вперед через кусты и бешеным галопом вылетел на каменистую равнину.

– Что за… – недоуменно начал Аш, но не успел закончить вопрос, потому что в следующий миг они с Мулраджем уже неслись следом, стегая хлыстами и пришпоривая лошадей в отчаянной попытке настичь мальчика.

В вопросах не было нужды. Оба они ясно видели, в чем дело: очевидно, Джоти сам оседлал своего коня, не желая будить саисов, и недостаточно туго затянул подпругу. Теперь седло сползло набок вместе с седоком, и он лишился возможности натянуть поводья, чтобы остановить скачущего во весь опор Булбула. Но в жилах мальчика текла хорошая кровь – кровь раджпута, лучше которой нет, – и его мать, несмотря на свое низкое происхождение, обладала мужеством и сметливым умом и передала эти качества своему младшему сыну. Почувствовав, что седло неотвратимо сползает вправо, Джоти высвободил правую ногу, привстал на левом стремени и, с силой оттолкнувшись от него, перебросил свое тело вперед, на шею коня, в которую вцепился мертвой хваткой, точно мартышка. Седло с грохотом упало на землю, ударившись на лету о копыто Булбула и тем самым окончательно повергнув животное в панику.

– Отлично, раджа-сахиб! – ободряюще крикнул Аш. – Молодчина!

Джоти бросил быстрый взгляд через плечо и вымученно улыбнулся. Лицо мальчика побелело от ужаса, но на нем читалась решимость и гордость: он сделает все возможное, чтобы удержаться на коне. Упасть сейчас значило бы сломать руку или ногу, а то и позвоночник: земля здесь твердая как железо, а редкие кусты, растущие на ней, усеяны шипами, которые запросто могут выколоть глаза. Ему ничего не оставалось, кроме как держаться, что он и делал с цепкостью намертво присосавшейся пиявки. Но поскольку мальчик плотно прижимался щекой к конской шее и грива Булбула развевалась у него перед глазами, он не видел того, что видели Аш и Мулрадж, – смертельную западню, зиявшую перед ним. Широкое и глубокое ущелье с отвесными стенами, за много лет пробитое среди равнины муссонными ливнями, сейчас сухое и сплошь усыпанное по дну камнями и обкатанными водой валунами.

Булбул тоже не видел препятствия: как все понесшие лошади, он совершенно обезумел от паники и запросто мог на полном скаку врезаться в забор или в скалу. Вдобавок он имел большую фору перед своими преследователями и нес на себе гораздо меньший вес. Но из-за головы ребенка, тесно прижимавшейся к его шее, он отклонялся влево, что дало преимущество Ашу и Мулраджу, которые скакали по прямой – и на гораздо лучших конях. Кардинал, чалый жеребец Аша, недавно победил в двух скачках без препятствий и в стипль-чезе в Равалпинди, а Дулхан, кобыла Мулраджа, слыла лучшей лошадью в лагере.

Ярд за ярдом они сокращали расстояние, но край ущелья уже находился всего в десяти шагах впереди, когда наконец Мулрадж поравнялся с Булбулом и отпустил поводья. Управляя своей кобылой одними коленями, он свесился с седла, крепко обхватил мальчика за пояс и сдернул его с коня, а Аш, подскакавший с другой стороны, поймал волочащиеся по земле поводья и попытался развернуть Булбула.

В искусстве верховой езды мало кто мог сравниться с Мулраджем и никто не превосходил его, хотя, если бы сегодня он сидел на любой другой лошади, все могло бы закончиться бедой или даже трагедией. Но наездник и лошадь много лет знали друг друга и достигли такого редкого согласия и взаимопонимания, что порой казались единым целым – полуконем-получеловеком. Мулрадж все точно рассчитал: поравнявшись с Булбулом, он уже поворачивал на полном скаку налево, чтобы взять курс параллельно краю ущелья. Благодаря этому и несмотря на то, что в руках у него находился мальчик и он не мог пользоваться поводьями, Мулраджу удалось отвести Дулхан прочь от обрыва.

Но Аш не успел вовремя остановить Кардинала, и оба коня, чалый и гнедой, сорвались с края ущелья и, неистово молотя ногами, рухнули с десятифутовой высоты на камни и валуны.

17

Аш довольно долго не приходил в сознание, и это было хорошо, поскольку, кроме сотрясения мозга и множества синяков и глубоких ссадин, он получил перелом ключицы и двух ребер, а также вывих кисти, а при данных обстоятельствах трехмильное путешествие в тряской повозке, запряженной волами, было бы таким же неприятным, как и последующая вправка костей без обезболивающих средств. По счастью, он перенес оба этих тяжких испытания, оставаясь в беспамятстве.

И по счастью же, личный хаким Кака-джи Рао был отличным костоправом, ибо, окажись Аш на заботливом попечении врача раджкумари, воспользоваться услугами которого предложила Шушила-Баи, ему пришлось бы плохо: сей пожилой и старомодный лекарь свято верил в целебную силу трав, земных токов и заклинаний в сочетании с жертвоприношениями богам и различными микстурами, изготовленными из коровьего навоза и мочи.

К счастью, Кака-джи, хотя и был правоверным индусом, не верил в подобные средства, когда речь шла о сломанных костях, а посему он тактично отклонил предложение племянницы и послал к Ашу собственного врача, Гобинд Дасса. Гобинд Дасс отлично справился с делом; он знал толк в своем ремесле, и не многие европейские врачи с высшим медицинским образованием сумели бы действовать лучше. При помощи Махду, Гулбаза и одной из служанок раджкумари Анджали, Гиты, которая была превосходной дай (сиделкой), он успешно ухаживал за пациентом в течение двух суток сильнейшей горячки, последовавшей за периодом комы, что само по себе требовало немалого мастерства, так как больной метался и бредил и его приходилось удерживать на постели силой, дабы он не причинил себе еще каких-нибудь травм.

В первые двое суток Аш редко приходил в сознание, но один раз, ночью, ему померещилось, будто кто-то спрашивает: «Он умрет?» – и, открыв глаза, он увидел женщину, стоящую между ним и лампой, – темный силуэт на светлом фоне. Он посмотрел ей в лицо, видеть которое не мог, и пробормотал:

– Извини, Джали. Я не хотел тебя обидеть. Понимаешь, я…

Но слова безнадежно спутались у него на языке, и он забыл, что хотел сказать – или кому. Так или иначе, женщина уже исчезла, потому что теперь перед ним была лампа без абажура, и он закрыл глаза, ослепленный ярким светом, и снова провалился в темноту.

Горячка прошла на третий день, и Аш проспал целые сутки, а пробудившись, обнаружил, что снова ночь и лампа по-прежнему горит, хотя пламя загорожено от него чем-то, что отбрасывает густую тень на постель. Ему стало любопытно, почему же он не погасил лампу перед сном, и он все еще ломал голову над этим пустяковым вопросом, когда осознал, что во рту у него пересохло и он очень хочет пить, но при попытке пошевелиться все тело пронзила столь острая боль, что он невольно застонал. Тень, лежащая у него на постели, мгновенно шевельнулась.

– Лежи тихо, дитя мое, – ласково сказал Махду. – Я здесь. Лежи тихо, сынок.

Старик говорил таким тоном, словно обращался к ребенку, пробудившемуся от кошмарного сна, и Аш недоуменно уставился на него, озадаченный странным тоном и в еще большей степени – присутствием Махду в его палатке в такой час.

– Что ты здесь делаешь, ча-ча-джи? – спросил Аш, еле ворочая языком.

Собственный голос удивил его не меньше, чем голос Махду: он звучал слабо и хрипло. Но выражение лица у Махду изменилось самым странным образом, и он вскинул руки и страстно воскликнул:

– Хвала Аллаху! Он узнал меня. Гулбаз! Гулбаз, поди скажи хакиму, что сахиб очнулся и снова в своем уме. Беги живо! Хвала Аллаху, милосердному и сострадательному…

Слезы покатились по щекам старика и заблестели в свете лампы, и Аш с трудом проговорил:

– Не болтай глупостей, ча-ча. Конечно, я тебя узнал. Ради всего святого, прекрати валять дурака и дай мне воды.

Но в конечном счете воды Ашу дал Гобинд Дасс, спешно разбуженный среди ночи. Вероятно, к воде был подмешан наркотик, так как Аш снова заснул, а когда пробудился в третий раз, уже близился вечер.

В проеме между широко раздвинутыми пологами палатки виднелись косые солнечные лучи, длинные тени на пыльной равнине и далекая гряда гор, уже окрашенная в нежно-розовый цвет. У входа в палатку сидел на корточках человек, который лениво играл сам с собой в кости, бросая то левой рукой, то правой. Увидев его, Аш обрадовался, что Мулраджу удалось избежать падения в ущелье. Туман в голове у него рассеялся, и он вспомнил, что случилось. Он попытался оценить тяжесть полученных травм и с облегчением обнаружил, что ноги у него не сломаны, а перевязана только левая рука с плечом, но не правая – значит ему все-таки удалось приземлиться на левый бок. Аш помнил, как в последний момент, когда Кардинал сорвался с обрыва, он подумал, что не может допустить, чтобы правая рука вышла из строя, и должен упасть на левую, – и сознание того, что это у него получилось, принесло некоторое утешение.

Мулрадж довольно хмыкнул, когда кости легли удачно, а потом бросил взгляд через плечо и увидел, что глаза Аша открыты и имеют осмысленное выражение.

– А! – Мулрадж подобрал кости с земли и подошел к кровати. – Наконец-то вы очнулись. Давно пора. Как вы себя чувствуете?

– Ужасно голоден, – сказал Аш со слабой ухмылкой.

– Это хороший признак. Я сейчас же пошлю за хакимом Рао-сахиба, и, возможно, он позволит вам выпить немного мясного бульона или чашку теплого молока.

Он рассмеялся при виде гримасы, появившейся на лице Аша, и повернулся, чтобы позвать слугу, но Аш удержал его за полу куртки здоровой рукой и проговорил:

– Мальчик. Джоти. Он в порядке?

Мулрадж на мгновение замялся, а потом сказал, что с мальчиком все в порядке и Ашу нет необходимости беспокоиться о нем.

– Сейчас вам нужно думать только о себе. Вы должны оправиться как можно быстрее: мы не можем сняться с места, пока вы не восстановите силы, а мы уже стоим здесь почти неделю.

– Неделю?!

– Вы находились в беспамятстве целые сутки, а бо́льшую часть следующих трех бесновались, как умалишенный. А потом спали крепким сном младенца.

– Боже мой, – тупо пробормотал Аш. – Неудивительно, что я так голоден. Что с конями?

– Конь Джоти, Булбул, свернул шею.

– А мой?

– Я пристрелил его, – коротко ответил Мулрадж. Аш ничего не сказал, однако Мулрадж заметил красноречивое подрагивание век и мягко добавил: – Мне очень жаль. Но у меня не оставалось выбора. Он сломал обе передние ноги.

– Это я виноват, – медленно произнес Аш. – Мне следовало понимать, что я не сумею развернуть лошадь Джоти. Было уже слишком поздно…

Другой человек, наверное, произнес бы утешительные слова, но Мулрадж питал приязнь к Ашу и не стал лгать.

– Любой порой совершает подобные ошибки. Но сделанного не воротишь, и нет никакого смысла сокрушаться о том, чего нельзя исправить. Забудьте об этом, Пелам-сахиб, и благодарите богов, что остались живы. Ведь поначалу мы все думали, что вы умрете.

Последние слова смутно напомнили Ашу о чем-то, и он нахмурился, пытаясь вспомнить, о чем именно, а потом резко спросил:

– Здесь была женщина как-то ночью?

– Конечно. Дай. Это одна из служанок раджкумари. Она приходила каждую ночь и будет приходить еще не раз, ибо знает толк в массаже и искусно лечит порванные связки и растянутые мышцы. Вы многим ей обязаны, а хакиму Гобинду – еще бо́льшим.

– А-а… – разочарованно протянул Аш и закрыл глаза, утомленные светом предзакатного солнца.

С учетом всех обстоятельств он оправился на удивление быстро, благодаря собственному крепкому здоровью и заботливому уходу хакима Гобинда. Два трудных года, проведенных в горах за северо-западной границей, наконец-то принесли дивиденды, потому что они закалили Аша, как не закалило бы ничто на свете. Нетрадиционные методы ухода и антисанитарные условия в лагере – пыль, мухи, беспечное пренебрежение элементарными правилами гигиены и полное отсутствие тишины и покоя, – которые привели бы в ужас любого европейского врача, казались Ашу почти роскошью в сравнении со страшными мучениями и тяготами, какие терпели раненые на территории пограничных племен. Он считал, что ему повезло, – и правильно считал, поскольку, как не преминул заметить Кака-джи, он запросто мог умереть или остаться калекой на всю жизнь.

– Чистой воды безрассудство! – сурово выговаривал Ашу Кака-джи. – Разве не лучше было бы дать одному коню погибнуть, чем погубить обоих и самому лишь чудом избежать смерти? Но вы, молодые люди, все одинаковы: не думаете головой. Тем не менее вы проявили завидную храбрость, сахиб, и я охотно обменял бы всю осторожность и мудрость, приобретенную с годами, на малую долю такой опрометчивости и отваги.

Кака-джи был далеко не единственным, кто навещал Аша. К нему наведывались и другие, например члены лагерного панчаята Тарак Нат, Джабар Сингх и старый Малдео Рай, приходившийся четвероюродным братом Кака-джи, – слишком много других, по мнению Махду и Гулбаза, которые не одобряли столь частых визитов и всячески старались не подпускать посетителей к больному. Гобинд поначалу тоже настойчиво рекомендовал покой, но потом передумал, заметив, что пациент успокаивается, когда слушает всякие сплетни о Каридкоте и любые разговоры о повседневных делах в лагере.

Чаще всех Аша навещал Джоти. Обычно мальчик сидел по-турецки на полу и без умолку болтал часами, и именно от него Аш получил подтверждение смутной догадки, ранее пришедшей ему в голову: для Биджурама, который на протяжении многих лет пользовался покровительством Джану-рани и успел скопить значительное состояние из взяток, подарков и денег за некие неуточненные услуги, настали черные дни.

После смерти нотч придворные, пользовавшиеся наибольшим ее расположением, внезапно были переведены ее сыном Нанду на относительно незначительные должности и лишены прежнего влияния и почти всех привилегий, и это привело в ярость Биджурама, чье самомнение и самонадеянность непомерно выросли за годы служения рани. По глупости он выразил свое возмущение, и в результате произошла открытая ссора, в ходе которой Нанду пригрозил ему арестом и конфискацией всего состояния, и Биджурам спасся лишь тем, что обратился к полковнику Пайкрофту, британскому резиденту, с просьбой о заступничестве.

Полковник Пайкрофт поговорил с Нанду, который высказался самым оскорбительным образом об осведомителе своей покойной матери, но в конце концов согласился принять от него раболепные извинения вкупе с большим штрафом и забыть о случившемся. Но Биджурам явно сомневался в способности Нанду забыть подобную размолвку, и когда всего через неделю после унизительных публичных извинений Нанду отказал своему прямому наследнику в просьбе сопровождать сестер в Бхитхор, Биджурам моментально принялся подстрекать мальчика к бунту и планировать побег Джоти – и свой собственный.

И здесь Аш тоже оказался прав. Идея принадлежала Биджураму, и он вместе с двумя своими друзьями, тоже состоявшими на службе у покойной рани и теперь впавшими в немилость, составил и осуществил план побега.

– Он говорил, что просто сочувствует мне, – сказал Джоти, – и что он, Мохан и Пран Кришна всегда хранили верность моей матери и знают, что она охотно отпустила бы меня на свадьбу Шу-Шу. Но конечно, он помогал мне вовсе не поэтому.

– Да? Тогда почему же? – спросил Аш, проникаясь к своему юному гостю все бо́льшим уважением.

Несмотря на юный возраст, Джоти определенно не был легковерен.

– О, да все из-за той ссоры. Мой брат Нанду не терпит противоречий, и, хотя он сделал вид, будто простил Биджурама, на самом деле он и не думал прощать. Поэтому Биджурам решил, что для него лучше убраться из Каридкота поскорее и не возвращаться как можно дольше. Наверное, он надеется, что в конце концов гнев Нанду остынет, но я так не думаю. Пран и Мохан поехали со мной, поскольку сейчас Нанду не жалует людей, назначенных на должность моей матерью, и тоже чувствуют себя здесь в большей безопасности. Они забрали с собой все свои деньги на случай, если вообще никогда не смогут вернуться. Я тоже не хочу возвращаться. Думаю, я останусь в Бхитхоре с Каири и Шу-Шу. А может, снова убегу и стану атаманом разбойников, как Кале-хан.

– Кале-хана поймали и повесили, – заметил Аш, остужая пыл мальчика.

Он не собирался поощрять Джоти к новым формам неповиновения. Так или иначе, ему было ясно, что Биджурам и его друзья приложат все усилия к тому, чтобы Джоти оставался в Бхитхоре так долго, как позволит раджа. Конечно, если только известие о безвременной кончине Нанду не придет в Бхитхор еще до их прибытия туда, и тогда они сразу поспешат обратно домой с новым махараджей.

Но Джоти редко разговаривал о Каридкоте. Он предпочитал слушать рассказы о жизни на северо-западной границе, а еще лучше – в Англии. Обуреваемый жаждой знаний, он здорово утомлял Аша, поскольку вынуждал его много говорить, когда говорить все еще было трудновато. Но хотя Аш с удовольствием обошелся бы без бесконечных вопросов Джоти, общение с ним являлось одним из способов удержать юного принца от разных проказ, а после одного неприятного разговора с Мулраджем Аш стал тревожиться о безопасности мальчика…

Мулрадж не собирался затрагивать этот предмет, пока Аш не оправится и не окрепнет настолько, чтобы обсуждать подобные вопросы, но, несмотря на все свои попытки переменить тему, он в конце концов был вынужден уступить настойчивому желанию Аша поговорить о происшествии на охоте и поразмыслить над его причинами.

– Я все-таки не понимаю, почему седло свалилось, – сказал Аш, уставившись на шест палаточного каркаса и нахмурив брови. – Наверное, виноват Джоти, не затянувший подпругу должным образом. Если только коня для него не седлал Биджурам или один из конюхов. Кто седлал Булбула? Вы знаете?

Мулрадж ответил не сразу, и было понятно, что он хочет уклониться от разговора на данную тему. Но Ашу надоело, что с ним обращаются как со слабоумным инвалидом. Он бросил на Мулраджа сердитый взгляд и довольно резко повторил вопрос. Мулрадж пожал плечами и, покорившись неизбежному, сказал:

– Мальчик говорит, он сам седлал коня, поскольку Биджурам отказался помочь ему и ушел, надеясь, что без посторонней помощи он не справится, а следовательно, не сможет уехать один и будет вынужден разбудить какого-нибудь конюха, который в свою очередь разбудит какого-нибудь слугу, который непременно последует за ним.

– Маленький идиот, – заметил Аш. – Теперь он будет знать.

– Что он будет знать? – сухо осведомился Мулрадж. – Что ремни подпруги надо затягивать как следует? Или что сперва нужно посмотреть – и очень внимательно – под седло?

– О чем вы говорите? – встрепенулся Аш, удивленный скорее странным выражением лица и тоном Мулраджа, нежели самими словами.

– О том, что ремни были крепко затянуты, но сама подпруга лопнула. Перетерлась, причем за считаные часы. По чистой случайности немного раньше в тот день я осмотрел седло. Помните, как мальчик запустил сокола за голубем, которого вы, погруженный в свои мысли, даже не заметили, а мне, когда он пустился в галоп, показалось, будто седло у него немного болтается, и я поскакал за ним следом?

– Да, припоминаю. Вы сказали, что с седлом что-то неладно. Но… продолжайте.

– Ко времени, когда мы настигли сокола и голубя, – продолжал Мулрадж, – мы намного опередили всех вас, и потому я собственноручно поправил подпругу. И говорю вам, сахиб: если не считать того факта, что она была затянута недостаточно туго, с ней было все в порядке. Однако всего через несколько часов она настолько износилась, что лопнула, когда конь помчался во весь опор.

– Но такое невозможно!

– Вы правы, – мрачно согласился Мулрадж, – такое невозможно. Однако это случилось. И здесь могут быть только два объяснения: либо это была уже другая подпруга, старая и прогнившая, которой заменили нормальную, либо – что, на мой взгляд, вероятнее – кто-то, пока мы ели, хорошо поработал над ней острым ножом, перерезав ремень почти полностью, да с таким хитрым расчетом, чтобы он не порвался и не вызвал никаких подозрений, когда его застегивают, но лопнул при сильном натяжении – таком, например, какое возникает, когда лошадь понесет.

Аш уставился на него из-под нахмуренных бровей и довольно язвительно заметил, что, если бы подпруга лопнула, когда мальчик находился в окружении полудюжины спутников, ничего особо страшного не произошло бы, а ведь никто не знал, что он уедет один. Кроме Биджурама, на сей раз занявшего правильную позицию и пытавшегося остановить Джоти.

Мулрадж пожал плечами в знак согласия, но добавил, что есть вещи, о которых сахиб не знает. Например, Джоти обычно всегда пускается галопом вслед за своим соколом и терпеть не может, если при этом кто-нибудь скачет за ним по пятам. Поэтому совершенно не важно, сколько человек находилось бы рядом с ним. Едва лишь сокол устремился бы за намеченной жертвой, мальчик помчался бы за ним во весь опор, а всем остальным осталось бы только ждать и наблюдать. И если бы лошадь понесла, подпруга скоро лопнула бы из-за дополнительной нагрузки, а поскольку взбесившаяся лошадь с легкой ношей развивает значительно бо́льшую скорость, чем покорная узде и несущая на себе взрослого мужчину, то мальчик, по всей вероятности, упал бы прежде, чем кто-либо настиг его.

– А при падении с понесшей лошади в такой местности и взрослый-то может разбиться насмерть, не говоря уже о ребенке. Но те, кто спланировал это дело, не приняли в расчет смелость и сообразительность мальчика, а также не предусмотрели, что именно в силу своих небольших размеров он сумеет удержаться там, где не удержался бы взрослый мужчина.

Аш досадливо хмыкнул и спросил, как, по мнению Мулраджа, «они» – кто бы «они» ни были – могли предвидеть, что лошадь понесет. Именно из-за этого все и случилось, а ведь предсказать такое невозможно.

Мулрадж со вздохом поднялся на ноги и встал над Ашем, засунув ладони под ремень. Его лицо внезапно помрачнело. Он тихо сказал:

– Вы ошибаетесь: это тоже было подстроено. Я все никак не мог понять, почему вдруг лошадь понесла, ведь Джоти всегда привставал на стременах и громко кричал, когда запускал сокола, и Булбул привык к этому. Однако мы оба видели, что лошадь взвилась на дыбы и рванулась вперед, словно в нее попала пуля. Вы помните?

Аш кивнул и от острой боли, вызванной неосторожным движением, ответил резче, чем намеревался:

– Помню. И помню также, что в пределах видимости никого не было и мы не слышали никакого выстрела. А вы, как назойливая пчела…

Он осекся, внезапно вспомнив, что именно заставило его отправиться на поиски собственного коня, когда он увидел, что Джоти уезжает один. Это был рассказ Махду о смерти старого раджи на соколиной охоте и брошенный искоса многозначительный взгляд старика после слов: «Все решили, что лошадь ужалила пчела».

Похоже, Мулрадж понял ход его мыслей. Он сухо произнес:

– Вижу, вы тоже слышали эту историю. Я даже не исключаю, что она правдива, – кто знает? Но на этот раз я решил удостовериться, а потому, вытащив вас из-под вашего коня и убедившись, что вы живы, я не поехал за помощью сам, а отправил Джоти. Это был риск, не стану отрицать, но риск самый малый, ведь он поехал на моей Дулхан, а вы сами знаете: такая лошадь, как она, одна на десять тысяч, и даже несмышленому младенцу не грозила бы с ней никакая опасность. Когда мальчик уехал, я отправился на поиски упавшего седла…

– Продолжайте, – коротко сказал Аш, когда Мулрадж умолк и оглянулся через плечо, словно прислушиваясь. – Это всего лишь Махду, а он с такого расстояния ничего не услышит и непременно кашлянет, если кто-нибудь приблизится.

Мулрадж кивнул с удовлетворенным видом, но продолжил свой рассказ приглушенным голосом, не разносящимся за пределы палатки:

– На сей раз это была не пчела, а двойной шип кикара, который мальчик вогнал в спину коню, когда плюхнулся в седло после того, как запустил сокола. Шип был хитро спрятан в подкладке таким образом, что опускался все ниже и ниже с каждым движением всадника и под конец вонзился в плоть животного. Позже, когда вы встанете на ноги, я покажу вам, как это делается. Старый прием, и очень коварный, потому что никто не может поклясться, что шип не попал туда случайно. Разве все мы время от времени не выдергиваем такие шипы из одежды, одеял и чепраков? И все же я готов поспорить, поставив свою кобылу против осла какого-нибудь дхоби, что шип оказался там не случайно. Либо шип, либо лопнувшая подпруга, но не одно и другое разом.

В палатке наступила продолжительная тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух, а когда Аш заговорил, в голосе его уже не слышалось скептических ноток.

– И что вы предприняли в связи с этим?

– Ничего, – отрывисто ответил Мулрадж. – Разве только постарался бдительно следить за мальчиком, что довольно сложно: он постоянно окружен своими людьми, в число которых я не вхожу. Я оставил седло там, где нашел, и никому не упомянул о шипе, ведь я запросто мог не заметить его. Что же касается подпруги, лопнувшей на глазах у нас с вами, то по возвращении в лагерь я поднял из-за нее страшный шум, честя саисов на все лады и угрожая им увольнением. Не поступи я так, кое-кто задался бы вопросом, почему я храню молчание, а этого мне совсем не нужно.

– Так вы что, никому не рассказали? – недоверчиво спросил Аш.

– А кому рассказывать-то? Откуда мне знать, сколько всего человек – и кто именно – замешаны в этом деле? Или по какой причине? Сахиб, вы не знаете Каридкота и ничего не ведаете об интригах, заполняющих дворец, точно полчища летающих муравьев в сезон дождей. Даже здесь, в лагере, от них нет спасения. Я не собирался заводить с вами этот разговор, пока вы не оправитесь полностью, ибо больному человеку вредно волноваться. Но теперь я рад, что все рассказал вам: одна голова – хорошо, а две – лучше, и мы с вами сумеем найти способ оградить мальчика от врагов.

В тот день они не смогли продолжить разговор. В палатке появились Кака-джи и Гобинд, который заявил, что у больного, похоже, жар, и запретил пускать к нему посетителей до завтрашнего утра. Остаток дня и вечер, а также добрую половину ночи Аш провел в тревожных раздумьях о проблемах, связанных с Джоти. Это, по крайней мере, отвлекло его от мыслей о Джали, хотя и не улучшило ни самочувствия, ни расположения духа. Быть прикованным к постели в такое время было просто невыносимо, и Аш решил поощрить Джоти к возможно более частым и долгим визитам. И выполнил это решение, невзирая на протесты Гобинда, Махду и Кака-джи.

18

– У всех нас серьезные неприятности из-за вас, – между прочим заметил Джоти.

– Мне очень жаль, ваше высочество, – пробормотал Аш и, сложив ладони в шутливом самоуничижительном жесте, кротко добавил, что изо всех сил старается выздороветь и, если повезет, будет на ногах уже через несколько дней.

– О, я имел в виду другое, – сказал Джоти. – Я говорил о жрецах.

– О жрецах? – недоуменно переспросил Аш.

– Ну да. Они страшно сердятся на моих сестер. И на меня, и на Мулраджа тоже, но больше всего – на моего дядю. А знаете почему? Они проведали, что, когда мы принимали вас в палатке для дурбаров, вы иногда сидели на одном ковре с нами, а когда мы предлагали вам угоститься фруктами, сластями и всем прочим, то ели вместе с вами, а не просто делали вид, будто едим. Жрецам это не понравилось – они ужасно строгие, знаете ли, – и они подняли ужасный шум.

– Вот как? – Аш нахмурился. – Да… наверное, мне следовало подумать об этом. Значит ли это, что меня больше не будут приглашать в палатку для дурбаров?

– О нет, – беспечно сказал Джоти. – Когда жрецы выразили свое недовольство моему дяде, он разозлился еще сильнее, чем они, и велел им не забывать, что вы спасли нас от великого позора и несчастья, ведь всем нам крепко не поздоровилось бы, если бы Шу-Шу утонула, а еще он сказал, что в любом случае берет всю ответственность на себя. На это им было нечего сказать, поскольку они знают, что он очень благочестивый и каждый день проводит по нескольку часов за пуджей, и подает милостыню нищим, и приносит богатые дары храмам. Кроме того, он брат нашего отца. Я тоже ужасно разозлился – на Биджурама.

– Почему?

– Он засыпал меня вопросами о том, чем мы занимались во время ваших визитов, а когда я рассказал, он отправился прямиком к жрецам и доложил обо всем. Он сказал, что просто хотел защитить меня: мол, он боялся, что Нанду прознает об этом и всем разболтает, чтобы меня опозорить, и тогда все станут сердиться на меня за столь недопустимое поведение. Как будто мне важно мнение Нанду или базарного люда! Биджурам вечно лезет не в свои дела. Ведет себя так, словно он моя нянька, а мне этого совсем не надо… О, вот и мой дядя пришел проведать вас. Салам, Кака-джи.

– Я так и знал, что ты опять докучаешь болтовней сахибу, – проворчал Кака-джи. – Живо беги к Мулраджу, дитя мое, он хочет взять тебя на конную прогулку.

Он выпроводил племянника из палатки, а потом повернулся и укоризненно погрозил пальцем больному.

– Вы слишком снисходительны к мальчику, – строго сказал Кака-джи. – Сколько раз я говорил вам это?

– Я уже сбился со счета, – с ухмылкой признался Аш. – Вы пришли для того, чтобы выбранить меня?

– Вы этого заслуживаете.

– Похоже на то. Ваш племянник рассказал, что из-за меня у вас вышли неприятности со жрецами.

– Фу! – раздраженно бросил Кака-джи. – Мальчишка слишком много болтает. Вам нет нужды беспокоиться. Я взял всю ответственность на себя, и вопрос улажен.

– Вы уверены? Мне бы не хотелось становиться причиной размолвки между вами и…

– Я же сказал: вопрос улажен, – решительно перебил Кака-джи. – Коли вы хотите удружить мне, забудьте об этом деле, а также запретите Джоти докучать вам. С вашей стороны чистое безрассудство позволять мальчишке утомлять вас. Он заставляет вас волноваться и переживать.

Безусловно, это было правдой, хотя не в том смысле, в каком говорил Кака-джи. Но Аш не собирался излагать свои соображения на этот счет. Он действительно волновался и переживал, и с недавних пор его тревога за Джоти значительно возросла в свете известных обстоятельств, о которых вскользь упоминал сам Кака-джи в ходе частых визитов.

Старый господин руководствовался самыми благими намерениями и испытал бы потрясение, когда бы узнал, что его попытки развеять скуку больного доставили тому гораздо больше беспокойства, чем все вопросы Джоти, вместе взятые. Но нельзя отрицать, что дядя Джоти любил поговорить, а Пелам-сахиб, обездвиженный лубками и повязками, оказался идеальной аудиторией. На своем веку Кака-джи редко встречал столь внимательных слушателей, и Аш почерпнул много ценных сведений благодаря нехитрому умению держать рот закрытым и принимать заинтересованный вид. Например, о Нанду, махарадже Каридкота, Аш узнал очень многое – гораздо больше, чем Кака-джи намеревался поведать, ибо старик часто выбалтывал лишнее, и даже когда он сохранял осторожность, было нетрудно догадаться, о чем он умалчивает.

Джану-рани, несомненно, была умной женщиной, но как мать проявляла исключительное неразумие. Ослепленная любовью к сыновьям, она никому не позволяла ни бранить, ни наказывать их, а своего первенца Нанду баловала до безрассудства, ибо его покладистый отец по лености своей не принимал никакого участия в воспитании мальчика.

– Мне кажется, – сказал Кака-джи, – мой брат не любил детей по-настоящему, даже своих собственных. Он терпел их присутствие, если они хорошо себя вели, но стоило им заплакать или причинить беспокойство еще каким-нибудь образом, он моментально отсылал их прочь и зачастую отказывался видеть по многу дней подряд. Он считал эту меру наказанием, хотя вряд ли так думал еще кто-нибудь, кроме Лалджи, который был первенцем моего брата и погиб много лет назад. Лалджи очень любил отца и многое отдал бы за его благосклонность, но младшие дети слишком редко виделись с ним, чтобы питать к нему привязанность. Возможно, Джоти со временем занял бы место погибшего брата в сердце своего отца, но вот Нанду вряд ли: он не ездил верхом…

Это тоже была вина Джану-рани, ведь нельзя же винить мальчика, которому едва исполнилось три года, когда он впервые упал с пони. Непривычный к боли, Нанду долго вопил от страха и неприятных ощущений, вызванных несколькими незначительными ссадинами, и Джану-рани больше не позволила ребенку ездить верхом, утверждая, что он получил серьезную травму и легко мог разбиться насмерть. Даже сейчас он старался как можно реже садиться на лошадь.

– Он ездит на слонах, – пояснил Кака-джи. – Или в повозках – как женщина.

Джану, несомненно, точно так же поступила бы и с младшим сыном, не будь он слеплен из другого теста: когда Джоти в первый раз упал с пони, он тоже заорал во все горло с перепуга, но, перестав вопить, настоял на том, чтобы снова сесть в седло, и не позволил саису вести лошадь в поводу. Это привело в восторг отца, наблюдавшего за ним, хотя Нанду, добавил Кака-джи, нисколько не обрадовался.

– Думаю, здесь всегда присутствовала зависть. Между братьями подобное чувство не редкость, когда один обладает способностями, каких нет у другого.

Во многих отношениях судьба благоволила к Нанду. Во-первых, он был баловнем матери, первым и любимым ребенком. Во-вторых, после смерти своего сводного брата Лалджи он стал наследником престола, а теперь и махараджей Каридкота. Но, похоже, он по-прежнему временами испытывал зависть, и он пошел в нотч характером и телосложением. Как Джану-рани, он обладал вспыльчивым и неуправляемым нравом: никто никогда не пытался совладать с его припадками гнева, которые мать находила царственными и величественно-страстными, которых слуги смертельно боялись и о которых отец, редко с ним видевшийся, ведать не ведал. Нанду никогда не увлекался никакими спортивными играми и не имел для них физических данных, будучи низкорослым и тучным, как мать. Но в отличие от нее он был не особо хорош собой и на удивление смугл для северянина. «Кала-адми», «черномазый» – презрительно говорили жители Каридкота. И они неизменно приветствовали громкими возгласами Джоти, когда он появлялся на улицах, и хранили молчание, когда по городу проезжал Нанду.

– Зависть – отвратительное чувство, – задумчиво произнес Кака-джи, – но, увы, мало кто из нас может утверждать. что свободен от нее. Я сам часто мучился завистью в юности, и хотя теперь я стар и должен был бы с возрастом избавиться от подобных бесполезных чувств, все же порой я ощущаю ее цепкую хватку. Поэтому я боюсь за Джоти, чей брат завистлив и могуществен…

Старик прервался, чтобы выбрать очередную сливу из коробки засахаренных фруктов, принесенной в подарок инвалиду, а означенный инвалид спросил обманчиво небрежным тоном:

– И по-вашему, вполне способен расправиться с ним?

– Нет, нет, нет! Вы не должны думать… я не имел в виду…

От волнения Кака-джи проглотил сливу целиком и поспешно хлебнул воды, чтобы не подавиться, а Аш осознал, что допустил серьезную ошибку, попытавшись подстегнуть старого господина с помощью наводящего вопроса. Таким способом он от него ничего не добьется – и добьется многого, позволив ему болтать в свое удовольствие. Но если Кака-джи действительно боится за Джоти, то чего именно он боится? Как далеко, по мнению старика, может зайти его племянник махараджа в своем стремлении навредить младшему брату, которому завидовал и который осмелился посмеяться над ним?

Аш знал, что Джоти присоединился к свите невест без разрешения и против воли старшего брата. Но тот факт, что Джоти изыскал возможность отправиться следом за ними в сопровождении не менее восьми человек и со значительным количеством багажа, свидетельствовал, что мальчик располагал достаточной свободой действий. Во всей этой истории было что-то непонятное – что-то не вполне совместимое со сложившимся в представлении Аша образом завистливого и деспотичного молодого правителя, который, чтобы насолить своему младшему брату, запретил ему сопровождать сестер на бракосочетание, а узнав о нарушении запрета, впал в ярость и замыслил убить его. Например, события не увязывались по времени.

Махараджа ничего не узнал бы о выходке Джоти (слово «побег» здесь вряд ли уместно) по крайней мере в течение нескольких дней. Но на деле его неведение длилось бы гораздо дольше, так как, по словам Кака-джи, Нанду проводил своих сестер до границы княжества не столько из братских чувств, сколько потому, что ему было по пути: он направлялся в охотничьи угодья в предгорьях, где собирался провести две недели с малочисленным отрядом, постоянно находясь в движении и каждую ночь разбивая лагерь на новом месте, а днем занимаясь охотой. Он редко выезжал в такого рода экспедиции, но уж если выезжал, то предпочитал забыть о государственных делах и отложить решение подобных вопросов до своего возвращения. Посыльные с донесениями не горели желанием беспокоить махараджу, а поскольку охотничий отряд постоянно перемещался, новости о проступке младшего брата наверняка дошли бы до него с изрядным опозданием. Это, по всей видимости, понимал Джоти и, несомненно, понимали люди, сопровождавшие мальчика при побеге из Каридкота. Несмотря на верность и преданность принцу, они едва ли пошли бы на такой риск, зная, что их могут остановить на границе или настигнуть в нескольких милях от нее и с позором доставить к махарадже, пребывающему в лютой ярости.

По мнению Аша, им вообще не следовало соглашаться на такую затею, но Кака-джи придерживался иной точки зрения: все они, сказал Кака-джи, верные придворные Джоти, приставленные к нему его матерью, покойной махарани, и они не только обязаны беспрекословно подчиняться ему, но и лично заинтересованы в этом, потому что их благополучие прямо зависит от благополучия принца.

– Кроме того, – признал Кака-джи, – Джоти тоже порой бывает крайне упрямым. Видимо, когда придворные попытались отговорить его, он пригрозил, что уедет один, а этого они, разумеется, никак не могли допустить. Мальчик находится на их попечении, и они покрыли бы себя несмываемым позором, если бы позволили ему уехать одному, без всякого сопровождения, хотя, мне думается, они не решились бы сопровождать Джоти, если бы не знали наверное, что махараджа узнает о побеге слишком поздно и не успеет перехватить брата по дороге к нам. Но здесь они временно чувствуют себя в безопасности, ибо сейчас находятся не на территории махараджи, а на территории, подвластной Британии, и под вашим покровительством, сахиб. По их рассуждениям, правитель Каридкота не может знать, как вы отреагируете на попытку силком увезти ребенка от сестер и вернуть домой для наказания – ведь понятно же, что Джоти не поедет туда по своей воле. Слуги принца надеются, что махараджа поймет бессмысленность всяких попыток арестовать брата, тем более что ему надо лишь дождаться окончания свадебных церемоний, после чего Джоти, конечно же, вернется. Но к тому времени, будем надеяться, гнев махараджи поостынет и он не станет излишне сурово наказывать мальчика за поступок, который, давайте признаем, является всего лишь детской шалостью.

Слова Кака-джи звучали оптимистично, но в голосе особого оптимизма не слышалось, и он довольно резко переменил тему и заговорил о других вещах. Тем не менее он уже успел дать Ашу много пищи для размышлений долгими бессонными ночами, когда неудобные лубки и повязки не давали уснуть.

Все трудности, которые он предвидел сам и о которых его предупреждали в обыденной официальной обстановке Равалпинди, сводились к таким проблемам, как снабжение продовольствием, необходимость соблюдать определенные правила поведения и вероятность (ничтожная и практически не принимаемая в расчет) нападения разбойников в особо глухих местностях. Но ни Аш, ни военное начальство не предвидели гораздо более сложных и опасных проблем, с которыми он сейчас столкнулся. И он понятия не имел, как с ними справиться, по крайней мере пока.

По этой причине, если не по какой другой, у Аша были основания радоваться, что он прикован к постели из-за травм: таким образом он получал не только время для раздумий, но и возможность подождать с решительными действиями. Сейчас он ничего мог сделать, разве что старался ежедневно задерживать Джоти в своей палатке подольше и доверил Мулраджу приглядывать за мальчиком остальную часть дня. Но ведь за днем наступает ночь… Впрочем, скорее всего, ночью Джоти находится в большей безопасности, чем в любое другое время суток, так как он спит в окружении личных слуг, которые все, по словам Кака-джи, ему преданы. А если не ему самому, скептически решил Аш, то хотя бы его интересам, совпадающим с их собственными.

На первый взгляд эти люди серьезно рисковали, чтобы дать юному принцу насладиться жизнью в течение жестко ограниченного времени – всего одного-двух дней, если бы поисковый отряд пустился в погоню незамедлительно, или в лучшем случае нескольких месяцев, по прошествии которых им с мальчиком придется вернуться в Каридкот. Какой прием они ожидают там встретить? Неужели они, вслед за Кака-джи, надеются, что к тому времени махараджа остынет и станет относиться к происшествию как к детской шалости? Или же существует некий другой план? Например, убийство Нанду, у которого еще нет сына и прямым наследником которого по-прежнему остается младший брат, Джоти?

Но с другой стороны, именно на Джоти, а не на Нанду было совершено покушение, причем здесь, в лагере. А насколько Аш знал (на сей счет он потрудился справиться), никто не следовал за ними и не присоединялся к ним с того момента, как он принял командование лагерем от окружного инспектора в Динагундже, да и никаких посыльных из Каридкота не появлялось. Это наводило на мысль, что покушение не имело никакой связи с побегом мальчика, а было делом рук одного из представителей противной стороны, какого-то приверженца Нанду, который тоже пришел к выводу, что неожиданное прибытие Джоти следует расценивать как нечто большее, чем детская шалость, и решил не рисковать и предупредить дальнейшие злоумышления самым простым способом – убив наследника.

«Если бы только я мог поговорить с Джали», – думал Аш. Ей лучше любого другого известно, что происходит в мрачных стенах и за обветшалыми деревянными ширмами Хава-Махала. О чем там шепчутся в беспорядочных лабиринтах залов и коридоров, о чем сплетничают в зенане… Джали все это знает, но у него нет возможности поговорить с ней, а поскольку Кака-джи напуган, значит придется положиться на Мулраджа. По крайней мере, Мулрадж знает, за кем надо следить, ведь круг подозреваемых ограничивается теми, кто выезжал с ними на соколиную охоту в день покушения. Их было не так уж много, и всех, у кого имеется алиби, можно сразу исключить.

От Мулраджа, однако, оказалось мало толку.

– Что значит «не так уж много»? – осведомился он. – Возможно, вам наш отряд показался малочисленным, но вы тогда витали в мире грез и не видели даже поднятую нами дичь, не говоря уже о ваших спутниках. Знаете, сколько всего человек там было? Сто восемнадцать, не меньше, и две трети из них – платные слуги государства, то есть махараджи. Какой смысл их допрашивать? Мы услышим одну только ложь и добьемся лишь того, что настоящие убийцы станут осторожнее.

– Почему бы и нет? – резко спросил Аш, задетый раздраженным тоном Мулраджа. – Если они поймут, что нам известно о покушении на жизнь мальчика, они хорошенько подумают, прежде чем совершить следующее. Они не посмеют еще раз выкинуть подобный номер, зная, что мы начеку.

– Вот именно, – сухо сказал Мулрадж. – Когда бы вы имели дело со своими соплеменниками, возможно, ваш план и сработал бы. Я встречал мало сахибов, но мне говорили, что они обычно идут прямо к цели, не глядя ни налево, ни направо. Однако с нами все иначе. Вы не испугаете людей, замысливших убить мальчика, а лишь предупредите их. Получив предупреждение, они не станут повторять подобные, как вы выражаетесь, номера, а прибегнут к средствам, противостоять которым нам будет труднее.

– Например? – спросил Аш.

– Яд. Или нож. Или, возможно, пуля. Все перечисленное действует наверняка.

– Они не посмеют. Мы находимся на британской территории, и в случае смерти принца будет проведено тщательное расследование. Представители власти…

Мулрадж иронически улыбнулся и сказал, что, конечно, предпочтение будет отдано какому-нибудь менее явному способу, поскольку, если выяснится, что произошло убийство, придется предъявить козла отпущения, чтобы свалить на него вину, а также представить мотив, не имеющий никакого отношения к истинному, однако достаточно правдоподобный, чтобы в него поверили. И первое и второе вполне осуществимо, но потребует дополнительных усилий, а так как людям, желающим смерти мальчика, не нужны лишние вопросы, несчастный случай для них гораздо предпочтительнее.

– Я абсолютно уверен, что они попытаются инсценировать еще один, но только если будут считать, что первый не вызвал никаких подозрений. И я уверен также, что мы с вами, зная то, что знаем, сумеем расстроить планы заговорщиков. Возможно даже, нам удастся выяснить, кто и почему подстроил несчастный случай, и таким образом раз и навсегда положить конец покушениям. Это наш лучший шанс. И вероятно, единственный.

Аш вынужден был согласиться. Здравый смысл подсказывал ему, что Мулрадж прав, а так как сам он по состоянию здоровья не мог предпринять никаких действий, то и решил, что постарается собрать побольше информации касательно характера и привычек старшего брата Джоти. Эта задача с виду представлялась довольно простой, но на деле оказалась сложнее, чем он думал. По мере того как Аш восстанавливал силы, число посетителей возрастало, и многие задерживались у него, чтобы посплетничать. Разговоры велись главным образом о Каридкоте и, безусловно, увеличивали осведомленность Аша о политике и скандалах княжества, но они почти ничего не прибавляли к тому, что он уже знал о махарадже, и только мешали конфиденциальным беседам с Кака-джи или Мулраджем – правда, эти двое, похоже, не горели желанием рассказывать о Нанду.

Джоти же, напротив, очень охотно обсуждал бы своего брата, но в столь нелестных выражениях, что позволять мальчику такое было небезопасно. Оставалась дай Гита, костлявая старая карга с рябым лицом, которая по распоряжению Гобинда продолжала лечить вывихнутую кисть и растянутые мышцы Аша и по-прежнему проводила часть ночи у него в палатке, тихо сидя на корточках в тени, на случай если пациент проснется и почувствует боль.

Поскольку Гита состояла в далеком родстве с первой женой покойного раджи, можно было надеяться, что она знает все сплетни зенаны и является кладезем информации. Но здесь Аша ждало горькое разочарование, ибо старуха была робка и застенчива до такой степени, что даже прямой приказ Шушилы-Баи не мог заставить ее выйти из палатки – разве что после наступления темноты или в достаточно поздний час, когда большинство обитателей лагеря уже ложились спать, да и тогда она плотно закутывалась в мусульманскую хлопчатобумажную чадру из страха, как бы посторонний мужчина ненароком не увидел ее лицо. Аш, имевший такую честь, считал эти меры предосторожности излишними, сомневаясь, чтобы какой-либо мужчина, находящийся в здравом уме, пожелал задержать взгляд на морщинистом лице почтенной старухи. Аша ее поздние визиты вполне устраивали, так как ему трудно было заснуть, а она появлялась как раз вовремя, чтобы сделать ему искусный массаж, всегда помогавший расслабиться и успокоиться. Однако, как он ни старался, вызвать Гиту на разговор у него не получалось. Ее костлявые руки были твердыми и уверенными, но она, болезненно робкая по своей природе, слишком трепетала перед сахибом и только нервно хихикала, когда к ней обращались, или отвечала односложно.

Аш оставил всякие попытки разговорить старуху и за неимением более достоверных источников информации снова обратился к Махду, который уж точно не станет болтать языком без необходимости и в то же время выведает множество разных сплетен у своих знакомых. Посасывая чубук кальяна в паузах между неторопливыми фразами, Махду передавал Ашу добытые сведения по вечерам, когда после ухода последних посетителей в палатке зажигались лампы и над равниной плыл дым от лагерных костров и аппетитный запах стряпни, а Гулбаз снаружи бдительно следил, чтобы никто не подкрался и не подслушал разговор.

Многое из того, что рассказывал Махду, было сомнительным, а остальное представляло собой в основном мешанину из слухов, досужих домыслов и нелепых россказней – обычные базарные толки, не заслуживающие никакого доверия. Но изредка в этой куче небылиц попадались крохи ценной информации. Сложенные воедино, они не только позволили Ашу узнать весьма многое о положении дел в бывшем Гулкоте, но и пролили свет на характер и нрав нынешнего правителя княжества. Десятки анекдотов свидетельствовали о его тщеславии и любви к хвастовству, а многие другие наводили на мысль о жестоком коварстве, проявившемся еще в раннем детстве и необычайно развившемся с возрастом, и если в рассказах о последнем качестве содержалась хоть капля правды, то в целом портрет вырисовывался далеко не привлекательный.

Из всего множества слухов, догадок и сплетен можно было с уверенностью сделать два вывода: Нанду терпеть не мог проигрывать и очень плохо обходился со всеми, кто вызывал его неудовольствие. Последнее подтверждалось историей о том, как он поступил со своим охотничьим гепардом, который на пару с другим был отпущен в погоню за антилопой на равнине под Хава-Махалом и на которого Нанду поставил двадцать золотых мухуров, утверждая, что тот настигнет и убьет намеченную жертву первым. Гепард не оправдал его ожиданий, и Нанду потерял деньги и самообладание. Он велел принести банку керосина, облил несчастного зверя и поджег.

Эта история, в отличие от многих других, основывалась не на слухах, ибо несколько человек в лагере своими глазами видели, как гепард сгорел заживо. И хотя позже было объявлено, что дрессировщик зверя бежал из княжества, мало кто поверил в это.

– Говорят, он тоже умер той же ночью, – сказал Махду. – Но никаких доказательств этому нет, и хотя дрессировщик действительно бесследно сгинул, это еще не значит, что он умер. Возможно, он испугался за свою жизнь и сбежал – кто знает?

– Надо полагать, махараджа знает, – мрачно заметил Аш.

Махду согласно кивнул:

– Так все и думают. Махараджа молод, но уже повергает в великий страх своих подданных. Однако не следует считать, что его все ненавидят: жители Каридкота никогда не любили слабаков, и многие довольны, что новый правитель оказался коварным и безжалостным, видя в этом залог того, что они не потеряют независимость и не подпадут под власть британцев, как другие княжества. И очень многие восхищаются махараджей именно за те качества, которые делают из него столь дурного и безнравственного юношу.

– А многие другие, полагаю, – сказал Аш, – ненавидят махараджу достаточно сильно, чтобы злоумышлять против него, и надеются свергнуть его, дабы возвести на престол другого.

– Вы намекаете на юного принца? – Махду поджал губы со скептическим видом. – Ну… возможно. Но если оно и так, то я не слышал подобных разговоров в лагере, и, на мой взгляд, в нынешнее время даже самые недовольные не пожелают, чтобы княжеством правил ребенок.

– О, но ведь править будет не он. В этом-то все и дело. Каридкотом стали бы править советники ребенка, и наверняка именно они и замыслили бы заговор с целью возвести его на престол. Ведь именно они, а не мальчик взяли бы в руки бразды правления.

– Биджурам, – пробормотал Махду, словно размышляя.

– Почему ты сказал это? – быстро спросил Аш. – Что ты слышал о нем?

– Да ничего хорошего. Он не пользуется любовью, и его называют разными бранными словами: скорпион, змея, шакал, шпион, продажная шкура и так далее. Говорят, он был ставленником покойной махарани, и ходят слухи… Но это произошло много лет назад и не имеет значения.

– Какие слухи? – осведомился Аш.

Вместо ответа Махду пожал плечами и, похожий в своей задумчивости на старого попугая, принялся сосать чубук тихо булькающего в тишине кальяна. Старик не пожелал продолжить разговор на эту тему, но вернулся к ней перед самым своим уходом, когда Гулбаз явился устроить Аша на ночь.

– Что касается вопроса, который мы обсуждали, то я наведу справки, – сказал Махду и отправился собирать свою ежевечернюю долю сплетен у лагерных костров, мерцающих в темноте.

Но из праздной болтовни обитателей лагеря не удалось почерпнуть ничего нового, и Аш понял: если он хочет узнать больше, то должен обратиться к какому-то другому источнику информации, предпочтительно к одному из близких родственников Нанду, например к раджкумари Анджали. Джали была ровесницей Нанду, всего на несколько месяцев старше, а потому наверняка знала о нем больше и могла судить о его характере лучше, чем любой другой человек из находящихся здесь. Она также много лет знала Биджурама и явно не забыла Лалджи…

«Если бы только я мог поговорить с ней, – подумал Аш, наверное, в двадцатый раз. – Джали известно очень и очень многое. Я должен изыскать какой-нибудь способ… Не может быть, чтобы у меня не получилось. Как только я встану с постели…»

Но ему не пришлось ждать так долго.

19

– Моя сестра Шушила говорит, что желает повидаться с вами, – объявил Джоти, явившись в палатку капитана Пелам-Мартина два дня спустя.

– Да неужели? – спросил Аш без особого интереса. – И что ей нужно?

– О, наверное, просто поболтать с вами, – беспечно сказал Джоти. – Она хотела прямо сейчас прийти со мной, но дядя запретил: он считает, что это неприлично. Но он пообещал поговорить с Гобиндом: мол, если Гобинд не станет возражать, он не видит причин, почему бы во второй половине дня вас не перенести в палатку для дурбаров, где мы все сможем поесть и побеседовать в свое удовольствие.

Взгляд Аша мгновенно утратил рассеянное выражение.

– И что Гобинд, возражал?

– О, вовсе нет. Он сказал, что вас вполне можно перенести туда в паланкине. Я сказал сестре, что вы вряд ли захотите, поскольку девчонки горазды лишь хихикать да трещать пуще стаи попугаев. Но она говорит, что не собирается трещать, а, наоборот, хочет послушать вас. Дядя считает, просто ей скучно и страшно, а вы рассказываете о вещах, ей неизвестных, ваши истории забавляют и веселят ее, и она забывает о своих страхах. Шу-Шу – ужасная трусиха, она боится даже мышей.

– А другая твоя сестра?

– О, Каири совсем не такая. Но ведь она уже совсем взрослая, знаете ли, и, кроме того, у нее мать была фаранги. Вдобавок она сильная и выше моего брата Нанду на целых два дюйма. Нанду говорит, ей следовало родиться мужчиной, и я тоже хотел бы этого, тогда она была бы махараджей вместо него. Каири не пыталась удержать меня от поездки на бракосочетание, в отличие от моего братца, этой жирной злобной вредины.

Аш с великим удовольствием поговорил бы о Каири-Баи, но не мог позволить, чтобы Джоти в его присутствии отзывался о махарадже в нелестных выражениях, тем более что в пределах слышимости находились по меньшей мере двое слуг мальчика, не говоря уже о нескольких его собственных. Поэтому он перевел разговор на сравнительно безопасную тему и провел остаток утра, отвечая на бесконечные вопросы о крикете, футболе и прочих спортивных играх ангрези-логов, пока не явился Биджурам, чтобы пригласить Джоти к обеду.

Биджурам не задержался в палатке надолго, но даже эти несколько минут показались Ашу невыносимыми. Одно дело чувствовать на себе пристальный, коварный, враждебный взгляд при свете керосиновых ламп в полной народа палатке, когда ты одет в парадную форму и выглядишь настоящим иностранцем и сахибом, и совсем другое – чувствовать этот взгляд при ярком свете дня, когда ты, беспомощный, полулежишь на походной кровати. Глядя в знакомое лицо своего старого врага и слыша вкрадчивые интонации памятного голоса, бойко произносящего комплименты и справляющегося о здоровье сахиба, Аш с трудом верил, что этот человек не узнает его.

Сам Биджурам изменился так мало, что при виде его, стоящего совсем рядом, у Аша возникло ощущение, будто пропасть, разделяющая прошлое и настоящее, стремительно сократилась, сошла на нет – и только вчера мальчик по имени Ашок был излюбленной мишенью злых насмешек и жертвой многочисленных унизительных розыгрышей, вызывавших смех у Лалджи и сдавленное хихиканье у придворных. Он наверняка все помнит! Но в глазах Биджурама, все таких же хитрых и проницательных, по-прежнему не угадывалось ни тени узнавания, и, хотя принимать на веру его преувеличенные восхваления не стоило, он вроде бы был искренне благодарен Ашу за участие в спасении Джоти. Это и неудивительно, если он и вправду угодил в немилость к махарадже и теперь рассчитывает возглавить соперничающую группировку, ибо живой Джоти однажды окажется козырной картой, тогда как мертвый Джоти означает лишь неминуемую беду для горстки придворных, сопровождавших юного принца при побеге из Каридкота.

Ашу пришло в голову, что, возможно, самым странным в сложившейся ситуации является то обстоятельство, что они с Биджурамом вдруг оказались в одном лагере. Он предпочел бы обойтись без подобного союзника, однако нельзя было отрицать, что честолюбие Биджурама в сочетании со страхом за собственную шкуру служило более надежным залогом безопасности Джоти, чем все способы защитить мальчика, какие они с Мулраджем могли придумать. Тем не менее одного вида этого человека оказалось достаточно, чтобы у Аша напряглись нервы и по спине пробежал холодок, и он испытал несказанное облегчение, когда наконец получил возможность обратиться мыслями к скорой встрече с Джали.

Аш не сомневался, что она изо всех сил постарается уклониться от встречи. Но одновременно не сомневался, что ей это не удастся. Шушила такого не допустит: девочка во всем полагается на поддержку сводной сестры и вряд ли сделает без нее хоть шаг. И он совсем не удивился, когда через несколько минут после того, как его доставили в палатку для дурбаров, туда вошла Джали со своей сестрой. К его изумлению, она не стала прятать глаза, а серьезно посмотрела на него таким же пристальным и глубоко заинтересованным взглядом, каким он смотрел на нее.

Джали ответила на приветствие без тени смущения, и, когда она поклонилась, поднеся сложенные ладони ко лбу в грациозном традиционном жесте намасте, легкий наклон головы к плечу и форма рук – этих крепких квадратных кистей, столь непохожих на тонкие изящные кисти большинства индианок, – внезапно показались Ашу такими знакомыми, что он никак не мог понять, почему не узнал ее с первого взгляда.

Думая о предстоящей встрече, он боялся, что девушка будет держаться с ним холодно и даже откровенно враждебно, и мучился вопросом, как ему быть и какую линию поведения выбрать. Но в глазах, которые он в письме к Уолли сравнил с «озерками Есевонскими», не было ни холодности, ни враждебности, ни страха – один лишь интерес. Очевидно, Джали признала факт, что он является – или являлся – Ашоком, и внимательно вглядывалась в него, пытаясь распознать в лице незнакомого англичанина черты маленького мальчика, которого знала в далеком прошлом. Довольно скоро Аш понял также, что она прислушивается не столько к произносимым им словам, сколько к звуку его голоса, вероятно сравнивая его с сохранившимся в памяти голосом мальчика, который разговаривал с ней на балконе Павлиньей башни много лет назад.

У Аша остались весьма смутные воспоминания о том, какие речи он вел в первой половине этого вечера; он только с беспокойством сознавал, что болтает всякий вздор. В присутствии Джали, сидевшей всего в ярде от него, он никак не мог сосредоточиться. В детстве она всегда была серьезной девочкой, скромной и не по годам взрослой, и явно сохранила значительную долю той своей ранней серьезности. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять: эта женщина ведет насыщенную хлопотами, деятельную жизнь и давно оставила привычку, если вообще когда-либо имела таковую, придавать значение собственным чувствам и желаниям, поскольку нужды других всецело занимают и поглощают ее внимание. Скромная молодая особа, совершенно не сознающая своей красоты и в своем отношении к Шушиле уже обремененная ответственностью, какую чувствует скорее мать или любящая няня, нежели старшая сестра.

Аша не удивляло, что необычную внешность Джали не могли оценить по достоинству ни ее соплеменники, ни она сама, ибо красота ее совсем не отвечала индийскому идеалу. Но его тревожила готовность девушки подчиняться воле Шушилы со всеми вытекающими отсюда последствиями, хотя он сам не понимал почему. Неужели он боится Шушилы? Аш отмел эту мысль, прежде чем она успела окончательно сформироваться, и решил, что просто ему обидно за Джали, которая во всем уступает первенство дочери нотч и нежно заботится, волнуется, беспокоится об избалованной, прелестной и очень нервной девочке, способной заставить старшую сестру поступать против ее желаний с помощью самого нехитрого приема – ударившись в слезы или прибегнув к нравственному шантажу вроде: «Если ты не пойдешь со мной, тогда я тоже не пойду». Однако ничто в наружности Джали – в упрямом подбородке и линии прямых бровей – не свидетельствовало о слабости. А то, что она вдобавок сообразительна и отважна, доказывал эпизод на реке.

Он не мог отвести от Джали глаз, да и не особо старался, ибо испытывал неописуемое блаженство, просто глядя на нее. И только когда Джоти дернул его за рукав и громким шепотом спросил, почему он все время таращится на Каири, Аш осознал неразумность своего поведения и впоследствии старался соблюдать осторожность. Час, отведенный Кака-джи на встречу, прошел самым приятным образом и стал желанным отдохновением от многодневного лежания в постели и созерцания голой равнины с опаленными солнцем кикарами, – этот вид открывался в проеме между раздвинутыми палаточными пологами и уже успел изрядно надоесть Ашу.

– Вы наведаетесь к нам завтра, – сказала Шушила скорее повелительным, нежели вопросительным тоном, когда он приготовился откланяться.

И к удивлению Аша, Кака-джи поддержал приглашение, хотя старик руководствовался самыми простыми соображениями.

Кака-джи устал от бесконечного плача и горестных причитаний своей младшей племянницы. И утомился от стараний рассеять ее нервические страхи, которые временно уступили место новым впечатлениям от знакомства с чужеземцем и радостному возбуждению, вызванному спасением Джоти и геройством Пелам-сахиба, чудом избежавшего смерти, но сейчас вернулись с новой силой из-за скуки и бездействия последних дней.

Его племянница Каири сызмалу привыкла к работе, и даже здесь для нее находились многочисленные занятия: она управлялась со слугами, выслушивала жалобы и всячески старалась решить возникшие проблемы, присматривала за служанками, улаживала ссоры, распоряжалась насчет еды, стряпни и шитья и так далее и тому подобное. Но с Шушилой дела обстояли иначе: привыкшая к постоянной заботе и опеке окружающих, никогда не терпевшая никаких неудобств, она находила нынешнее положение вещей невыносимым. Пока они шли походным маршем, девочка, по крайней мере, видела что-нибудь новое и интересное каждый день и они двигались вперед – пусть даже к будущему, которого она страшилась. Но из-за травм Пелам-сахиба они слишком долго стояли лагерем на одном месте, и за неимением каких-либо занятий избалованная принцесса была вынуждена сидеть в шатре, днем душном и жарком, а ночью продуваемом сквозняками.

Анджали как могла старалась развлекать младшую сестру, но игры вроде чаупара и пачиси[29] скоро приелись Шушиле, она жаловалась, что от музыки у нее болит голова, и горько плакала, потому что не хотела выходить замуж, потому что ее двоюродная сестра Ами, внучка Кака-джи, умерла в родах и потому что сама она не хотела умереть в чужом краю – и вообще не хотела умирать.

Кака-джи, как и его брат, покойный махараджа, был человеком добродушным и покладистым, но беспрестанные слезы, страхи и капризы младшей дочки брата довели старика чуть ли не до белого каления, и он уже был готов ухватиться за любую соломинку, только бы поднять ей настроение. При обычных обстоятельствах он не счел бы допустимым, чтобы мужчина не из числа ближайших родственников продолжал встречаться и беседовать с его племянницами в столь непринужденной и дружеской манере, но ведь нынешняя ситуация не имеет ничего общего с обычной. По существу, они находятся в пустынной, дикой местности, где не обязательно следовать общепринятым правилам, а поскольку означенный мужчина является чужеземцем, которому они многим обязаны, и поскольку его рассказы о Билайте и образе жизни инородцев забавляют Шушилу и отвлекают от мыслей о покинутом доме и ужасном будущем, то что в этом плохого? В любом случае вряд ли он когда-нибудь останется наедине с ней, так как встречи происходят в присутствии как минимум еще пяти человек, тем более что в настоящее время молодой офицер не может даже встать со стула без посторонней помощи, а следовательно, едва ли представляет опасность для любой женщины. Все эти соображения побудили Кака-джи поддержать Шушилу, велевшую сахибу повторить свой визит на следующий день.

Сахиб выполнил распоряжение, и впоследствии – хотя Кака-джи так и не понял толком, как такое получилось, – у них вошло в обычай каждый вечер доставлять больного в палатку для дурбаров, где он, Джоти и Кака-джи, а иногда Малдео Рай или Мулрадж (имевший туда доступ в силу своего родства и по роду службы) сидели и беседовали с невестами и придворными дамами либо играли в разные дурацкие игры на сласти или раковины каури. Подобное общение помогало убить время и благотворно действовало на Шушилу, которая, как и Джоти, с великим удовольствием слушала истории Аша о жизни в Билайте, зачастую казавшиеся ей жутко забавными.

Эти двое от души хохотали, развеселенные рассказами о балах охотников и нелепом поведении мужчин и женщин, скачущих парами под музыку, о лондонцах, ощупью бредущих сквозь густой туман, и о семьях, купающихся в море в Брайтоне. Они жадно слушали описания несуразных и неудобных одежд, какие носит женщина-ангрези: тесные туфли на высоком каблуке и еще более тесные корсеты, укрепленные стальными пластинками или китовым усом и зашнурованные так туго, что можно задохнуться; турнюры из конского волоса, надеваемые под многочисленные нижние юбки; подушечки из проволоки и шерсти, поверх которых укладываются и закалываются шпильками волосы; шляпки, которые прикрепляются к сему сооружению шпильками же и украшаются цветами, перьями и мехом, а порою даже целым чучелом птицы.

Одна только Анджали-Баи редко подавала голос. Но она внимательно слушала и иногда смеялась, и хотя с виду Аш обращался ко всему обществу, на самом деле все его речи предназначались Анджали. Именно ей он изо всех сил старался угодить и именно для нее описывал свою жизнь в Англии таким образом, чтобы она составила представление о том, что с ним приключилось и как он жил после своего побега из Гулкота.

Для него оказалось на удивление легко говорить вещи, имеющие один смысл для всех, но совсем другой для Джали, которая в силу своего особого знания могла истолковывать его слова так, как никто другой не додумался бы. И зачастую по ее улыбке или едва заметному кивку Аш догадывался, что она поняла намек, пропущенный остальными мимо ушей. Казалось, время повернуло вспять, и они снова, как когда-то в присутствии Лалджи и придворных, разговаривали друг с другом на своем тайном языке, понятном только им двоим. Хотя бы в этом отношении, если не в каком другом, связь, существовавшая между ними в детстве, сохранилась по прошествии многих лет.

Когда они играли в эту игру в последний раз, Джали была еще ребенком, и сам Аш лишь совсем недавно вспомнил, как в прошлом они, бывало, обращались к Лалджи или делали вид, будто разговаривают с ручной мартышкой или попугаем, а на самом деле разговаривали друг с другом: обменивались новостями или условливались о времени и месте встречи, указывая точный час и прочие детали жестом руки, покашливанием или небрежным прикосновением к какой-нибудь вазе или подушке. Аш даже помнил кодовое слово, обозначавшее балкон Павлиньей башни: «Замуррад» (изумруд), имя избалованного павлина, жившего со своим гаремом в саду ювраджа. Оно прямо отсылало к Павлиньей башне, и существовала сотня разных способов небрежно вставить это слово в разговор.

У них также было слово, обозначавшее комнаты Ситы, но Аш никак не мог его вспомнить, да и придуманный ими язык жестов сохранился у него в памяти лишь в общих чертах, а смысл отдельных знаков Аш забыл за много лет и сейчас не мог вспомнить, как ни старался. И только когда он уже оставил всякие попытки, однажды среди ночи в голове у него внезапно всплыло забытое слово «Хануман». Ну конечно: Хануман, царь обезьян, чьи бесчисленные воины, выстроившись цепочкой и ухватив друг друга за хвосты, соорудили живой мост через море, чтобы Рама благополучно добрался по нему до Ланки и освободил свою жену Ситу, похищенную демоном и подвергнутую заточению.

Помнила ли это Джали? Или она тогда была слишком маленькой? Однако она помнила очень многое, гораздо больше, чем он, и реакция девушки на косвенные намеки в его речи свидетельствовала, что она не забыла о давнем способе общения, к которому они прибегали в присутствии других людей. Возможно, он снова сумеет успешно воспользоваться им и продвинется на шаг дальше. Попытаться стоит, решил Аш – и попытался на следующий вечер. Но на сей раз Джали никак не отреагировала и никак не показала, что поняла Аша или помнит кодовое слово, и хотя она не избегала пристального взгляда Аша, нельзя сказать, чтобы она на него отвечала.

Аш вернулся в свою палатку усталый и разочарованный. Он был груб с Махду и резок с Гулбазом, а когда позже вечером в палатку робко поскреблась дай, он велел ей уходить и заявил, что больше не нуждается в лечении и никого не желает видеть. В подтверждение своих слов он погасил лампу, зная, что старуха не станет работать в темноте и безропотно подчинится приказу, впрочем, ему ни на миг не пришло в голову, что она осмелится возражать. Однако дай оказалась упрямее, чем он думал. Парусиновый полог раздвинулся, и знакомая закутанная фигура вступила в палатку, впуская с собой яркий луч лунного света.

Аш приподнялся на локте и сердито повторил, что сегодня ночью не нуждается в ней и не будет ли она любезна удалиться и оставить его в покое, а женщина тихо сказала:

– Но ты сам просил меня прийти.

Сердце у Аша подпрыгнуло к самому горлу – несколько секунд он не мог ни дышать, ни говорить, – а потом скачком вернулось на место и заколотилось так бешено, что она наверняка услышала.

– Джали!

Раздался еле слышный смех – знакомый смех, но с новыми, странными нотками, и Аш стремительно выбросил вперед здоровую руку и крепко вцепился в складку грубого одеяния, словно испугавшись, что девушка исчезнет так же бесшумно, как появилась.

– Разве ты не хотел, чтобы я пришла? – спросила Анджали. – Ты упомянул о Ханумане, а этим словом мы всегда обозначали твой двор.

– Двор моей матери, – машинально поправил Аш.

– И твой тоже. А поскольку она умерла, теперь слово «Хануман» может обозначать только одно место. Твою палатку. Я права?

– Да. Но ведь ты тогда была ребенком, совсем еще крохой. Как ты запомнила?

– Это было совсем не трудно. Когда ты и твоя мать покинули Гулкот, мне оставалось жить лишь воспоминаниями.

Девушка говорила самым обыденным тоном, но эта короткая фраза заставила Аша как никогда ясно понять, сколь бесконечно одинока была она все эти годы, и он снова почувствовал ком в горле и на несколько мгновений утратил способность говорить.

Анджали не могла видеть его лицо в темноте, но, похоже, догадалась, о чем он думает, и мягко произнесла:

– Пусть тебя это не беспокоит. Я давно смирилась с этим.

Может, она и впрямь смирилась. Но Аш обнаружил, что он вовсе не смирился. Было невыносимо больно думать о маленькой девочке Джали, которую безжалостно бросили и забыли и которой оставалось жить лишь воспоминаниями и надеждой, что любимый друг сдержит свое обещание и однажды вернется. Аш спросил себя, сколько же времени прошло, прежде чем она перестала надеяться.

– Ты ведь тоже не забыл, – сказала Анджали.

Но это не вполне соответствовало истине. На самом деле, если бы не Биджурам, он, наверное, так до сих пор и не узнал бы, кто она такая, не говоря уже о том, чтобы вспомнить старую игру в разговоры с двойным смыслом и кодовые слова, которую сам же и придумал. Аш прочистил горло и с трудом выдавил:

– Да. Но я сомневался, помнишь ли ты… поймешь ли. – А в следующий миг он похолодел от ужаса, внезапно осознав всю глупость и эгоистичность своего поступка. – Тебе не следовало приходить сюда. Это слишком опасно.

– Тогда почему ты позвал меня?

– Да мне и в голову не приходило, что ты придешь. Что ты сможешь прийти.

– Но это было совсем не трудно, – сказала Анджали. – Мне нужно было только позаимствовать чадру у старой Гиты и выпросить у нее позволения прийти сюда вместо нее. Она меня любит, потому что однажды я оказала ей услугу. И я уже приходила раньше, между прочим.

– Так, значит, это была ты… в первую ночь после несчастного случая. Я так и понял, но Мулрадж сказал, что это была всего лишь дай, и я…

– Он не знал, – сказала Анджали. – Я приходила с Гитой, поскольку сердилась на тебя за то, что ты… ну, держишься как сахиб. И за то, что ты не вспоминал обо мне много лет, тогда как я… я…

– Знаю. Прости меня, Джали. Я боялся, ты никогда больше не захочешь разговаривать со мной.

– Возможно, я и не пришла бы, если бы ты не разбился так сильно. Но я подумала, вдруг ты умираешь, и заставила Гиту взять меня с собой. Я приходила с ней не один раз и сидела снаружи в темноте, пока она занималась тобой.

– Но почему, Джали? Почему?

Аш вцепился в чадру еще крепче и настойчиво подергал за нее.

– Наверное… чтобы услышать твой голос, – медленно проговорила Анджали. – Чтобы убедиться, что ты действительно тот, кем себя называешь.

– Ашок.

– Да, мой брат Ашок. Мой единственный брат.

– Твой…

– Мой браслетный брат. Или ты забыл? Я не забыла. Я всегда считала Ашока своим настоящим братом, каким для меня никогда не был Лалджи… или Нанду, или Джоти. Мне всегда казалось, что он мой единственный брат.

– Вот как? – В голосе Аша послышались странные нотки. – А ты уверена, что я остался все тем же Ашоком?

– Ну конечно. Иначе разве я пришла бы сюда?

Аш потянул за чадру, подтаскивая девушку ближе, и нетерпеливо сказал:

– Сними эту штуковину и зажги лампу. Я хочу тебя видеть.

Но Анджали лишь рассмеялась и помотала головой:

– Нет. Вот это действительно было бы опасно и неразумно. Если кто-нибудь случайно заглянет сюда, он примет меня за старую Гиту, а поскольку она крайне редко подает голос, мне не грозит разоблачение. Отпусти меня, и я посижу здесь немного и поговорю с тобой. В темноте разговаривать легче: пока я не вижу твоего лица, а ты не видишь моего, мы можем притвориться, будто мы прежние Ашок и Джали, а не ангрези Пелам-сахиб и раджкумари Анджали-Баи, которая вскоре станет… – Она резко осеклась, не закончив фразы, и села, поджав ноги, на ковер рядом с походной кроватью – смутно белеющая в темноте бесформенная фигура, похожая на призрак или на груду грязного белья.

Когда впоследствии Аш пытался вспомнить, о чем они говорили, ему казалось, будто они говорили обо всем на свете. Однако, едва только Джали ушла, на ум ему сразу пришли сотни разных вещей, о которых он собирался спросить или забыл сказать, и он отдал бы все, лишь бы вернуть ее обратно. Но он знал, что скоро снова так или иначе увидится с ней, и находил великое утешение в этой мысли. Аш понятия не имел, как долго она оставалась у него в палатке, – увлеченные разговором, они потеряли счет времени. Но широкий луч лунного света, проникавший в палатку, медленно полз вверх и наконец озарил прямоугольную волосяную сетку, прикрывавшую глаза Джали, и Аш видел их блеск, когда она улыбалась или поворачивала голову. Немного позже лунный луч лег бледным ромбом на потолке у нее над головой, а еще позже, когда луна достигла зенита, вообще исчез, и они остались в темноте, едва рассеиваемой тусклым светом звезд, видневшихся в проеме палатки.

Они говорили шепотом, чтобы не разбудить слуг Аша, и, если бы не вмешательство дай Гиты, которая, собрав в кулак все свое мужество, пробежала через лагерь, чтобы выяснить, почему госпожа не возвращается, вполне возможно, они разговаривали бы до самого рассвета и не заметили бы его наступления. Но встревоженный голос Гиты заставил их разом очнуться от воспоминаний и осознать, сколь поздний уже час и как сильно они рискуют, ибо ни один из них не услышал ее шагов и вместо старой дай к палатке запросто мог подкрасться на цыпочках любой другой человек.

Анджали быстро поднялась на ноги и направилась к выходу. Там она ненадолго остановилась, загородив звезды:

– Я иду, Гита. Доброй ночи, брат. Спи крепко.

– Но ты ведь придешь еще, правда?

– Если представится такая возможность. Но в любом случае мы будем часто видеться в палатке для дурбаров.

– Какой в этом толк? Там я не могу разговаривать с тобой.

– Очень даже можешь. Как мы с тобой разговаривали в детстве и как ты со мной разговаривал сегодня вечером. Уже поздно, брат. Мне надо идти.

– Джали, постой…

Аш протянул руку в кромешный мрак, но Джали уже находилась вне пределов досягаемости, а мгновение спустя он снова увидел звезды в проеме палатки и понял, что Джали ушла, хотя не услышал ни звука.

20

Аш откинулся на подушки и уставился в ночное небо, в смятении размышляя о слове «брат». Неужели она действительно относится к нему как к брату? По всей видимости, да. И если именно поэтому она находит возможным навещать его, то у него нет причин для недовольства. Но он видел в Джали отнюдь не сестру, хотя, положа руку на сердце, не мог не признать, что относился к ней именно так, когда поначалу ни на миг не задумался о ее чувствах, а потом и вовсе забыл о ее существовании. Однако сейчас ему меньше всего была нужна от нее сестринская любовь, несмотря на то что он прекрасно понимал: покуда она видит в нем только брата, они могут чувствовать себя относительно спокойно, а если их отношения перерастут в нечто большее, им грозят бесчисленные опасности.

Составляя и затем отметая разные планы, Аш долго лежал без сна, но к тому времени, когда он наконец заснул, лишь одно по-прежнему оставалось для него предельно ясным: необходимо соблюдать осторожность. Он должен вести себя крайне осмотрительно – скорее в интересах Джали, нежели в своих собственных, хотя он сознавал, какой опасности подвергнется, если кто-нибудь заподозрит, что он питает к одной из невест, которых сопровождает на бракосочетание, чувства отнюдь не безразличные.

Он и без Мулраджа знал, что, если Джоти погибнет в походе – якобы в результате несчастного случая, – британские власти не станут проводить никакого расследования. Расправиться с самим Ашем тоже не составит никакого труда. В Индии можно умереть по самым разным причинам, а если он скончается в то время, когда лагерь будет находиться вне пределов досягаемости какого-нибудь английского доктора или любого другого человека, способного сделать профессиональное заключение о причине смерти прежде, чем жара, стервятники и шакалы успешно разделаются с трупом, – в этом случае убийц никогда не найдут. И ему не придется долго мучиться: в своих же собственных интересах они прикончат его быстро. Но с Джали будет иначе.

Аш вспомнил историю о гепарде, которого Нанду сжег заживо, поскольку проиграл из-за него пари, и содрогнулся при мысли о том, как он может поступить с Джали. Что бы ни произошло, она не должна больше приходить к нему в палатку: это слишком рискованно. Им придется изыскать другой способ встречаться, ибо если она полагает, что он удовольствуется возможностью видеться с ней только в присутствии ее родственников и служанок, то она глубоко заблуждается. Тем не менее они должны соблюдать осторожность…

С этой мыслью Аш заснул. А пробудившись веселым солнечным утром, сразу же отказался от нее. Опасности, которые воображение столь живо рисовало в ночной тьме, при свете дня показались далеко не такими серьезными, а когда вечером Аша доставили в палатку для дурбаров и он увидел улыбку Джали, поприветствовавшей его знакомым жестом, то напрочь забыл обо всех своих благих намерениях и решил, что она должна прийти к нему еще раз, хотя бы для того, чтобы он объяснил, почему ей больше нельзя приходить, так как сделать это с помощью тайных знаков и косвенных намеков было весьма затруднительно.

Через три часа Джали сидела в ногах его походной кровати, а старая Гита, скорчившаяся между палаточными растяжками в тени, несла дозор снаружи, трясясь от страха и бормоча молитвы разным богам. Но Ашу не удалось убедить Джали в безрассудности ее поведения.

– Ты боишься, что Гита проболтается? Уверяю тебя, она будет молчать. И она настолько тугоуха, что нам пришлось бы говорить значительно громче, чтобы она расслышала хоть слово.

– Я не об этом, ты же понимаешь! – воскликнул Аш. – Дело в том, что ты находишься там, где тебе никак нельзя находиться. Что ты скажешь, коли тебя застанут в моей палатке?

Анджали рассмеялась и беззаботно сказала, что никто ее здесь не застанет, а если даже такое и случится, ничего страшного не произойдет.

– Разве не решено, что ты стал нам братом, после того как оказал всем великую услугу, вытащив нас с сестрой из реки и пострадав при попытке спасти от гибели нашего маленького брата? И разве сестре не позволительно навестить больного брата? Особенно если она приходит после наступления темноты, когда не рискует попасться на глаза посторонним, и в сопровождении старой почтенной вдовы.

– Но я тебе не брат! – сердито выпалил Аш. Он хотел добавить, что не желает быть ей братом, но в данный момент подобные слова казались не вполне уместными, и потому он сказал: – Ты рассуждаешь как ребенок! И будь ты ребенком, я бы особо не волновался, но ведь ты не ребенок. Ты взрослая женщина, и тебе не пристало одной являться ко мне в палатку. Ты должна понимать это.

– Разумеется, – согласилась Анджали, и хотя Аш не видел ее лица под покровом темноты и чадры, он понял, что девушка улыбается. – Я же не законченная дура. Но если меня застанут здесь, я запросто могу притвориться таковой. Скажу то же самое, что сказала тебе. Меня, конечно, строго выбранят и запретят приходить сюда впредь, но это самое страшное, что может случиться.

– С тобой – возможно, – резко заметил Аш. – Но как насчет меня? Разве кто-нибудь поверит, что мне – или любому другому мужчине, коли на то пошло, – кажется нормальным принимать женщину в своей палатке ночью?

– Но ведь ты не мужчина, – милым голосом произнесла Анджали.

– Я не… Как тебя следует понимать, черт возьми?! – осведомился Аш, распаляясь праведным гневом.

– Не мужчина в том смысле, в каком ты имел в виду, – мягко пояснила Анджали. – По крайней мере, в настоящее время. Даже дядя сказал, что ни одна женщина не может опасаться за свою честь в присутствии инвалида, который весь перевязан бинтами, точно цыпленок для жарки, и не способен свободно двигаться.

– Ну спасибо, – саркастически сказал Аш.

– Но ведь это правда. Вот когда ты выздоровеешь, будет совсем другое дело. А сейчас трудно заподозрить, что ты в состоянии покуситься на мою добродетель – даже при всем желании.

Аш не нашелся что ответить, хотя понимал: все не так просто и даже добродушный Кака-джи не отнесется снисходительно к подобному поведению племянницы, да и самого сахиба. Однако искушение пообщаться с Джали было слишком велико, и он оставил попытки отослать ее прочь или отговорить от последующих визитов. Той ночью она задержалась у него недолго и не позволила ему отказаться от услуг дай. Она прислала старуху растирать и массировать больного, пока сама ждала снаружи в лунном свете, а потом они ушли вместе. И несмотря на старания Гиты, Аш снова провел ночь без сна.

Он не спешил сворачивать лагерь и трогаться в путь, но слишком долгая задержка на одном месте имела свои невыгоды, и не последняя из них заключалась в истощении запасов корма и продовольствия в окрестной местности. Аш не хотел повторения той ситуации, какую застал по своем прибытии в Динагундж. Он понимал также, что продолжительная стоянка такого количества людей и животных неминуемо обернется сильным загрязнением территории, которое вскоре станет весьма ощутимым. Ветер, задувавший к нему в палатку, уже предостерегал о такой неприятности. Однако, покуда они остаются здесь, Джали будет наведываться к нему, а когда они двинутся в путь, встречаться с ней станет труднее. По одной только этой причине Аш отдал бы все на свете, лишь бы задержаться тут подольше, но он не мог пренебречь своими обязанностями по отношению к вверенным его заботе людям и потому на следующее утро обсудил данный вопрос с Мулраджем и сообщил Гобинду, что вполне готов продолжить путешествие – возможно, не верхом на лошади, а в одной из повозок или на слоне.

Гобинд заколебался, но после короткого спора уступил при том условии, что Пелам-сахиб согласится ехать в паланкине. Аш распорядился насчет этого и приказал оповестить лагерь о намеченном на завтра выступлении.

Такое решение обрадовало всех, кроме младшей невесты, которая всего несколько дней назад жаловалась на бездействие и скуку, но теперь, при виде предотъездной суеты и сборов, вспомнила о том, что ее ожидает в конце пути. С ужасом думая о предстоящем бракосочетании, она рыдала, ломала руки и искала поддержки у сестры, слезно жалуясь, что плохо себя чувствует и не в силах вынести даже мысли о путешествии в душной, жаркой ратхе.

В тот вечер приема в палатке для дурбаров не устраивалось, а позже дай явилась к Ашу одна и, преодолев робость, шепотом сообщила, что Анджали-Баи шлет поклоны и выражает сожаление, что не сможет навестить сахиба нынче ночью и завтра тоже. Однако в течение следующей недели Анджали приходила к нему еженощно, хотя ненадолго и только в сопровождении Гиты, которая делала Ашу массаж, а потом удалялась за пределы слышимости и ждала, пока госпожа и сахиб разговаривали.

Старая дама, возможно, и была туговата на ухо, но на зрение не жаловалась и по причине своих неотступных страхов отлично справлялась с ролью сторожевого пса, поскольку самое незначительное движение привлекало ее внимание. Своим нервным покашливанием она предупреждала, если кто-нибудь подходил слишком близко, и двое в палатке умолкали. Но никто ни разу не помешал им, а слуги Аша, которые никого другого не подпустили бы близко без оклика, привыкли к поздним визитам дай и, зная о чрезвычайной ее робости, не удивлялись, что она приходит с сопровождающей. Они видели, как женщины приходят и уходят вместе, и ни о чем не беспокоились.

Дружеские встречи в палатке для дурбаров теперь устраивались не каждый день, ибо после многих часов, проведенных в закрытой ратхе, Шушила зачастую не находила в себе сил для общения. Дороги – там, где таковые имелись, – представляли собой всего лишь ухабистые проселки, и движение по равнине даже казалось предпочтительнее. И на дорогах, и на равнине лежал толстый слой пыли, которая под копытами рысящих волов вздымалась удушливыми облаками и проникала сквозь щели между задвинутыми занавесями ратхи, покрывая одежды, подушки, руки, лица и волосы тонкой серой пленкой.

Шушила кашляла и беспрестанно жаловалась на пыль, тряску и неудобства, так что к концу дня Анджали зачастую очень уставала и временами с трудом сдерживала раздражение и подавляла желание задать младшей сестре хорошую трепку. Тот факт, что она ни разу не сделала этого, объяснялся не только любовью и сочувствием к Шушиле, но и многолетней привычкой. Джали с раннего детства научилась держать в узде свои чувства и не давать воли языку. И без всяких жалоб и сетований нести на своих плечах бремя ответственности, какое показалось бы непосильным многим взрослым.

Джали было шесть лет, когда Ашок и Сита бежали из Гулкота, и в течение следующих нескольких месяцев ее положение во дворце оставалось весьма незавидным. Но настал день, когда она волею судьбы сумела успокоить маленькую Шушилу – та истошно вопила уже много часов подряд, поскольку у нее резался зубик, и ее никто не мог угомонить. Вероятно, своим успехом Джали была обязана тому обстоятельству, что взяла малышку на руки как раз тогда, когда та уже вконец обессилела от плача и в любом случае собиралась умолкнуть. Но столь же обессиленные обитательницы зенаны решили иначе, и Джану-рани, до безумия обожавшая своих сыновей, но нисколько не интересовавшаяся дочерью, небрежно заметила, что в будущем Каири-Баи сможет приносить пользу, приглядывая за своей сводной сестрой.

Не приходится сомневаться, что нотч испытывала злорадное удовольствие, наблюдая, как дочь ненавистной фаранги-рани обихаживает ее собственного отпрыска, но Каири-Баи нашла неожиданную отраду в новом чувстве ответственности. Отныне ее дни наполнились смыслом, ибо последний ребенок Джану был болезненным и капризным крохотным существом, а приставленные к нему служанки были только рады переложить на кого-нибудь свои обязанности, даже если речь шла всего лишь о шестилетней девочке. Каири-Баи посвящала все свое время возне с подопечной, и нет ничего удивительного, что с течением лет Шушила стала видеть в ней не столько старшую сестру, сколько няню, товарища по играм и рабыню одновременно.

Каири действительно была для нее и тем, и другим, и третьим, но наградой ей стала любовь. Да, любовь эгоистичная, навязчивая, требовательная, но все же любовь, которой она не знала доселе. Бедная фаранги-рани умерла слишком рано, чтобы сохраниться у нее в памяти, и хотя Ашок хорошо относился к ней, а Сита неизменно выказывала нежное сочувствие и понимание, Джали всегда знала, что эти двое любят лишь друг друга, тогда как Шушила не только любила ее, но и нуждалась в ней. Сознание своей нужности стало для Джали настолько приятным переживанием, что она нимало не сожалела о необходимости проводить многие часы за делами, которые на нее сваливали приставленные к девочке служанки.

Имей Каири-Баи полную свободу действий, возможно, она сумела бы вырастить из своей маленькой сестренки относительно здоровую и уравновешенную женщину. Но она была слишком мала и неопытна и не могла оградить свою подопечную от пагубного влияния обитательниц зенаны, которые в своем стремлении снискать благосклонность Джану-рани носились с маленькой Шушилой, наперебой лаская и балуя ребенка.

Отношение самой нотч к дочери целиком и полностью зависело от ее настроения. А поскольку оно всегда было непредсказуемым, маленькая Шушила никогда не знала, встретят ли ее умильными нежностями или грубым шлепком. В результате у девочки развилось болезненное чувство неуверенности, которое усугублялось тем, что она обожала свою мать даже больше, чем боялась, и остро нуждалась в материнской любви, так что небрежные ласки не возмещали ее страданий в тех случаях, когда она была отвергнута. Именно поэтому она в конце концов прониклась страстной привязанностью ко всему, что казалось безопасным и хорошо знакомым: к дарующим уединение и защиту стенам зенаны, к лицам и голосам людей, населяющих ее маленький мирок, к рутине обыденной жизни. Шушила не питала никакого интереса ко всему, что находится за пределами зенаны или в мире, лежащем за стенами Дворца ветров, и не имела ни малейшего желания выходить туда.

Каири, наблюдавшая за взрослением сестры, видела все это и обладала достаточной проницательностью, чтобы понять причины происходящего, хотя сама Шушила не смогла бы внятно объяснить свое поведение, даже если бы вдруг осознала природу движущих ею мотивов. Она не имела склонности анализировать свои чувства, но, как многие женщины, всецело сосредоточивалась на них и из-за этого становилась истеричной и эгоистичной. Одна лишь Каири-Баи, умудренная горьким опытом, со временем поняла, что головные боли и нервные припадки младшей сестры, всегда вызывавшие страшный переполох в зенане, по большей части воображаемые и всегда вызваны самовнушением и что эти боли, а также боязнь всего неизвестного и своевольное обращение со служанками и самыми бесправными, самыми безответными обитательницами зенаны являются своего рода местью за равнодушие, выказываемое девочке обворожительной и самовластной матерью.

Несмотря ни на что, Каири, напрочь лишенная тщеславия, считала естественным, что любовь Шу-Шу к матери неизмеримо больше, чем любовь к ней, хотя Джану-рани не сделала ничего, чтобы заслужить любовь своей дочери, разве что произвела ее на свет, тогда как сама она с неустанной заботой ухаживала за девочкой, играла с ней, утешала ее и нежно любила. Однако всю меру обожания, с каким Шу-Шу относилась к матери, Каири осознала, только когда Джану-рани умерла.

Девочка впала в такое безумное отчаяние, что все обитательницы зенаны нисколько не сомневались, что она умрет от горя. Она истерически рыдала, визжала и попыталась выброситься из окна, а когда Каири помешала ей сделать это, накинулась на сводную сестру, точно дикая кошка, расцарапав ей лицо до крови. Запертая в комнате с зарешеченными окнами, Шу-Шу отказывалась от еды, и тот факт, что она продержалась без пищи пять дней, убедительно доказал, что в ней больше жизненных сил, чем все предполагали на основании хрупкого телосложения и болезненности девочки. Она оставалась глуха ко всем попыткам Каири привести ее в чувство и утешить. В конце концов Нанду положил конец всей этой нервотрепке, ворвавшись в комнату и отругав младшую сестру в самых крепких выражениях, какие только могли прийти в голову разгневанному и взбешенному брату.

Как ни странно, это подействовало – отчасти потому, что, будучи не только старшим братом, но и махараджей Каридкота, Нанду пользовался двойным авторитетом у Шушилы, но главным образом потому, что он был мужчиной, а следовательно, великим и всемогущим существом, чьи желания – закон для любой женщины. Всем индианкам сызмала внушают, что их первый долг состоит в подчинении и послушании, и во всей стране не нашлось бы ни одной женщины или зенаны, которые не находились бы под неоспоримой властью какого-нибудь мужчины. Шушила смиренно покорилась приказам брата, чей гнев преуспел там, где оказалось бессильным любящее терпение Каири-Баи, и в зенане снова воцарился покой.

Но в результате такого сурового обращения с ней Шушила неожиданно перенесла на брата все слепое обожание, какое питала к матери, и обитательницы зенаны, ожидавшие, что после смерти Джану-рани влияние сводной сестры на девочку значительно возрастет, с удивлением (а иные – с облегчением) обнаружили, что ничего подобного не произошло. В этом смысле положение Каири-Баи осталось прежним, хотя во многих других изменилось, причем к лучшему, ибо Нанду чрезвычайно дорожил своей репутацией и в любом проявлении неуважения к его близким родственникам видел личное оскорбление, а Каири-Баи была принцессой из правящей династии и его единокровной сестрой.

Джали не заглядывала далеко вперед, она давно поняла, что лучше жить сегодняшним днем и предоставить будущее воле богов. Она считала само собой разумеющимся, что однажды выйдет замуж, ведь замужество – удел каждой девушки. Однако ее отец, в силу своей лености, все никак не удосуживался заняться этим делом, а мачеха из ревности не желала устраивать ей выгодный брак, но при этом слишком боялась раджи, чтобы попытаться выдать его старшую дочь за низкородного человека. Таким образом, вопрос о замужестве Каири-Баи был отложен в долгий ящик, и со временем стало казаться маловероятным, что для нее удастся найти приличную партию. В конце концов, она была уже слишком стара для невесты.

После смерти ее отца, а потом и мачехи препятствие к браку осталось, но теперь оно заключалось в гордости Нанду, который даже мысли не допускал о том, чтобы выдать свою сводную сестру за низшего по положению. Кроме того, он не желал, чтобы она опередила его родную сестру в таком деле: Шушила должна выйти замуж первой, причем за правящего князя. И только потом он выдаст Каири за какого-нибудь менее значительного человека. Нанду ясно понимал, что это будет непросто, поскольку она старовата для невесты, да еще и нехороша собой: высокая нескладная женщина с широкими скулами, большим ртом и руками чернорабочей служанки – или европейки. Но все же она дочь его отца.

Зато маленькая Шушила обещала стать настоящей красавицей, и уже поступило несколько предложений о браке с ней. Правда, пока ни одно из них не нашло одобрения у ее брата. Он находил недостаточно впечатляющим либо общественное положение, либо состояние претендентов, а в двух случаях, когда таких препятствий не было, просители владели землями в непосредственной близости от Каридкота.

Нанду не забыл, как в свое время его отец получил во владение спорное княжество Каридарра, и не собирался создавать ситуацию, которая позволит одному из потомков сестры Шушилы однажды предъявить притязания на его территории. Он был в высшей степени осторожен и предусмотрителен. Когда наконец поступило предложение от правителя Бхитхора, Нанду ответил согласием, хотя никто не назвал бы подобную партию блестящей: Бхитхор был маленьким захудалым княжеством с весьма скромным доходом, и раджа, средних лет мужчина, уже похоронил двух жен и произвел на свет не менее семерых детей – одних девочек. Обе его жены умерли в родах, последняя всего год назад (по слухам, не без помощи яда), а все пятеро из семи дочерей, не умершие в младенчестве, были значительно старше Шушилы. Но он принадлежал к более древнему и благородному роду, чем Нанду, и прислал на удивление богатые дары. Но самое главное, Бхитхор находился в пятистах с лишним милях к югу от Каридкота – такое расстояние исключало вероятность, что какому-нибудь будущему правителю придет в голову притязать на владения Нанду. Поэтому махараджа Каридкота счел такую партию вполне разумной и удовлетворительной. Но его маленькая сестра пришла в ужас.

Шушила всегда знала, что однажды выйдет замуж, но сейчас, когда бракосочетание стало делом недалекого будущего, ею овладела паника. Мысль о том, что она должна покинуть родной дом и всех знакомых, надежных людей, окружавших ее с детства, и отправиться за сотни миль на другой конец Индии, в чужие края, к чужому мужчине – пожилому вдовцу, казалась невыносимой. Она никуда не поедет, не поедет! Она лучше умрет…

По зенане снова разнеслись истерические вопли и горестные стенания, и на сей раз даже самый страшный гнев брата не оказал на Шушилу действия, хотя Нанду пригрозил избить ее до полусмерти, коли она не подчинится. Но в отличие от Анджали Нанду не понимал, что в основе дикого ужаса и отчаянного сопротивления сестры лежит страх куда более чудовищной смерти. Смерти на костре. Рядом с ней избиение казалось пустяком…

– Это все дело рук нотч, – объяснила Анджали во время одного из своих визитов в палатку Аша. – Джану-рани приказала, чтобы ее дочь тщательно наставили во всех вещах, какие надлежит знать женщине знатного происхождения. Не только в соблюдении религиозных обрядов и правильном отправлении пуджи, но и во всех вопросах церемониала и этикета, а также в вопросе долга жены перед мужем. Шушилу учили этому чуть ли не с пеленок, и малышке едва стукнуло пять лет, когда ей показали отпечатки ладоней на Воротах сати – помнишь их? – и сказали, что если она сама когда-нибудь овдовеет, то должна будет сгореть заживо на погребальном костре вместе с телом мужа. А потом бедняжку заставляли мешать кипящий рис крохотным пальчиком, чтобы она училась терпеть жар огня не моргнув глазом.

Комментарий Аша был яростным и непечатным, и хотя он прозвучал на английском, Анджали не потребовалось перевода – одного тона оказалось достаточно. Она согласно кивнула и задумчиво произнесла:

– Да, это было жестоко и нисколько не помогло, а лишь усугубило страхи Шу-Шу. Она стала безумно бояться боли. Она совершенно ее не выносит.

Аш язвительно заметил, что Джану-рани, видимо, тоже не выносила боли, поскольку сама после смерти мужа не осуществила на практике то, чему учила, и добавил, что он ни минуты не верит, будто кто-то мог запереть нотч в комнате против ее воли. Или помешать ей поступить так, как она считала нужным.

– Это верно, – согласилась Анджали. – Думаю, она не пожелала взойти на погребальный костер, так как злилась на моего отца, взявшего другую жену, и ненавидела эту женщину настолько, что не захотела даже сгореть вместе с ней, ведь тогда их души слились бы воедино.

Аш презрительно фыркнул и сказал, что это, конечно, звучит хорошо, но ему совершенно ясно, что Джану-рани никогда не имела намерения сжигать себя на костре. А если говорить о Шушиле, то ей нечего бояться: самосожжение вдов теперь запрещено законом.

– Английским законом, – с усмешкой заметила Анджали. – Неужели ты действительно настолько превратился в ангрези, что искренне считаешь, будто стоит только твоим соплеменникам сказать: «Это запрещено» – и подобные древние обычаи разом исчезнут? Чушь! Вдовы веками сжигали себя на кострах вместе с мужьями, и эта традиция не отомрет за один день – или за один год, или за двадцать лет – по приказу фаранги. В краях, где достаточно много ангрези, полицейских и индийских пехотных полков, следящих за соблюдением закона, найдутся такие, кто подчинится. Но очень и очень многие не подчинятся, и ваши власти никогда даже не узнают об этом: Индия слишком велика, чтобы горстка фаранги могла уследить за ней. Только когда сами женщины откажутся следовать этому обычаю, он исчезнет.

Но Анджали знала, что Шушила, например, никогда не откажется. Внушенные в детстве понятия слишком глубоко засели у нее в голове, и хотя сама мысль о смерти на костре приводила ее в неописуемый ужас, она и не помыслила бы о возможности избежать такой участи, зная, что ни один из предшественников отца не сгорел в одиночку, о чем свидетельствовали скорбные отпечатки ладоней на Воротах сати, и сам отец был предан огню вместе со своей последней женой, этой хитрой маленькой посягательницей Лакшми-Баи. Таков неизбежный долг царственной вдовы.

Будь ее жених мальчиком одного с ней возраста или юношей, еще не достигшим двадцати лет, Шушила, наверное, отреагировала бы на известие о своем скором бракосочетании совсем иначе. Но бхитхорскому радже почти сорок, и он может умереть в любой момент, а тогда самый страшный из кошмаров станет явью: она сгорит заживо на погребальном костре. Палец, которым ее заставляли мешать кипящий рис, сморщился и усох, и она научилась ловко прятать его, заматывая в краешек сари, чтобы никто не заметил. Он давно онемел и потерял чувствительность, однако Шушила не забыла дикую боль первых дней. Если один маленький палец так мучительно болел, каково же приходится человеку, все тело которого охвачено пламенем? Именно эта мысль повергла девочку в безумное отчаяние и заставила истерически заявить, что она никогда не выйдет замуж за раджу – и вообще ни за кого.

Возможно, если бы она объяснила все это Нанду, он проникся бы к ней сочувствием, хотя, безусловно, не изменил бы своих планов. Но Шушила не находила в себе сил признаться кому-либо, что боится не самого замужества, а вдовства, ведь это означало бы, что она, раджкумари и представительница славного княжеского рода, страшится участи, какую до нее без колебаний приняли миллионы женщин более низкого происхождения, а она никогда не опозорила бы себя подобным признанием в трусости. Если Анджали и знала это, то не потому, что девочка поделилась с ней своими страхами: просто она любила младшую сестру и без всяких слов понимала причину упрямого отказа выходить замуж за жениха, выбранного для нее Нанду.

То было трудное время для всех обитателей дворца, и не в последнюю очередь для Анджали. Терпение и сочувствие к страдалице вскоре иссякли, а поскольку истерические припадки продолжались, все начали терять самообладание. Девочку пытались запугивать, задабривать и умолять поочередно, но все без толку, и в конце концов Нанду выполнил свою угрозу и крепко избил сестру. Физическое насилие подействовало, ибо Шушила не выносила боли, и хотя битье не шло ни в какое сравнение с горением заживо, последнее бедствие все же оставалось делом будущего и существовала надежда, что такой участи удастся избежать, тогда как жестокие хлесткие удары бамбуковой тростью, оставлявшие багровые рубцы на нежном теле, происходили в настоящем и причиняли нестерпимые муки. Шушила сдалась почти сразу, однако поставила свои условия. Она подчинится дорогому брату и выйдет замуж за правителя Бхитхора, но только если Каири поедет с ней и останется при ней. Коли это требование будет выполнено, она обещает больше не доставлять неприятностей, стать хорошей женой и всячески угождать своему супругу и своему брату. Но коли нет…

Перспектива терпеть новые истерические припадки казалась невыносимой, и у Нанду хватило ума понять, что, несмотря на свой хрупкий вид, Шушила унаследовала от матери не только красоту: глубоко в природе избалованной, нервной и болезненно впечатлительной девочки таилось ядро железной воли самой Джану. Если на нее давить слишком сильно, она вполне может убить себя – не с помощью ножа, яда или любого другого средства, причиняющего боль, но выпрыгнув из окна, или бросившись в колодец (такую смерть она считала быстрой и легкой), или даже заморив себя голодом. При желании Шушила умела быть на удивление упрямой, а как только она покинет Каридкот и останется без надзора старшего брата, кто знает, какой номер она может отколоть, коли поедет против своей воли? Значит, нужно сделать так, чтобы она поехала добровольно, а если Нанду сумеет уговорить правителя взять двух жен вместо одной, тогда благополучно решится еще одна проблема – вопрос о муже для Каири-Баи.

Эмиссары раджи Бхитхора дали добро, и Нанду испытал удовлетворение, какое чувствует человек, одним выстрелом убивший двух зайцев, хотя, надо признать, приданое, истребованное за Каири-Баи, значительно превосходило сумму, которую он мысленно определил для нее, и из-за этого произошли ожесточенные споры, почти выходящие за рамки приличия. В конечном счете вопрос уладился к выгоде раджи, так как нынешний фаворит Нанду указал, что будет только справедливо возместить неполноценность Каири-Баи в части происхождения, возраста и красоты солидным приданым. И, кроме того, одно двойное бракосочетание обойдется значительно дешевле, чем два отдельных.

Последнее, безусловно, соответствовало истине. Нанду сумел сэкономить на драгоценностях и свадебных одеждах для своей сводной сестры под тем предлогом, что они должны быть не столь роскошными и дорогими, как у главной невесты Шушилы-Баи. Вдобавок свита, посланная сопровождать двух сестер в Бхитхор, была такой же многочисленной и пышной, какую он приставил бы лишь к одной из них, и в действительности являлась не столько брачной процессией, сколько публичной демонстрацией могущества, величия и значимости махараджи Каридкота. Нанду, как верно указал окружной инспектор мистер Картер, просто хотел похвастаться своим богатством.

На переговоры ушло довольно много времени, так как сам раджа оставался в Бхитхоре, а его представители, уполномоченные обсуждать условия брака, не могли согласиться на вторую невесту, не посоветовавшись с ним. Посыльные ездили взад-вперед между двумя далеко отстоящими друг от друга княжествами, а поскольку такое расстояние не мог преодолеть быстро даже всадник, постоянно меняющий лошадей, минуло много месяцев, прежде чем сестры Нанду наконец выехали в Бхитхор.

Анджали не позволили и слова сказать: ее участь решил за нее сводный брат со своими фаворитами, и она ничего не могла поделать. Но даже если бы ее желания учитывались (или имели какое-либо значение), ей никогда не пришло бы в голову бросить Шушилу. Шу-Шу всегда нуждалась в ней, а теперь нуждалась больше, чем когда-либо. О том, чтобы отпустить ее одну, не могло идти и речи, и Анджали просто не думала о такой возможности. Не особенно много думала она и о своем будущем муже или о своих чувствах к мужчине, который согласился жениться на ней единственно для того, чтобы заполучить младшую сестру. То, что эта сделка не сулила никакого счастья, представлялось несущественным, потому что Анджали никогда не ожидала многого от супружества. Оно казалось ей азартной игрой, в которой налитые свинцом кости всегда ложатся в пользу сильного пола, ибо женщина не вольна выбирать себе мужа. И даже если он окажется жестоким и несправедливым к ней или физически ей отвратительным, она должна почитать его, как божество, до конца жизни безропотно подчиняться его воле и сжечь себя на погребальном костре вместе с ним, если он умрет первым. Новобрачный, который испытывает разочарование, впервые увидев лицо взятой в жены девушки, может утешиться с другими женщинами, но разочарованной новобрачной не в чем искать опоры, кроме как в чувстве долга и надежде родить детей.

При данных обстоятельствах не стоило особо рассчитывать на счастливый брак, и Анджали не рассчитывала – отчасти потому, что в глубине души всегда надеялась, что однажды Ашок с матерью вернутся за ней и она уйдет с ними и будет жить в долине среди высоких гор.

Эта надежда так никогда и не угасла окончательно, хотя слабела по мере того, как годы шли, а они все не возвращались. Но пока Анджали оставалась не замужем, ей казалось, будто где-то для нее по-прежнему открыта дверь. Она взрослела, а никаких разговоров о муже для нее по-прежнему не велось, и она уже начала думать, что вообще никогда не выйдет замуж.

Шушилу, разумеется, ждал иной жребий. Шу-Шу обещала стать красавицей, как ее мать, – это было ясно с самого начала. Кроме того, она была особой весьма высокопоставленной, а потому ей был обеспечен ранний и во всех отношениях превосходный брак. Анджали давно привыкла думать, что замужество Шушилы разлучит их, возможно, навсегда, и известие, что этого не произойдет, что они с сестрой останутся вместе, примирило ее с очень многим: с печальным сознанием, что та дверь закрылась раз и навсегда, с окончательным отказом от заветной мечты и с необходимостью покинуть Каридкот и жить до скончания дней в жарком, засушливом краю далеко на юге, где никто никогда не видел деодара, рододендрона или сосны, где нет гор – и нет снега…

Она никогда больше не увидит Дур-Хайму и не почует запаха сосновой хвои при северном ветре. И если Ашок все же выполнит свое обещание и вернется, будет уже слишком поздно: он не найдет ее здесь.

21

Не многие люди в лагере имели возможность спать допоздна. Слишком много работы предстояло выполнить, и большинство поднималось рано, чтобы накормить и напоить животных, подоить коров и коз, разжечь костры и приготовить завтрак. Или же помолиться, как Махду и Кака-джи.

Молитвы Махду не занимали много времени, но пуджа Кака-джи была долгой историей. Старик остро сознавал существование Бога, хотя признавался, что не уверен, знает ли Бог о его существовании. «Но человек должен надеяться, – говорил Кака-джи. – Человек должен жить надеждой». Незримое было для него в высшей степени реальным, а поскольку он не собирался пренебрегать отправлением религиозных ритуалов по той лишь причине, что находится в путешествии, то завел обычай вставать задолго до рассвета, чтобы посвящать обычные два часа своей пудже.

Его племянница Шушила входила в число немногих, кто валялся в постели допоздна, но ее сестра Анджали вставала рано, почти одновременно с дядей, пусть и по иной причине. Отчасти дело здесь было в привычке, но в первые дни похода она поднималась с петухами, чтобы, раздвинув пологи палатки, долго смотреть на горы.

Какое-то время снежные пики Гималаев были хорошо видны на рассвете, серебристые и безмятежные в прохладном воздухе раннего утра. К полудню они скрывались за облаками пыли, но к исходу дня снова появлялись, розовые на фоне зеленого вечернего неба. Однако с течением недель заснеженные гряды неуклонно удалялись, уменьшались и утрачивали резкость очертаний, пока наконец не исчезли полностью. И Анджали больше не высматривала их вдали.

Настал день, когда и Пенджаб со своими пятью реками, гостеприимными деревушками и тучными пахотными угодьями тоже остался позади. А с ним и Британская Индия. Теперь они двигались через Раджпутану – легендарный Раджастхан – страну феодальных княжеств, в которых правили потомки князей-воителей, чьи деяния окрашивают исторические хроники Индостана в цвета крови, насилия и славы, и названия которых звучат как победные фанфары: Биканер, Джодхпур, Гвалиор, Алвар, Джайпур, Бхаратпур, Кота, Тонк, Бунди, Дхолпур, Удайпур, Индор…

Этот край сильно отличался от плодородного и густонаселенного Пенджаба. Городки и деревушки здесь располагались не бок о бок, а на значительном расстоянии друг от друга, и сама местность была по большей части ровной и однообразной. Край безграничных горизонтов, где мало тени и свет кажется жестче и резче, чем на севере, где люди, словно в возмещение недостатка красок в окружении, красили свои дома в ослепительно-белый или розовый цвет и украшали стены и ворота яркими росписями с изображениями бьющихся друг с другом слонов или легендарных героев. Даже рога у коров и быков зачастую были покрашены, а местные женщины не носили сари, отдавая предпочтение широким юбкам из набивных тканей сапфирового, алого, светло-вишневого, зеленого и шафранного цветов, отделанным черной тесьмой. В своих тесных пестрых корсажах и головных платках резко контрастирующих цветов они походили на разноцветных попугаев и выступали точно королевы, с непринужденным изяществом неся на голове большие медные кастрюли, чатти с водой или тяжелые тюки корма и двигаясь под переливчатый звон серебра, ибо щиколотки и запястья их украшали многочисленные браслеты.

– Ну точно танцовщицы, – неодобрительно хмыкнув, заметил Махду.

– Точно гурии, – возразил Аш. – Точно пионы или голландские тюльпаны.

Унылый безводный край действовал на него угнетающе, но он одобрял яркие одеяния местных жительниц, и его радовало, что на этих песчаных, усеянных камнями равнинах, какими бы бесплодными они ни казались на первый взгляд, обитало больше диких животных, чем он видел за все время путешествия по Пенджабу. Стада черных антилоп и чинкар бродили по пустынным просторам, в скудных кустарниковых зарослях кишели куропатки, перепелки и голуби. А один раз на рассвете Аш увидел громадную стаю рябков численностью, наверное, в несколько тысяч – они поднялись с одинокого озерца и устремились в голые пески. Помимо красоты, подобное зрелище утешало еще и тем, что ему не придется последовать примеру правоверных индусов вроде Кака-джи и стать вегетарианцем.

Прибыл почтовый курьер с толстой пачкой писем, адресованных капитану Пелам-Мартину. Большинство из них не представляло интереса, и, бегло просмотрев удручающую кипу бесполезных бумаг и выбросив их в мусорную корзину, где им было самое место, Аш с удовольствием обратился к единственным двум посланиям, вызвавшим у него живейший интерес: короткому письму от Зарина и значительно более длинному от Уолли, который искренне завидовал другу, жаловался на скуку равалпиндской жизни и выражал страстное желание оказаться на его месте.

«Я же говорил, что девушки непременно окажутся красавицами, но ты мне не верил, – писал Уолли. – Ты не понимаешь своего счастья!» А потом, вопреки своим предшествующим сетованиям, он пустился в пространное лирическое описание некой мисс Лауры Уэндовер, которая, к несчастью (или к счастью?), оказалась помолвленной с гражданским инженером. К письму прилагалось стихотворение, посвященное памяти товарища-офицера, умершего от брюшного тифа. Стихотворение начиналось словами «Он не вступил еще в расцвета пору» и состояло из семи длинных строф, одна хуже другой.

Осилив две первые, Аш скомкал и выбросил лист бумаги и, когда тот, подхваченный ветром, скрылся из виду, лениво спросил себя, что может подумать о поэте не знакомый с Уолли посторонний человек, который найдет это словоизлияние. Любое мнение, составленное об авторе на основании такого напыщенного вздора, будет не в пользу сочинителя. Однако написанное на шести страницах послание создало у Аша впечатление, будто Уолли находится рядом собственной персоной и разговаривает с ней вслух, и Аш несколько раз со смехом перечитал письмо и почти пожалел, что сейчас не в Равалпинди.

Письмо Зарина, наоборот, умещалось на одной-единственной странице и представляло собой весьма любопытный документ. Прежде всего оно было написано на английском, что показалось довольно странным, ведь Зарин прекрасно знал, что никакой необходимости в этом больше нет, и последние два письма от него, полученные Ашем в Равалпинди, были написаны на арабском. Это послание, как и все прочие, было продиктовано профессиональному писцу и, кроме обычных цветистых комплиментов и пожеланий здоровья и благополучия получателю, содержало несколько незначительных новостей о жизни полка и заканчивалось сообщением, что мать Зарина пребывает в добром здравии и просит предупредить сахиба о необходимости соблюдать осторожность и особо остерегаться таких тварей, как змеи, многоножки и скорпионы – последние водятся в Раджпутане в великом множестве…

Поскольку мать Зарина умерла много лет назад, Аш пришел к заключению, что Зарин тоже запоздало узнал о связи между Гулкотом и Каридкотом и поспешил предостеречь его. Он знал, что упоминание о матери привлечет внимание Аша и заставит его насторожиться, если он сам еще не успел ничего узнать, а фраза насчет скорпионов явно отсылала к Биджураму, носившему в Хава-Махале прозвище Биччху. Обращаясь к английскому языку, Зарин, видимо, пытался предотвратить вероятность, что письмо вскроет и прочитает посторонний человек.

Это, безусловно, было разумной мерой, ибо при внимательном рассмотрении Аш обнаружил, что все до единого конверты, врученные ему почтовым курьером, носят следы вскрытия – обстоятельство неприятное, но не особо его встревожившее, так как он точно знал, что никто из каридкотцев не умеет читать по-английски достаточно хорошо, чтобы понять смысл написанного. Зато отсюда следовало, что опасность, о которой пытался предупредить его Зарин, вполне реальна.

Аш отложил в сторону письмо Уолли, а письмо Зарина разорвал и тоже бросил в мусорную корзину, после чего вышел из палатки и обменялся любезностями с местным торговцем, который согласился продать запасы сахарного тростника для слонов.

Они находились в пути меньше недели, когда Аш решительно отказался от паланкина и заявил, что в состоянии ехать верхом и горит желанием проверить в деле горячего арабского скакуна по имени Бадж Радж, которого от имени панчаята подарил ему Малдео Рай вместо погибшего Кардинала.

Тем, что он вообще оказался способен сидеть на коне, Аш был обязан искусству Гобинда и заботливому уходу дай Гиты, и хотя первый день, проведенный в седле, оказался для него более утомительным, чем он хотел бы признать, на второй день он почувствовал себя лучше, на третий – еще лучше, и к следующей неделе Аш полностью восстановил силы и стал здоровым и бодрым, как прежде. Но радость избавления от боли и бинтов, радость возвращения к нормальной жизни была омрачена одним обстоятельством: он больше не нуждался в услугах дай, а когда она перестала приходить, для Джали стало слишком рискованно наведываться к нему одной.

Пока ничего другого не оставалось, кроме как видеться с ней только в палатке для дурбаров. Такое положение вещей Аша совершенно не устраивало: все равно что стоять в глубоком снегу и смотреть сквозь оконное стекло в теплую комнату с ярко горящим камином. Кроме того, вечерние встречи по-прежнему зависели от настроения Шушилы, и теперь, когда сахиб утратил статус инвалида, Кака-джи предпочел бы покончить с этими встречами, хотя он их не запрещал и, судя по всему, не меньше всех остальных получал от них удовольствие всякий раз, когда они устраивались по воле Шушилы. Но Аш слишком привык видеться с Джали наедине и свободно беседовать с ней, а потому не собирался отказываться от таких свиданий. Наверняка есть какой-нибудь другой способ тайно встречаться.

Он снова лежал ночами без сна, составляя и отметая планы, оценивая степень риска. Но он мог бы и не тратить ночные часы на напряженные раздумья. Джоти невольно решил проблему за него, пожаловавшись Кака-джи, что сестры становятся скучными и занудными и что даже Каири, которая никогда не хворала, уже дважды отказалась играть с ним в шахматы, сославшись на головную боль. Оно и понятно, презрительно заявил Джоти, чего еще ожидать? Она же целыми днями напролет торчит в душной, жаркой ратхе или сидит взаперти в своей палатке и не дышит свежим воздухом, не гуляет и в день проходит не более десяти шагов. Коли так пойдет дальше, то ко времени прибытия в Бхитхор она будет так же плоха, как вечно больная и никчемная Шу-Шу.

А кстати, если Шу-Шу не возьмется за ум, то вообще не доедет до Бхитхора. Вдобавок ко всем прочим своим недомоганиям она теперь еще и ест плохо, и если будет продолжать в том же духе, то скоро усохнет и умрет, а тогда для раджи останется одна Каири, а он от нее наверняка откажется. И тогда, добавил Джоти, чье воображение разыгралось не на шутку, им всем придется вернуться в Каридкот ни с чем и Нанду, увидев, что все хлопоты и траты оказались напрасными, впадет в страшную ярость и казнит их всех – или посадит в тюрьму. А возможно, с ним приключится удар и он умрет на месте.

Этот заключительный полет фантазии привел Джоти в самое приятное расположение духа. Но в предыдущих его высказываниях содержалось достаточно правды, чтобы Кака-джи забеспокоился. При следующей встрече с племянницами он присмотрелся к ним повнимательнее и решил, что Джоти прав. Каири-Баи казалась усталой и сонной, и в ней чувствовалось апатичное безразличие, чего он прежде не замечал. Старик сильно встревожился: если она занедужит, то что будет с Шу-Шу? Ни одна из женщин не в состоянии заменить Каири, и даже ей трудно терпеть капризы маленькой сестры. Младшая племянница тоже выглядела не самым лучшим образом, и Кака-джи, пристально глядя на нее, пришел к выводу, что в последнее время она заметно похудела и это ей не к лицу. Она начинала походить на костлявую мартышку: одни глазищи.

Кака-джи был глубоко потрясен, ибо до сего момента всегда считал Шушилу восхитительной красавицей. Он не опасался, что она умрет еще до прибытия в Бхитхор, как мрачно предсказал ее маленький брат, но если она утратит привлекательность, это будет почти такой же катастрофой. В конце концов, радже Бхитхора не только пообещали красивую невесту, но и навязали в придачу ее перезрелую сводную сестру. Кто знает, как он отреагирует, сочтя себя обманутым? Срочно требовалось что-то предпринять, и Кака-джи поспешил к Пелам-сахибу и провел полчаса за обсуждением возникшей проблемы с заинтересованным и сочувственным собеседником.

Аш решил воспользоваться ситуацией в своих интересах и, обеими руками ухватившись за такую возможность, высказал идею, что обеим девушкам нужно больше двигаться. Например, совершать ежедневные верховые прогулки, предпочтительно вечером, когда воздух свежий и бодрящий. Что-нибудь в таком роде непременно пойдет им на пользу, принесет блаженное облегчение затекшим членам после дня, проведенного в пыльной душной ратхе, и не только возбудит у девушек аппетит к ужину, но и послужит залогом здорового крепкого сна ночью. Для раджкумари Шушилы, он уверен, можно подобрать смирную лошадь, и нет необходимости приставлять к принцессам охрану, поскольку Кака-джи, Мулрадж и сам Аш вполне в состоянии присмотреть за ними. Вдобавок можно намекнуть Джоти, что он мог бы поучить свою младшую сестру верховой езде, и, возможно даже, Шушила-Баи научится сидеть в седле достаточно хорошо, чтобы часть пути проехать верхом, а не трястись всю дорогу в ратхе.

Пустив в ход всю свою дипломатическую хитрость, Аш умудрился представить дело так, будто весь план с начала и до конца придуман Кака-джи, а он, Аш, только одобрил его, и все. В результате этим же вечером, после совещания с Гобиндом, который согласился, что умеренные физические нагрузки могут оказаться не менее полезными, чем стимулирующие и слабительные средства, старый господин представил сей план Мулраджу как свой собственный и поручил ему подобрать подходящих лошадей для невест и произвести все прочие необходимые приготовления.

Джоти пришел в восторг от перспективы порисоваться перед Шушилой и загорелся желанием преподать ей уроки верховой езды. План начали осуществлять на следующий же день, и он сразу оправдал возложенные на него надежды, особенно с точки зрения Аша, ибо вечерние конные прогулки являлись огромным шагом вперед по сравнению со встречами в палатке для дурбаров, предоставляя гораздо больше свободы для бесед наедине, в отсутствие бдительных служанок.

Обычно ратха останавливалась в миле от места стоянки, и Аш, Джоти, Мулрадж и Кака-джи возвращались к нему с двумя лошадьми для девушек: медлительным, спокойным и благовоспитанным животным для Шушилы и более резвым для Анджали.

Иногда они брали с собой соколов, а иногда – дробовик, если существовала вероятность подстрелить крупную дичь. Но в основном эти прогулки были ради упражнения и для удовольствия. Шушила предпочитала ездить шагом или, в лучшем случае, легкой рысью, Джоти в роли наставника держался рядом с ней, Мулрадж присматривал за ними обоими, а Кака-джи после проведенного в седле дня обычно так уставал, что еле тащился позади. Таким образом, Аш и Анджали-Баи совершенно спокойно уезжали вперед и вместе обследовали местность, не вызывая ничьего неодобрения. Они снова получили возможность свободно разговаривать друг с другом, причем без всякого страха, что кто-нибудь подслушает, так как посреди открытой местности они находились в полной безопасности, и Аш мог смотреть в лицо Джали, а не только слушать в темноте приглушенный до шепота голос, доносящийся из-за волосяной сетки чадры.

Джоти настоял на том, чтобы Шушила надевала мужскую одежду: никто, заявил он, никогда не научится сидеть в седле сносно, а тем более хорошо, будучи запеленатым в сари. Поначалу Кака-джи пытался возражать, но потом уступил, видя, что Шушила пришла в восторг от идеи переодевания, а Мулрадж, тоже считавший сари совершенно непригодным для верховой езды нарядом, указал, что таким образом они вызовут меньше любопытства у случайных встречных, ибо сойдут за компанию мужчин, выехавших на вечернюю прогулку.

В позаимствованном мужском платье Шушила превратилась в очаровательного мальчика, а Анджали – в привлекательного юношу. И даже Кака-джи согласился, что их костюмы нельзя назвать нескромными и что они гораздо больше подходят для верховой езды, хотя он не мог не заметить, что подобная перемена одежды неминуемо приводит к установлению более непринужденной и неформальной атмосферы – явление, наблюдаемое на всех костюмированных балах, когда люди, нацепив фальшивые усы или старомодную юбку с фижмами, полагают, что теперь они неузнаваемы, и позволяют себе вольности и шалости, каких никогда не допустили бы при других обстоятельствах.

Поскольку племянницы наряжались в костюмы, воспринимавшиеся ими как маскарадные, Анджали-Баи запросто могла ускакать вперед с Пеламом-сахибом, чтобы догнать шакала или обследовать местность за грядой холмов, не вызывая ни у кого, включая самого Кака-джи, сомнений в пристойности подобного поведения. Без плавных линий сари, напоминающих дядюшке о том, какого она пола, старшая племянница как будто утрачивала свою женственность и превращалась в безымянное юное существо, которому не помешает немножко свободы. Безвредной свободы, разумеется, ведь он пристально следит за ними за всеми.

Кака-джи радовался успеху своего плана, так как было очевидно, что здоровье и настроение обеих девушек улучшаются с каждым днем. Шушила уже утратила истощенный вид, столь сильно его встревоживший, и скоро станет прелестной, как прежде, а ее служанки докладывали, что в последнее время аппетит к ней вернулся и нервы у нее заметно успокоились. Старый господин видел, что девочка получает от уроков верховой езды почти такое же удовольствие, как Джоти от своей роли наставника, и, слушая радостный смех Шушилы и пронзительный тонкий голос своего племянника, выкрикивающего советы и издающего одобрительные возгласы, Кака-джи испытывал глубокое удовлетворение от того, как остроумно он решил трудную проблему.

Почти то же самое можно было сказать об Аше, который находил всего один изъян в нынешней ситуации: вечерние прогулки были слишком короткими и слишком быстро заканчивались. Ночи и долгие пыльные дни стали для него теперь подготовкой к единственному часу, в течение которого он мог находиться с Джали, пусть даже и проводил с ней лишь часть этого времени: осторожность и правила приличия заставляли их хотя бы минут десять ехать рядом с остальными и участвовать в общей беседе. И прогулки не всегда продолжались час, ибо Аш, Джоти, Мулрадж и Кака-джи весь день проводили в седле и порой слишком уставали к вечеру (правда, сам Аш никогда не признал бы этого). В таких случаях время прогулки сокращалось до сорока пяти минут или даже получаса. Но Аш все равно радовался каждому мгновению рядом с Анджали.

По мере того как свадебная процессия, похожая на огромную пеструю толпу циркачей (или, как часто думалось Ашу, на полчище прожорливой саранчи), ползла через Раджпутану на юг, погода становилась теплее, и Аш понимал, что вскоре станет слишком жарко, чтобы продолжать походное движение днем, когда солнце стоит высоко в небе. Но пока температура воздуха оставалась терпимой даже в полдень, а ночи были умеренно теплыми, не возникало необходимости пересматривать обычный распорядок дня.

Дни текли, складываясь в недели, почти незаметно для Аша, и он наслаждался каждым из них, хотя проводил время отнюдь не праздно. Каждый день приносил свою порцию трудностей, начиная с обычных проблем продовольственного снабжения (к примеру, приходилось рассматривать требования о возмещении нанесенного полям и пастбищам ущерба, предъявляемые сердитыми деревенскими старостами) и кончая необходимостью выступать судьей в различных спорах между людьми и участвовать в отражении нападений, не раз предпринимавшихся отрядами вооруженных налетчиков. Эти и сотни других дел отнимали у Аша все время. Но он не поменялся бы местами ни с кем на свете, поскольку бесконечные и разнообразные обязанности оказывали на него возбуждающее действие, а тот факт, что на юного Джоти было совершено покушение – вполне возможно, не последнее, – придавал путешествию терпкий привкус опасности, возмещающий всякую скуку. В конце каждого дня его ждала встреча с Джали, и, неспешно рыся рядом с ней в тихий предзакатный час, он мог расслабиться, временно забыть о своих обязанностях перед участниками похода и перед Джоти и снова стать Ашоком, а не Пеламом-сахибом.

В один из таких вечеров – жаркий тихий вечер в конце еще более жаркого дня – Аш впервые услышал историю о том, как Хиралал сопровождал Лалджи и старого раджу в Калькутту и однажды ночью бесследно исчез из своей палатки. Поговаривали, что его утащил печально известный тигр-людоед, который обитал в тех краях и уже убил свыше дюжины деревенских жителей. Подтверждением этой версии служил окровавленный лоскут одежды Хиралала, найденный в кустах. Однако ни отпечатков лап, ни следов волочения тела по земле обнаружено не было, а местный шикари бестактно заявил, что не верит в причастность людоеда к этому делу. Его мнение впоследствии подтвердилось известием, что означенный тигр был убит близ деревни, находившейся милях в двадцати пяти оттуда, в ту самую ночь, когда исчез Хиралал…

– Никто в Хава-Махале не поверил в историю про тигра, – сказала Анджали, – и многие говорили, что Хиралал убит по приказу рани, хотя говорили не вслух, а только шепотом, очень тихим шепотом. Мне кажется, они были правы. Все знали, что рани впала в страшную ярость, узнав о решении моего отца взять с собой Лалджи в Калькутту, куда он направлялся, чтобы заявить вице-королю о своих притязаниях на престол Каридарры, и ни для кого не являлось тайной, что именно Хиралал убедил его сделать это. Вероятно, он подозревал, что она попытается убить Лалджи, едва лишь мой отец покинет дворец. Она всегда ревновала к Лалджи.

– И в конечном счете она таки расправилась с ним, – мрачно заметил Аш. – И с Лалджи, и с Хиралалом. Как бы хотелось надеяться, что ад все же есть, с особым отделением для людей вроде Джану-рани, которые убивают чужими руками!

– Не говори так! – тихо сказала Анджали, зябко передернув плечами. – Не надо желать такого. Боги справедливы, и, я думаю, она при жизни заплатила за все зло, которое сотворила. Заплатила с лихвой, ибо умерла в великих муках и перед смертью кричала, что ее отравил Нанду, хотя в это я никогда не поверю: ни один сын не пойдет на столь чудовищное преступление. Однако, если она так думала, представь, как ужасно было для нее умирать с этой мыслью. Джану-рани не нужен был ад после смерти: она претерпела адовы муки при жизни, а поскольку мы знаем, что дурные люди рождаются в «дурном» состоянии, она и в следующей жизни – и, возможно, во многих последующих – заплатит за каждое злое дело, которое совершила в этой.

– «Бог говорит: бери что хочешь и плати за это», – процитировал Аш. – Джали, ты действительно веришь во все это?

– Что мы должны платить за совершенные нами поступки? Конечно.

– Нет, что мы рождаемся снова и снова. Что ты и я, например, уже прожили много жизней и проживем еще столько же.

– Если мы родились один раз, почему бы нам не родиться снова? – спросила Джали. – Кроме того, так говорят нам Упанишады[30], а согласно этому учению, только люди, познавшие Душу Брахмы, достигают «пути богов» и не возвращаются на землю. Мы с тобой еще не разорвали цепь рождений, ведь оба мы далеки от святости, во всяком случае пока, а значит, нам суждено родиться снова.

– Червем, или крысой, или бродячим псом?

– Только если мы совершим какой-нибудь ужасный грех в этой жизни. А если мы будем добры и справедливы, если будем подавать нищим…

– И жрецам, – насмешливо вставил Аш. – Не забывай про жрецов.

– И жрецам тоже, – серьезно согласилась Анджали. – Тогда – кто знает? – возможно даже, мы родимся великими мира сего. Ты – правителем, знаменитым воином или даже махатмой[31]. А я – махарани… или монашенкой.

– Да не допустят такого боги! – со смехом сказал Аш.

Однако Анджали не улыбнулась, лицо ее внезапно затуманилось, и она медленно произнесла, словно разговаривая сама с собой:

– Но я совсем забыла… Я стану рани еще в этой жизни. Младшей рани Бхитхора…

На последних словах голос ее упал до шепота, и они ехали в молчании, покуда Аш не остановил лошадь, чтобы полюбоваться закатом. Он знал, что Джали остановилась рядом, и, даже не глядя на нее, остро ощущал ее присутствие: вокруг Джали витал слабый аромат сухих розовых лепестков, и стоило Ашу немного отвести руку в сторону, он мог дотронуться до ее руки. Солнце плавно опустилось за горизонт и исчезло, и в тишине из высокой травы донесся печальный крик павлина. Аш услышал, как девушка протяжно вздохнула, и резко спросил, по-прежнему не глядя на нее:

– Джали, о чем ты думаешь?

– О Дур-Хайме, – неожиданно ответила Джали. – Странно думать, что я никогда больше не увижу Дур-Хайму. А когда наше путешествие закончится – и тебя тоже.

Павлин снова закричал – пронзительный глас одиночества в сгущающихся сумерках. И словно эхо сразу вслед за ним раздался звонкий голос Джоти, прокричавший, что пора возвращаться, и им пришлось развернуть лошадей и присоединиться к остальным.

На обратном пути в лагерь Аш не проронил ни слова. Той ночью он впервые критически оценил ситуацию в целом и предпринял серьезную попытку разобраться в своих чувствах и решить, что он собирается делать с Джали, если вообще собирается. Или что он может сделать.

К великому ужасу Гулбаза, он объявил, что пойдет прогуляться и вернется лишь через несколько часов, и, резко отказавшись взять с собой сопровождающего, широким шагом ушел в темноту, вооруженный только крепким, окованным железом латхи – посохом, какими пользуются местные жители.

– Да оставь ты его в покое, Гулбаз, – посоветовал Махду. – Он молод, и сейчас слишком жарко, чтобы спать. Мне кажется, мальчика что-то гложет, а ночной воздух поможет ему привести мысли в порядок и успокоиться. Ложись спать и скажи Кунвару, что сегодня я буду чокидаром. Нам незачем обоим ждать сахиба.

Ждать пришлось дольше, чем предполагал Махду, ибо сахиб вернулся только перед самым рассветом. Задолго до этого старик заснул на своем посту, твердо уверенный, что Аш разбудит его по возвращении, и не терзаемый никакими опасениями за жизнь человека, который научился осторожности на границе и вполне в состоянии о себе позаботиться. Старика тревожило лишь настроение сахиба, угаданное им с проницательностью, какой Аш никогда не заподозрил бы в нем.

– Если я не ошибаюсь, а я едва ли ошибаюсь, – вслух размышлял Махду незадолго до того, как сон одолел его, – мой мальчик влюбился, причем в женщину, которую видит ежедневно, но не может завоевать. Не иначе как это одна из двух раджкумари. Или одна из придворных дам – такое тоже вероятно. Но кто бы она ни была, это не сулит мальчику ничего, помимо опасности и разочарования. Будем надеяться, что он осознал это и что сегодняшняя ночная прогулка остудит его страсть и позволит здравому смыслу восторжествовать над чувствами, пока дело не зашло слишком далеко.

Аш не просто осознал это. Он с самого начала понимал и верно оценивал опасность своего чувства, но по той или иной причине гнал прочь всякие мысли о ней. Упрямо отказывался посмотреть в будущее и увидеть, к чему все это ведет и где закончится, – наверное, потому, что в глубине души все прекрасно понимал, но не мог заставить себя посмотреть правде в глаза.

В сущности, он предавался своего рода умственному лунатизму, и слова Джали о том, что скоро она станет младшей рани Бхитхора, подействовали на него как ведро ледяной воды, выплеснутое в лицо, заставив наконец осознать, что он ступает не по широкой ровной дороге, а по ненадежной узкой тропе над бездонной пропастью.

Эти ее слова напомнили и о другом обстоятельстве, которое до сих пор он предпочитал не замечать, – о том, что дни летят стремительно и свыше двух третей пути уже преодолено. Более половины Раджпутаны осталось позади: они давно обогнули пустыни Биканера, пересекли южные области Ратангарха и Сикара, а оттуда двинулись на северо-восток, через суровые каменистые гряды, защищающие подступы к огромному озеру Самбхар и к Джайпуру. Сейчас, перейдя вброд реку Луни и два притока Банаса, они снова направлялись на юг и вскоре достигнут места назначения, а потом… Потом он примет участие в брачных церемониях и увидит, как Анджали вместе с раджой Бхитхора семь раз обходит священный костер, а когда все закончится, он поедет обратно в Пенджаб один, зная, что потерял ее навеки.

Думать об этом было невыносимо. Но он должен был подумать об этом сейчас.

Той ночью луна не светила, но Аш всегда хорошо видел в темноте, а за проведенное на племенной территории время зрение у него, в силу жестокой необходимости, обострилось до такой степени, что он мог уверенно двигаться в таком мраке, где многим другим пришлось бы осторожно пробираться ощупью. Он взял с собой латхи в качестве посоха, а не оружия, так как не опасался нападения, а заблудиться в незнакомой местности не боялся, поскольку вечером во время конной прогулки заметил, что в полумиле по прямой от его палатки плоская равнина сужается до подобия естественной дороги между густыми зарослями терновника и широкой грядой из нагроможденных друг на друга валунов. Даже в темноте он не мог бы потерять этот кратчайший и легчайший путь к открытой равнине, тем более что лагерные костры служили своего рода маяком, приметным за многие мили.

Земля под ногами была твердой и сухой, и когда глаза Аша привыкли к тусклому свету звезд, он пошел скорым шагом, исполненный решимости удалиться от лагеря на возможно большее расстояние. Ему хотелось выйти за пределы слышимости голосов и запахов людей и животных, за пределы видимости костров и керосиновых фонарей, прежде чем хотя бы начать думать об Анджали и о себе самом.

До сих пор постоянная занятость делами лагеря мешала Ашу всерьез задуматься о личных проблемах. Он не мог позволить себе отвлекаться от выполнения служебных обязанностей и должен был безотлагательно разбираться с любым, самым незначительным вопросом, ибо стоило только промедлить с принятием решений или улаживанием ссор в лагере, как начинался настоящий хаос. Проблема, связанная с Джали, была сугубо личным делом, и он мог разобраться с этим позже: никакой необходимости в спешке нет, он увидится с ней сегодня вечером, и завтра вечером, и послезавтра вечером… У них еще полно времени…

Но теперь вдруг оказалось, что больше медлить нельзя. Время истекало, и если он собирается принять какое-то решение, то должен решить все сейчас, так или иначе.

Шум лагеря стихал, превратившись сначала в приглушенный рокот, а потом в слабый гул, который постепенно замер вдали, и в ночи наконец воцарилась тишина, такая глубокая, что впервые за много недель Аш услышал протяжные вздохи ветра и десятки других звуков, внезапно ставших явственно различимыми в ночном безмолвии. Шелест травы и листьев казуарины. Уханье совы и легкий частый топот какого-то ночного животного, рыщущего в зарослях пампасной травы в поисках корма. Стрекот сверчка и хлопанье крыльев летучей мыши. И доносящуюся откуда-то издалека ночную песню всей Индии – вой шакальей стаи.

На протяжении примерно мили равнина оставалась плоской, а потом круто пошла вверх, и Аш перевалил через длинную низкую гряду, представлявшую собой всего лишь каменистый хребет, выступивший из голой земли. По другую сторону возвышенности он обнаружил, что больше не видит лагерных костров или иных признаков человеческого присутствия. Только пустынная равнина вокруг да звездное небо над головой, а значит, идти дальше не имело смысла. Однако Аш машинально продолжал идти вперед и мог бы шагать еще целый час, если бы не наткнулся на высохшее речное русло, заваленное валунами и сплошь усыпанное гладкими, окатанными водой голышами, которые предательски выскальзывали из-под ног.

Пересекать русло при тусклом свете звезд почти наверняка значило бы растянуть лодыжку, и потому он нашел на берегу усыпанный песком участок и сел там, скрестив ноги, в традиционной индийской позе для медитаций, чтобы подумать о Джали… Во всяком случае, он собирался сделать именно это. Однако непонятно почему вдруг начал думать о Лили Бриггс. И не только о Лили, но и о трех ее преемницах: субретке из курортной театральной труппы, рыжеволосой буфетчице из трактира «Олений рог и перья» и соблазнительной плутовке из шляпной мастерской в Кемберли, чье имя он забыл.

Их лица без приглашения всплыли из глубин памяти и жеманно заулыбались ему. Четыре молодые женщины, которые были старше и гораздо искушеннее Аша и привлекали мужчин своей откровенной, беззастенчивой чувственностью. Однако ни одна из них не преследовала корыстных интересов, и сейчас казалось нелепым, что он хотел жениться на Белинде Харлоу, обладательнице мелочной торгашеской души, поскольку по сравнению с ними она казалась воплощением очарования, добродетели и целомудрия и вдобавок была леди. Он говорил себе, что любит Белинду, потому что она другая, совсем не похожая на четырех любвеобильных распутниц, чьи тела он знал досконально, но чьих душ не знал вовсе и никогда не стремился узнать. Ему потребовалось больше года, чтобы понять, что души Белинды он тоже не знает и что все восхитительные качества, которые он видел в ней, он сам выдумал и приписал некоему воображаемому образу.

«Бедная Белинда!» – подумал Аш, с легким отвращением вспоминая придуманный им эфемерный идеал и занудного молодого хлыща, которым он сам тогда был. Белинда не виновата в том, что не сумела соответствовать своему идеализированному образу, да и какая женщина сумела бы? Настоящая Белинда была вовсе не ангелом, а весьма заурядной и довольно глупой девушкой, которая волей случая оказалась миловидной и очень гордилась своей миловидностью, а потому была избалована лестью и низкопоклонством окружающих. Теперь Аш ясно понимал это. Сознавал он и то, что практичность, заставившая ее принять предложение мистера Подмор-Смита, и мстительность, погубившая бедного Джорджа, вряд ли могут считаться непростительными пороками, ведь очевидно же, что очень и очень многие люди обладают такими свойствами. Вероятно, когда бы дело касалось любой другой женщины, он сам назвал бы первый поступок разумным, пусть и неромантичным, а во втором увидел бы естественную реакцию женщины, обиженной на то, что ей солгали. Но поскольку эти поступки совершила Белинда, он воспринял их как подлое предательство по отношению к себе и испытал столь острое отвращение, что одно время был близок к помешательству.

Даже теперь при мысли о том, как она поступила с Джорджем, Аша слегка замутило. Он до боли ясно помнил лицо Джорджа, каким оно было тем жарким сентябрьским днем в Пешаваре. Но вот черты Белинды ускользали от него, и, пытаясь вызвать в памяти ее образ, он обнаружил, что помнит только, что глаза у нее голубые, а волосы золотистые, но как она выглядела в точности, как говорила, смеялась или двигалась, он забыл. Образ бывшей возлюбленной поблек, точно старый дагеротип, слишком долго пролежавший на солнце, и, если учесть все душевные муки, которые он претерпел из-за нее, казалось странным, что Лили Бриггс он помнит гораздо лучше. Хотя, возможно, в этом не было ничего удивительного: Лили поощряла Аша исследовать каждый дюйм своей теплой наготы, тогда как с Белиндой глубокое уважение удерживало любые проявления чувств в строгих рамках, и в тех редких случаях, когда Ашу дозволялось заключить в объятия туго затянутый в корсет стан девушки, его поцелуи дышали такой почтительностью, словно он был верующим, который целует икону.

В любовной истории с Белиндой элемент чувственности отсутствовал начисто, тогда как во всех предыдущих чувственное наслаждение было единственной целью. В результате, испытав на собственном опыте обе эти крайности, Аш решил, что теперь узнал о женщинах все, и, глубоко разочарованный своими познаниями, навсегда излечился от любви (при данных обстоятельствах вполне понятная реакция, хотя и не оригинальная). Однако, как и многие пережившие крушение иллюзий влюбленные, он снова влюбился, причем как будто в первый раз. И он точно знал, что в последний.

Это открытие не доставило Ашу никакой радости: он многое отдал бы за то, чтобы избежать любви, и, будь у него выбор, он бы даже сейчас предпочел отказаться от нее, поскольку сложившаяся ситуация грозила обернуться неминуемым разочарованием для него или для Джали, а то и для них обоих. Но он уже ничего не мог поделать. Прошло слишком много времени с той ночи, когда он вернул девушке половинку перламутровой рыбки и заключил ее в объятия – и в тот же миг понял, что они созданы друг для друга, точно две половинки разломанного талисмана, и что не только талисман Джали, но и он, Аш, снова обрел целостность, а вместе с ней несказанное счастье. Он не смог бы ничего изменить даже при большом желании и был не способен проанализировать или объяснить свое чувство. Оно просто было – как солнечный свет или воздух, которым он дышал. Неотъемлемая часть его существа…

Джали так же отличалась от всех женщин, которых он знал прежде, как ясный день в Гималаях отличается от пасмурного на Солсберийской равнине. Аш мог свободно говорить с ней обо всем на свете, и она все понимала. Потерять ее сейчас – все равно что лишиться сердца или души. А разве можно жить без первого или уповать на райское блаженство без второй?

«Я не могу отказаться от нее, – подумал Аш. – Не могу… не могу!»

Козодой спорхнул в сухое русло и уселся на валун, не распознав человека в неподвижной фигуре всего в ярде от себя. Рыщущий в поисках корма мангуст на мгновение замер, настороженно принюхиваясь, а потом решил, что человек не представляет опасности, и подкрался ближе, движимый исследовательским интересом. Но Аш не замечал их. Он пребывал в своем замкнутом, уединенном мире и настолько глубоко погрузился в размышления, что, появись там той ночью вооруженные бандиты, может статься, он так и не вернулся бы в лагерь. Осознав, что он не в силах расстаться с Джали, Аш сделал лишь первый шаг по долгому и опасному пути – и только тогда начал ясно понимать, сколь велики и труднопреодолимы преграды, стоящие между ними.

То, что при встрече с ним Джали обрела такое же ощущение целостности своего существа, он знал без всяких слов и знал, что она привязана к нему больше, чем к любому другому человеку на свете, – так было всегда. Но привязанность и любовь – разные вещи, и если она питает к нему всего лишь то же самое чувство беззаветной преданности, какое в прошлом выказывала обожающая его маленькая девочка, бегавшая за ним по пятам и считавшая его самым лучшим и самым умным братом в мире, то этого недостаточно. Если он не сумеет внушить Джали более глубокое чувство, он точно потеряет ее…

Только перестав быть для нее братом, он может попросить Джали разделить с ним судьбу и принять все возможные последствия такого шага: бесчестье, великие трудности и бесчисленные опасности. Сам он питает к ней отнюдь не братскую любовь: он хочет жениться на ней. Но даже если она полюбит его не сестринской любовью, это будет всего лишь первым шагом, ибо она по-прежнему останется Анджали-Баи, принцессой и индуской. И пусть даже она пренебрежет своим общественным положением, но вопрос кастовой принадлежности может оказаться для нее непреодолимым.

Приемная мать Аша была ревностной индуской, и он получил должное религиозное воспитание. Он изучал Ригведу[32] и знал историю о принесении в жертву Пуруши, первочеловека, в результате расчленения которого возникли все элементы мироздания и четыре индусские касты. Изо рта Пуруши произошли брахманы, то есть жрецы; из рук – кшатрии, или воины; из бедер – вайшьи, или земледельцы и торговцы, а из ног – шудры, то есть мелкие крестьяне и ремесленники. Все остальные люди были неприкасаемыми, одно лишь их присутствие оскверняло. Для индусов кастовая система являлась самой важной вещью в жизни, она определяла общественное положение и род деятельности каждого человека и так или иначе влияла на все аспекты существования. Ничто не могло изменить этого. Человек, рожденный шудрой, живет и умирает таковым. Никакие богатства или власть не могут поднять его до более высокой касты, и его дети, внуки, правнуки и все потомки до конца времен останутся шудрами. Только в высшей степени добродетельная жизнь и благие деяния дают шудре возможность в следующей жизни родиться представителем более высокой касты. Никаких иных способов избежать своей участи у него нет.

Родичи Ситы были земледельцами, горцами, причисляющими себя к потомкам раджпутов. Ее муж тоже был вайшьей, и она воспитала Аша как своего родного сына. Мать Джали была полукровкой, а следовательно, с точки зрения ортодоксального индуса, имела примесь нечистой чужеземной крови. Но ее отец принадлежал к касте воинов и, как многие кшатрии, полагал, что именно они, а не брахманы должны по праву занимать почетное первое место. Он также волей случая оказался самодержцем, раджпутом и раджой. Поэтому он считал себя выше всех кастовых законов, и если бы вдруг пожелал выдать свою дочь за самого презренного из неприкасаемых, то, вероятно, сделал бы это с невозмутимым и высокомерным видом. Тем не менее, руководствуйся он только соображениями кастовой принадлежности, он никогда не счел бы приемного сына служанки Ситы, а тем более единственного сына профессора Пелам-Мартина, приемлемой партией для своей дочери от фаранги-рани. Его наследник, несомненно, разделял мнение отца, несмотря на низкое происхождение собственной матери и тот факт, что сомнительный статус его сводной сестры Анджали-Баи стал причиной ожесточенных споров и мелочных дрязг с представителями из Бхитхора, которых только щедрая мзда и обещание богатого приданого заставили в конце концов признать ее приемлемой женой для их правителя.

В настоящее время, однако, одобрение или неодобрение Нанду не имело никакого значения: условия брачных договоров согласованы и обмен дарами по случаю помолвки состоялся, и его сестры теперь являются собственностью раджи, а брачная церемония послужит лишь окончательным скреплением сделки, уже заключенной и не подлежащей отмене. Выйти из сложившейся ситуации без страшного скандала и не подвергаясь серьезной опасности они с Джали могли только чудом, а Аш в чудеса не верил.

Если он не сумеет убедить Джали бежать с ним, бракосочетание состоится. А если она выйдет замуж за раджу Бхитхора, Аш никогда уже не сможет видеться и разговаривать с ней. Она бесследно скроется в замкнутом и недоступном мире зенаны и все равно что умрет для него. Он даже не сможет писать ей или получать какие-нибудь сведения о ней – разве только через Кака-джи, да и это вряд ли, поскольку Кака-джи сочтет неприличным обсуждать жену раджи с другим мужчиной. Единственной новостью, которая дойдет до него, будет новость невыразимо мучительная: что Анджали-Баи стала матерью. Или умерла…

Мысль о любой из этих возможностей причинила такую боль, что Аш невольно дернулся, словно уклоняясь от удара, и мангуст, подкравшийся совсем близко с целью обследовать странное существо, метнулся прочь с яростным свиристеньем и исчез в тени.

Аш не заметил зверька, но сердитое свиристенье ненадолго вызвало у него в памяти другого мангуста – Туку. Аш слегка удивился, что спустя столько лет все еще помнит это имя, и злорадное выражение на лице Биджурама, и ощущение маленького безжизненного тельца в своих руках. Но воспоминание о том дне лишь заставило Аша снова обратиться мыслями к Джали, потому что именно она, Каири-Баи, заполнила пустоту, образовавшуюся у него в душе после смерти Туку.

Аш вдруг осознал, что почти все его воспоминания о Хава-Махале связаны с Джали. Хотя он относился к ней со смешанным чувством раздражения и высокомерной снисходительности, она стала неотъемлемой частью его жизни, и, если бы не она, он не выбрался бы из дворца живым. Да, он в огромном долгу перед Джали, но даже не попытался отблагодарить ее – разве только забыл о своем обещании вернуться за ней, рассудив, что для нее будет лучше, если она никогда больше не увидит его и будет считать умершим. Аш вспомнил, что даже в детстве Джали никогда не роптала на свою судьбу, но принимала ее как неизбежность – как волю богов. Если бы он не вернулся, она бы примирилась со своей участью и нашла бы известное утешение и покой в роли супруги правящего князя. Но во что превратится ее жизнь, когда она убежит с фаранги – с младшим офицером Корпуса разведчиков? И как далеко им позволят убежать? В конечном счете это самый главный вопрос.

«Наверное, не очень далеко», – мрачно подумал Аш.

Нет сомнений, что все до единого в лагере – да и во всей Индии – сочтут такой побег непростительным поступком, бесстыдной и бесчестной изменой, оскорбляющей Бхитхор и навлекающей несмываемый позор как на Каридкот, так и на британские власти.

Британцы займут столь же непримиримую позицию, хотя посмотрят на дело с несколько иной стороны. Они небрежно пожмут плечами, выражая свое безразличное отношение к поведению Джали: «Чего еще можно ожидать от невежественной девки в чадре?» Но к тому, кто обманул доверие начальства и опозорил своих соотечественников, сбежав с женщиной, причем туземкой, которую был обязан эскортировать через Индию и передать в целости и невредимости на попечение будущего мужа, – к капитану Аштону Пелам-Мартину они будут безжалостны и беспощадны.

«Меня уволят», – подумал Аш.

Год назад он должен был предстать перед трибуналом за участие в истории с Дилазах-ханом и похищенными винтовками, и он прекрасно понимал, что лишь чудом избежал этого. Но если он совершит побег с Джали, его точно предадут военному суду и с позором уволят из армии. «Ее величество больше не нуждается в ваших услугах».

Он никогда больше не увидит Мардана, и Зарина с Авал-шахом, и Коды Дада, и солдат своего подразделения, и своих товарищей-офицеров из Корпуса разведчиков, и старого Махду… Он потеряет всех, в том числе и Уолли. Даже этот неисправимый почитатель героев не сумеет простить такой поступок.

Уолли мог сколько угодно болтать всякую чушь о любви и романтике, но в вопросах долга и чести он держался абсолютно бескомпромиссных взглядов и истолковал бы случившееся совершенно однозначно: как нарушение священного долга, ибо Уолли считал воинский долг священным. Если бы он сам оказался в ситуации Аша, то наверняка нашел бы в себе силы сказать подобно Ловеласу[33]: «Я любил бы тебя больше всего на свете, дорогая, когда бы не ставил честь выше любви». Уолли никогда не пришло бы в голову, что Джали или любая другая женщина в мире может быть дороже чести…

«И его я тоже потеряю», – подумал Аш и при этой мысли во второй раз за ночь вздрогнул всем телом, словно от острой физической боли. Дружба с Уолли и восхищение, с которым Уолли к нему относился, стали значить для него столь многое, что с их утратой в его жизни образуется пустота, которую он никогда уже не заполнит и о которой никогда не забудет. И еще одно: почему он думает, что Джали понравится жить в Англии, если ему самому не понравилось?

Британцы в Индии неизменно называли свой остров родиной. Но Аш никогда не считал Англию своей родиной и, оглядываясь в прошлое, ясно сознавал, что не хочет возвращаться туда, даже вместе с Джали. Однако остаться в Индии они тоже не смогут, и не только потому, что будут отвергнуты обществом, но и потому, что им неминуемо грозит месть оскорбленных правителей Каридкота и Бхитхора.

Первое соображение казалось не особо важным: Аша всегда мало волновало общественное мнение или мнение окружающих. Но он не вправе подвергать Джали опасности, а следовательно, им придется покинуть Индию и жить в другой стране. Если не в Англии, значит в Америке. Нет, только не в Америке: американцы, как и мэм-сахиб, резко осуждают смешанные браки, и даже в северных штатах Джали будут считать цветной и относиться к ней соответственно.

Тогда Южная Америка? А может, Италия или Испания?

Но в глубине души Аш понимал: не имеет значения, какую страну они выберут, ведь куда бы они ни направились, для них обоих это будет означать лишь одно – ссылку. Ибо Индия – их родина, причем для него в той же мере, что и для Джали. Покинув Индию, они окажутся в изгнании, как однажды в прошлом оказался он сам, когда несчастным и одиноким одиннадцатилетним мальчиком отплыл из Бомбея под опекой полковника Андерсона.

Только на сей раз он будет точно знать, что никогда уже не вернется на родину.

22

Ночь клонилась к рассвету, когда Аш наконец с трудом поднялся на затекшие ноги, отряхнул песок с одежды, взял латхи и двинулся обратно в лагерь.

Он не собирался отсутствовать так долго, и только когда порыв прохладного ветра пронесся над сухим речным руслом, вздымая песок и бросая в глаза Ашу, до него дошло, что уже очень поздно: именно такой ветер всегда дул над равнинами Раджпутаны в темный предрассветный час и стихал перед самым восходом солнца.

Снова взойдя на гребень каменистой гряды, Аш увидел, что многие сотни костров и фонарей, ранее отбрасывавших красный отсвет на небо, догорели или потушены, и лишь несколько разбросанных крохотных огоньков указывали местонахождение лагеря. Без них ему пришлось бы трудно, потому что сейчас было гораздо темнее, чем поздним вечером, когда он уходил. Звезды уже начали меркнуть, а тонкий болезненно-желтый месяц на исходе ночи давал ничтожно мало света.

В такой темноте идти приходилось медленно и осторожно, чтобы не споткнуться о камень или не попасть ногой в какую-нибудь нору, но даже это не могло отвлечь Аша от напряженных, мучительных раздумий над проблемой, которая погнала его в ночь несколько часов назад и до сих пор оставалась нерешенной. Покидая лагерь, он думал, что дело это не такое уж сложное, надо лишь привести мысли в порядок и определиться с линией действий. И только когда он понял, что не в силах отказаться от Джали, и начал придумывать планы и способы побега с ней, ему стало ясно, какие чудовищные трудности придется преодолеть. Сейчас, когда он возвращался обратно в лагерь, проблемы, казалось, умножались с каждым шагом…

Если они с Джали попытаются бежать, за ними непременно пошлют погоню. Здесь не Британская Индия, а Раджпутана, страна суверенных государств, управляемых независимыми князьями, где законы британской власти ничего не значат. Наследные правители этих государств лицемерно заверяют королеву-императрицу в своей преданности, но в остальном поступают как заблагорассудится и в силу своего положения не боятся никакого судебного преследования. Верховное правительство снабжает правящих князей «советниками» в виде резидентов, комиссаров, политических чиновников и генерального представителя и решает такие спорные вопросы, как, например, количество пушек, которое каждый из них вправе использовать при салюте по случаю торжественных событий. Но во всех прочих отношениях оно старается не вмешиваться во внутренние дела княжеств без крайней необходимости, и в такой стране сбежавшая принцесса и ее возлюбленный не могут рассчитывать на безопасность.

Как только известие о побеге распространится, все до единого местные жители ополчатся против них, и ни одно княжество во всей Раджпутане не даст им убежища. Так что пока оставалось лишь предоставить событиям идти своим чередом и уповать на счастливый случай, надеясь, подобно мистеру Микоберу[34], что что-нибудь да произойдет – предпочтительно чудо, ибо Аш постепенно приходил к мысли, что только оно может помочь им. «Но что я сделал в своей жизни, чтобы заслужить чудо?» – подумал он.

Ответа на этот вопрос не нашлось, и когда получасом позже действительно кое-что случилось, это оказалось не желанным чудом, но подтверждением всех его страхов и доказательством, если в таковом имелась нужда, что опасности, которые он мысленно представлял, были отнюдь не воображаемыми.

Поскольку было еще слишком темно, чтобы шагать без опаски, Аш постоянно смотрел себе под ноги и думать не думал, что сейчас он может интересовать кого-нибудь, кроме Махду, или что на него могут напасть.

Выстрел застал его врасплох, и поначалу он не понял, что целились именно в него. Пуля ударила в латхи и выбила посох у него из руки в тот самый миг, когда он услышал звенящее эхо выстрела, и Аш, действуя чисто инстинктивно, распластался среди камней. Но даже тогда он решил, что ненароком оказался на линии огня какого-то местного охотника, добывающего дичь для пропитания, а потому поднял голову и сердито крикнул в темноту.

Ответом послужил второй выстрел. Пуля просвистела над самой макушкой Аша, и воздушная струя пошевелила его волосы. Но на этот раз он не издал ни звука: если первый выстрел мог быть случайным, то второй таковым явно не был. Аш увидел вспышку дульного пламени и понял, что стрелок находится ярдах в семнадцати от него, а значит, не мог не услышать крик или принять его за крик раненого животного. В следующий момент, словно подтверждая эту мысль, в тишине раздался резкий лязг затвора: мужчина перезаряжал ружье.

От этого звука кровь застыла в жилах. В нем слышалась такая холодная решимость, что сердце у Аша подпрыгнуло и замерло. Но ум вдруг прояснился и заработал быстрее и четче, чем когда-либо в последние дни и недели. От нерешительности и сомнений, одолевавших его всю ночь, не осталось и следа, и Аш стал оценивать ситуацию так хладнокровно, как если бы находился на военных учениях на равнине под Марданом.

Неизвестный человек определенно не бродячий бадмаш, стреляющий в незнакомца по злобе или ради забавы. Ружейные пули стоят дорого, и никто не станет тратить их без твердой уверенности, что они окупятся, а у Аша не было с собой ничего ценного. Вдобавок нападающий явно знал, что его жертва не вооружена, ведь даже после двух выстрелов он не потрудился сменить позицию и продолжал стоять на прежнем месте, выпрямившись во весь рост, отчасти прикрытый, но вовсе не защищенный высокими зарослями пампасной травы, за которыми поджидал свою жертву…

Внезапно Ашу стало совершенно ясно, что он прав в последнем своем предположении. Здесь было единственное место, где рельеф местности диктовал выбор пути, и любой человек, желающий устроить на него засаду, точно знал бы, что он пройдет именно здесь и надо просто его дождаться. Кто-то знал – и дождался. Несмотря на темноту, попасть в цель было нетрудно: с такого расстояния промахнуться практически невозможно. Вдобавок ко всему Аш шел медленно и не старался двигаться бесшумно, и, если бы не латхи, он бы умер или получил смертельное ранение.

Но человек с ружьем не знал про латхи и, увидев, что Аш упал, наверняка решил, что пуля попала в цель и жертва умерла или умирает. Скорее, последнее. Напрасно он крикнул. Впрочем, многие люди вскрикивают при попадании пули, а поскольку Аш больше не издал ни звука, можно было надеяться, что нападающий, сочтя его убитым, не станет тратить третью пулю на труп. Надежда довольно слабая, однако это был единственный шанс на спасение, и, если Аш не воспользуется им с толком, все пропало.

Минут пять мужчина неподвижно стоял в своем укрытии в пампасной траве. Наконец он крадучись двинулся вперед, ступая по-кошачьи тихо и осторожно и останавливаясь после каждого шага, чтобы прислушаться.

Он вырисовался смутным силуэтом на темном фоне пампасной травы и тернового кустарника, но небо уже начинало светлеть, и предметы, несколько минут назад еще неразличимые, постепенно обретали четкость очертаний, превращаясь в камни и кусты, и Аш разглядел ствол ружья, по-прежнему направленный на него. По положению ствола он понял, что палец стрелка все еще лежит на спусковом крючке и он не должен двигаться и дышать, коли хочет остаться в живых.

Ветер стих в преддверии рассвета, и мир объяла такая тишина, что Аш слышал тихий хруст сухой земли и мелких камешков под кожаными подошвами и частое, неровное дыхание своего потенциального убийцы. Сейчас мужчина находился всего в ярде от него. Но это было еще слишком далеко, так как он держал ружье наготове и при любом преждевременном движении Аша снова выстрелил бы, на сей раз почти в упор. Мужчина неподвижно стоял, напряженно прислушиваясь, и было странно, что он не слышит, как бьется сердце его жертвы. Ашу казалось, что оно грохочет, как молот по наковальне. Тем не менее человек ничего не услышал, ибо через минуту приблизился вплотную и потрогал предполагаемый труп ногой. Тело не шевельнулось, и он пнул его, причем довольно сильно.

Одна нога мужчины все еще оставалась в воздухе, когда крепкая цепкая рука внезапно сжала щиколотку другой, точно клещами, и яростно рванула. Потеряв равновесие, злодей упал на какой-то предмет, по ощущениям сделанный из стали и оплетенный бечевой.

Ружье разрядилось с оглушительным грохотом, пуля ударила в камень, и в воздух брызнули острые осколки, один из которых полоснул Аша по лбу. Порез был неглубокий, однако хлынувшая из него кровь мгновенно залила глаза.

Если бы не это, Аш наверняка убил бы своего противника. Пинок привел его в лютое бешенство, какого он не знал никогда прежде, и заставил разом забыть обо всех усвоенных в прошлом правилах честного боя. Им овладело безудержное желание убить – или быть убитым, хотя в рукопашной схватке последнее Ашу не грозило. Его противник представлял опасность с ружьем в руках, но, безоружный, он не мог тягаться с Ашем, так как был не только ниже ростом, но и склонен к полноте и, судя по прерывистому дыханию и дряблости мускулов, совершенно не в форме.

Тем не менее он яростно сражался за свою жизнь, царапаясь и кусаясь с отчаянием загнанной в угол крысы, пока они двое катались по камням, и в конце концов неожиданным резким рывком умудрился высвободиться из хватки противника. Аш, ослепленный собственной кровью, попытался вцепиться в мужчину, но немного промахнулся, и в его стиснутом кулаке остался лишь оторванный от одежды лоскут, владелец которого, судорожно всхлипывая и задыхаясь, проворно вскочил на ноги и метнулся в заросли пампасной травы, точно охваченное паникой животное.

Пускаться в погоню не имело смысла: к тому времени, когда Аш протер залитые кровью глаза, мужчина уже исчез. И хотя тьма теперь рассеялась до серого сумрака, при таком слабом освещении поиски следов беглеца в зарослях травы и кустов представлялись делом невыполнимым, а попытки искать на слух тоже не сулили успеха, потому что шорох, который сам Аш будет производить при движении, заглушит все прочие звуки. Значит, нужно как можно скорее вернуться в лагерь и провести там расследование.

Аш перевязал голову доставшимся от противника куском ткани, чтобы кровь не затекала в глаза, и подобрал с земли латхи и ружье. Латхи расщепился от удара пули и пришел в полную негодность, но вот ружье было серьезной уликой. Установить его владельца не составило бы большого труда: на ощупь Аш определил, что это современная охотничья винтовка, аналогичная его собственной. Не многие люди в лагере имели подобное оружие, и только человеку, хорошо знакомому с винтовкой этого образца, пришло бы на ум использовать ее в таком чрезвычайно важном деле, как убийство, которое явно не поручили бы слуге или другой мелкой сошке.

Аш не сомневался: владельцем оружия является один из обитателей лагеря и винтовка выведет на него. Но молодого человека ошеломило открытие, что у него есть враг, который не только хотел убить его, но еще и следил за ним столь пристально, что узнал о внезапно предпринятой ночной прогулке и воспользовался этой возможностью, чтобы осуществить свое, по-видимому, давнее намерение – убить капитана Аштона Пелам-Мартина.

Как ни странно, до этой минуты Аш не думал о том, кто же конкретно пытался его убить. Впрочем, весь этот неприятный эпизод, начиная от первого выстрела и кончая моментом, когда противнику удалось вырваться и скрыться в зарослях, продолжался не более десяти-пятнадцати минут, в течение которых Ашу приходилось думать о более важных вещах, чем личность убийцы. Но теперь стало жизненно важно узнать, кто это был. Вспоминая свое поведение в последние два месяца, Аш недоумевал, почему ему ни разу не пришло в голову, что у него может быть враг в лагере, если человек или люди, совершившие покушение на Джоти, наверняка по-прежнему находятся там и вполне могут ненавидеть его за участие в спасении мальчика – и за последующие старания присматривать за ним. Кроме того, еще есть Джали…

Вполне возможно, что кто-то еще, помимо старой дай Гиты, прознал о визитах Джали к нему в палатку и посчитал делом чести убить сахиба, по всей видимости соблазнившего девушку. Или же кто-то, например Биджурам, умудрился проследить – через Корпус разведчиков, Зарина и Коду Дада – связь Аша с Хава-Махалом и узнал в нем мальчика Ашока, бывшего слугу покойного ювраджа Гулкота.

Аш обдумал последнее предположение и отверг как маловероятное. Этот след давно остыл, а поскольку Лалджи и Джану-рани умерли, никто в княжестве Каридкот не извлек бы никакой выгоды из его смерти и даже едва ли потрудился бы его вспомнить. Тем не менее очевидно, что по ряду причин у него в лагере действительно может быть враг, и, скорее всего, не один. Ясно понимая это, Аш постарался на последнем участке пути обходить стороной камни, кусты и складки почвы, способные служить укрытием для стрелка, и зарекся впредь ходить без револьвера.

Свет зари уже разливался над равниной, когда Аш добрался до своей палатки. Мирно похрапывающий Махду даже не пошевелился, когда Аш перешагнул через него. Керосин в подвешенной к шесту палаточного каркаса лампе полностью выгорел, но и без того было уже достаточно светло. Аш засунул расщепленный латхи и винтовку под кровать, снял башмаки и куртку, лег прямо в рубашке и моментально заснул.

Он не счел нужным будить Махду и даже не подумал, что способен напугать старика до смерти, ибо еще не посмотрелся в зеркало и понятия не имел, какое зрелище представляет собой. Но Махду, проснувшийся через полчаса, при ярком свете раннего утра, и вошедший в палатку проверить, вернулся ли сахиб, в первый кошмарный момент решил, что видит перед собой труп, и с ним едва не приключился сердечный приступ.

Убедившись, что Аш дышит, старик неверной поступью вышел из палатки и кликнул Гулбаза, который мгновенно прибежал и после короткого осмотра объявил, что для тревоги нет причин, поскольку сахиб серьезно не пострадал.

– Думаю, он просто подрался с кем-то, – успокаивающе сказал Гулбаз. – Царапины у него на щеках оставлены ногтями и мелкими камешками. И повязка на голове не сильно пропиталась кровью. Лучше не будить его сейчас, пока он мирно спит, а позже мы добудем кусок сырого козьего мяса и приложим к глазу, чтобы кровоподтек и опухоль немного спали.

Сырое мясо, приложенное к глазу, который к тому времени переливался всеми цветами радуги, принесло известную пользу. Остальные повреждения, полученные Ашем, были такими же незначительными и быстро зажили, и через неделю уже ничто не свидетельствовало о произошедшей драке, кроме бледного синяка под глазом да тонкого шрама на лбу, смахивающего на морщинку. Но как бы быстро ни сошли отметины, они все же были, и у человека, с которым он дрался, наверняка тоже остались следы на теле – по меньшей мере, ссадины от камней, а в лучшем случае внушительное количество синяков, – и по ним нетрудно будет отыскать мерзавца.

Однако на поверку дело оказалось не таким простым. Аш упустил из виду одно существенное обстоятельство: в этом громадном отряде многие мужчины каждый день получали разные мелкие телесные повреждения. Большинство царапин и шишек было следствием неосторожности или разных происшествий, сопряженных с обычными опасностями повседневной жизни, но были и такие, что появлялись в результате споров, переходящих в потасовки.

– А что касается Гунги Дасса, – докладывал Махду, – похоже, жена и теща обнаружили, что он потратил кучу денег на шлюху, набросились на него со сковородками и разбили чатти о его голову. Потом еще Рам Лалла, который…

Подобных историй оказалось много, слишком много.

– Насчитывай наш отряд сто человек, было бы совсем другое дело, – сказал Мулрадж. – Но у нас здесь тысячи, и даже если мы найдем парня, которого ищем, у него уже наверняка приготовлена история и дюжина свидетелей подтвердит ее правдивость и расскажет, как он получил травмы. А кто сможет опровергнуть их показания?

Единственной веской уликой оставалась винтовка, поскольку, как Аш и предположил с самого начала, это был не старомодный мушкет, но современное, превосходного качества оружие – охотничья винтовка фирмы «Уэстли Ричардс», способная стрелять с большой точностью в пределах четырехсот ярдов. Аш не сомневался, что в отряде найдется не много винтовок данного образца, и здесь он тоже оказался прав: такая была всего одна. Его собственная.

Мысль, что его едва не убили из собственной его винтовки, взбесила Аша еще сильнее, чем само покушение. Подобная уму непостижимая наглость стала для него новым оскорблением, и он поклялся себе, что изобьет несостоявшегося убийцу до полусмерти, когда найдет. Но тот факт, что винтовку утянули из палатки под самым носом у Махду и никто из слуг ничего не услышал, был, наверное, самым тревожным во всей истории. Он ясно свидетельствовал, сколь плохо Аш защищен, если вообще защищен хоть сколько-нибудь, от возможного покушения, и подтверждал сделанное ранее предположение о том, что некий человек, вероятно имеющий сообщников, пристально следит за ним.

Несомненно, соглядатай заметил, что Аш уходит из лагеря ночью, вооруженный одним лишь латхи. Узнав из подслушанного разговора, что сахиб собирается отсутствовать несколько часов, этот человек оказался достаточно сообразителен, чтобы воспользоваться представившейся возможностью. Он наверняка видел, как слуги отправляются на боковую, а Махду усаживается у входа в палатку с целью нести дозор, и, когда старик заснул, спокойно прокрался в палатку, не разбудив стража. Фонарь тогда еще горел, но с прикрученным фитилем, и давал ровно столько света, чтобы вор мог двигаться бесшумно, ни на что не натыкаясь. А когда он завладел винтовкой, ему оставалось лишь крадучись покинуть палатку, двинуться вслед за Ашем и затаиться в кустах в полной уверенности, что жертва вернется именно этим путем.

В очередной раз Аш задался вопросом, сколько же всего людей видели, как Джали приходит к нему в палатку, и при одной этой мысли он похолодел от страха, гнева и разом нахлынувшей тошнотворной тревоги. Если его пытались убить из-за Джали, тогда он совершил серьезную ошибку, даже просто рассказав о покушении, а тем более подробно обсудив произошедшее с Махду, Гулбазом и Мулраджем и попытавшись вместе с ними установить возможные причины нападения. Ему следовало держать рот на замке и придумать какую-нибудь правдоподобную историю о падении в темноте, объясняющую синяк под глазом и прочие памятные подарки той ночи.

Но с другой стороны, он находился совершенно не в том состоянии, чтобы измышлять небылицы, когда ближе к вечеру пробудился от многочасового глубокого сна и увидел, что Мулрадж стоит над ним с хмурым и озабоченным видом, а у него из-за спины выглядывают встревоженные Махду и Гулбаз. Тогда Аш просто изложил обстоятельства, а при виде своего отражения в зеркале сказал, что им надо всего лишь найти человека с такими же отметинами на лице – мужчину среднего роста, склонного к полноте, который слывет метким стрелком и…

Тут Аш повернулся к кровати, чтобы достать из-под нее винтовку, но его отвлекло высказанное Гулбазом предположение, что, наверное, имеет смысл порасспрашивать дхоби, один из которых может помнить сильно порванную и испачканную одежду, которую брал в стирку. Аш согласился, но при слове «стирка» вспомнил, что сам остро нуждается в омовении и что дело уже к вечеру, а он ничего не ел со вчерашнего дня и неплохо бы поесть.

Двое слуг поспешили прочь из палатки, дабы отдать нужные распоряжения, и, как нарочно, водонос начал наполнять водой лохань именно в тот момент, когда Аш полез под кровать за винтовкой, вследствие чего он вручил оружие Мулраджу, даже не взглянув на него, и продолжил разговор из-за парусиновой перегородки, плескаясь в лохани и бреясь.

Мулрадж согласился, что в лагере таких винтовок наверняка раз, два и обчелся, а значит, установить владельца не составит труда.

– Она такого же образца, как ваша, с которой вы охотитесь на антилоп, – сказал Мулрадж и засунул винтовку обратно под кровать.

Гораздо больше его заинтересовал латхи, обследовав который он заявил, что сахиб явно родился под счастливой звездой, ибо пуля ударила в одно из узких металлических колец, укрепляющих трость, причем с такой силой, что оно расплющилось и древесина внутри его превратилась в волокнистую массу.

– Боги точно были на вашей стороне нынче ночью, – заметил Мулрадж, после чего покинул палатку, пообещав немедленно начать тайное расследование.

Таким образом, только часом позже, переодевшись и отдав должное сытному обеду, Аш при внимательном рассмотрении винтовки опознал в ней свою собственность, а к тому времени было уже слишком поздно менять что-либо.

Он не мог сказать Мулраджу или даже Махду, что передумал и ему больше не нужна их помощь в поисках человека, покушавшегося на него, так как они пожелали бы знать почему. А правда не помогла бы делу, поскольку он боялся, как бы они не выяснили, что мотив убийства не имеет никакого отношения к Джоти или к зависти (или даже к тому факту, что он, Пелам-сахиб, некогда был мальчиком по имени Ашок) и связан единственно с раджкумари Анджали-Баи и честью княжеских домов Каридкота и Бхитхора…

Аш вздохнул с облегчением, когда Махду и Мулрадж, каждый в отдельности, обнаружили, что пытаться найти человека с царапинами и синяками на лице в многотысячном лагере – все равно что искать иголку в стоге сена. Расследование Гулбаза не увенчалось успехом по той же причине (по словам дхоби, во время похода рвалось и пачкалось столько одежды, что всю не упомнишь).

Любые расспросы, даже самые хитрые и тонкие, неизбежно возбудили бы любопытство, и теперь Аш радовался, что не додумался отдать Гулбазу улику, которую один из дхоби мог бы опознать. Он и сам далеко не сразу сообразил, что полоса серой ткани, использованная им в качестве бинта, является частью одежды напавшего на него мужчины – левой передней частью тонкого хлопчатобумажного кафтана, которая оторвалась в драке, позволив противнику скрыться бегством.

По-видимому, он машинально перевязал этим лоскутом голову, а по возвращении в палатку небрежно отбросил снятую повязку в сторону и не обращал на нее внимания, пока не установил принадлежность винтовки. Теперь он мог только порадоваться, что никто не выказал к ней интереса, так как цвет и качество ткани (она была изготовлена на ручном станке из бумажных и шелковых нитей двух оттенков серого, создающих эффект отлива) служили бесценной уликой, а значит, чем меньше людей знает о ней и чем скорее она будет уничтожена, тем лучше.

Отныне он будет помалкивать обо всех новых уликах, и, если повезет, расследование, столь необдуманно им затеянное, не даст никаких результатов и все скоро забудут эту историю – все, кроме него, ибо он твердо решил установить личность человека, покушавшегося на него. Но он сделает это без посторонней помощи: подобным делом он должен заниматься один или вообще не заниматься, и если нападение не достигло никакой другой цели, оно, по крайней мере, заставило его принять решение насчет Джали. Наверное, он должен благодарить за это своего врага.

Нелепые, неопределенные надежды, которые долго таились в глубине его души и только вчера с ошеломительной внезапностью выкристаллизовались в проблему, требующую неотложного решения, все сомнения и безумные планы, с которыми он хотел разобраться в течение одной долгой ночи на равнине, но так и не преуспел в этом, – все отступило перед пулей, выпущенной из его собственной винтовки. Этот выстрел заставил Аша окончательно поверить, что у него действительно есть основания бояться за Джали.

Аш прекрасно понимал опасность своего положения в лагере. В отличие от многих своих соотечественников (и подавляющего большинства соотечественниц), уже забывших уроки Восстания, он знал, что Индия в целом не испытывает особой любви к британскому правлению. Индия, всегда уважавшая силу, признает необходимость подчиняться ему и готова мириться, пусть без особого удовольствия, с ситуацией, положить конец которой в настоящее время не представляется возможным и которая в целом вполне ее устраивает. Но эта страна подобна бамбуковой чаще, что раскачивается при каждом легком дуновении ветра и грациозно клонится под натиском бури, однако никогда не ломается, а в глубине своей скрывает спящего тигра, который в любой момент может проснуться и убить.

Будучи единственным представителем британских властей и единственным европейцем в лагере, Аш ясно сознавал, насколько рискованно его положение, и принимал некоторые меры предосторожности, чтобы обезопасить себя. Это касалось выбора места для палатки и ее расположения относительно слуг и лошадей; заведенного обычая спать с револьвером под подушкой и афганским ножом на прикроватном столике; обязательного дежурства одного из слуг возле палатки, когда он сам в ней не находился. Однако, несмотря на все это, кто-то проник в его палатку и похитил винтовку, а за ним самим кто-то вел пристальное наблюдение, кто-то пошел за ним по пятам и напал на него из засады с такой легкостью, словно он малое дитя или глупая овца. В будущем Аш собирался быть осторожнее, но он понимал, что преимущество всегда будет на стороне врага, который может спокойно выжидать удобного момента для нанесения удара, тогда как намеченная им жертва, пусть и получившая предостережение, не может постоянно оставаться начеку и подозревать всех и каждого. Рано или поздно настанет время, когда Аш, не знающий, с какой стороны грозит опасность, потеряет бдительность, и тогда…

Не свое тело он представлял распростертым и истекающим кровью в пыли, а тело Джали. И он знал, что не допустит, чтобы она погибла. Он не должен чинить никаких препятствий к ее браку с правителем Бхитхора, и, возможно, впоследствии она обретет счастье – в материнстве, если не в чем-то другом, хотя эта мысль по-прежнему причиняла столь же острую боль, как вонзенный в сердце кинжал. Но представлять истекающую кровью Джали было еще больнее. По крайней мере, в Бхитхоре она будет с Шушилой и как рани, пусть даже младшая, будет пользоваться значительным влиянием и престижем и жить в окружении придворных дам и служанок. Возможно, ее жизнь окажется вполне терпимой, и хотя поначалу она будет тосковать по горам, воспоминания о них постепенно померкнут, и со временем она забудет Павлинью башню и ее балкон. И Ашока.

Джали смирится со своей долей и вынесет все без жалоб. И даже в самом худшем случае это лучше смерти, ибо, пока человек жив, у него всегда остается надежда, пусть даже требующая колоссальных усилий для своего осуществления, изменить судьбу в своих интересах, найти выход из безвыходной ситуации – надежда, что жизнь вдруг примет неожиданный поворот и поражение обернется победой. Умереть и лечь в землю или сгореть на погребальном костре – это для стариков, но не для молодой, сильной и красивой женщины, как Джали. Однако, если она убежит с ним сейчас, смерть настигнет их очень скоро.

Им следовало убежать раньше, когда они находились на территории Британской Индии… Но сейчас уже слишком поздно думать об этом. И даже если бы побег удался, он лишь ненадолго отсрочил бы неизбежное. Аш не забыл, как приспешники нотч когда-то гонялись за ним по всему мирному Пенджабу, где в десятке военных городков стояли британские войска и в каждой деревне имелся полицейский участок, и он понимал, что рано или поздно его непременно поймали бы, если бы разведчики и полковник Андерсон не превратили его в сахиба и не вывезли из страны.

Найти Джали будет гораздо легче, чем маленького базарного мальчишку. И разве удастся ей благополучно покинуть страну, коли сам он будет находиться под арестом? Начнутся бесконечные проволочки, а пока чиновники спорят и тянут время, Нанду будет действовать – в этом сомневаться не приходилось, поскольку все истории, услышанные Ашем о новом правителе Каридкота, заставляли с уверенностью предположить, что он не потерпит бесчестья, навлеченного на него сводной сестрой, и немедленно примет меры к тому, чтобы смыть позор.

Британская Индия или не Британская Индия, они станут преследовать Джали со свирепой беспощадностью волчьей стаи, несущейся по следу оленя, и задолго до того, как Ашу удастся уладить вопросы с выездом из страны, они настигнут беглянку и убьют.

Смерть или бхитхорский раджа? Он так никогда и не узнает, какой выбор сделала бы Джали. И любит ли она его достаточно сильно, чтобы предпочесть первое, или же по-прежнему видит в нем только милого сердцу брата. Но какой бы выбор Джали ни сделала, он все равно потеряет ее.

Аш уронил голову на руки и долго сидел неподвижно, с тоской глядя в будущее – унылое, пустое и лишенное всякого смысла. Тем вечером он не поехал на конную прогулку, отговорившись занятостью.

Не поехал он и в следующий раз, и с конными прогулками было покончено, хотя он не знал об этом. Шушила несколько раз через посыльных приглашала Аша в палатку для дурбаров, но он ссылался на головную боль и не приходил. Он понимал, что не может полностью порвать с этим кругом людей, но предпочитал притворяться больным и загруженным работой или даже рисковать нанести оскорбление видимой грубостью, нежели видеться с Джали слишком часто.

Чем меньше они будут видеться, тем лучше для них обоих, особенно для Джали, если на него покушались из-за нее. Но теперь, когда он больше не ждал с нетерпением вечерних прогулок, дни стали казаться мучительно долгими, а служебные обязанности – невыносимо тяжелыми, и Ашу становилось все труднее сохранять самообладание и спокойно выслушивать бесконечные жалобы, с которыми люди обращались к нему каждый день в расчете, что он разберется со всеми проблемами. Хотя правосудие в лагере отправляли Мулрадж со своими офицерами и такие почтенные государственные мужи, как Кака-джи Рао, Аш считался судом высшей инстанции, и ему на рассмотрение представлялось очень много дел.

Люди ссорились и дрались, воровали, лгали и мошенничали, брали в долг и не отдавали, обвиняли друг друга в разных преступлениях, начиная от убийства и кончая недовесом при продаже продуктов. И Аш сидел по нескольку часов кряду, принимая внимательный вид, в то время как обвинитель и обвиняемый предъявляли каждый своих свидетелей и говорили, говорили без умолку. Очень часто он вдруг осознавал, что не слышал ни единого слова и понятия не имеет о предмете спора. Тогда приходилось начинать слушание по новому разу, а чаще он просто откладывал дело «для дальнейшего рассмотрения» и переходил к следующему – и нередко опять не слышал ни слова.

Отчаянные старания не думать о собственных проблемах, похоже, вообще отнимали у него способность думать, хотя, возможно, такое состояние отчасти объяснялось физическим утомлением. Аш плохо спал и постоянно чувствовал усталость, да и погода не помогала делу. С каждым днем становилось все жарче, и уже начал дуть знойный ветер, который с воем носится над Раджпутаной по окончании холодного сезона, вытягивая влагу из прудов, растений и человеческих тел. А позже, когда реки обмелеют и земля растрескается от зноя, начнутся пыльные бури – над равнинами поднимутся плотные, бурые, удушливые облака, способные застить солнце и обратить день в ночь. Правда, до наступления сезона таких бурь было еще далеко, но мысль о нем дала Ашу дополнительный повод для требования прибавить шагу. Впрочем, при существующих обстоятельствах любые призывы поторопиться были пустой тратой слов, поскольку теперь они двигались только в ранние утренние часы.

Каждый вечер разведывательный отряд выезжал вперед, чтобы обследовать местность и выбрать наилучшее место для завтрашней стоянки, а утром палатки сворачивались еще затемно, и длинная процессия ползла вперед в относительной прохладе предрассветных часов и останавливалась, когда солнце поднималось над горизонтом достаточно высоко и палящие лучи становились невыносимыми. Очень часто расстояние между предыдущим и последующим привалами не превышало пяти миль, а иногда оказывалось даже меньше, так как скорость движения колонны определялась потребностью в воде и тени, хотя без последней еще можно было обойтись, и они нередко обходились. Но парусина, крытые повозки и солома плохо защищали от яростного солнца, и только животные, стоящие на привязи посреди голой равнины, имели основания радоваться знойному ветру, который, по крайней мере, отгонял от них насекомых. Чем медленнее шла процессия, тем раздраженнее и нетерпимее становились люди и тем чаще происходили вспышки слепого гнева. Однако, как бы медленно они ни двигались, с каждым следующим переходом они неотвратимо приближались к границе Бхитхора и скоро должны были достичь места назначения.

Тем не менее время, оставшееся до прибытия в Бхитхор, казалось слишком долгим Ашу, который еще совсем недавно хотел, чтобы путешествие продолжалось вечно, а теперь стремился закончить его побыстрее. Одних физических неудобств походной жизни вполне хватило бы, чтобы вывести из себя любого, а в сочетании с тяжелой депрессией и неуклонно возрастающим грузом лагерных проблем они начали казаться ему почти невыносимыми. В довершение ко всему Аша неотступно преследовало чувство близкой опасности, ибо всего через три дня после покушения на него кто-то посторонний снова проник в его палатку – тогда они в первый раз выступили в путь затемно, чтобы не идти по жаре, и остановились, когда солнце поднялось высоко.

Выбранное в тот день место стоянки находилось близ мелкого, заросшего тиной пруда – очевидно, искусственного водоема, вырытого много веков назад для нужд какого-то давно забытого города, следы которого сохранились в виде низких курганов, крошащихся кирпичей из песчаника и остатков разрушенных стен, что едва ли превосходили высотой шуршащую рыжевато-желтую траву и все растрескались, пронизанные корнями деревьев.

Как обычно, палатку Аша разбили под деревом на окраине лагеря, а палатки его слуг поставили полукругом за ней. Высокую, по пояс, траву в радиусе двадцати ярдов выкосили или притоптали, чтобы никто не смог приблизиться незаметно. Однако в какой-то момент в середине дня кто-то все же сделал это.

На сей раз двое из людей Аша несли дозор, сидя на корточках в тени мелии на краю расчищенного участка, откуда могли держать под наблюдением палатку Аша. Но ни один из них не заметил ничего подозрительного, что и неудивительно: они были на ногах с четырех часов утра и, сытно поев в полдень, клевали носом, разморенные жарой и убаюканные пением знойного ветра. Оба время от времени погружались в дрему, уверенные, что одного их присутствия достаточно, чтобы отпугнуть любого злоумышленника, и не слышали ни звука, помимо сухого шороха листьев и травы на ветру.

Аш отсутствовал, занятый делами, а по возвращении обнаружил свои вещи в крайнем беспорядке: замки сундуков взломаны, содержимое разбросано по полу и даже постельные принадлежности скинуты с кровати. Вся палатка носила следы обыска, производившегося в великой спешке, однако с пугающей тщательностью. Неизвестный сдвинул с места все предметы обстановки и скатал циновку, чтобы посмотреть, не закопано ли что в земле под ней, распорол ножом матрас и снял наволочки с обеих подушек. Но его поиски не увенчались успехом, так как в палатке не было ни денег, кроме горстки мелких монет, в основном медяков, ни огнестрельного оружия, поскольку Аш с недавних пор всегда носил револьвер с собой, а две шкатулки с деньгами, винтовку, дробовик и запасные патроны отдал Махду, и старик спрятал все в потрепанный парусиновый спальный мешок, который добавил к своему багажу.

Судя по тщательности поисков, вор искал деньги, а значит, это был не тот человек, который прежде похитил винтовку. Аш попытался утешиться этой мыслью: конечно, очень неприятно обнаружить, что кто-то сумел незаметно проникнуть в палатку, перевернуть все в ней вверх дном и незаметно скрыться среди бела дня и под носом у двух слуг, но это всяко лучше, чем гадать, не собирался ли похититель оружия использовать его против самого Аша, и если да, то зачем. Чтобы представить убийство самоубийством? Или же потому, что, если он будет застрелен из собственной винтовки, подозрение естественным образом падет на одного из его слуг?

Последнее объяснение казалось наиболее вероятным: все в лагере знали, что палатка сахиба стоит на отшибе и незаметно приблизиться к ней нелегко, а следовательно, кто еще, кроме одного из его слуг, имеет возможность спокойно войти туда и взять оружие? Звучит разумно, и большинство с этим согласится, поскольку другое предположение, что в лагере, где полно огнестрельного оружия – мушкетов, заряжающихся с дула ружей и джезайлов, большинство которых нетрудно украсть, – замысливший убийство человек стал бы так сильно рисковать, чтобы похитить винтовку сахиба, покажется нелепым и притянутым за уши. А значит, останется только выяснить, кто из слуг сахиба является убийцей.

Ашу хотелось обсудить последнее неприятное происшествие с Мулраджем, и, будь он уверен, что вор искал деньги, он бы так и поступил, к изрядному своему облегчению. Но он не был уверен, а потому ничего не сказал. Он велел Махду и Гулбазу помалкивать о случившемся, и Гулбаз убрался в палатке без посторонней помощи, а позже доверительно сообщил Махду, что чем скорее они закончат историю с бракосочетанием и двинутся обратно в Равалпинди, тем сильнее он возрадуется.

– Я уже сыт по горло Раджпутаной, – сказал Гулбаз. – И этим чертовым табором. Здесь творится что-то непонятное: какая-то опасность угрожает сахибу, и, возможно, другим тоже. Будем же молиться о том, чтобы поскорее отделаться от каридкотцев и обратить наши лица к северу, покуда с нами не приключилась беда.

Примерно те же мысли посещали Аша, но с одной лишь разницей: он не питал никаких иллюзий на свой счет и знал, что ему надо молиться прежде всего о выдержке и самообладании.

Он обнаружил, что в состоянии более-менее сносно проводить дни при условии ежеминутной занятости какими-нибудь делами, отвлекающими от мыслей о Джали. Но вот по ночам приходилось трудно: едва он укладывался спать, ее лицо возникало перед его мысленным взором и он не мог прогнать это видение никакими усилиями. Он беспокойно ворочался в постели и таращился в темноту либо снова вставал, зажигал лампу и строчил ненужные отчеты или сверял столбцы цифр, готовый заниматься чем угодно, только бы не думать о Джали, – и Гулбаз, затемно приходивший будить своего сахиба с кружкой чая, часто находил его спящим за столом, головой на кипе бумаг.

Когда перед самым рассветом мир окрашивался в жемчужно-серые тона и люди и животные неохотно просыпались в преддверии нового дня, Аш устало садился в седло и ехал отдавать необходимые распоряжения, пока слуги сворачивали его палатку и грузили вместе с прочими его вещами на запряженную волами телегу, где среди кастрюль и горшков обычно уже восседал Махду, удобно устроившись на груде багажа, включающей и потрепанный парусиновый спальный мешок. Воздух еще дышал ночной прохладой, и царило безветрие, ибо знойный ветер не дул в предрассветный час. Но никто не замечал безмятежного покоя природы: шум, гвалт и суета, предварявшие выступление в дорогу, искусственный свет факелов, керосиновых ламп и костров превращали раннее утро в подобие преисподней.

По прямой до Бхитхора было уже совсем близко. Но теперь свадебная процессия двигалась не по плоской равнине, а по пересеченной местности, где было много низких голых холмов с каменистыми вершинами и скользкими склонами, покрытыми сланцеватой глиной и сухой травой. Пеший путник перевалил бы через них без особого труда, сократив путь на многие мили, но повозка этого не могла. Громадному табору приходилось огибать холмы, петляя по вьющимся между ними широким неглубоким долинам и часто возвращаясь к собственным своим следам, словно в затейливом лабиринте. Путешествовать таким образом было особенно утомительно, и, когда они наконец вышли на относительно ровную местность, никто не удивился, когда младшая невеста решительно потребовала остановиться по меньшей мере на три дня и заявила, что не сделает больше ни шагу, коли ее требование не будет удовлетворено. Она прекрасно знает, сказала Шушила, что до границы Бхитхора осталось всего несколько переходов, но она не собирается прибывать в незнакомую страну в состоянии крайнего изнеможения, а если ей не дадут хорошо выспаться в течение нескольких ночей, она непременно свалится от болезни.

Шушила удачно выбрала время для своего ультиматума. В тот день они закончили переход на густо поросшем деревьями берегу реки, и никто, кроме Аша, не возражал против длительной стоянки. Там было превосходное место для привала, и хотя из-за жары река обмелела, превратившись в узкий ручей, вьющийся между сверкающими на солнце песчаными берегами, она все же предоставляла неисчерпаемый запас воды, и вдобавок перейти поток вброд не составляло труда. Что еще лучше, на другом берегу располагалось несколько окруженных возделанными полями деревушек, обитатели которых горели желанием продать продукты – зерно, овощи, молоко, яйца и сахарный тростник; к тому же здесь с избытком хватало подножного корма для животных, и на равнине водились черные антилопы и чинкары, а в реке – рыба. Лучшего места стоянки нельзя было и желать, и настойчивое предложение Аша продолжить путь не нашло поддержки.

– Несколько дней ничего не меняют, – произнес Кака-джи, обмахиваясь веером. – В спешке нет особой необходимости, и короткий отдых пойдет на пользу всем нам. Да и вам тоже, сахиб! Боюсь, вам нездоровится в последнее время. Вы сильно похудели, утратили бодрость духа и больше не смеетесь, не беседуете и не ездите на конные прогулки с нами, как прежде. Нет-нет… – Он вскинул ладонь, пресекая извинения Аша. – Это все жара. Жара и знойный ветер. Все мы страдаем от нее: молодые и полные сил, как вы и Мулрадж, старые и немощные, как я, и совсем юный Джоти, который притворяется, будто его рвет от жары, а не от непомерного количества съеденных сластей. И Шушила тоже, она всегда была болезненной девочкой. Впрочем, мне кажется, отчасти ее нынешнее состояние вызвано страхом. Шу-Шу боится будущего, и теперь, когда Бхитхор совсем близко, она старается отсрочить свое прибытие туда хотя бы на день-другой.

– Здесь вы сами виноваты, сахиб, – пожав плечами, сказал Мулрадж. В его голосе слышались непривычные суровые, даже неприязненные нотки. – Вы знаете, как обстоят дела с Шушилой-Баи: если бы для нее находились занятия и развлечения, возможно, она бы меньше думала о будущем и легче переносила бы жару. Но когда сначала вы, а потом Джоти прекратили выезжать с нами на вечерние прогулки или присоединяться к нашим посиделкам в палатке для дурбаров, она потеряла удовольствие от этих мероприятий и стала раздражительной и капризной.

– Я был слишком занят, – неловко начал Аш. – Столько всяких дел… – Он резко осекся и нахмурился. – А что с Джоти? Почему он перестал присоединяться к вам?

– Поначалу, наверное, потому, что вы перестали. А когда заболел, то просто не смог.

– Заболел? Когда? Почему мне не сообщили?

Мулрадж вскинул брови и изумленно уставился на Аша, а потом прищурил глаза и медленно проговорил:

– Теперь ясно: вы меня вообще не слышали. Я должен был понять это, когда вы даже не справились о нем и не попытались его навестить. – От прежних недружелюбных ноток в его голосе не осталось и следа. – Я самолично доложил вам о болезни Джоти четыре дня назад и повторил на следующее утро. Вы ничего не сказали, лишь кивнули, и я решил, что вы больше не желаете, чтобы вас беспокоили такими проблемами. Мне следовало догадаться. В чем дело, сахиб? Вы ходите сам не свой в последнее время – с того дня, как на вас было совершено покушение. Конечно, неприятно сознавать, что кто-то следит за тобой и только и ждет случая пустить пулю тебе в голову или вонзить нож в спину, – я сам отлично это знаю. Дело в этом, сахиб? Или вас еще что-то беспокоит? Если я могу помочь, вам стоит лишь попросить.

Аш покраснел и торопливо произнес:

– Я знаю. Но нет, меня ничто не беспокоит, кроме жары, а здесь вы не в силах что-либо изменить. Расскажите-ка мне про Джоти. Кака-джи Рао упомянул, что жара плохо на него подействовала.

– Не жара, – сухо сказал Мулрадж. – А датура. Вот что я думаю. Хотя с уверенностью утверждать не берусь.

Датура, или дурман, – дикое растение, произрастающее во многих районах Индии, но главным образом на юге. Белые, похожие на лилии цветы датуры очень красивы и душисты, но круглые зеленые семена, известные под названием «яблоки смерти», крайне ядовиты. Будучи легкодоступными, они на протяжении многих веков использовались как подручное средство избавления от нелюбимых мужей, жен и престарелых родственников. Это один из самых распространенных ядов: растертые в порошок семена добавляются практически к любой пище, чаще всего к хлебу, и вызывают смерть – скорую или медленную, в зависимости от количества съеденной отравы. По словам Мулраджа, Джоти съел довольно много, но почти все изверг из желудка с рвотой и таким образом спасся. Мальчика перенесли в палатку к сестрам, где он быстро идет на поправку под заботливой опекой дай Гиты.

– Но где он мог наесться отравы? – спросил Аш. – В чем содержался яд? Вы расспрашивали кхансамаха и остальных слуг? Ведь все его люди едят ту же пищу. Не может же быть, чтобы он единственный отравился!

Но похоже, дело обстояло именно так. Яд, сказал Мулрадж, скорее всего, содержался в джелаби – сластях, которые Джоти особенно любил и которые нашел в своей палатке. По счастью, он съел слишком много – более чем достаточно, чтобы любого ребенка вырвало и без всякого яда. И по счастью же, один из слуг, встревоженный сильным приступом рвоты, сразу побежал за Гобиндом, в отличие от остальных не потеряв голову от волнения.

– А Гобинд подтвердил, что это датура? – спросил Аш.

Мулрадж отрицательно покачал головой:

– Нет. Но он не исключает такой возможности. Мальчик, как я сказал, умял все джелаби подчистую, даже слизал мед с листьев, на которых они лежали. Его собственные слуги посчитали, что причиной рвоты стало чрезмерное количество и жирность съеденных сластей.

Очевидно, Гобинд был не так уверен в этом, хотя тогда ни словом не обмолвился о своих подозрениях. Он подверг мальчика процедурам, обычным при отравлении ядом, и подробно расспросил слуг о происхождении сластей. Но впоследствии он сказал Мулраджу, что, даже если в джелаби не содержалось никакой отравы и лакомство принес в палатку некий доброжелатель, всего лишь хотевший сделать Джоти маленький сюрприз, он, безусловно, не признается в этом после того, как мальчику стало от них плохо. Поэтому Гобинд нисколько не удивился, когда все до единого слуги заявили, что ведать не ведают, откуда в палатке взялись сласти.

– Но кто-то же наверняка видел, как мальчик их ел. Насчет этого Гобинд спрашивал?

– Разумеется. Но все видевшие подумали, – по крайней мере, так они сказали, – что раджкумар сам принес джелаби в палатку. По мнению Гобинда, ребенок был отравлен, скорее всего датурой, и, если бы не его обжорство, он бы умер. Но жир обволок стенки желудка и не дал яду быстро всосаться, а от избытка жира и сахара мальчику стало плохо, и он изверг из себя все, прежде чем стало слишком поздно. Таково мнение Гобинда, хотя он говорит, что доказать это трудно. После разговора с ним я передал Джоти на попечение сестер. Старшая – женщина здравомыслящая, а у Шушилы-Баи благодаря этому появилось занятие, способное отвлечь ее от мыслей о жаре и собственных невзгодах.

– Но ведь у палатки мальчика дежурит охрана. Как же кто-то смог… – начал Аш и осекся, вспомнив, что у его палатки тоже дежурила охрана, однако в нее дважды незаметно проникали. Он взъерошил пятерней волосы и сердито сказал: – Я ведь говорил вам: нужно было во всеуслышание сообщить о первом покушении на мальчика, тогда бы злоумышленник побоялся предпринять очередную попытку. Но вы не согласились со мной – и вот вам пожалуйста. Покушение повторилось. На сей раз вы должны были всем рассказать об этом.

– Я рассказал вам, сахиб, – сухо заметил Мулрадж. – Но вы, похоже, меня не услышали, поглощенный своими мыслями.

Аш ничего не ответил, зная, что виноват. Слишком часто в последнее время, ошалевший от усталости, он только делал вид, что слушает, а в действительности не понимал ни единого слова из сказанного. Он не особо беспокоился на этот счет, поскольку не сомневался, что любое по-настоящему важное сообщение непременно привлечет его внимание, а коли нет, значит предмет разговора не представляет интереса. Однако Мулрадж доложил ему о болезни Джоти, а он не услышал ни слова. Что еще он пропустил мимо ушей? Сколько еще человек обращались к нему с различными вопросами и докладами, которых он не слышал, потому что выполнял свои обязанности словно во сне, пытаясь не думать о собственных проблемах и потому неспособный думать вообще? И при этом он воображал, будто выполняет полезную работу!

Присмотревшись к Ашу, Мулрадж впервые заметил, как сильно тот похудел, и не только похудел, но и постарел – это обстоятельство еще раньше заметил и прокомментировал Кака-джи. Но тогда Мулрадж, как и Аш, был занят другими мыслями.

– Прошу прощения, – покаянно произнес Мулрадж, искренне сожалея о последнем своем высказывании. – Мне не следовало говорить такое.

– Я заслужил ваш упрек! – горестно признал Аш. – Извиняться надо мне. Я вел себя, как… как Джордж!

– Джордж? – недоуменно переспросил Мулрадж. – Кто такой Джордж?

– О… просто один человек, которого я знал когда-то. Он имел обыкновение упиваться своими несчастьями. Скверная привычка. Итак, что нам делать с Джоти?

23

Приступив к обсуждению этого вопроса, они поняли, что не могут принять почти никаких мер к защите Джоти сверх уже принятых, которых явно было недостаточно.

Они не могли держать мальчика под наблюдением двадцать четыре часа в сутки, разве только приставить к нему охрану из отборных солдат каридкотской армии, а Мулрадж неохотно признал, что даже среди лучших его людей вполне могут найтись один-два ненадежных. В конце концов, Нанду – их повелитель, правитель их княжества и вершитель их судеб, и долг обязывает солдат подчиняться его приказам. Вдобавок наверняка обещано щедрое вознаграждение, ибо махараджа не станет скупиться, когда дело дойдет до жизненно важных для него вопросов – например, смерти предполагаемого наследника.

Мулрадж не был циником, но питал мало иллюзий насчет человеческой природы. Он знал, что большинство людей можно купить, если цена достаточно высока, и потому решил никому не говорить о первом покушении на жизнь раджкумара, но молиться богам и надеяться, что бдительность и предусмотрительность помогут предотвратить второе.

Однако боги, похоже, не услышали молитв Мулраджа, а поскольку второе покушение сорвалось единственно волей случая, а не их с Ашем стараниями, на сей раз придется заговорить. Было очевидно, что в дальнейшем молчании нет никакой пользы, и хотя они не располагают никакими доказательствами, по крайней мере, мальчик будет предупрежден и никогда впредь не станет проявлять беспечность в том, что касается еды и питья.

Изначально Аш предпочитал именно такой ход действий, но сейчас, когда дошло до дела, решительно воспротивился. Он вдруг снова вспомнил человека из прошлого – на сей раз не Джорджа, а испуганного маленького мальчика, сводного брата Джоти и ювраджа Гулкота.

Лалджи тоже постоянно стращали возможным покушением, и он жил в непреходящем ужасе, настороженно вглядываясь в тени, вздрагивая при каждом звуке, не зная, кому можно доверять. Но хотя он был предупрежден (старая няня Данмайя неустанно предостерегала своего любимца об опасности), это не спасло его от смерти, а лишь превратило короткую жизнь Лалджи в сущий ад. Его жестокость и мстительность были вполне понятной реакцией на бремя страха, непосильное для ребенка.

Джоти тоже знал, что такое страх. Он был явно испуган в тот вечер, когда Аш впервые его увидел и поразился сходству юного принца с другим пухлым и бледным маленьким мальчиком. Тогда у Джоти имелись все основания трястись от страха, ведь он нарушил запрет Нанду и сбежал из княжества, а он достаточно хорошо знал своего брата, чтобы бояться, но не смерти, подумал Аш, а сурового наказания. Однако если он узнает…

– Нет, так не годится. Мы не можем пойти на такое, – резко сказал Аш. – Это слишком жестоко. Джоти всего лишь ребенок, и он испугается до смерти, узнав, что кто-то здесь хочет его убить и не только дважды пытался сделать это, но и непременно предпримет следующую попытку. Мальчик станет бояться всех и вся: бояться доверять окружающим, бояться есть, пить, спать или ездить верхом. Ребенку такого не вынести. Но почему бы нам не рассказать обо всем его сестрам и Кака-джи? Они позаботятся о том, чтобы всю пищу пробовали слуги, прежде чем он к ней прикоснется. А Гобинда мы попросим запретить мальчику есть сласти или любые другие лакомства, какие он вдруг найдет, так как джелаби, вызвавшие у него рвоту, были несвежими, или поджаренными на прогорклом гхи, или что-нибудь в таком духе. Гобинд придумает, что сказать. Он, девушки и Кака-джи помогут нам присматривать за Джоти. Это лучшее, что мы можем сделать.

Мулрадж нахмурился, покусал губу и согласился, что лучше не пугать ребенка, но, если они хотят оставить его в неведении, не стоит ничего рассказывать ни Кака-джи, ни Шушиле-Баи, особенно Шушиле, которая непременно проболтается. Она доведет себя до истерического состояния, изнемогая от желания поделиться с кем-нибудь тайной, а через несколько часов история распространится по всему лагерю. Кака-джи слишком стар и немощен, чтобы тревожить его такими серьезными проблемами, и вдобавок слишком болтлив – и слишком честен. Значит, остается одна Анджали-Баи…

– Джоти любит ее, а она любит его, – сказал Мулрадж. – И я знаю, что она женщина здравомыслящая и не теряет голову перед лицом опасности. Я не забыл, как она держалась тем вечером, когда ратха опрокинулась в реке и возница волов утонул. Она не кричала и не выказывала страха, но всеми силами постаралась спасти сестру. И я совершенно уверен, что для брата она сделает не меньше. Конечно, возлагать столь тяжелую ответственность на женские плечи негоже, но нам нужна помощь, а Анджали-Баи справится с делом лучше любого другого. По крайней мере, мы знаем, что можем доверять ей. Чего нельзя сказать, – мрачно добавил Мулрадж, – о многих других людях в лагере.

Да, Джали можно доверять, подумал Аш. Она сделает все возможное, чтобы оградить своего маленького сводного брата от беды. Она не станет ни паниковать, ни болтать лишнего – и не потеряет голову в критической ситуации. Джали именно тот человек, к которому следует обратиться за помощью, и они совершили ошибку, не рассказав ей правду про Джоти сразу после первого несчастного случая, едва не закончившегося смертью мальчика. Аш собирался рассказать, но так и не сделал этого. Он не помнил почему.

Тут в голову Ашу пришла другая мысль, и он отрывисто сказал:

– Но Анджали-Баи никогда не бывает одна. Как же вы расскажете ей?

– Я? – удивленно спросил Мулрадж. – Нет, сахиб. Сделать это придется вам. Меня точно подслушают, коли я заведу такой разговор. Но во время наших вечерних конных прогулок, которые мы с недавних пор прекратили, вы имели обыкновение уезжать с раджкумари Анджали вперед, и, если мы возобновим прогулки, вы получите возможность оказаться с ней наедине, не вызывая никаких подозрений. Это единственный способ.

Вот почему Аш, невзирая на все свои благие намерения, на следующий вечер снова отправился на конную прогулку и снова ехал рядом с Джали…

На самом деле он видел Джали накануне, так как после разговора с Мулраджем спросил, можно ли ему проведать Джоти, который еще не выздоровел полностью и по-прежнему оставался под опекой своих сестер. В палатке было полно народа: на Востоке не верят в теорию, что больному необходимы уединение, тишина и покой. Кроме принцесс и придворных дам, там находились также Кака-джи и Малдео Рай.

Джоти выглядел лучше, чем ожидал Аш, и явно быстро шел на поправку. Но слова приветствия мальчик произнес тоном, исполненным укоризны. Очевидно, он обиделся на Аша, не удосужившегося заглянуть к нему раньше, и простил его, только когда Аш малодушно свалил всю вину на Гобинда, сказав, что тот запретил ему приходить, покуда самочувствие пациента не улучшится. Аш оставался там недолго и не имел возможности поговорить с Джали, после того как обменялся с ней обычными вежливыми приветствиями. Джали казалась бледной и усталой, а встретившись с ней глазами, он прочитал в ее взгляде недоумение и легкий упрек, и сердце у него мучительно сжалось.

Больше Аш не смотрел на нее. Он боялся, что если посмотрит, то не удержится и при всех погладит Джали по лицу, чтобы стереть с него тень недоуменной печали, и скажет, что любит ее и избегал встреч с ней лишь потому, что не хотел подвергать ее опасности. Быстро отвернувшись, он заговорил с Шушилой и впоследствии не мог вспомнить, кто именно завел речь о конной прогулке и приготовлениях к ней. Он помнил только, что согласился поехать. А возвращаясь в свою палатку, осознал, что соглашаться не следовало.

Но это же ради Джоти, думал Аш, споря сам с собой. Джали в силах помочь им во многих отношениях, и она должна узнать о покушениях на Джоти, а поскольку один лишь он, Аш, имеет возможность рассказать, у него нет выбора.

Но он ясно видел слабое место в своей аргументации. Не то чтобы Джали не могла помочь: она могла бы сделать – и непременно сделала бы – больше любого другого, чтобы защитить своего маленького брата, и оказала бы неоценимую помощь. Но она ограничена временем, причем очень коротким. Через несколько дней они достигнут Бхитхора, и тогда состоится бракосочетание, а как только завершится церемония, Джали уже будет не в силах чем-то помочь Джоти, так что не имеет особого смысла рассказывать ей что-либо, ибо за оставшиеся несколько дней она мало что успеет сделать…

Мне следовало давно рассказать ей, подумал Аш. Но тогда он не рассказал, а сейчас делать этого не стоило. Слишком поздно… Он должен сказать, что не может поехать завтра на конную прогулку. Он не должен встречаться с Джали… От этого все станет еще хуже. Он не поедет.

Но Аш знал, что поедет, не в силах противостоять искушению еще раз увидеться и поговорить с ней. В конце концов, это последний раз. Самый последний…

Той ночью он заснул, едва голова его коснулась подушки, а на следующее утро пробудился бодрый и полный сил. И хотя будущее по-прежнему представлялось унылым и безрадостным, туман усталости и отчаяния, заволакивавший сознание, рассеялся, и жизнь показалась не такой уж невыносимой.

Даже погода улучшилась. Когда солнце поднялось высоко и стало припекать, палатки не хлопали, и деревья не стонали на ветру, и тучи песка сегодня не носились со свистом над речным руслом. В кои-то веки люди, донельзя утомленные и раздраженные его знойным дыханием, испытывали такое глубокое облегчение, словно вдруг умолк долго и безостановочно бивший барабан. Нервное напряжение спало, и атмосфера в лагере переменилась к лучшему, так как безветрие было таким же великим благом, как перспектива длительного отдыха в местности, где есть и тень, и вода. Правда, после полудня стало очень душно и несметные полчища мух, которых прежде прогонял ветер, вернулись и пошли в наступление всеми силами, но это казалось незначительной платой за тишину и покой.

Безветрие царило почти до самого вечера, но, когда тени начали удлиняться и мерцающее знойное марево, весь день дрожавшее над песчаными берегами, померкло, над рекой и между палатками повеял слабый ветерок.

– На равнине будет прохладнее, – сказал Кака-джи.

Однако он ошибся: там оказалось даже жарче. Если не считать полосы деревьев и возделанных земель, тянущейся вдоль реки, равнина была сухой и каменистой, а низкие холмы, ее окружавшие, весь день поглощали тепло и теперь отдавали его, подобно раскаленному утюгу, снятому с плиты.

Всадникам казалось, будто они приближаются к печи с открытой топкой и удаляются от спасительного островка тенистой прохлады, и даже лошади и рысящие волы, запряженные в ратху, двигались вперед с явной неохотой. Внезапный порыв ветра, первый за весь день, взвихрил маленький смерч из пыли и сухих листьев и погнал по равнине, точно некий призрачный волчок, а вскоре поднялись и другие, недолго покружили среди камней и снова улеглись. Но во всех прочих отношениях вечер был тихим, и, кроме крохотных пыльных смерчей, на равнине не наблюдалось никакого движения.

Место, где они собирались начать конную прогулку, находилось в миле от лагеря и было выбрано Мулраджем, который выехал на рассвете в сопровождении нескольких своих офицеров и местного шикари с намерением добыть черную антилопу к ужину и решил, что место вполне подходящее. Оно находилось достаточно далеко от лагеря и деревень и в стороне от звериных троп, а шикари сказал, что, хотя раньше в холмах обитали люди, это было очень давно, еще до того, как река поменяла русло и они остались без воды. Теперь никто тут не появляется, кроме охотников, а по вечерам дичи здесь не бывает, поскольку к концу дня стада черных антилоп уходят с равнины к реке и пахотным угодьям.

Анджали и Шушила вместе с одной из служанок Шу-Шу покинули лагерь, сидя в ратхе. Их лошади рысили позади повозки под присмотром пожилого саиса и двух седобородых солдат личной охраны, а Аш, Кака-джи и Мулрадж ехали впереди. Джоти с ними не поехал, хотя собирался, уверяя всех, что уже совершенно здоров. Но Гобинд принес мальчику новую увлекательную игру, в которую играют разноцветными фишками, и в последний момент Джоти решил, что лучше останется и что для конной прогулки в любом случае слишком жарко. Шу-Шу и Каири придется ехать без него.

Ратха остановилась близ скалы у входа в естественный амфитеатр шириной в милю, образованный изогнутой полукругом цепью холмов, и саисы со стражниками благоразумно отвернулись, когда невесты вышли из повозки и группа всадников двинулась вперед по равнине. Аш опасался, что в отсутствие Джоти, всегда ее развлекавшего, Шушила потребует, чтобы все держались вместе, но, по счастью, Кака-джи оказался превосходной заменой. Он ехал рядом с принцессой, хваля ее за успехи, давая дельные советы и болтая о разных происшествиях в лагере, а Мулрадж, по обыкновению, держался рядом. Ашу, как обычно, не составило труда ускакать с Джали вперед, хотя рассказать ей про Джоти оказалось несколько труднее, ибо, едва они удалились за пределы слышимости от остальных, она первая начала разговор.

– Почему ты так долго избегал нас? – требовательно спросила Анджали. – Дело не в твоей работе, и ты не болел: Гита по моей просьбе навела справки. У тебя что-то случилось. Что именно, Ашок?

Аш замялся, захваченный врасплох. Джали всегда отличалась прямотой, и ему следовало помнить это и заготовить ответ, способный удовлетворить ее, но в данный момент у него не было времени придумывать правдоподобную ложь, а он уже твердо решил, что правды не скажет. Внезапно он почувствовал столь сильное побуждение выложить все начистоту, что крепко стиснул зубы, только бы не проговориться. Похоже, Анджали заметила это, и между бровей у нее вновь пролегла тонкая морщинка, та самая, которую он так хотел разгладить накануне вечером, не в силах видеть девушку огорченной и встревоженной.

Сегодня Аш испытал такую же невыносимую муку при виде омрачившегося лица Джали и подумал, что если бы до сих пор он не знал, что любит ее, то понял бы это сейчас по боли, которую вызвала у него тень печали на челе девушки. И он снова понял, что отдал бы все на свете за возможность разгладить эту морщинку и сказать Джали, что любит ее и готов на все, лишь бы оградить ее от несчастий. Но такого никак нельзя было допустить, и Аш нашел спасение в гневе, яростно заявив, что у него есть более важные дела, чем вести светские беседы в палатке для дурбаров, и да будет ей известно, что на жизнь ее младшего сводного брата уже дважды покушались: во второй раз – с помощью яда, всего несколько дней назад.

Он собирался сообщить новость совсем не так и глубоко устыдился при виде побелевшего от ужаса лица Джали. Но сказанного не воротишь, и, поскольку было уже поздно пытаться смягчить удар, он отрывистым голосом поведал все в подробностях, ничего не упуская. Когда он закончил, девушка сказала лишь одно:

– Ты должен был рассказать мне все после первого покушения, а не сейчас, когда у меня осталось всего несколько дней.

Аш и сам так считал, хотя пришел к этой мысли далеко не сразу, а Мулрадж вообще об этом не думал или же просто полагал необходимым воспользоваться любой помощью, пусть даже в течение всего нескольких дней. Но Анджали сразу поняла, насколько запоздало это страшное известие, и морщинка у нее между бровей стала глубже, правда теперь при мысли о Джоти, а не об Аше. Девушка сильно побледнела и казалась потрясенной, и Аш только сейчас заметил темные круги у нее под глазами, словно она тоже мучилась бессонницей.

– Мне очень жаль, Джали, – произнес он.

И тут же подумал, что в данных обстоятельствах слова эти звучат совершенно бессмысленно – машинальное вежливое выражение сожаления, извинение человека, случайно опрокинувшего чашку с чаем или ненароком толкнувшего кого-то в дверях. Но никакие другие слова не шли на ум, и он действительно сожалел, глубоко и искренне… не только о том, что не счел нужным своевременно рассказать Джали про Джоти, но и о многом другом. Наверное, больше всего о том, что вернул ей половинку перламутровой рыбки. Если бы он не сделал этого…

Смех Шушилы, донесенный до них очередным коротким порывом ветра, напомнил Ашу, что, если они не увеличат скорость, их скоро нагонят – они непроизвольно перевели лошадей на шаг, пока разговаривали. Он резко сказал:

– Давай быстрее!

И они пустились галопом, направляясь к проходу в гряде холмов, и вскоре оказались в тихой долине, затопленной вечерними тенями.

Земля здесь была не такой твердой и каменистой, как на открытой равнине, но склоны холмов были по большей части скалистыми, и среди беспорядочно нагроможденных валунов зияли черные провалы пещер, где явно некогда обитали люди или домашние животные: на скалах остались черные круги от костров, а вокруг них там и сям виднелись следы коровьих лепешек, давно уничтоженных солнцем, ветром и навозными жуками. Как бы пристально Аш ни вглядывался, он нигде не находил свежих признаков человеческого присутствия, и, убедившись, что за ними никто не последовал и что долина необитаема, он натянул поводья, и обе лошади снова пошли шагом. Но хотя теперь они могли не опасаться посторонних ушей, Аш не произносил ни слова, и Анджали тоже молчала.

Тень от холмов справа накрывала две трети долины, и, хотя ближайшие к ним холмы, все еще ярко освещенные закатным солнцем, продолжали источать накопленное за жаркий день тепло, здесь было прохладнее, чем на открытой местности. Ветер, взметавший пыльные смерчи на равнине, усилился, и залетавшие в долину порывы высушили пот у них между лопатками и положили конец дремотному знойному безветрию, царившему весь день. Небо впереди уже позеленело в преддверии сумерек, а холмы поменяли цвет с рыжевато-желтого на розовый, светло-вишневый и абрикосовый на вершинах, все еще озаренных солнечными лучами, и на синий и фиолетовый в быстро сгущающихся тенях у подножий. Но Аш не замечал ничего этого…

Он смотрел на Джали и сознавал, что будет видеть ее в течение ближайших нескольких дней и в последний раз – на бракосочетании, а потом никогда больше не останется с ней наедине и не сможет смотреть на нее вволю.

Как всегда на конных прогулках, она была в мужском костюме: шароварах, ачкане и маленьком муслиновом тюрбане, прикрывавшем волосы. Строгость головного убора лишь подчеркивала красоту ее черт, привлекая внимание к прелестным очертаниям скул и подбородка и огромным, широко расставленным глазам, окаймленным густыми ресницами, а его рубиново-красный цвет выгодно оттенял матовую кожу лица и повторялся в изгибе ярких губ и кастовом знаке между бровей. Джали сидела в седле, развернув прямые тонкие плечи, нисколько не похожие на покатые изящные плечи Шушилы.

Любой случайный прохожий принял бы Джали за красивого юношу, ибо она держала голову по-мужски высоко, а не склоняла покорно, как подобает благовоспитанной девице. Но ехавшему рядом Ашу казалось, что нынешняя ее одежда подчеркивает ее женственность гораздо сильнее, нежели изящные складки сари. Под прямого покроя ачканом явственно вырисовывались полушария грудей, которые сари обычно скрывало, да и тонкая талия и округлые бедра определенно принадлежали не мальчику, хотя руки вполне походили на мальчишеские. Сколь многое они говорят о характере Джали, подумал Аш, пристально разглядывая эти руки, спокойно лежащие на конской гриве, с пропущенными между сильными пальцами поводьями. Надежные руки…

Он совсем забыл про Джоти. Но Анджали не забыла, и когда наконец заговорила, голос ее звучал приглушенно, словно она размышляла вслух.

– Это все Нанду, – негромко произнесла она. – Наверняка он. Кто еще может извлечь выгоду из смерти Джоти или иметь причины убить его? В лагере полно приспешников Нанду… но мне не верится, что найдется много людей, способных убить ребенка. Впрочем, многих для такого дела и не требуется, одного-двух вполне достаточно, и, если мы не узнаем, кто они, нам будет трудно уберечь Джоти от беды. Мы должны решить, кому можно доверять, и позаботиться о том, чтобы один из надежных людей постоянно находился при нем. – Она повернулась к Ашу и спросила: – Кто еще знает об этом, кроме Мулраджа, тебя и хакима моего дяди, Гобинда Дасса?

– Никто, – сказал Аш и объяснил, почему представлялось разумным сохранить в тайне первое покушение, а сейчас рассказать о случившемся лишь ей и Гобинду.

Анджали кивнула:

– Да, вы приняли правильное решение. Это только напугало бы Шу-Шу, а поскольку она никогда не поверила бы, что Нанду мог отдать такой приказ, то истолковала бы покушение на Джоти как часть заговора с целью убийства всех нас – всей нашей семьи. Мой дядя поверил бы, но что он может сделать? Однако есть другие, кому мы можем доверять без всякой опаски. Старая Гита, например. И личный слуга Джоти, Рамджи, который находится при нем с самого его рождения и жена которого является одной из моих служанок. Рамджи наверняка знает, кто из слуг заслуживает доверия, если таковые вообще есть. Давай подумаем…

Лошади неторопливо шли вперед, изредка останавливаясь пощипать траву и снова двигаясь дальше, пока всадники обсуждали способы и средства предотвратить убийство ребенка, а небо за ними постепенно темнело. Вскоре очередной, и довольно сильный, порыв ветра пронесся над долиной, гоня облака пыли, и сорвал с Анджали тюрбан, который покатился по земле, разматываясь на ходу. Ее волосы разметались вокруг лица, развеваясь на ветру, точно водоросли в приливной волне, и обе лошади вскинули головы, разом всхрапнули и перешли на рысь.

– Пора возвращаться, – сказал Аш. – Ты бы повязала что-нибудь на голову, иначе ничего не увидишь из-за своих волос. Вот…

Он вытащил из кармана бриджей платок и протянул девушке, а потом развернул своего коня и, задохнувшись от неожиданности, воскликнул по-английски:

– Боже мой!

Поглощенные разговором, они не обращали внимания на окружение, и ни один из них не додумался оглянуться назад или спросить себя, почему свет дня так быстро меркнет. Небо впереди оставалось чистым и ясным, и даже сейчас последние солнечные лучи золотили гребень ближайшего холма. Но, повернувшись кругом, они увидели позади сплошную тьму – бурую плотную завесу, которая тянулась по всему горизонту и приближалась с такой скоростью, что уже застила вход в долину. Гнавший ее ветер дул не порывами, но постоянно, с ураганной силой, и теперь они слышали запах пыли и видели, как небо над ними темнеет, окрашиваясь в бурый цвет. «Но еще слишком рано, – ошеломленно подумал Аш. – На месяц раньше обычного… даже больше чем на месяц!» Он смотрел на приближающуюся пыльную бурю так, словно не верил своим глазам.

– Шушила… – задыхаясь, проговорила Джали. – Шушила…

Она схватила поводья, выпустив из рук платок, который пыталась повязать на голову, пришпорила лошадь и галопом понеслась навстречу стене тьмы, поглотившей равнину, где они оставили Шушилу. Но Аш уже овладел собой, и Джали не могла тягаться с ним в скорости. Прежде он позволял себе лишь легонько дотронуться одной шпорой до Бадж Раджа, но сейчас вонзил ему в бока обе шпоры, и конь рванулся с места, в два счет настиг лошадь Анджали и стал теснить ее, вынуждая повернуть обратно в долину.

– Нет! – выкрикнула Анджали. – Нет… Мне надо к Шушиле!

Она рванула поводья, пытаясь усмирить обезумевшее животное, и Аш хлестнул ее по рукам кнутом и яростно прокричал:

– Не будь дурой! Мулрадж позаботится о ней…

А потом снова ударил кнутом, на сей раз Бадж Раджа, хотя подгонять коня не было нужды: он никогда прежде не видел ничего подобного этой ужасной, грозно клубящейся тьме, наступавшей на них, и не меньше Аша хотел спастись от нее.

Кобыла тоже неслась во весь опор, и едва ли кто-нибудь сумел бы повернуть ее назад, но Анджали больше и не пыталась. Еще не успев договорить, она поняла, что Аш прав и возвращаться обратно на равнину – чистое безумие. Оказавшись в средоточии такой бури, она все равно ничего не увидит в кромешном мраке и не сможет никому помочь. Рядом с Шу-Шу находится Мулрадж, он и остальные позаботятся о ней. По всей вероятности, они уже давно заметили приближающую бурю, сразу вернулись в лагерь и теперь находятся в безопасности. Но вот они с Ашоком…

Анджали тоже ни разу в жизни не видела пыльной бури, но без всяких слов поняла, что на открытой местности в нее попадать не стоит, и сейчас скакала так, как не скакала никогда прежде, низко пригнувшись над седельной лукой, перенеся свой вес вперед, чтобы облегчить задачу отчаянно напрягающему силы животному, и понятия не имея, куда они направляются, так как почти ничего не видела из-за собственных волос, бешено метавшихся у лица.

Аш направлялся к пещере, которую заметил немногим раньше, буквально за минуту до того, как на нее наползла тень от противоположных холмов. Он бы не увидел пещеры, не будь та освещена солнцем. Тогда они находились в доброй полумиле от нее и, хотя медленно двигались к ней, едва ли успели преодолеть больше половины этого расстояния. Но Аш, прошедший хорошую школу в пограничных горах, при солнечном свете безошибочно распознавал разницу между творением природы и созданием рук человеческих.

Даже с такого расстояния было видно, что под нависающим выступом скалы кто-то когда-то заложил вход в большую пещеру глиняными кирпичами, оставив проем, достаточно широкий для человека или коровы. Именно очертания черного проема – продолговатого, с прямыми краями – и цвет выбеленной временем глины, казавшиеся не вполне уместными на склоне холма, привлекли внимание Аша, который прищурил глаза и присмотрелся пристальнее с целью удостовериться, что пещера необитаема. Но в долине и на склонах холмов не наблюдалось никакого движения, к тому же если бы здесь жили люди, он бы увидел дым костров, ибо было время ужина. Солнечный свет отступил, и темный проем скрылся в наползающей тени, а Аш повернулся к Джали и сразу забыл о пещере, но снова вспомнил о ней в тот момент, когда понял, что означает зловещая пелены тьмы.

Поблизости были и другие пещеры, однако определить на взгляд, какой они глубины, не представлялось возможным, а мелкая пещера не защитит от пыльной бури. Но пещера, которую сочли нужным огородить кирпичной стенкой, скорее всего, имеет значительную глубину, и узкий вход не позволит проникнуть внутрь большому количеству пыли. Надо только успеть добраться туда раньше, чем буря настигнет их, иначе они никогда не найдут дороги: воздух был уже настолько насыщен пылью, что они двигались словно в густом тумане.

Будь земля здесь не такая ровная, они, наверное, так и не добрались бы до убежища: одна или обе лошади непременно упали бы, налетев на какой-нибудь валун, а кусты не позволили бы скакать во весь опор, но, по счастью, в долине не было ни валунов, ни кустов, и единственная сложность состояла в том, чтобы вовремя остановиться, не дав обезумевшим от страха лошадям пронестись мимо пещеры. Аш, скакавший впереди, яростно рванул поводья, заставив Бадж Раджа взвиться на дыбы, а в следующий миг выпрыгнул из седла и поймал под уздцы пролетающую мимо кобылу, которую Анджали пыталась остановить, изо всех сил натягивая поводья.

Лошадь шарахнулась в сторону, замедлила бег и наконец остановилась, а Анджали скатилась с седла на землю, проворно вскочила на ноги и бросилась к Бадж Раджу, который бесцельно рысил кругами, путаясь в поводьях. Взяв коня под уздцы, она провела его в темную пещеру, куда несколькими секундами позже зашел Аш с кобылой в поводу.

Во мраке было не видно, насколько велика пещера, но, судя по гулкому стуку лошадиных копыт, размеры ее были значительными. Хорошо, что они успели добраться до нее вовремя, еле-еле успели. Буря уже почти настигла их: вход в пещеру как будто задернули темным занавесом, и свет дня померк окончательно, когда удушливый пыльный смерч ворвался в долину, гонимый ветром, который пронзительно выл, словно оседланный валькириями или брокенскими ведьмами.

Рев урагана отразился от стен тихой пещеры резким тонким гулом, доносившимся, казалось, со всех сторон сразу. В проем повалила пыль, в считаные секунды насытившая и без того спертый воздух до такой степени, что дышать стало невозможно, и Анджали начала кашлять и задыхаться.

Она услышала голос Аша, но слов не разобрала в неистовом шуме ветра, отражавшемся гулким эхом в недрах пещеры. Тогда он схватил ее за руку и прокричал в ухо:

– Сними кафтан и накинь на голову! И иди в глубину пещеры, как можно дальше. – Он смахнул с лица ее шелковистые волосы, лезшие ему в рот, и добавил: – Только осторожнее, ларла. Смотри под ноги, чтобы не упасть.

Старое ласковое обращение вырвалось у него бессознательно, и сам Аш не обратил на него внимания, занятый другими мыслями, в первую очередь мыслью о лошадях, которые пятились и фыркали, пытаясь спастись от удушливой пыли, и в любой момент могли впасть в панику и броситься в темноту, причинив повреждение друг другу, а то и Джали или ему самому. А коли лошади охромеют, обратный путь к лагерю займет много времени, если лагерь еще на месте. Аш не хотел думать о том, что творится там сейчас, да и не имело смысла тревожиться по поводу ситуации, никак от него не зависящей. Но зато он был в состоянии позаботиться о Бадж Радже и лошади Анджали.

Поскольку платок он отдал Джали, ему пришлось снять рубашку и разорвать на полосы, предварительно надорвав ткань зубами. Первую полосу он повязал вокруг головы, прикрыв рот и нос от пыли. Дышать стало легче, а глаза Аш зажмурил, чтобы пыль не попадала, и все остальное сделал на ощупь: успокоил испуганных животных, подвязал повыше поводья, чтобы не мешались, и наконец стянул полосой ткани передние ноги каждой лошади прямо над копытами, как испокон веков поступает индийский крестьянин, который стреножит своего пони скрученной из травы веревкой, ограничивающей свободу движений, и выпускает на пастбище в твердой уверенности, что животное не уйдет далеко и ничего страшного с ним не приключится.

Затем Аш принялся обследовать пещеру с целью проверить, достаточно ли она велика, чтобы все они могли спастись от удушливой пыли в глубине, где воздух чище.

Ветер дул через долину наискось, отклоняясь чуть в сторону от пещеры, и нависающий над входом скалистый выступ немного защищал от него. Но вход оставался открытым, и облака пыли валили внутрь, точно клубы пара от кипящего чайника. Чем дальше они отойдут от проема, тем лучше для всех них, – и Аш осторожно двинулся в темноту, держась рукой за стену.

Он прошел, наверное, ярдов двадцать, когда наткнулся рукой на некий металлический предмет. В ходе дальнейшего обследования выяснилось, что кто-то – вероятно, давний обитатель пещеры – вбил в скалистую стену несколько коротких железных скоб, хотя было непонятно, для какой надобности. Скобы, всего пять штук, располагались по косо направленной вверх линии, и вполне возможно, что выше и вне пределов досягаемости имелись другие. Но четыре из них находились на приемлемом уровне, и Аш мысленно возблагодарил неизвестного человека, вбившего здесь скобы: хотя они были разъедены ржавчиной и одна обломилась при первом же нажатии на нее, все прочие отвечали нужным требованиям, ибо воздух тут был значительно чище, чем у открытого входного проема.

Аш ощупью вернулся к лошадям и повел в глубину пещеры Бадж Раджа, который бешено мотал головой, отфыркиваясь от пыли, и неохотно поддавался на ласковые уговоры. Но когда дышать стало легче и Аш привязал поводья к скобе, конь сразу прекратил дрожать и успокоился. Аш сходил за кобылой, поставил ее на привязь таким же образом, а потом стер с век налипшую корку пыли и чуть приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, не идет ли буря на убыль. Но входной проем по-прежнему казался лишь немногим светлее кромешного мрака пещеры, и ветер все так же проносился над долиной с ревом и грохотом курьерского поезда, мчащегося по тоннелю с протяжным гудком.

«Похоже, это затянется надолго», – подумал Аш и пожалел, что не прислушивался внимательнее к деревенским старостам, с которыми общался по дороге, когда они заводили разговор о знойных ветрах, пыльных бурях и прочих капризах раджпутанской погоды. Узнав, что сезон пыльных бурь наступит еще не скоро, он не стал задавать никаких вопросов, решив отложить дело на потом и выяснить все позже, когда свадебные церемонии завершатся и отряд каридкотцев двинется обратно на север. Но теперь Аш сожалел, что не расспросил обо всем раньше. Он понятия не имел, сколько времени обычно продолжается пыльная буря. Часы? Или минуты?

Сначала Аш решил, что эта буря бушует уже почти час, но по зрелом размышлении изменил свое суждение. Он явно потратил не более десяти минут на то, чтобы разорвать рубашку, найти спасительные скобы и привязать лошадей. Значит, минут пятнадцать от силы, и, разумеется, во всей Раджпутане, несмотря на засушливость здешних краев, не найдется такого количества пыли, чтобы подобная буря могла затянуться надолго. Разве что она совершает круговое движение, а так это или нет, Аш тоже не знал. Но в любом случае она не может продолжаться вечно, и, как только ветер растратит первоначальную силу и начнет стихать, облака пыли улягутся и все благополучно закончится. Хотя, судя по всему, уже после захода солнца.

В кармане бриджей у Аша лежали часы, но он ни разу не посмотрел на них с момента выезда из лагеря, а сейчас разглядеть циферблат было невозможно, и он понятия не имел, который теперь час. Но он вдруг сообразил, что едва различает выход из пещеры не из-за одной только пыльной бури, неистовствующей в долине. Период сумерек после захода солнца длится считаные минуты, ведь здесь ночь наступает не медленно, как на Западе, а следует по пятам за днем. И если солнце уже село, им придется искать обратный путь в темноте, через незнакомую местность и лабиринты холмов.

«Мулрадж пошлет людей на наши поиски», – подумал Аш, но скорее с надеждой, нежели с уверенностью. Он хорошо понимал, что буря наверняка ввергла лагерь в ужасный хаос и Мулрадж и все остальные сейчас заняты по горло, а потому сумеют выслать поисковые отряды лишь на рассвете. К тому времени, если повезет, они с Джали вернутся самостоятельно. А пока бушует буря, им придется оставаться здесь и стойко переносить неудобства.

Аш стянул повязку с лица и, вдохнув через нос, обнаружил, что дышится здесь гораздо легче, чем он предполагал. Наверное, в глубине пещеры воздух еще чище, особенно если от нее отходят боковые пещеры, куда пыль не попадает. Кроме того, здесь царила приятная прохлада. Жар солнечных лучей не проникал так глубоко в недра горы, и после палящего зноя снаружи понижение температуры воздуха казалось весьма существенным. Аш надеялся, что Джали не простудится: она была в тонком ачкане, надетом, возможно, на голое тело.

Он позвал Джали, и снова по пещере прокатилось многократное эхо: казалось, будто дюжина голосов, близких и далеких, кричит с разных сторон в темноте, пытаясь перекрыть жуткий вой ветра, но слова теряются в оглушительном шуме. Эхо стихло, но рев ветра продолжался, и Аш не знал, откликнулась девушка или нет: голос ее потонул бы в хаосе диких звуков. Внезапно, без всякой причины, множество страшных предположений разом пришли ему на ум, и сердце у него болезненно сжалось. Он велел Джали соблюдать осторожность, но что, если в полу пещеры есть яма? Или даже колодец? Или глубокая расселина, куда она могла упасть? А вдруг от пещеры отходят тоннели, которые уходят далеко в недра горы, разветвляясь и петляя так, что любой человек, ощупью идущий по ним, вскоре безнадежно заблудится? А если здесь водятся змеи…

Охваченный паникой, он бросился в темноту с вытянутыми вперед руками, крича:

– Джали! Джали! Ты где? Отзовись, Джали!

И эхо запрыгало вокруг, передразнивая его, то замирая, то перекрывая пронзительный вой ветра: «Джали… Джали… Джали…»

Один раз Ашу показалось, будто он услышал ее голос, но было непонятно, с какой стороны донесся звук, и в тот момент он не колеблясь продал бы душу дьяволу за луч света или несколько секунд тишины. Напрягая слух, он не слышал ничего, кроме воя ветра, похожего на заунывное пение тысячи волынок, да сводящего с ума эха собственных криков, и продолжал бежать вперед, шаря руками в кромешной тьме, но нащупывая только каменные стены, шероховатую землю или пустоту.

Должно быть, он ненароком свернул в боковую пещеру. Внезапно шум заметно стих, словно за ним захлопнулась дверь, и дышать стало гораздо легче благодаря почти полному отсутствию пыли. Не было слышно никаких новых звуков, и здесь царил все тот же непроглядный мрак, но Аш вдруг понял, что именно отсюда доносился голос Джали и что она по-прежнему здесь: в спертом прохладном воздухе слышался слабый аромат розовых лепестков. Он пошел на запах и заключил девушку в объятия.

Голый по пояс, он ощутил теплую наготу ее гладких рук, плеч, грудей, тонкой талии: она потеряла где-то в темноте ачкан, который накинула на голову для защиты от удушливой пыли и сняла, когда звала Аша. Щека, прижатая к его щеке, была мокрой от слез, и Джали тяжело дышала, словно после быстрого бега, ибо она в страхе бросилась назад, услышав крики и приняв их за призывы о помощи – столько отчаяния звучало в его голосе. Но, сбитая с толку эхом, она заблудилась и вслепую бродила в грохочущей тьме в поисках Аша, больно ушибаясь о скалистые выступы, рыдая и безостановочно крича.

Они стояли так бесконечно долгую минуту, не шевелясь и не произнося ни слова, а потом Аш наклонил голову и поцеловал Джали в губы.

24

Если бы пыльная буря не налетела столь стремительно… Если бы они заметили ее приближение раньше… Если бы пещера оказалась меньше и в ней было не так темно и не так шумно…

Много позже Аш задавался такими мыслями и гадал: изменилось бы что-нибудь от этого? Вероятно, да. Но если старый дядя, в честь которого его назвали, был прав, тогда – нет.

И дядя Акбар, и Кода Дад уверяли Аша, что каждый человек приходит в этот мир со своей раз и навсегда предопределенной судьбой и убежать от нее не в силах.

«Написанного в Книге Судеб не изменить». Сколько раз Кода Дад повторял это? А до него то же самое говорил Акбар-хан: в первый раз – когда Аш стоял и смотрел на мертвого тигра, застреленного пятью минутами раньше из засады, где они сидели несколько часов подряд, а в другой – когда произошло не менее памятное событие во дворе огромной мечети Шах-Джахан в Дели, где в кошмарной давке двое мужчин сорвались с ворот и разбились насмерть и Аш потребовал объяснений. Но в данном случае вопрос предопределения и свободной воли представлял чисто теоретический интерес. Факт оставался фактом: они не заметили приближения бури, а поскольку пещера, послужившая им убежищем, оказалась очень большой, Аш впал в панику при мысли, что Джали заблудилась в ней, или сломала шею, упав в какую-нибудь ужасную расселину, или наступила на кобру в темноте.

Если бы он сохранял хладнокровие, то наверняка преуспел бы в своих благих намерениях. Они двое просидели бы всю бурю, не прикасаясь друг к другу, и отправились бы в лагерь сразу, как только ветер стих. Однако тогда они разминулись бы с Кака-джи и ратхой, а по возвращении в лагерь оказались бы в центре страшного скандала и навлекли бы на себя серьезные обвинения.

Теперь же они понятия не имели, как долго продолжалась буря и когда стих ветер. Возможно, прошел час, а возможно, два или десять. Они потеряли счет времени, и даже тот факт, что уже наступила тишина и они могут разговаривать еле слышным шепотом, не вернул их к действительности.

– Я не хотел этого, – пробормотал Аш, и он говорил почти правду.

Но если у него и оставалась хоть самая слабая надежда избежать этого последним невероятным усилием воли, она бесследно растаяла, когда Джали, наконец найденная, обвила руками его шею и тесно прижалась к нему. И тогда он поцеловал ее…

В том поцелуе не было ничего похожего на братскую нежность. Он был страстным и яростным, и хотя у Джали мучительно заныли губы и перехватило дыхание, она не отшатнулась, но прижалась к Ашу еще крепче. В тот момент безумного отчаяния они походили на врагов, которые сошлись в смертельном поединке, одержимые единственно желанием причинить боль противнику и не замечающие собственной боли.

Короткий приступ неистовства миновал, и напряженное тело Джали расслабилось, избавившись от панического страха, и стало мягким и податливым в объятиях Аша. Отчаяние схлынуло и сменилось медленно нарастающим восторгом, растекающимся по жилам жаркими токами, воспламеняющим каждую клеточку, каждый нерв, каждую фибру существа. Аш чувствовал на языке ее соленые слезы и тонул в ее волнистых волосах. Длинные шелковистые пряди, благоухающие розами, легко скользили по коже, точно одеяние из перьев, или обвивались вокруг него, улавливали в свои сети, будто живые существа, обладающие собственной волей. Губы Джали, поначалу холодные и напряженные от ужаса, стали теплыми и податливыми, и он целовал их снова и снова, покуда они наконец не раскрылись под его губами, – и он почувствовал дрожь желания, пробежавшую по ее телу.

Он уже собрался подхватить девушку на руки и положить на пол пещеры, но в последний момент сдержался и оторвался от ее губ, чтобы задать вопрос, который при данных обстоятельствах казался излишним. Однако Аш сам недавно сходил с ума от страха в темноте и, зная, что Джали находилась в таком же безумном состоянии, хотел убедиться, что ее страстный ответ на его поцелуи вызван не просто чувством облегчения после пережитого ужаса. Поэтому он спросил резким голосом, с трудом выталкивая из себя слова, ибо вдруг испугался возможного ответа:

– Джали, ты меня любишь?

Их пещера и другие пещеры за ней повторили многократно: «Ты меня любишь… меня любишь… любишь…» И Анджали тихо рассмеялась – таким нежным, таким любящим смехом, что сердце у него перевернулось в груди, – и прошептала ему на ухо:

– Зачем ты спрашиваешь, если знаешь, что я любила тебя всю жизнь? Да, всю жизнь. С самого детства.

Аш схватил ее за плечи и грубо тряхнул:

– Как брата. Но такая любовь мне не нужна. Мне нужна возлюбленная… жена. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком и полностью – только мне и навсегда. Ты любишь меня так? А, Джали?

Она нежно прижалась щекой к левой руке Аша, лежащей у нее на плече, и медленно проговорила, словно читая наизусть стихотворение или повторяя молитву:

– Я люблю тебя. Я всегда тебя любила и всегда буду любить. И если сначала я любила тебя как брата, то уже не брата ждала, когда повзрослела и стала женщиной, а возлюбленного. И… и… – Джали подалась вперед и прижалась щекой к его щеке, и он почувствовал прикосновение твердых, точно кончики пальцев, сосков к своей груди. – Ты не знаешь этого, но, когда ты вернулся, я полюбила тебя еще прежде, чем узнала, кто ты такой. Когда ты вытащил меня из ратхи той ночью на реке и обнимал меня на берегу, пока мы ждали моих служанок, я едва могла дышать – так сильно билось мое сердце. И я стыдилась своих чувств, считая тебя незнакомцем. Однако я испытывала неизъяснимое наслаждение в твоих объятиях и хотела, чтобы ты обнимал меня крепче и крепче. Вот так… – Она тесно обвила руками шею Аша, прижалась губами к его щеке и прерывисто прошептала: – О любимый мой! Люби меня… люби меня сейчас, пока для меня не стало слишком поздно.

Она задохнулась, когда руки Аша соскользнули у нее с плеч, чтобы снова заключить ее в крепкие объятия и потянуть вниз, на пол пещеры.

Сухой серебристый песок был прохладным, гладким и очень мягким, и черные волосы Джали расстелились на нем подобием шелкового покрывала, когда она легла навзничь в темноте и почувствовала, как руки Аша стягивают с нее последний остававшийся на ней предмет одежды, а потом медленно поднимаются обратно, нежно лаская тело, теплые, твердые и уверенные. Несколько мгновений она находилась во власти всепоглощающего страха, но он отступил так же быстро, как нахлынул, и, когда Аш сказал: «Сейчас тебе будет больно», она лишь теснее сомкнула объятия и не вскрикнула, когда сладостная жестокость положила конец ее девству.

– Я не хотел этого, – пробормотал Аш.

Но это было уже много часов спустя (они не знали, сколько именно) и после того, как все повторилось еще раз. И еще раз, и еще…

– Я хотела, – прошептала Джали, лежавшая головой у него на плече, спокойная и расслабленная в его объятиях.

– Когда ты это поняла, ларла?

Джали ответила не сразу, но Аш уже думал о другом, и вопрос, еще недавно казавшийся праздным, выливался у него в уме в конкретные планы. Он пытался восстановить в памяти карту военно-геодезического управления, которую уже несколько месяцев изучал почти ежедневно, и решить, какой путь наиболее безопасен. Чем скорее они покинут Раджпутану и южные области Индии, тем лучше. У них есть лошади, но нет денег… Им понадобятся деньги, однако они не могут вернуться в лагерь. Джали немного повернула голову, и, ощутив холодное прикосновение серьги к плечу, Аш вспомнил, что сегодня в ушах у нее кроваво-красные рубины в золотой оправе и такие же рубины служат пуговицами ее ачкана. Если соблюдать осторожность, они сумеют продать камни по хорошей цене и будут продавать их один за другим по мере необходимости.

– Уже давно, – тихо проговорила Джали, отвечая наконец на вопрос Аша. – Месяц назад или больше, хотя я планировала все иначе. Разве могла я предполагать, что боги в милости своей пошлют песчаную бурю, в поисках спасения от которой мы вдвоем укроемся здесь, в пещере? Ты сочтешь меня бесстыдной, но я собиралась при первой же возможности прийти к тебе в палатку и умолять на коленях, коли ты не пожелаешь взять меня по своей воле… ибо я была в отчаянии и думала, что если только…

– О чем ты говоришь? – спросил Аш, отвлекаясь от своих мыслей.

– О правителе Бхитхора, – прошептала Джали и задрожала. – Я… я терзалась мыслью, что меня лишит девственности другой мужчина, которого я не знаю и не люблю и который не любит меня, но будет обладать мной по праву – из похоти или из желания породить от меня наследника. Старый мужчина и совершенно чужой…

Она содрогнулась всем телом, и Аш крепко прижал ее к себе:

– Не надо, ларла. Тебе больше нет нужды думать об этом. Никогда.

– Но я должна, – настойчиво проговорила Джали дрожащим голосом. – Нет, дай мне сказать. Я хочу, чтобы ты понял. С самого начала я знала, что должна буду беспрекословно подчиняться радже и что, даже если он не найдет меня желанной, он будет обладать мной, поскольку я женщина и его жена, а он хочет сыновей. Этого я не могла избежать. Но что он будет у меня первым и последним… что он возьмет меня без любви, а я покорюсь с отвращением и никогда, никогда не узнаю, что значит отдаться любимому мужчине и познать великое счастье быть женщиной, – этого я не могла вынести, а потому, сердце моего сердца, собиралась просить тебя, умолять на коленях, коли понадобится, избавить меня от такой участи. Ты сделал это, и я безумно рада. Никто никогда не отнимет у меня этих часов, не испортит и не осквернит их. И может быть – кто знает? – боги подарят меня еще одной милостью и я понесу после этой ночи. Я буду молить богов, чтобы мой первенец родился от тебя. Но даже если мне не будет ниспослано такое счастье, я познала любовь… и, познав ее, смогу вынести чужую похоть и свое унижение без особых переживаний.

– Тебе вообще не придется переживать! – горячо сказал Аш.

Запустив пальцы в волосы Джали, он запрокинул ей голову и принялся целовать ее лицо – глаза, лоб, виски, щеки, подбородок, губы, – шепча между поцелуями:

– Любимая моя… глупенькая моя… Неужели ты и вправду думаешь, что я отпущу тебя? Я бы мог сделать это раньше, но не теперь. Теперь это невозможно…

Он рассказал, как собирался просить ее убежать с ним, но потом скрепя сердце отказался от своего намерения, так как опасность слишком велика – для них обоих, но в первую очередь для нее. Но эта пыльная буря все изменила. Она и есть то самое чудо, в котором он так остро, так отчаянно нуждался. Она дает им возможность убежать, не вызывая подозрений и не опасаясь погони. Лошади с ними, и, если они тронутся в путь, как только ветер стихнет, они покроют много миль за ночь и к рассвету будут уже далеко за пределами досягаемости, ибо смятение и хаос, наверняка вызванные бурей в лагере, не позволят выслать поисковые отряды раньше утра. Когда же их нигде не найдут, все решат, что они погибли во время бури и лежат где-то под песчаным наносом среди холмов, а поиски тел скоро прекратят, поскольку местность на многие мили окрест изменилась после бури и слишком много оврагов и лощин занесено пылью и песком.

– Они оставят поиски через день-другой и двинутся в Бхитхор, – сказал Аш. – Им придется это сделать хотя бы из-за жары, если не по какой-то другой причине. И нам даже не нужно беспокоиться по поводу денег: мы продадим мои часы и твои рубины – серьги и пуговицы ачкана. На вырученные деньги мы сможем жить много месяцев. Возможно, даже несколько лет. Где-нибудь, где нас никто не знает: в Ауде, или в предгорьях на севере, или в долине Кулу. Я найду работу, а когда все забудут про нас…

Анджали покачала головой:

– Они не забудут. Про меня, возможно, и забудут – я особа незначительная. Но с тобой совсем другое дело. Ты можешь скрываться год или десять лет, но, когда ты снова объявишься – здесь, в Индии или в Билайте – и попытаешься заявить о своих правах на наследство, ты по-прежнему будешь оставаться офицером британской армии, который самовольно оставил службу, и тебя схватят и накажут. И тогда все станет известно.

– Да, – медленно произнес Аш. – Да, это верно. – В его голосе слышались удивленные нотки, словно он сделал неожиданное и неприятное открытие. В дурмане последних часов он начисто забыл о Корпусе разведчиков. – Я могу вообще никогда не возвращаться. Но… но мы будем вместе и…

Он умолк, потому что Анджали прижала ладонь к его губам.

– Нет, Ашок, – произнесла она умоляющим шепотом. – Не говори ничего больше. Пожалуйста, пожалуйста, не надо. Я не могу бежать с тобой. Не могу бросить Шушилу… Я обещала остаться с ней. Я дала слово и не могу от него отступиться…

В первый момент Аш не поверил девушке. Но когда он попытался заговорить, она еще крепче прижала пальцы к его губам и лихорадочно зашептала в темноте, объясняя, убеждая, умоляя. Каждое слово оглушало подобно удару молота. Шу-Шу любит ее, всецело от нее зависит и согласилась выйти замуж за раджу только при условии, что Анджали останется с ней. Она не может бросить свою маленькую сестру, оставить ее один на один с ужасами новой жизни. Ашок не понимает, как испугана и несчастна Шу-Шу, как отчаянно тоскует по дому. Как она страшится предстоящего брака с пожилым незнакомым мужчиной и грядущей жизни среди людей, чьи повадки и обычаи ей чужды, в окружении, столь непохожем на любимое и знакомое с детства. Шу-Шу еще совсем ребенок. Испуганный и смятенный ребенок…

– Разве смогу я быть счастлива, зная, что бросила ее? – прошептала Анджали. – Она моя младшая сестра, которую я люблю и которая любит меня, полагается на меня – и действительно нуждается во мне… Она всегда во мне нуждалась, еще с пеленок. Шу-Шу дарила мне любовь в те годы, когда у меня в жизни ничего больше не было, и, если я отступлюсь от нее сейчас, когда она сильнее всего во мне нуждается, я буду мучиться чувством вины до конца своих дней и никогда не прощу себя, никогда не забуду, что бросила ее… нарушила слово и… и предала ее…

Аш схватил Джали за запястье и оторвал ее руку от своего лица.

– Но я тоже люблю тебя. И тоже нуждаюсь в тебе. Неужели для тебя это ничего не значит? Неужели она тебе настолько дороже, чем я? А, Джали?

– Ты знаешь, что это не так, – рыдающим голосом проговорила Анджали. – Я люблю тебя больше жизни. Больше всех и вся на свете. Невыразимо, безоглядно. Разве я не доказала тебе это сегодня ночью? Но… но ты сильный, Ашок. Ты будешь жить дальше, ты сумеешь оставить все это в прошлом и обрести счастье без меня, и однажды…

– Никогда, никогда, никогда! – яростно перебил Аш.

– Ты сумеешь. И я тоже. Мы с тобой достаточно сильны для этого. Но Шу-Шу не такая, и, если я не останусь рядом с ней, чтобы подбадривать ее, когда она испугана, и утешать, когда она больна, печальна или тоскует по дому, она просто умрет!

– Вздор! – грубо сказал Аш. – Шушила наверняка гораздо сильнее, чем ты думаешь, и пусть в некоторых отношениях она еще ребенок, во многих других она дочь своей матери. О Джали, дорогая моя, любимая… я знаю, что она твоя сестра и что ты к ней глубоко привязана, но за всей этой застенчивостью и очарованием скрывается избалованная, эгоистичная и бесцеремонная девчонка, которая привыкла во всем добиваться своего. Ты слишком долго потакала ей, позволяла тиранить себя. Шушиле пора начать жить своим умом и понять наконец, что она уже не малое дитя, а взрослая девушка, которая через месяц станет женой, а в течение года матерью. Она не умрет. Ты сама не веришь в это.

Несколько мгновений Анджали молчала, а потом заговорила бесцветным, невыразительным голосом:

– Если Шу-Шу скажут, что я погибла во время бури и ей придется ехать в Бхитхор одной, она обезумеет от горя и страха и никто не сможет совладать с ней. Нанду здесь нет, а он единственный имел на нее влияние. Говорю тебе: я знаю ее, а ты нет. Несмотря на свою любовь к ней, я вижу все ее недостатки – как и свои собственные. Я знаю, что она избалованна, эгоистична и своевольна и что она дочь Джану-рани. Но я знаю также, что она добра, преданна и очень доверчива, и я не допущу, чтобы она умерла из-за меня. Допусти я такое, разве смог бы ты любить меня? Зная, что я тоже эгоистична и своевольна, а вдобавок вероломна? И еще жестока! Ибо я стала бы такой, когда бы подвергла опасности жизнь и рассудок младшей сестры ради собственного счастья.

– А мое счастье? – спросил Аш резким от боли голосом. – Мое счастье ничего не значит?

Но все было без толку. Никакие его слова не могли ничего изменить. Он использовал все доводы и возражения, какие только мог придумать, и под конец снова овладел Джали, с животной яростью, причинявшей боль и оставлявшей синяки на теле, но все же достаточно умело, чтобы вызвать у нее ответную реакцию, мучительную и сладостную одновременно. Но когда все закончилось и они, обессиленные и задыхающиеся, замерли в объятиях друг друга, она по-прежнему смогла сказать лишь одно: «Я не предам ее». И Аш понял, что Шушила победила, а он потерпел поражение. Он разжал руки, отстранился от Джали и лег навзничь, уставившись в темноту. Долгое время никто из них не произносил ни слова.

Было так тихо, что он слышал собственное дыхание и тихий металлический звон, доносившийся из внешней пещеры, – это одна из привязанных лошадей беспокойно мотала головой. Прошло порядочно времени, прежде чем Аш сообразил, что означает эта тишина: ветер стих, причем, по-видимому, уже довольно давно, так как он не помнил, когда в последний раз слышал вибрирующий гул, раскатывающийся по пещерам. Не меньше часа назад, а вполне возможно, и больше. Следовательно, чем скорее они тронутся в путь, тем лучше. Если они собираются вернуться в лагерь, разумнее сделать это под покровом темноты и надеяться, что в царящей там суматохе их прибытие не привлечет всеобщего внимания.

Джали, остававшейся несколько часов в обществе одного-единственного мужчины, придется несладко. Но пыльная буря послужит оправданием, а если они поторопятся, возможно, скандала удастся избежать по той простой причине, что ситуация, в которой они оказались, явно не располагала к флирту и сам лагерь, скорее всего, еще находится в таком беспорядке, что едва ли у многих найдется свободное время для досужих сплетен и домыслов. Если повезет, Джали отделается суровым выговором за то, что ускакала слишком далеко от сестры и дяди, и никто никогда не заподозрит… Внезапно в голову Ашу пришла новая мысль, и он резко сказал:

– Тебе нельзя возвращаться, Джали. Это слишком опасно. Он все равно узнает.

– Кто узнает? – Голос Анджали звучал сдавленно, словно она плакала. – Что узнает?

– Раджа. Он обнаружит, что ты не девственна, как только ляжет с тобой, и тогда быть беде. Вряд ли он простит такое или согласится взять женщину, принадлежавшую другому мужчине. Он захочет знать кто и когда, а если ты не скажешь, выбьет из тебя признание и отправит тебя обратно к сводному брату, с отрезанным носом и без приданого. А когда ты окажешься в руках своего драгоценного братца, он либо предаст тебя мучительной смерти, либо отрежет тебе ноги и оставит жить калекой в назидание другим женщинам. И какая тогда Шушиле будет польза от тебя? Нет, Джали, нет. Ты сожгла свои корабли и не можешь вернуться.

– Нет, могу, ведь я должна, – хрипло проговорила Анджали. – Он не узнает, потому что… – Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Потому что есть… разные способы.

– Какие способы? Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты просто не можешь знать…

– О разных уловках из арсенала шлюх? Но я знаю… – Она тяжело сглотнула. – Ты забыл, что меня воспитали служанки зенаны и что у любого раджи много женщин, помимо жен. Наложницы знают все приемы и хитрости для ублажения или обмана мужчин и свободно разговаривают о подобных вещах, поскольку больше им разговаривать не о чем и поскольку они считают, что все женщины должны владеть таким искусством… – Анджали на мгновение замолчала, а потом очень спокойно продолжила: – Я не хотела говорить тебе этого, но, если бы я не знала наверное, что сумею в нужный момент обмануть раджу, я бы не отдалась тебе.

Слова падали в темноту, точно капли ледяной воды, отражаясь тихим эхом от стен пещеры, и Ашу показалось, будто сквозь сердце у него проползла тонкая холодная струйка. И он сказал резко, с умышленной жестокостью:

– Полагаю, ты также подумала о том, что станет с ребенком – моим ребенком, – если ты забеременела? Его законным отцом будет раджа. Вдруг он захочет вырастить из него второго Нанду или Лалджи? Об этом ты подумала?

– Биджурама приставила к Лалджи нотч, а не мой отец, – просто ответила Анджали. – И я думаю, именно мать при желании может сформировать характер ребенка в первые годы жизни и направить его по правильному пути. Именно на нее он смотрит в детстве, а не на своего отца. Если боги пошлют мне ребенка от тебя, я не испорчу его, клянусь тебе. Я позабочусь о том, чтобы из него вырос принц, которым мы сможем гордиться.

– Какая мне будет польза от этого, если я никогда его не увижу? И возможно, даже не узнаю о его существовании?

На мгновение Ашу показалось, что Анджали не собирается отвечать на вопрос, но потом она прошептала:

– Прости меня. Я… я не подумала. Я хотела этого для себя одной, для своего собственного успокоения… Я поступила эгоистично… – Горло у нее сдавило от рыданий, но после короткой паузы она продолжила ровным голосом: – Но сделанного не поправишь, а будущее не в наших руках.

– Нет! Оно все еще в наших руках! Ты можешь уехать со мной – ради ребенка, если не ради меня. Обещай мне, что уедешь со мной, коли ты забеременела. Ведь это ты можешь сделать? Я не поверю, что Шу-Шу значит для тебя больше, чем мой ребенок, или что ты пожертвуешь его будущим ради нее. Обещай мне, ларла!

Ответом ему служило только эхо. Анджали молчала, но молчание ее было красноречивым и без слов повторяло то, что она говорила раньше: она уже дала слово Шу-Шу, и слово это нерушимо…

У Аша перехватило горло, однако в гневе своем он заговорил через силу, яростно бросая слова в непреклонную тишину:

– Неужели ты не понимаешь, каково мне будет жить, зная, что мой ребенок принадлежит другому мужчине, который вправе поступать с ним, как сочтет нужным? Продать любому, кого выберет, – как продали тебя с сестрой!

– У тебя… у тебя будут другие дети… – прошептала Анджали.

– Никогда!

– …а я не узнаю об этом, – продолжала Анджали, словно не услышав Аша. – Возможно даже, у тебя уже есть дети, ведь мужчины беспечно разбрасывают свое семя. Они считают в порядке вещей ложиться со шлюхами и женщинами легкого поведения и не задаются вопросами о возможных последствиях. Можешь ли ты сказать, что до этой ночи никогда не спал ни с одной женщиной?.. – Она ненадолго умолкла и, не дождавшись ответа, печально произнесла: – Нет. Едва ли я была первой. Надо полагать, у тебя была не одна женщина, вероятно – много. А коли так, разве можешь ты быть уверен в том, что где-то на свете не живет ребенок, который мог бы назвать тебя отцом? У мужчин так заведено: они покупают себе удовольствие, а получив его и расплатившись, уходят и больше не вспоминают об этом. И хотя сейчас ты говоришь, что никогда не женишься – возможно, так оно и будет, – я не думаю, что по природе своей ты предрасположен к аскетической жизни. Рано или поздно ты станешь спать с другими женщинами и, вполне вероятно, станешь отцом других детей, не зная и не думая об этом. Но я, если зачну, буду знать… и думать. Я буду носить ребенка под сердцем много месяцев и терпеть все недомогания, сопряженные с беременностью, а потом подвергнусь смертельной опасности и вынесу муки, чтобы дать ему жизнь. Если я заплачу такую цену, разве можешь ты позавидовать мне?.. Не можешь.

«Не можешь», – прорыдало эхо. И Аш действительно не мог. Джали была права. Мужчины беспечно разбрасывают свое семя, однако оставляют за собой право выбирать из плодов своих соитий, признавая свое отцовство или отрекаясь от него по своему усмотрению. Ашу никогда прежде не приходило в голову, что он может быть отцом, и сейчас он с ужасом осознал, что такое очень даже вероятно, ибо он никогда не принимал никаких мер предосторожности – надо полагать, потому, что думал, если вообще думал о подобных вещах, что о мерах предосторожности должны заботиться женщины.

Да, вполне возможно, где-то на свете сейчас живет его ребенок – на равалпиндской базарной площади, или в какой-нибудь задымленной лачуге в пограничных горах, или в беднейшем квартале Лондона. А если так и если Джали суждено родить от него, претерпев опасности и муки родов, разве вправе он заявлять о своих притязаниях на ребенка? Или даже утверждать, что станет для него лучшим отцом, чем неизвестный правитель?

Аш попытался заговорить, но не смог. Рот у него судорожно кривился, словно после глотка едкой кислоты, да и сказать больше было нечего. Эхо стихло, снова воцарилась тишина, и вскоре он услышал шорох в темноте и понял, что Джали надевает узкие шаровары, которые он снял с нее – как давно? Внезапно Ашу показалось, что с тех пор прошла целая жизнь, и на него накатило чувство безразличия, безысходности и полной опустошенности. Воздух в пещере вдруг показался таким холодным, что он задрожал всем телом, и громкий нелепый стук собственных зубов напомнил ему, что, если они не найдут ачкан Джали и остатки его рубашки, ужасного скандала не миновать, ведь тогда им придется вернуться в лагерь полуголыми. Он нашарил в темноте свои бриджи и башмаки, устало поднялся на ноги, чтобы их надеть, а когда застегнул ремень и убедился, что из карманов ничего не выпало, отрывисто спросил:

– Где твой кафтан?

– Не знаю… – В голосе Анджали слышалась такая же бесконечная усталость, какая владела им самим. – Он был у меня на голове, и, должно быть, я уронила его, когда услышала твои крики.

– Ну, ты всяко не можешь вернуться без него, – грубо сказал Аш. – Будем ходить кругами, покуда не найдем кафтан. Дай руку. Глупо будет снова потерять друг друга в темноте.

Рука Анджали, холодная и словно чужая, не сжала его ладонь, а осталась вялой и безжизненной, и он держал ее, как держал бы руку постороннего человека, – слабо, безучастно и лишь для того, чтобы находиться в соприкосновении со спутницей, когда они медленно пробирались в непроглядном мраке вдоль скалистой стены.

На поиски ачкана у них ушел почти час. С рубашкой дело обстояло проще: Аш бросил ее возле лошадей в главной пещере, а теперь, когда буря закончилась, входной проем вырисовывался в разлитой вокруг черноте серым вытянутым прямоугольником, послужившим для них ориентиром.

В глубине пещеры было холодно, но снаружи воздух был горячий, недвижный и насыщенный запахом пыли, и в небе тускло мерцали немногочисленные звезды, словно подернутые дымкой. Луна скрывалась либо за холмами, либо за пыльными облаками, и долину накрывала густая тень, но после кромешной тьмы пещер земля и небо показались на удивление светлыми, и Аш не сразу сообразил, что это объясняется не только тем, что буря на много миль окрест устлала землю белесым покровом из речного песка и пыли, но еще и близостью рассвета.

Он испытал неприятное потрясение, ибо никак не предполагал, что столько времени могло пролететь незаметно для него. Он думал, они находились в пещере два или три часа, от силы четыре. А оказывается, прошла целая ночь, и его план незаметно доставить обратно Джали в лагерь под покровом тьмы, пользуясь всеобщим смятением, рухнул. Ко времени, когда они доберутся туда, взойдет солнце. Неудивительно, что луны нигде не видать: она зашла несколько часов назад. Звезды уже угасали, и, несмотря на пыль, в воздухе слышался запах утра – слабый, не поддающийся определению запах, который предвещает наступление нового дня так же определенно, как первые проблески зари и петушиный крик.

– Прибавь ходу! – велел Аш, пуская Бадж Раджа в галоп.

Но через минуту лошадь Джали споткнулась и перешла на неровную рысь, и ему пришлось повернуть обратно.

– Думаю, это просто камушек, – сказала Джали, спешиваясь.

Но это оказался осколок кремня, острый как стекло. Он вонзился в ногу лошади так глубоко, что Аш – за отсутствием ножа и хорошего освещения – провозился почти десять минут, пока не извлек его. Но лошадь все равно продолжала хромать, поскольку порез был глубоким.

– Ты сядешь на Бадж Раджа и как можно скорее вернешься в лагерь, – решил Аш. – А я подъеду позже. В данных обстоятельствах тебе лучше появиться там одной. Ты скажешь, что мы потеряли друг друга во время бури, ты провела ночь в пещере и пустилась в обратный путь, едва начало светать. Такое объяснение вызовет меньше подозрений. Ты скажешь, что не знаешь, где я.

– Когда я приеду на твоей лошади? А ты на моей? Да никто в жизни не поверит! – презрительно сказала Анджали. – И никто не поверит, что ты позволил мне потеряться.

Аш хмыкнул:

– Да, пожалуй. Объяснять придется многое, а сейчас я не в состоянии придумать достаточно правдоподобную историю. В любом случае чем меньше лжи мы нагородим, тем лучше.

– Нам вообще не нужно лгать! – отрезала Анджали. – Мы скажем правду.

– Всю правду? – сухо осведомился Аш.

Анджали не ответила, но молча вскочила в седло, и они двинулись дальше шагом. По-прежнему было темно, и в тишине не слышалось ни звука, кроме поскрипывания седел да приглушенного стука лошадиных копыт по земле, покрытой толстым слоем пыли, однако Аш знал, что девушка плачет. Плачет беззвучно, с широко открытыми глазами, как в далеком прошлом, когда она была девочкой по имени Каири-Баи и страдала.

Бедная маленькая Каири-Баи. Бедная Джали… Он не оправдал надежд обеих, сначала забыв одну, а теперь обвиняя другую потому только, что она захотела урвать краткий миг счастья в своей однообразной подневольной жизни и собиралась сохранить это в тайне – не ради себя самой, но ради Шушилы, ибо если раджа отвергнет ее и с позором отправит обратно к Нанду, что станется с ее болезненной, истеричной, эгоистичной сестрой? Нет, винить Джали несправедливо. Но падать с высот любви, восторга и безумной надежды было слишком болезненно, а безобразное видение служанок и наложниц, обучающих младших девушек тонкостям секса, вызвало у Аша такое отвращение, что в какой-то ужасный миг он задал себе вопрос, не прибегла ли Джали к неким уловкам из арсенала шлюх, чтобы искусно усилить пережитый им физический экстаз, и испытывала ли она сама наслаждение или просто симулировала, чтобы прибавить остроты его ощущениям.

Это подозрение исчезло так же быстро, как появилось. Существовавшая между ними незримая связь, благодаря которой сейчас он знал, что она плачет, не могла обмануть его, когда они лежали, сплетенные в объятиях, но неприятный осадок в душе остался – достаточно неприятный, чтобы отбить у него всякое желание разговаривать. Хотя надо отдать Ашу должное: он стыдился, что причиняет Джали боль и хранит молчание, вместо того чтобы протянуть руку и утешить ее.

Не следовало заканчивать на столь печальной ноте эпизод, ради которого она так рисковала и счастливое воспоминание о котором надеялась бережно хранить в душе, дабы искать в нем утешения в течение грядущих безрадостных лет. Аш знал, что, если отпустит ее вот так, не сказав ни слова и даже не дотронувшись до руки, он будет жалеть об этом до конца своих дней. Но в данный момент он не находил в себе сил ни для первого, ни для второго, потому что сам испытывал невыносимо горькое разочарование и, сокрушенный безмерной усталостью и сознанием поражения, находился в странном оцепенении и апатии, словно оглушенный ударом боксер, упавший на колени и смутно понимающий, что должен подняться на ноги до истечения десяти секунд, но неспособный совершить над собой усилие. Он заговорит с Джали немного погодя. Попросит прощения и скажет, что любит ее и всегда будет любить, пусть даже сама она любит его не настолько сильно, чтобы оставить Шушилу ради него… Странно было думать, что Джану-рани даже после своей смерти нанесла удар им обоим через свою дочь, которая отнимает у них надежду на счастье и губит их жизни…

Последняя звезда погасла в бледном свете, что растекался над горизонтом и рассеивал тьму, перекрашивая долину из черного в жемчужно-серый цвет, на фоне которого выступали беспорядочно раскиданные валуны и редкие кусты, не отбрасывавшие тени. Они уже выехали из долины на открытую местность. Далеко впереди над широким амфитеатром равнины вздымалась скала, вырисовавшаяся темным силуэтом на сером небе. Именно там они оставили ратху и охрану накануне вечером, и при виде ее Аш вздохнул с облегчением, ибо вчера он не удосужился хорошенько запомнить местность и сейчас слабо представлял, где они находятся. Зубчатая скала служила отличным ориентиром посреди бесцветной голой равнины, и оттуда они без особого труда найдут дорогу в лагерь. Но небо на востоке уже начинало желтеть, и Аш мрачно подумал, что скоро взойдет солнце и озарит их своим беспощадным светом, грязных, растрепанных и все еще находящихся на значительном расстоянии от лагеря.

Он посмотрел на Анджали и увидел, что она изнемогает от усталости и совершенно не обращает внимания, куда едет. Бессильно сгорбившись в седле, она позволяла хромой лошади самой выбирать путь между камнями и низкими кустами. Даже в полумраке было видно, что кафтан у нее измят самым прискорбным образом и что она не особо преуспела в попытках заплести в косу густые спутанные волосы, используя пальцы вместо гребня. Она отворачивала от него голову, чтобы скрыть слезы, но даже если бы Аш давно не понял шестым чувством, что она плачет, ее выдал бы свет занимающейся зари, в котором влажно поблескивал контур отвернутого лица.

Вероятно, таким же шестым чувством Джали почувствовала взгляд Аша. Она расправила плечи и, подняв руку якобы с целью поправить волосы, стерла со щеки предательскую влагу непринужденным движением, способным обмануть любого.

Но Аша оно не обмануло, и сердце у него мучительно сжалось от любви. Столько благородства было в этом незначительном, с виду случайном жесте и в решимости, с какой девушка выпрямила спину! Она не просила о сострадании, а собиралась скрыть свое горе и встретить будущее мужественно, без жалоб и сетований.

В жилах Джали текла славная кровь раджпутов, горячность и безрассудная отвага которых охлаждались и уравновешивались казацкой кровью, доставшейся ей в наследство от деда, старого Сергея Водвиченко – трезвого и расчетливого наемника благородных кровей, который продавал свой меч покупателям, предлагавшим наивысшую цену, выигрывал сражения для Ранджита Сингха, Холкар и Синдии Гвалиорского и завещал свои карие глаза с золотыми крапинками и широкие скулы внучке Анджали, принцессе Каридкота.

Раджпуты и казаки… странное сочетание и маловероятное. Но в результате этого сочетания появилась Джали, любящая, преданная и страстная, которая, помимо отваги, обладала еще особого рода тихой стойкостью духа – качеством более редким и гораздо более ценным, чем отвага, – и достаточной силой воли, чтобы выполнять данные однажды обещания даже ценой собственного счастья.

Аш однажды дал ей обещание – и забыл о нем. Частично его оправдывало то, что тогда ему едва стукнуло одиннадцать. Однако он со стыдом сознавал, что, если бы дело обстояло наоборот и не он, а Джали дала аналогичное обещание, она бы никогда не забыла и не нарушила свое слово. Джали, как и Уолли, понимала подобные вещи удручающе буквально, и Ашу пришло в голову, что в некоторых отношениях эти двое удивительно похожи.

Он скривил губы, исполненный презрения к самому себе, и протянул руку к Джали. Но – слишком поздно. В следующий миг она встала на стременах и указала на некий объект, который неуклюже двигался в полумраке по равнине прочь от темной громады скалы, похожий на некое доисторическое двугорбое животное. Это была ратха.

– Посмотри! – воскликнула Анджали. – Это Шу-Шу! Значит, они тоже не вернулись в лагерь.

Но это была не Шу-Шу, а Кака-джи и возница ратхи.

Аш привстал на стременах и закричал во все горло, а потом пришпорил коня и пустился галопом вперед, оставив позади Джали, кашляющую в белых облаках пыли, взметенной копытами Бадж Раджа. К тому времени, когда она подъехала к ним, Кака-джи уже рассказал свою историю и выслушал часть их истории, и Ашу не пришлось давать никаких советов, потому что старику оказалось достаточно одного взгляда на Анджали.

– Ужас! – испуганно воскликнул Кака-джи. – Сейчас же забирайся в ратху, дитя мое! – Он бросился к ней, чтобы помочь спешиться, а потом повернулся к Ашу и только сейчас заметил его изодранную рубашку. – Будет лучше, если все решат, что мы провели ночь вместе, – решил Кака-джи, переводя взгляд с одной прискорбно потрепанной фигуры на другую. – Нет… – Он вскинул ладонь, пресекая возможные возражения, а затем подсадил племянницу в ратху и повернулся к вознице. – Баду, если кто-нибудь спросит, скажешь, что сахиб вернулся с раджкумари всего через пару минут после начала пыльной бури и что она пряталась в ратхе, а мы втроем лежали под ней. Это приказ. И если я услышу какие-нибудь толки иного рода, то буду знать, кто проговорился и кого наказывать. Ты понял?

– Слушаюсь, Рао-сахиб, – невозмутимо произнес возница, отдавая честь прикосновением полусогнутой ладони ко лбу.

Это был пожилой мужчина, переведенный на нынешнюю должность после гибели предыдущего возницы, утонувшего в реке. Он уже много лет служил княжеской семье и зарекомендовал себя надежным человеком, который выполнит любой приказ и не станет болтать лишнего.

– А вы, сахиб, – повелительно сказал Кака-джи, снова поворачиваясь к Ашу, – вы снимете эти лохмотья и наденете мою рубашку. Я же закутаюсь в шали, что лежат в ратхе. Вам решительно не пристало появляться в лагере полуголым. Чем меньше разговоров мы вызовем, тем лучше, а посему не спорьте со мной.

Аш и не собирался спорить. Когда он переоделся, Кака-джи присоединился к племяннице в ратхе и велел вознице трогать. Волы прекратили жевать жвачку и покорно потрусили вперед, а Аш двинулся за повозкой, ведя лошадь Анджали в поводу и держась в стороне, подальше от клубов пыли. Слыша возбужденный голос Кака-джи, рассказывающего Джали о событиях минувшей ночи, он понял, что им повезло вдвойне, поскольку старика гораздо больше интересовали собственные приключения, нежели времяпрепровождение племянницы и сахиба.

Кака-джи принял без вопросов короткий бесцветный отчет Аша, но зато не пожалел красок, с энтузиазмом описывая собственные злоключения. Похоже, ни он, ни Мулрадж, ни Шушила долгое время не замечали приближения пыльной бури, но в конце концов Мулрадж, как и Аш, случайно оглянулся через плечо и увидел, что небо позади стало грязно-коричневого цвета. Стражники и возница ратхи тоже ведать ничего не ведали: они сидели, куря и болтая, в неглубокой расселине среди камней, глядя в сторону ясного неба, защищенные от ветра скалой, полностью загораживавшей от взора восточный горизонт. К тому времени буря находилась еще довольно далеко, но неслась на них с такой бешеной скоростью, что все сразу поняли: если они надеются вернуться обратно в лагерь до первого удара стихии, нельзя терять ни минуты, тем более тратить время на поиски двух других участников верховой прогулки.

Кака-джи не сказал этого со всей определенностью, но Аш прекрасно понял, что в решающий момент жизненно важными как для Каридкота, так и для Бхитхора представлялись безопасность и здоровье только одной невесты – юной прелестной Шу-Шу, чья красота (вкупе со значительным приданым) примирит раджу с необходимостью жениться в придачу на ее невзрачной сводной сестре-полукровке. Ни Нанду, ни раджа не станут особо убиваться из-за гибели Каири-Баи, но утрата Шушилы сулит беду обоим, ведь даже если Каири-Баи останется в живых, правитель Бхитхора никогда не возьмет ее в жены вместо сестры.

Бракосочетание отменят, и огромные деньги, потраченные Нанду на подарки, взятки, наряды и драгоценности для приданого сестер и на нелепо пышную свиту, отправленную с ними на юг, окажутся выброшенными на ветер, и он обезумеет от ярости. Многие головы слетят с плеч – Кака-джи и Мулрадж знали это, как знали и то, что их собственные головы будут в числе первых. Сейчас, когда зловещее бурое пятно разрасталось, заволакивая небо и расползаясь по всему горизонту, они не могли терять время на поиски Каири-Баи и Пелам-сахиба, которым придется самим позаботиться о себе. В первую очередь необходимо было доставить Шушилу обратно в лагерь, пока не разразилась буря: пусть в собственном шатре она подвергнется такой же опасности, как и среди скал, но, по крайней мере, случись с ней беда, от них не потребуют объяснений, каким образом она там оказалась.

Мулрадж всмотрелся в пыльное облако, быстро произвел расчеты и, поступившись условностями и приличиями, посадил Шушилу на круп позади себя и помчался во весь опор, а Кака-джи поскакал за ними с лошадью девочки в поводу. Стражники, все еще не знавшие о приближении бури, увидели летящего галопом Мулраджа, за спиной которого сидела раджкумари, цепляясь за него, точно мартышка, и вскочили на ноги, ожидая, что он остановится, но Мулрадж пронесся мимо по направлению к лагерю. Едва успев выслушать объяснения подоспевшего Кака-джи, мужчины вскочили в седла и пустились следом, прихватив с собой служанку.

Кака-джи не присоединился к ним. Он велел стражникам взять лошадь Шушилы и его, а сам предпочел остаться возле ратхи, возница которого, сообразив, что не успеет добраться к лагерю до начала бури, торопливо укрывал волов в расселине скалы.

– Мы подождем здесь мою племянницу и сахиба. Они скоро вернутся и испугаются, не найдя нас здесь, – сказал Кака-джи, с тревогой глядя в сторону холмов. – Раджкумари не пристало возвращаться в лагерь верхом, в сопровождении одного лишь сахиба, а они не заставят долго себя ждать.

Но минуты шли, а отсутствующие всадники все не появлялись. Старый Баду, возница, задним ходом завел ратху как можно дальше в расселину, а потом выпряг волов, протащил в тесное пространство за повозкой и там стреножил, после чего достал ковры, шали и подушки, предохранявшие раджкумари и служанок от тряски, и наспех соорудил из них занавес для защиты от бури, с ревом надвигавшейся на них. В воздухе уже слышался запах пыли и песка, но Кака-джи все ждал, надеясь с минуты на минуту увидеть лошадей, галопом несущихся к нему. Только когда первая волна пыли ударила с противоположной стороны в скалу, служившую для них укрытием, он позволил Баду затащить себя в ратху. Там два старика, оглушенные и полузадохшиеся, и просидели все время, пока бушевала буря.

Кака-джи описывал свои страдания в высшей степени красочно и с большим удовольствием. Но он тоже не знал точно, сколько времени продолжалась буря, а когда все закончилось и снова воцарилась тишина, они с Баду уснули и пробудились, когда небо уже начинало бледнеть. Пожилой господин сказал, что очень боялся за свою племянницу и сахиба, полагая, что буря настигла их на открытой местности, где нет никаких укрытий. Они с Баду собирались отправиться на поиски, но едва успели тронуться, как услышали крик сахиба.

Кака-джи не усомнился в правдивости истории Аша и не подумал расспрашивать племянницу, поскольку, испытав на собственной шкуре все сопряженные с бурей неудобства, был твердо убежден, что между ними не могло произойти ничего предосудительного. Даже самый похотливый мужчина и самая страстная молодая женщина не стали бы помышлять о подобных вещах, а тем более осуществлять их на практике, задыхаясь под намотанными на голову тряпками, с забитыми пылью глазами, ноздрями и ртами. По мнению Кака-джи, пыльная буря служила более верным залогом пристойного поведения, чем дюжина компаньонок, хотя он все равно счел необходимым строго-настрого наказать Анджали никому не говорить, что она провела ночь не в ратхе. Никому, даже Шу-Шу.

– Ты скоро выйдешь замуж, – сказал Кака-джи, – а невесте не пристало находиться наедине с посторонним мужчиной, даже если он сахиб. Вокруг слишком много болтунов, которые находят удовольствие в злословии, а коли о тебе станут распускать гнусные сплетни, раджа и твой брат будут очень недовольны. Поэтому ты скажешь, что добралась до ратхи буквально за секунду до начала бури и оставалась в нем всю ночь.

Анджали молча кивнула в ответ. Она слишком устала, чтобы говорить, слишком устала, чтобы благодарить судьбу, которая сначала позволила ей с Ашоком попасть в пыльную бурю, а потом послала дядю, чтобы спасти их обоих от скандала. Слишком устала, чтобы хотя бы думать…

Уже стало совсем светло, и вскоре взошло солнце, и золотой луч, проникший в щель между расшитыми занавесями, озарил внутренность ратхи. Джали заснула и спала до самого прибытия в лагерь.

Разбуженная Кака-джи, сообщившим утешительную весть, что с Шушилой все в порядке, она выпала из ратхи в объятия Гиты, и та торопливо увела ее в шатер и уложила в постель.

25

Прибытие ратхи вызвало легкое волнение, но и только. Аш не ошибся в своем предположении: лагерь пострадал от бури слишком сильно, чтобы задаваться вопросами насчет одного-единственного необычного обстоятельства, когда сотни других, потрясающих воображение, настойчиво требовали внимания.

Даже внезапное драматическое возвращение Мулраджа с младшей невестой накануне вечером осталось практически незамеченным, поскольку к тому времени весь лагерь, охваченный лихорадочным волнением, спешно принимал меры к защите от пыльной бури. Палаточные колышки вбивались глубже в землю, растяжки туго натягивались, и все предметы, которые могло унести ветром, надежно закреплялись на месте или куда-нибудь прятались. Саисы, погонщики волов и пастухи искали укрытия для своих животных, а махауты торопливо перегоняли через реку слонов и приковывали цепями к толстым стволам в пальмовой роще, дабы они, обезумев от страха, не сорвались с привязей и не принялись носиться по лагерю, круша все на своем пути.

Мало у кого нашлось время бросить хотя бы мимолетный взгляд на Мулраджа и Шушилу, которые галопом промчались между приведенными в боевую готовность палатками за считаные минуты до того, как буря налетела на лагерь. А пока стихия бушевала, все скорчившись сидели в своих убежищах, с надетыми на рот и нос повязками от пыли, либо прилагали ожесточенные усилия к тому, чтобы их палатки, повозки и самодельные укрытия не унесло ветром или не перевернуло.

Когда же буря закончилась, произведенные ею разрушения оказались столь значительными, что все были заняты единственно мыслями об устранении бесчисленных повреждений и поломок, и прибытие ратхи с раджкумари Анджали и ее дядей, которых буря застигла на равнине, вызвало в лагере облегчение, но не возбудило особого интереса. Как Аш и предполагал, все были поглощены другими заботами, и его собственное маловпечатляющее возвращение – он ехал медленной рысью, ведя в поводу хромую кобылицу, – не привлекло ничьего внимания, если не считать его личных слуг.

Палатка Аша устояла под натиском бури, но в отличие от Анджали он не сомкнул глаз в тот день. Лагерь пострадал даже сильнее, чем он ожидал, и было очевидно, что ему, Мулраджу и всем дееспособным мужчинам и женщинам придется изрядно потрудиться, чтобы привести все в порядок.

Если учесть колоссальную численность свиты, сопровождающей невест, было даже удивительно, что во время бури погибло всего три человека, а из примерно сотни пострадавших большинство отделалось синяками и царапинами. С животными дело обстояло гораздо хуже: почти все они обезумели от паники в удушливых пыльных тучах, и очень многие погибли, переломали ноги или убежали в неизвестном направлении.

Осматривая груды разнообразного мусора, сломанных палаточных каркасов, рваной парусины, спутанных растяжек и бесчисленные наносы песка и пыли, образовавшиеся вокруг каждого предмета и объекта, оказавшегося на пути ураганного ветра, Аш мог только радоваться близости реки, которая, хотя и явилась источником колоссального количества песка, засыпавшего лагерь, служила также неисчерпаемым источником воды. Отсутствие воды в таких обстоятельствах да по такой жаре стало бы последней каплей. Аш возблагодарил небо за эту малую милость и отправился на поиски Мулраджа, чтобы обсудить с ним ход восстановительных работ.

Многие палатки сорвало и унесло ветром или повалило на людей, в них прятавшихся, но у дворцовых стражников хватило ума снять большую палатку для дурбаров и использовать парусину для укрепления шатра Шушилы и палаток придворных дам. Как следствие, они и Джоти испытывали меньше неудобств, чем все остальные, и не подвергались серьезной опасности. Но, не зная этого, они натерпелись жуткого страха, и в результате Анджали, ожидавшая града вопросов, с облегчением обнаружила, что всем гораздо интереснее рассказывать о собственных переживаниях и ей не придется лгать. И не придется вообще говорить что-либо. От нее требовалось только слушать.

– Тебе повезло, что ты спокойно просидела всю бурю в ратхе, – сказала Шу-Шу, выражая мнение всех присутствующих, за исключением Джоти, который сочувствовал Анджали, пропустившей увлекательное приключение.

– Ты не представляешь, как было здорово, Каири! – воскликнул Джоти. – Шатер ходил ходуном на ветру, и под него наметало все больше и больше пыли. Я заставил Шу-Шу залезть под мою кровать и накрыл ее шалями, потому что она выла, рыдала и орала, что сейчас шатер рухнет на нас и мы все задохнемся. Тут такой шум стоял!

– Я не выла, – сердито возразила Шу-Шу.

– Очень даже выла – как шакал. Как шесть шакалов!

– А вот и нет!

– А вот и да!..

Разговор перешел в перепалку, и ни тогда, ни впоследствии никто не потрудился спросить Анджали, где ее застигла буря и как она умудрилась добраться до Кака-джи и ратхи.

С вечерними конными прогулками и посиделками в палатке для дурбаров было покончено. И Аш, и Мулрадж были слишком заняты, чтобы тратить время на светские мероприятия, а поскольку Джоти целыми днями ходил за ними по пятам, тараторя без умолку и не сомневаясь, что оказывает ценную помощь, к вечеру Аш валился с ног от усталости и с радостью пользовался возможностью лечь спать пораньше. Лишь Кака-джи по-прежнему заглядывал к племянницам поболтать перед сном, но долго не задерживался, находя общение с ними скучным в отсутствие других собеседников.

Словно извиняясь за налетевшую не по сезону бурю, погода установилась на диво хорошая. Днем температура воздуха не поднималась выше тридцати двух градусов, а ночи снова стали прохладными. Но никому не хотелось попасть в очередную пыльную бурю, и люди трудились как каторжные, чтобы устранить все повреждения и поломки и поскорее продолжить путь. Их усердие объяснялось не только страхом второй бури: все уже безумно устали от кочевой жизни и горели желанием остановиться на длительный отдых и насладиться роскошью Бхитхора и празднествами, сопутствующими бракосочетанию.

Почти всех убежавших животных нашли и пригнали обратно в лагерь, свежий корм для них раздобыли, и провизии по-прежнему хватало, хотя и не с избытком: Аш объездил все окрестности, закупая скудные партии продовольственных припасов у деревенских жителей, тоже сильно пострадавших от бури. Работа по ремонту палаточных каркасов и повозок шла полным ходом, и по лагерю разносился непрестанный стук молотков и визг пил, но было ясно, что, несмотря на все рвение людей, пройдет еще неделя, самое малое, прежде чем можно будет отдать приказ к выступлению.

На самом деле времени потребовалось чуть больше – восемь дней, и все это время Аш ни разу даже мельком не видел ни Анджали, ни Шушилу, по горло занятый делами. Однако Кака-джи и Джоти сообщали ему разные незначительные новости о них, и он твердо решил повидаться с принцессами, как только лагерь снимется с места, хотя бы для того, чтобы помириться с Джали. Это он может сделать в присутствии любого количества людей: есть слова и знаки, которые она поймет, а для него совершенно невыносимо думать, что он расстанется с ней, не сказав напоследок о том, как сожалеет о своем обидном поведении и будет любить ее до конца своих дней. Он никак не может отпустить Джали, не попросив прощения и не стерев у нее из памяти горького воспоминания о своей грубости. Если бы не это, он постарался бы избежать встречи с ней: увидеть ее снова значило загнать нож еще глубже себе в сердце. И в сердце Джали.

Аш полагал, что возможность нанести визит в палатку для дурбаров вскоре представится, но приглашения все не поступало, а когда он упомянул об этом в разговоре с Кака-джи, старик небрежно пожал плечами и сказал, что сахибу не стоит беспокоиться на сей счет.

– Вы бы ужасно скучали. Мои племянницы готовятся к прибытию в Бхитхор и не в состоянии говорить ни о чем другом, кроме того, какие сари и какие драгоценности они наденут.

Это было не похоже на Джали, и Аш не удержался, чтобы не высказать свое мнение. Кака-джи согласился с ним и с довольным смешком сказал, что, вообще-то, проблема нарядов волнует главным образом Шу-Шу, а Каири, как он подозревает, просто усиленно поддерживает разговоры на эту тему, дабы отвлечь сестру от тяжелых мыслей.

– И правильно делает, – одобрительно заметил Кака-джи. – Все, что может занять внимание Шу-Шу и удержать ее от слез и сетований, идет во благо всем нам.

Джоти подтвердил мнение дяди, но в более резких выражениях, поскольку не одобрял всего этого шума, поднятого вокруг тряпок, а Мулрадж дал понять, что сейчас, когда они почти достигли Бхитхора, им с сахибом лучше держаться подальше от палатки для дурбаров, ибо раджа слывет ярым сторонником этикета.

Ничего не добившись окольным путем, Аш послал слугу спросить, когда он может нанести раджкумари визит, и получил цветистый, но уклончивый ответ, сводящийся к тому, что в данный момент Шушила-Баи неважно себя чувствует и потому вынуждена отложить великую честь принять сахиба на неопределенное время. Отказ был подслащен многочисленными комплиментами, но оставался отказом. Неужели Джали, как и Мулрадж, считает, что им с сестрой разумнее соблюдать строгое затворничество теперь, когда они находятся в непосредственной близости от владений своего будущего мужа? Или она действительно решила никогда больше не видеться с Ашем? В любом случае это означало, что у него не осталось возможности помириться с Джали и что воспоминание о том, как плохо они расстались, будет мучить его до конца жизни: наказание, и справедливое.

Но он судил об Анджали неверно. Она не имела привычки лелеять свои обиды и не винила Аша за внезапный приступ отвращения. Причина этого чувства была для нее так же ясна, словно он высказал свои мысли вслух. Она слишком хорошо его знала и понимала, что в самом скором времени он перестанет злиться, раскается в своем поведении и начнет мучиться вопросом, а не обиделась ли она на него. У нее еще оставалась возможность доказать Ашу, что она на него не в обиде. Очень простая.

Однажды вечером, после долгого утомительного дня, проведенного в седле, Аш получил корзину апельсинов из рук одного дворцового слуги, пояснившего, что это подарок от раджкумари Анджали. Раджкумари сожалеет, что недомогание младшей сестры мешает им принять сахиба, но надеется, что сам сахиб пребывает в добром здравии и с удовольствием съест фрукты. Аш посмотрел на апельсины, сердце у него бешено заколотилось, голова пошла кругом, и несколько мгновений он отчаянно боролся с непреодолимым желанием вырвать корзину из рук мужчины и тут же обшарить ее в поисках письма, которое наверняка там находилось. Овладев собой, он наградил посыльного, унес корзину в палатку и высыпал апельсины на кровать, однако ничего не нашел.

Но что-то же там должно быть, иначе зачем Джали стала бы присылать традиционный подарок в виде фруктов? Подобные жесты внимания не в ее духе, а устное послание, сопроводившее подарок, безусловно, не содержало никакого скрытого смысла. Аш принялся внимательно осматривать апельсины один за другим и на кожуре пятого обнаружил крохотный надрез, словно сделанный острием ножа. Он разорвал кожуру, и отчаяние мгновенно схлынуло. Тошнотворная тревога последних дней, мучительное чувство вины и ненависти к себе, боль утраты разом отступили, когда он увидел послание Джали и вновь исполнился надежды, ощутив прилив сил и напрочь забыв о недавней усталости и нервном напряжении.

Она не написала ему. В этом не было необходимости, ибо она прислала нечто, сказавшее Ашу больше, чем могло сказать самое длинное письмо, – половинку перламутровой рыбки, которую он однажды уже получил от нее той далекой ночью, когда покидал Гулкот.

Аш долго стоял неподвижно, пристально глядя на кусочек перламутра, но не видя его. Он вновь переживал события той ночи. Вспоминал тишину, свой страх и настойчиво шепчущие голоса; снова видел лунный свет, мерцающий на снежных пиках Дур-Хаймы и заливающий балкон Павлиньей башни холодным сиянием, которое сверкнуло на жемчужной серьге Хиралала, а потом заблестело на перламутровой рыбке – самом дорогом сокровище Джали.

Она отдала ему свой талисман, поскольку хотела, чтобы браслетному брату сопутствовала удача, и поскольку любила его. А он разломал рыбку пополам и сказал, что они должны хранить половинки и что однажды, когда он вернется, они сложат обе половинки и склеят в единое целое. И теперь Джали вернула ему его половинку, зная, что он поймет смысл послания: они с ним по-прежнему две половинки целого и, покуда они живы, всегда остается надежда, что однажды, в далеком будущем, когда их поступки перестанут иметь значение для окружающих, им удастся воссоединиться. Надежда призрачная, но обрести сейчас хоть какую-то надежду – все равно что наткнуться на спасительный родник после многодневных скитаний по раскаленной пустыне. И даже если ей не суждено сбыться, сам по себе кусочек перламутра служит ясным доказательством того, что Джали по-прежнему любит его и все ему простила.

Аш нежно дотронулся до перламутра, точно до живого существа, и пелена слез застила ему глаза. И, только сморгнув слезы, он понял, что Джали прислала не его половинку талисмана, а свою, которую много лет носила у сердца, в теплой ложбинке между грудей, – перламутровая пластинка до сих пор хранила запах ее кожи, слабый аромат сухих лепестков розы. Это было дополнительное послание от нее, нежное и интимное, как любовный поцелуй, и Аш прижал кусочек ракушки к щеке, испытывая неописуемое блаженство.

Деликатное покашливание возвестило о появлении Гулбаза и кхидматгара с ужином, и Аш сунул половинку талисмана в карман, торопливо уложил апельсины обратно в корзину и вышел из палатки, чтобы поесть с аппетитом, какого уже давно не чувствовал.

Когда ветер или погода не препятствовали, он предпочитал есть на открытом воздухе, а не в палатке, и сегодня вечером стол накрыли под кикаром, чьи желтые, похожие на мимозу соцветия насыщали теплый воздух сладковатым благоуханием и сыпали пыльцу на скатерть, блюда и темноволосую голову Аша. Небо еще розовело в последних лучах заката, но ко времени, когда ужин был съеден и кофе выпит, на нем высыпали частые звезды, и Аш сидел под ними, куря сигарету, думая о Джали и давая обещание ей и себе. Обещание, что он никогда не женится ни на ком другом и, даже если им никогда больше не суждено свидеться, всегда будет считать ее своей женой и, выражаясь словами брачной клятвы, «хранить ей верность, покуда смерть не разлучит их».

В палатке горела лампа, и Аш слышал, как Гулбаз ходит там, доставая и выкладывая на кровать ночную рубашку. Осененный внезапной мыслью, Аш окликнул слугу и велел сходить к Махду за лакированной жестяной шкатулкой, которая со времени похищения винтовки хранилась у старика. Махду сам принес истребованную вещь и ненадолго задержался, чтобы покурить и поболтать, а когда он удалился, Аш отнес шкатулку в палатку, поставил на столик и вынул из кармана талисман.

Шелковую нить, пропущенную сквозь отверстие в нем, Джали вытащила, а значит, придется найти другую, ибо даже на самой тонкой цепочке хрупкий кусочек ракушки в конечном счете треснет. В палатке ничего подходящего не было, и Аш решил, что попросит у Гулбаза какой-нибудь шнурок завтра утром, а пока запрёт принадлежавшую Джали половинку перламутровой рыбки там, где столько лет в целости и сохранности пролежала его собственная, не попадаясь на глаза и никак о себе не напоминая.

Аш снял дешевый медный ключик с часовой цепочки, отпер шкатулку и удивился, когда крышка откинулась сама, словно приведенная в движение пружиной. На самом деле в шкатулке просто не хватало места для куска окровавленной ткани, запиханного туда много дней назад. Ашу пришлось тогда приложить некоторое усилие, чтобы закрыть крышку, а потом он напрочь забыл о лоскуте материи, который спрятал от любопытных глаз и собирался уничтожить.

В тот момент шкатулка оказалась единственным находящимся под рукой хранилищем, к которому не имел доступа Гулбаз, хотя все остальные ключи были в его распоряжении, и потому Аш затолкал туда зловещую повязку, снятую с головы, и запер замок, намереваясь при первой же возможности сжечь улику, закопать или просто выбросить на равнине. Но потом он отдал шкатулку Махду вместе с деньгами, винтовкой и запасными патронами и напрочь забыл о ней.

Аш вынул лоскут ткани и посмотрел на него с гримасой отвращения, вновь задаваясь вопросом, кому он принадлежал и что с ним делать. Сжечь его сейчас невозможно: кто-нибудь из слуг наверняка прибежит, вообразив, что в палатке начался пожар. Нельзя и просто кинуть на пол, чтобы выбросить позже, ибо при виде его Гулбаз непременно вспомнит об эпизоде, который лучше забыть. Пожалуй, разумнее всего совершить небольшую прогулку и избавиться от улики где-нибудь в темноте, подальше от лагерных костров.

Аш скомкал лоскут и хотел запихнуть в карман, когда вдруг понял нечто такое, что машинально отметил много дней назад. К ткани крепился некий маленький твердый предмет – вероятно, пуговица или свинцовое грузило, какие порой используют индийские портные, чтобы добиться прямой линии продольного шва.

Прежде Аш лишь бегло осмотрел, но не обследовал оторванный кусок кафтана. Решив скрыть от всех опасную улику, он слишком спешил ее спрятать, пока один из слуг или Мулрадж не поняли, что это такое, и не начали задавать вопросы, отвечать на которые он не желал. Сейчас он впервые расстелил перед собой лоскут и пригляделся внимательнее.

Лоскут побурел и заскоруз от запекшейся крови, так как порез на лбу Аша сильно кровоточил. Но между кровавыми пятнами ясно виднелась серая с отливом ткань, изготовленная вручную из шелковых и бумажных нитей, явно не из дешевых. Кусок материи, тонкий и без подкладки (тогда стояла жара), оторвался по швам: вся передняя левая половина кафтана, без воротника и рукава. По краю тянулся ряд пуговичных петель, а с изнанки находился маленький нагрудный карман, размещенный довольно странно: низко и под мышкой. Карман закрывался двойным клапаном, чтобы из него ничего не выпало, и вдобавок, как выяснилось в ходе дальнейшего исследования, был зашит, по-видимому, для лучшей сохранности маленького твердого предмета, в нем содержащегося.

Вероятно, драгоценный камень, подумал Аш, и весьма ценный, раз владелец потрудился оснастить кафтан специальным карманчиком для него.

Стежки на кармане покрывала засохшая кровь, и, подцепив ногтем нитку, Аш довольно ухмыльнулся, представив ужас, испытанный несостоявшимся убийцей при обнаружении пропажи. В общем и целом господин в сером ачкане дорого заплатил за свою ночную прогулку, из которой, хотелось верить, извлек полезный урок. Теперь наконец-то получил объяснение странный визит грабителя в палатку Аша и тщательный обыск, произведенный в ней. Аш был сильно озадачен тогда, поскольку было очевидно, что вор искал предмет гораздо меньших размеров, нежели винтовка, коробка с патронами или даже мешочек с рупиями. И непременно нашел бы, если бы за несколько часов до этого Аш не отдал Махду лакированную жестяную шкатулку в числе прочих вещей.

«Нужно было вернуться на рассвете к месту засады и спрятаться в траве, – подумал Аш, оставляя попытки разорвать стежки и ища взглядом маникюрные ножницы. – Тот негодяй наверняка примчался обратно, едва обнаружив пропажу, и исползал там каждый дюйм земли. И поделом мерзавцу: славный пример идеальной справедливости, коли таковая существует». Но тогда ему не пришло в голову вернуться, ведь он не знал, что противник потерял что-то ценное, а даже если бы и знал, то все равно опоздал бы, потому что проснулся лишь во второй половине дня. Ладно, задним умом все крепки.

Аш нашел ножницы и, не трудясь распарывать стежки, разрезал карман посередине. Находившийся в нем крохотный предмет вывалился на стол, прокатился до края и упал на пол, в круг света от фонаря, висящего на крюке под потолком палатки. Драгоценный камень грушевидной формы, переливчатого дымчатого цвета голубиного пера…

Серьга Хиралала.

У Аша перехватило дыхание, и он застыл, глядя на свою находку. Прошло целых три минуты, прежде чем он с трудом нагнулся и поднял серьгу.

Казалось невероятным, что всего час назад он впервые вспомнил об этой вещице после стольких лет и словно воочию увидел ее мысленным взором. Знаменитую черную жемчужину, приводившую в страшную ярость Биджурама, который подозревал (и справедливо), что она носится владельцем как пародия на его собственную серьгу и что рядом со столь редким камнем бриллиант у него в ухе кажется дешевой фальшивкой.

Жемчужина сверкала в свете фонаря точно живая, и, глядя на нее, Аш понял со всей ясностью, кто убил Хиралала. И по чьему приказу.

Биджурам, конечно же, сопровождал Лалджи в ходе рокового путешествия в Калькутту, и Биджурам ненавидел Хиралала и завидовал его черной жемчужине. Идея убийства принадлежала Джану-рани, которая все тщательно спланировала еще до начала похода, и Биджураму оставалось только дождаться, когда они окажутся в местах обитания тигров (предпочтительно в краю, где водится людоед), и осуществить задуманное. Но Джану-рани следовало знать, что он не устоит перед искушением присвоить бесценную безделушку, даже если серьга изобличает в нем убийцу и он никогда не осмелится ее носить. Красота, редкость и дороговизна жемчужины явно перевесили все соображения безопасности. Биджурам решил, что ради нее можно пойти на любой риск, и с тех пор держал ее при себе.

Наверняка даже сейчас многие люди узнали бы жемчужину с первого взгляда, ибо едва ли хоть один из видевших ее встречал когда-нибудь похожую. Сомнительно, чтобы во всей Индии нашлась вторая такая же, и только жадность – или ненависть? – могла заставить Биджурама сохранить столь неоспоримое доказательство своей вины. Неудивительно, что он перевернул палатку Аша вверх дном, пытаясь найти серьгу. Сия вещица опасна, как крайт – маленькая коричневая змея, чей укус влечет за собой быструю смерть.

Аш задумчиво взвесил жемчужину в руке, удивляясь, почему он сразу не опознал человека, с которым сцепился в темноте. Если вспомнить, много признаков указывало на личность противника, разных незначительных, но совершенно недвусмысленных признаков – таких, как рост и телосложение. И еще запах. Биджурам всегда душился, а от мужчины, напавшего из засады, пахло фиалковым корнем. Но в тот момент Аш, ослепленный бешенством, не сознавал ничего, кроме безудержного желания убивать, и лишь сейчас он вспомнил также, что Биджурам больше не носит одежду ярких цветов, к каким имел пристрастие в прошлом. Сознательно (или бессознательно?) подражая мертвому сопернику, он всегда ходил в сером. И только в сером.

Окровавленный лоскут на столе пах неприятно – уж точно не фиалковым корнем, – и Аш выбросил его из палатки, не заботясь о том, кому он завтра попадется на глаза и какие вопросы вызовет, ибо теперь представлялось очевидным: данная улика никак не связана с Джали. Джали вообще не имела никакого отношения к случившемуся, и если бы он не чувствовал за собой вины из-за нее, то уже давно понял бы причину покушения и не стал бы тратить время, скрывая вещественные доказательства от друзей и пряча голову в песок из страха, что любое расследование приведет к ней.

Мотив лежал на поверхности. Аш просто смотрел на дело не с той стороны, и лишь при виде серьги Хиралала в его мозгу все встало на свои места. Как если бы перед ним вдруг поставили зеркало и, посмотрев в него, он наконец разобрал загадочный шифр, который прежде не поддавался прочтению, потому что все слова были написаны зеркально…

Биджурам нисколько не интересовался Анджали-Баи и не узнал в Пелам-сахибе маленького мальчика, некогда служившего предметом его жестоких насмешек. Он хотел убить Аша по той же самой причине, по какой Джану-рани в свое время хотела убить Ашока: Аш помешал и продолжал мешать осуществлению плана убийства наследника. Вот и все дела, а Аш не понял очевидного, так как исходил из неверного предположения.

Зная, что Биджурам много лет состоял на службе у покойной рани и был введен в личную свиту Джоти ею самой, Аш продолжал считать его ставленником нотч, а Джоти был сыном нотч. Как, впрочем, и Нанду. Но если верить слухам, Нанду убил свою мать, а позже сильно поссорился с Биджурамом (в этом не приходилось сомневаться: ряд свидетелей подтвердили факт ссоры). Вражда между ними разгорелась такая, что, когда Нанду запретил младшему брату сопровождать сестер в Бхитхор, Биджурам счел нужным подстрекнуть Джоти к нарушению запрета и побегу, а потом, образно выражаясь, сжег свои корабли, присоединившись к беглецу.

Принимая в соображение все эти обстоятельства и не забывая, что Биджурам заслуживает доверия не больше, чем скорпион, Аш решил, что его старый враг замешан в заговоре с целью убить или свергнуть Нанду и возвести на престол Джоти, который по причине своего юного возраста в течение нескольких лет будет марионеточным правителем, а следовательно, заговорщики, используя свое влияние на него, получат возможность осуществить свои планы и набить карманы. Такое предположение казалось разумным, оно объясняло все известные факты – кроме одного, которого Аш, хорошо знающий Биджурама, не должен был упускать из виду: Биджурам всегда знал свою выгоду и ему ничего не стоило моментально поменять хозяина, едва лишь стало ясно, что реальной властью в княжестве будет обладать Нанду, а не нотч.

Если посмотреть на дело в таком свете, картина менялась, точно узор в калейдоскопе при повороте трубки. Фрагменты оставались прежними, но складывались в другую комбинацию, и теперь Аш понял, зачем потребовалась шумная публичная ссора и почему Джоти запретили покинуть Каридкот, а потом позволили сбежать. И почему никого не послали вдогонку за ним, чтобы вернуть обратно.

«Я обязан был понять все гораздо раньше», – горько подумал Аш, и он был прав. Мотив представлялся совершенно очевидным и стал бы ясен ему с самого начала, если бы он потрудился посмотреть на факты критически, а не оценивал положение дел по внешнему виду. Мысль, что остальные тоже купились на обман, не приносила утешения: уж у него-то, во всяком случае, должно было хватить ума все понять. И если человек настолько глупеет от любви, тогда следует признать справедливым официальное мнение, столь резко выраженное командиром полка и майором Харлоу, когда Аш возжелал жениться на Белинде: младшему офицеру, позволившему себе потерять голову из-за юбки, не место в армии, ему лучше уйти в отставку и выращивать репу.

Аш сел на кровать и посмотрел на факты с другой стороны, что следовало сделать уже давно.

Нанду видел в своем брате соперника и возможный очаг недовольства, а потому решил избавиться от него. Но смерть Джану-рани уже вызвала слишком много неприятных слухов, и, если Джоти тоже скончается внезапно, британский резидент, после смерти Джану обнаруживший склонность задавать неудобные вопросы, наверняка начнет задавать их и на этот раз, а тогда кто знает, какая беда может случиться? Будет гораздо лучше, если Джоти покинет Каридкот и погибнет где-нибудь за пределами княжества в результате несчастного случая. А чтобы подчеркнуть невиновность Нанду и привнести в дело дополнительный художественный штрих, способный обезоружить даже самых подозрительных людей, надо создать видимость, будто мальчик покинул княжество вопреки воле брата и при таких обстоятельствах, когда Нанду не имел возможности узнать о «побеге» вовремя, чтобы успеть предотвратить его или послать погоню. Отсюда поездка на охоту.

Это был отличный план, основанный на хорошем знании характера Джоти и на предположении, что никому не придет в голову, будто человек, который помог мальчику бежать из княжества вдогонку за сестрами и сопровождал его в этом рискованном предприятии, на самом деле вовсе не доброжелатель и преданный сторонник. Таким образом Биджураму, мнимому союзнику Джоти, а следовательно, противнику махараджи, обеспечивалось алиби, снимающее с него все подозрения в случае гибели наследника.

Несомненно, план тщательно продуман во всех деталях, и Биджурам имеет сообщников – по меньшей мере двух, возможно, трех, но не больше. Вовлекать в дело слишком много людей – значит повысить риск разоблачения. Мохан, Пран Кришна… и, возможно, Сен Гупта, решил Аш, мысленно перебрав придворных из свиты Джоти. Двое первых – точно; третий – предположительно. Личные слуги всех троих, скорее всего подкупленные, тоже входят в число подозреваемых.

Пран Кришна пользовался особым расположением Биджурама и постоянно всячески демонстрировал юному принцу свое восхищение и преданность. Он был также превосходным наездником и входил в отряд, выезжавший на соколиную охоту в тот день, когда у Джоти лопнула подпруга. Он лучше любого другого знал, как устроить такое дело, а если бы попытка увенчалась успехом, то имел бы возможность уничтожить улики прежде, чем кто-нибудь додумался бы обследовать седло, поскольку гибель Джоти вызвала бы невероятное смятение и все внимание было бы сосредоточено на мальчике, а не на лошади.

Аш вспомнил разговор, случайно подслушанный в тот день, и понял теперь, что Биджурам вовсе не отговаривал Джоти от поездки без сопровождения, а, наоборот, подстрекал к ней, прекрасно зная характер ребенка. И если бы Джоти не вернулся, именно Биджурам забил бы тревогу и поднял страшный шум. Он и Пран Кришна вместе со всеми прочими помчались бы галопом на поиски мальчика, а когда Джоти нашли бы мертвым, Биджурам изобразил бы безумное горе и набросился с обвинениями на саиса, а Пран Кришна тем временем незаметно избавился бы от улики, сделав вид, будто осматривает седло.

Однако редкие планы не имеют изъянов, и этот не был исключением: хотя Джоти едва ли избежал бы падения, он мог всего лишь получить травму, а не погибнуть. Но заговорщики, безусловно, предусмотрели и такую вероятность. Если бы сами по себе травмы оказались не смертельными, мальчику помогли бы умереть с помощью большой дозы опиума или другого наркотика, который вызвал бы потерю сознания и смерть, – такой исход при данных обстоятельствах показался бы естественным, а следовательно, не возбудил бы подозрений. Так или иначе, шансы на успех были велики, а потом Аш все испортил, когда увидел уезжающего в одиночестве мальчика и не только решил последовать за ним, но и сообщил о своем намерении Мулраджу, который тоже поехал. Неудивительно, что Биджурам разозлился и замыслил избавиться от человека, лезущего не в свои дела.

Надо полагать, Нанду и Биджурам с самого начала знали, что каридкотцев будет сопровождать в Бхитхор британский офицер, и, вероятно, находили данное обстоятельство в высшей степени благоприятным, поскольку присутствие сахиба служило залогом того, что любой несчастный случай, произошедший с прямым наследником, британские власти примут именно за таковой, и не более. А по причине скудного опыта общения с сахибами они предполагали, что сопровождающим окажется молодой и простодушный младший офицер, плохо знающий местные языки и обычаи, и обмануть его не составит труда.

Но Пелам-сахиб совершенно не оправдал их приятных ожиданий и расстроил тщательно разработанный план, а потом еще и завел дружбу с намеченной жертвой и начал слишком усердно опекать мальчишку. Таким образом, он вполне мог стать серьезным препятствием, и Биджурам быстро решил, что разумнее от него избавиться, хотя сделать это без особого риска можно лишь за пределами Британской Индии, в той части страны, где нет достаточно крупных городов, чтобы опасаться присутствия там британских чиновников или любых других лиц, которые стали бы проводить слишком тщательное – или слишком скорое – расследование несчастного случая, повлекшего за собой смерть сахиба. Ибо, разумеется, это будет несчастный случай.

Вероятно, Биджурам обдумывал несколько возможных вариантов покушения и всякий раз, когда они оказывались в подходящей местности, пристально следил за назойливым ангрези, надеясь получить благоприятную возможность осуществить один из них. Когда такая возможность представилась, он мгновенно сориентировался и действовал с пугающей быстротой. Если бы Аша нашли застреленным из собственной винтовки, все решили бы, что он споткнулся или обращался с оружием небрежно и случайно выстрелил в себя. Слуги Биджурама были незнакомы с винтовкой этого образца, так что Биччху пришлось самому выступить в роли убийцы.

Аш встал с кровати, подошел к открытому проему палатки и с минуту стоял, пристально вглядываясь в ночную тьму. Густые тени испещряли землю, и трудно было сказать, скрывается ли в одной из них наблюдатель, хотя сам Аш наверняка представлял собой отличную мишень, освещенный сзади желтым светом лампы. Правда, последнее соображение не особо его беспокоило: он нисколько не сомневался, что меньше всего на свете Биджурам и его сообщники хотят привлечь внимание британских властей, а убийство британского офицера привлекло бы самое пристальное внимание. Нет, это должен быть несчастный случай – или ничего. План очередного покушения уже наверняка составлен, и Ашу придется действовать очень быстро, коли он хочет добраться до Бхитхора живым. Но на сей раз необходимо полностью убедиться, что он прав, а не просто снова гадает на кофейной гуще. Одной внутренней уверенности в своей правоте недостаточно. Он уже чувствовал такую уверенность прежде – и ошибался.

Взгляд Аша упал на скомканную тряпку, которую он выбросил из палатки, не видя нужды в дальнейшем сокрытии улики. Мгновение спустя он вышел и подобрал окровавленный лоскут, внезапно сообразив, как им воспользоваться.

26

На следующий день они выступили в путь позже обычного. Задержка произошла из-за ссоры между возницей телеги и махаутом вьючного слона по поводу распределения багажа. Вопрос пустяковый, но оба спорщика мигом вошли в раж, каждого поддержали горластые сторонники, и в конце концов половина возниц и все махауты начали обмениваться оскорблениями, что неминуемо привело к драке.

Пока дерущихся разняли и спорный вопрос уладили, прошло целых два часа, и стало ясно, что следующего места стоянки они достигнут только после полудня – перспектива безрадостная в такую жару.

В тот день они двигались вдоль сухого русла, петляющего между высокими кустами травы, редкими колючими деревьями и бесчисленными муравейниками. Хотя солнце еще стояло низко над горизонтом, когда они наконец тронулись в путь, утренний воздух уже утратил свежесть, и день обещал быть даже жарче предыдущего. Мелкий песок поднимался удушливыми облаками из-под конских и воловьих копыт, тележных колес и тяжело ступающих ног людей и слонов, и Шушила плакала и ныла, пока Джоти, сидевший с сестрами в ратхе, не потерял терпения и не отвесил ей пощечину.

– Можно подумать, тебе одной жарко и душно! – яростно набросился он на сестру. – Так вот, это не так! И если ты думаешь, что я соглашусь проехать еще хоть ярд в этой дурацкой коробке с хнычущей дурой, от которой шума больше, чем от больной козы, то ты ошибаешься!

С этими словами он выскочил из ратхи в облака пыли и, проигнорировав все призывы вернуться, велел подать коня и настоял на том, чтобы проехать остаток пути верхом.

Пощечина и внезапный уход Джоти благотворно повлияли на Шушилу, склонную реагировать положительно на любую демонстрацию мужского гнева. А кроме того, этот инцидент неожиданно сыграл на руку Ашу, который прежде всячески избегал общества Биджурама, а теперь ломал голову, как бы изменить ситуацию, не прилагая к тому видимых усилий.

Внезапное появление Джоти верхом на лошади решило проблему. Его свите, последнее время путешествовавшей в повозках, тоже пришлось сесть в седла, чтобы сопровождать юного господина. И когда мальчик собрался отпустить придворных, заявив, что не нуждается в них, так как поедет с сахибом и Мулраджем, Аш возразил, что людям лучше остаться с ним – позже они смогут съездить вперед за пищей и водой. Процессия никак не успеет достичь места стоянки к обеденному часу, а следовательно, им всем придется есть у обочины или вообще не есть.

На сей раз Джоти не стал спорить, и они все поехали группой. Таким образом, впервые с начала путешествия Аш провел несколько часов в обществе Биджурама и даже умудрился побеседовать с ним, как с добрым знакомым. Разговор получился бессвязным, так как жара не располагала к разговорам, но, по мнению Аша, ситуация была лучше некуда, поскольку сложилась естественным образом и не производила впечатления искусственно созданной. Позже ему не составило труда изрядно отстать от процессии под тем предлогом, что к месту стоянки лучше прибыть последними, когда все палатки уже будут разбиты и пыль уляжется. Для этого пришлось перейти на шаг, но все – даже лошади – чувствовали упадок сил и нисколько не возражали против того, чтобы двигаться неспешным шагом, держась поодаль от облаков пыли, взметенных бредущими впереди людьми и животными.

Солнце стояло почти в зените, когда они нашли удобное место для привала на обед, и Мохан с Биджурамом уехали вперед, чтобы распорядиться насчет еды. Вернувшись, они доложили, что до места стоянки осталось меньше мили и, поскольку передовой отряд добрался туда некоторое время назад, большинство палаток уже разбито, а остальные будут установлены в течение часа.

Аш надеялся, что поднимется ветер, но, как нарочно, в тот день воздух оставался недвижным, – в конечном счете это было неплохо, хотя и означало, что ему придется приложить дополнительные усилия к тому, чтобы последующие его действия не показались нарочитыми. Успех задуманного хода зависел от того, насколько непосредственно он будет держаться. Было важно, чтобы все выглядело естественно, и почти так же важно, чтобы выбранное место было приметным и находилось не очень далеко от лагеря, но и не очень близко.

Он с трудом дождался, когда они закончат есть и двинутся дальше, ибо заметил впереди одинокую пальму, возвышавшуюся над пыльной пустошью и редкими кустами травы и служившую хорошим ориентиром. Меньше чем в миле за ней над землей висели облака пыли – там разбивали палатки. Скоро они достигнут лагеря. Сейчас или никогда…

Аш глубоко вздохнул, повернулся к Кака-джи и задал какой-то вопрос о Каридкоте, призванный положить начало общему разговору и тем самым привлечь внимание Биджурама. Потом, когда они поравнялись с пальмой, он снял пробковый шлем и, обронив замечание насчет нестерпимой жары, вынул из кармана платок и принялся вытирать пот со лба и шеи. Только это был не платок, а скомканный кусок ткани, прежде являвшийся частью элегантного серого ачкана, а теперь испещренный бурыми пятнами. Аш привлек всеобщее внимание к данному факту, осекшись на полуслове и изумленно уставившись на лоскут.

Всем своим видом он дал понять, что впервые видит эту тряпку и понятия не имеет, каким образом она оказалась у него в кармане: он нахмурился, понюхал ее, поморщился от отвращения и, не потрудившись рассмотреть находку повнимательнее, скомкал и бросил в кусты пампасной травы.

Он даже мельком не взглянул на Биджурама, пока договаривал фразу и шарил в карманах в поисках обычного льняного платка, который якобы и рассчитывал вытащить сразу. Платок нашелся во внутреннем кармане куртки, и Аш промокнул им лоб, прикрепил его сзади к шлему для защиты шеи от солнца, а затем продолжил разговор, намеренно вовлекая в него Биджурама, дабы лишить того возможности отстать от группы и подобрать измятый лоскут ткани до прибытия к месту стоянки. Оказавшись же там, Биджурам не сумеет сразу отправиться на поиски, так как Гулбазу было велено поставить палатку Аша на ближайшей по ходу движения границе лагеря, развернув входом в сторону, откуда они прибыли, и если Биджурам вознамерится вернуться за своей недавно утраченной собственностью при свете дня, ему придется сделать это на глазах у Аша, который собирался сидеть под навесом с полевым биноклем, якобы высматривая на равнине черных антилоп. При существующих обстоятельствах Биджурам вряд ли решится на такое. Но одно уж точно не вызывало сомнений: если он узнал лоскут серой ткани, а такая возможность ему была предоставлена, он вернется за ним.

Они достигли границы лагеря минут через пятнадцать, и остаток дня прошел без событий. Жара отбивала охоту к любым видам деятельности, помимо самых необходимых. Люди и животные укрылись в тени, какую сумели найти, и погрузились в сон на несколько долгих часов, остававшихся до времени, когда солнце спустится к горизонту и воздух станет прохладнее. Аш то и дело поглядывал в бинокль на равнину, где на фоне белесого неба вырисовывалась одинокая пальма, казавшаяся отсюда размером с зубочистку, но, если не считать постоянного дрожания знойного марева, там не наблюдалось никакого движения. Когда лагерь пробудился и занялся ежевечерними делами, косильщики направились не в сторону проторенного утром пути, а налево и направо от места стоянки, где трава не столь густо присыпана песком и пылью.

Как обычно, Аш поужинал на открытом воздухе, но сегодня вечером не стал засиживаться допоздна, а удалился в палатку, едва лишь в небе появились первые звезды, отпустил Гулбаза и, дождавшись темноты, погасил фонарь, чтобы у любого человека, ведущего за ним наблюдение, создалось впечатление, будто он лег спать. В его распоряжении оставалось еще много времени, ибо луна была на ущербе и должна была взойти только через час с лишним, но он не хотел рисковать. Лучше прибыть на место слишком рано, чем опоздать. Стекло фонаря еще не успело остыть, когда он выскользнул из-под боковой стенки палатки и по-пластунски пополз через участок открытой местности к укрытию в зарослях пампасной травы, двигаясь столь бесшумно и проворно, что даже у Малик-шаха, научившего Аша так ползать, не получилось бы лучше. У него за спиной свет фонарей, факелов и костров озарял небо и обращал ночь в день, но равнина впереди являла собой бескрайнее море черноты, испещренное шуршащими островками травы, и даже ближайшие кикары еле виднелись на фоне усыпанного звездами неба.

Аш ненадолго остановился, чтобы убедиться, что никто за ним не крадется, а потом двинулся дальше в темноту, держась пересохшего ручья, чье песчаное дно смутно белело в свете звезд. Дорога, которой они проезжали днем, тянулась вдоль ручья, и, хотя из-за изгибов русла путь до места, где он выбросил оторванную половину серого ачкана, составлявший всего милю по прямой от лагеря, удлинялся в полтора раза, двигаться было легко. Настолько легко, что не успел Аш оглянуться, как темная колонна пальмы неясно вырисовалась перед ним на фоне звездного неба.

Он подошел к дереву и сел под ним на корточки на местный манер, приготовившись ждать. Луна взойдет через полчаса с лишним, а поскольку Биджурам вряд ли покинет лагерь, пока не станет достаточно светло, да и на дорогу у него уйдет минут сорок пять, самое малое, ждать придется долго.

Аш научился быть терпеливым, но это всегда давалось ему тяжело, и сегодняшняя ночь не стала исключением. Он постарался хорошо запомнить место, куда выбросил лоскут ткани, и еще совсем недавно с уверенностью сказал бы, что знает с точностью до одного-двух ярдов, где тот лежит, но в свете звезд островки травы выглядели иначе, и он засомневался. Вдобавок как знать, не утащил ли окровавленную тряпку какой-нибудь стервятник или рыщущий в поисках добычи шакал, а искать ее в темноте не имеет смысла. Если она осталась на месте, Биджурам найдет ее в скором времени, и даже если она пропала, ничего страшного: сам факт, что он явился за ней, послужит достаточным доказательством. Но когда наконец луна поднялась над равниной, Аш сам увидел лоскут ткани рядом с кустом пампасной травы, шагах в десяти слева от него.

Лунный свет равным образом выдавал и его собственное местонахождение, ибо пальма больше не защищала от постороннего взгляда, и Аш немного углубился в заросли травы, вытоптал там укромное местечко для засады, снова сел на корточки и стал ждать.

Укрытие оказалось неудобным: при каждом случайном движении трава шелестела, а в глубоком ночном безмолвии любой звук слышался отчетливо. Однако тишина играла Ашу на руку, она позволяла ему услышать шаги задолго до появления Биджурама в поле зрения.

Минуты медленно текли одна за другой, складываясь в часы, а ничего по-прежнему не происходило, и в конце концов Аш начал спрашивать себя, не допустил ли он ошибку – не в смысле принадлежности серого кафтана (он точно знал, что лоскут принадлежит Биджураму), а в том, каким способом он избавился от окровавленной тряпки. Может, он выбросил ее слишком быстро, не дав достаточно времени на опознание? Или настолько небрежно, что сей жест не привлек незаинтересованного взгляда? Или же он перестарался и сцена показалась наигранной?..

Биджурам далеко не глуп и не станет рисковать, если заподозрил ловушку, сколь бы соблазнительной ни была приманка. Но если он поддался на обман и принял утреннее представление за чистую монету, ничто его не остановит и он никому не поручит этого дела и никого не возьмет с собой. Он придет один – или вообще не придет. Однако луна уже два часа как взошла, а Биджурам все еще не появился, и в ночной тишине по-прежнему не слышалось никаких звуков, свидетельствующих о чьем-либо приближении. Если Биджурам так и не придет, можно будет с полным основанием предположить, что он заподозрил ловушку, а тогда не исключена вероятность нарваться на засаду по дороге обратно в лагерь.

Аш беспокойно пошевелился и почувствовал искушение закончить дежурство, вернуться кружным путем к своей палатке и лечь спать. Дело, надо полагать, уже близится к часу ночи, и всего через три с небольшим часа лагерь проснется и начнет готовиться к выступлению. Помимо всего прочего, Аш совершенно не нуждается в дополнительных доказательствах того, что именно Биджурам стрелял в него и оставил у него в руках кусок своего кафтана, когда они дрались в темноте. Или что именно Биджурам по приказу нотч убил Хиралала и Лалджи, а теперь, по воле нового хозяина, пытается избавиться от Джоти. Все и так яснее ясного, и донкихотская убежденность в том, что, по совести говоря, он обязан получить хотя бы одно конкретное доказательство, подтверждающее его подозрения, просто нелепа: ведь оно всего лишь подтвердит то, что он уже знает. И какое отношение имеет совесть к Биджураму?

«Никакого, – сердито решил Аш. – Никакого».

Однако он знал, что не может уйти, пока Биджурам не придет. Если вообще придет. Пусть эта убежденность и донкихотская, но она существует, и он не в силах от нее избавиться. Прошлое сильнее его. Хилари и Акбар-хан посеяли семена глубже, чем думали, когда внушали маленькому мальчику, что единственным непростительным грехом является несправедливость и что он должен оставаться честным в любых обстоятельствах. Да и законы Англии гласили, что любой обвиняемый человек считается невиновным, покуда его вина не доказана.

«Ad vitam aut culpam», – иронически подумал Аш, вспомнив одно из любимых изречений полковника Андерсона, которое тот предпочитал переводить так: «Пока преступление не доказано». А командующий Корпусом разведчиков в разговорах на тему о надлежащем отправлении правосудия любил повторять слова диккенсовского судьи: «Слова солдата не являются доказательством»[35]. Однако дело против Биджурама основывалось на слухах и догадках, трактованных очень предвзято в силу давней острой неприязни, восходящей к годам детства Аша, и он не мог приговорить человека к смерти на основании одних подозрений.

К смерти… Аш испытал странное потрясение. Удивительное дело, но только сейчас он осознал, что намерен убить Биджурама. Здесь вступило в свои права влияние Хава-Махала и пограничных племен, и Аш перестал думать как англичанин.

Оказавшись в аналогичной ситуации, девяносто девять британских офицеров из ста арестовали бы Биджурама и передали в руки судебным властям, а сотый, вероятно, предоставил бы разобраться с делом Мулраджу и старейшинам каридкотского лагеря. Но ни одному не пришло бы в голову свершить правосудие самому, а вот Аш не видел в этом ничего плохого.

Если Биджурам виновен в убийстве и покушении, тогда ничего не оставалось, кроме как разобраться с ним здесь и сейчас – если он придет. А если не придет? «Придет, – подумал Аш. – Наверняка придет. Ему ведь так хочется найти жемчужину!»

Тени сокращались по мере того, как луна поднималась все выше, и стало так светло, что хоть газету читай. Летняя луна в Индии не имеет ничего общего с бледным серебряным шаром, висящим в небесах над более холодными странами, и даже самый крохотный жучок, бегущий по пыльной земле между пучками травы, был виден ясно, как при свете дня. Лоскут ткани, оставленный Ашем в качестве приманки в ловушке, отчетливо вырисовывался темным пятном на фоне белой пыли, и теперь ночную тишину нарушали разные звуки.

Тихое постукивание возвестило о прибытии молодого дикобраза, привлеченного запахом несвежей крови. Обнюхав тряпку и убедившись в ее несъедобности, зверек проворно убежал, негодующе треща иглами. Где-то вдали стая шакалов разразилась воем и тявканьем, эхо прокатилось по равнине и стихло на скорбной протяжной ноте, а вскоре послышался шелест травы и легкий топот – то гиена вприпрыжку пробежала мимо, направляясь к лагерю, чтобы поживиться объедками. Но по-прежнему ни один звук не свидетельствовал о приближении человека, и Аш потянулся, разминая затекшую спину и мечтая о сигарете. При ярком лунном свете короткая вспышка спички будет почти незаметна, а огонек сигареты он легко сможет прикрывать ладонью. Но нет, зажигать сигарету нельзя: безветренной ночью запах табачного дыма распространяется слишком далеко, Биджурам учует его и получит предупреждение об опасности.

Аш устало зевнул, сомкнул веки и, должно быть, задремал на несколько минут. А когда он снова открыл глаза, легкий изменчивый ветерок колебал высокую траву с шелестом, похожим на шепот отдаленного прибоя на галечном берегу. И Биджурам стоял в широком пятне лунного света меньше чем в десяти ярдах от него…

В первый момент Аш решил, что его укрытие обнаружено: казалось, Биджурам смотрит на него в упор. Но потом его взгляд скользнул мимо. Биджурам стоял у пальмы и озирался вокруг, поглядывая в сторону лагеря и, очевидно, вычисляя точный путь, которым он и остальные проследовали вчера днем. Он явно не подозревал, что попал в западню и кто-то наблюдает за ним, ибо не пытался спрятаться, а стоял на открытом месте, в полурасстегнутом кафтане, подставляя прохладному ветерку голую мясистую грудь.

Вскоре Биджурам, глядя себе под ноги, двинулся вперед между разбросанными там и сям пучками травы, достигающей колен, и островками высокой пампасной травы. Пару раз он наклонился, пристально всматриваясь в тени и шаря в них тяжелой, окованной серебром тростью, а один раз стремительно нагнулся и подобрал что-то, но сразу же отбросил с явным отвращением и на миг остановился, чтобы вытереть пальцы о рукав кафтана.

Он находился в нескольких футах от Аша, когда увидел вещь, которую искал, и испустил громкий удовлетворенный вздох, перекрывший даже шелест травы. Довольно долго он стоял совершенно неподвижно, пристально глядя на лоскут ткани широко раскрытыми глазами, а потом бросился к нему, выронив трость, подхватил с земли и принялся мять дрожащими руками.

Невольно вырвавшийся у него смешок свидетельствовал, что Биджурам нащупал в складках ткани маленький твердый предмет. Он разорвал потайной карман в такой лихорадочной спешке, что серьга выкатилась оттуда и упала к его ногам.

Бриллианты на тонкой золотой оправе засверкали холодным блеском. Черная жемчужина лежала на белом песке каплей сияющей тьмы, прекрасная и чудесная, словно вбирающая и источающая лунный свет. Глядя на нее, Биджурам снова рассмеялся – знакомым хихикающим смехом, который всегда выражал скорее злорадство, нежели искреннее веселье и в котором теперь явственно слышались торжествующие нотки.

Слишком поглощенный поисками пропавшей драгоценности, он не почувствовал близкого присутствия человека, а наклонившись за жемчужиной, не осознал, что, хотя ветер стих так же неожиданно, как поднялся, трава продолжает шелестеть. И когда он заметил мелькнувшую тень, было уже слишком поздно.

Сильные пальцы сомкнулись на его запястье подобием стального капкана и вывернули руку с такой яростью, что он вскрикнул от боли и уронил жемчужину обратно в пыль.

Аш поднял серьгу, положил в карман и, разжав хватку, отступил на шаг.

Биджурам, чрезвычайно хитрый и находчивый, обладал способностью молниеносно соображать и моментально претворять мысли в действия. Но на сей раз он был застигнут врасплох, ибо полагал себя в полной безопасности, и от потрясения, вызванного внезапным появлением Аша, выпалил неосторожно:

– Сахиб! Что… что вы здесь делаете?.. Я не знал… Я пришел, чтобы… э-э… найти безделушку, которую… обронил нынче утром. Отдайте ее мне, сахиб. Она моя.

– Вот как? – мрачно спросил Аш. – Следовательно, кафтан, в котором она хранилась, тоже принадлежит вам. И это означает, что вы дважды, по моим сведениям, пытались убить меня.

– Убить вас? – Биджурам овладел собой, и теперь его лицо и голос выражали глубокое недоумение. – Я не понимаю, сахиб. Какой кафтан?

– Вот этот. – Аш дотронулся носком башмака до лоскута ткани. – Вы оставили слишком большой кусок от него в моих руках, когда скрылись после неудачной попытки убить меня. А позже вы обшарили мою палатку в его поисках, поскольку, в отличие от меня, знали, что содержится в потайном кармане. Но прошлой ночью я тоже узнал, а потому выбросил лоскут здесь, не сомневаясь, что вы за ним вернетесь. Я наблюдал за вами, когда вы искали, и видел, как вы вынули оттуда жемчужину, так что вам не нужно попусту тратить слова, делая вид, будто вы не понимаете, о чем я говорю, или будто кафтан принадлежит не вам.

На лице Биджурама на миг отразилось смешанное чувство ярости, страха, неуверенности и опаски, которое сменилось выражением шутливой укоризны, когда он улыбнулся и развел руками со смиренным видом:

– Вижу, придется рассказать вам все.

– Отлично, – сказал Аш, удивленный столь быстрой капитуляцией.

– Я бы давно рассказал, сахиб, если бы предполагал, что вы заподозрите меня. Но такая мысль не приходила мне в голову, а потому, когда мой слуга Карам во всем признался и я узнал, что никто серьезно не пострадал и никаких жалоб не последовало, я по глупости согласился не выдавать его, хотя не думайте, что я не наказал парня. Уверяю вас, наказал, и самым суровым образом. Но Карам сказал мне, а я поверил, что он вовсе не собирался похищать винтовку, а хотел только взять на время, чтобы подстрелить черную антилопу, которая выходит пастись по ночам, ведь в нашем лагере есть люди, употребляющие в пищу мясо и готовые хорошо заплатить за него. Он хотел вернуть винтовку на место, прежде чем ее хватятся, но в темноте принял сахиба за антилопу и выстрелил, а обнаружив ошибку, пришел в совершенный ужас: по его словам, пока вы не набросились на него, он думал, что убил вас. А когда Карам наконец убежал от вас, выронив винтовку и оставив кусок кафтана в ваших руках, он ничего не рассказал о случившемся и выдал свои синяки и ссадины за последствия падения. Я сам никогда не узнал бы об этом, если бы за день до прискорбного происшествия не отдал слуге свой старый кафтан, забыв про серьгу, оставленную в одном из карманов, а когда я сообразил, что к чему, и потребовал кафтан обратно, вот тогда-то он и признался во всем. Сахиб, вообразите себе мой ужас!

Он выжидательно умолк, но Аш не проронил ни слова, и тогда Биджурам глубоко вздохнул и потряс головой, словно вспоминая тот момент.

– Конечно, мне следовало тотчас же притащить Карама к вам, – великодушно признал он. – Но Карам слезно молил меня о милосердии, а поскольку вы, сахиб, не сообщили о случившемся и, по счастью, не пострадали, я внял мольбам бедняги и не нашел в себе сил разоблачить его. Он обещал мне также найти и вернуть мою серьгу, но если бы я знал, что он станет обшаривать вашу палатку или что вы признаете в кафтане мою собственность и заподозрите во мне злоумышленника, то сразу пришел бы к вам и выложил всю правду – тогда вы вернули бы мне серьгу, и все было бы хорошо. Я виноват, признаю: я был слишком снисходителен к своему слуге-шельмецу и за это прошу у вас прощения. Но будь вы на моем месте и соверши проступок один из ваших слуг, разве вы поступили бы иначе? Нет, я уверен! А теперь, сахиб, когда я все рассказал вам, разрешите мне вернуться в лагерь. Завтра мой слуга-бадмаш предстанет перед вами, чтобы полностью признать свою вину и принять от вас такое наказание, какое вы сочтете нужным ему определить. Это я могу вам обещать.

– Нисколько не сомневаюсь, – сухо произнес Аш. – Не сомневаюсь и в том, что завтра он слово в слово повторит вашу историю – просто не осмелится поступить иначе. Полагаю также, вы щедро наградите парня за согласие выступить в роли козла отпущения.

– Сахиб несправедлив ко мне, – возразил Биджурам, глубоко оскорбленный. – Я рассказал чистую правду. Более того, многие могут подтвердить, что я не покидал свою палатку той ночью и…

– И что на следующее утро на вашем лице не было никаких синяков и ссадин, – закончил за него Аш. – Разумеется. Хотя, помнится мне, я слышал обратное. Впрочем, не важно: даже если это обратное будет доказано, я уверен, вы со своими друзьями придумаете какую-нибудь правдоподобную историю, объясняющую происхождение травм. Ладно. Похоже, вы можете представить множество свидетелей, которые клятвенно заверят в правдивости ваших слов. Что ж, давайте допустим, что не вы, а один из ваших слуг похитил мою винтовку и пытался застрелить меня из нее, по случайному стечению обстоятельств одетый той ночью в старый кафтан, который вы щедро подарили ему всего за день до происшествия. Но что насчет серьги? У вас есть свидетели, способные подтвердить, что она действительно принадлежит вам?

В ярком лунном свете Аш увидел, как глаза Биджурама вдруг испуганно расширились, и убедился в правильности своего предположения: никто не знал про жемчужину и она никогда не носилась в ухе. Признаться в обладании ею значило бы подвергнуться опасности шантажа, если не убийства. Даже по прошествии многих лет все еще остались люди, которые сразу опознают серьгу и вспомнят, что исчезновение ее владельца так и не получило удовлетворительного объяснения. Биджурам может подкупом или угрозами заставить любое количество людей дать ложные показания, но он не рискнет представить черную жемчужину на всеобщее обозрение или попытаться подкупить кого-нибудь – даже самого продажного из своих сообщников, – чтобы тот подтвердил его право собственности на драгоценность.

Биджурам долго медлил с ответом, но наконец осознал, насколько затянулась пауза, и сказал с непринужденной улыбкой:

– Сахиб изволит шутить. Зачем здесь свидетели? Безделушка принадлежит мне, и сам факт, что я вернулся за ней, служит достаточным тому доказательством, ведь если бы я самолично не спрятал ее во внутренний карман, откуда бы я знал, что она там находится? Кроме того, даже мои слуги вряд ли опознают серьгу: я никогда ее не носил. Прежде она принадлежала моему отцу, который отдал ее мне перед самой смертью, и потому ее вид повергает меня в печаль, но с тех пор я всегда ношу ее собой в память о нем. Я вижу в ней талисман, напоминающий мне о великом и благородном человеке и оберегающий меня от беды.

– Похвально с вашей стороны, – заметил Аш. – И очень интересно. Я бы сказал, что по возрасту он не годился вам в отцы, так как был старше вас лет на пять, не более. Но вероятно, он был не по годам развитым ребенком.

Улыбка Биджурама стала немного напряженной, но голос звучал по-прежнему непринужденно, когда он с укоризненным видом сказал:

– Вы говорите загадками, сахиб, и я вас не понимаю. Что вы можете знать о моем отце?

– Ничего, – ответил Аш. – Но я знал человека, который был владельцем этой серьги и всегда носил ее в ухе. Его звали Хиралал.

Биджурам резко, с присвистом, втянул воздух сквозь стиснутые зубы и неподвижно замер на месте. Глаза его снова расширились, изобличая и выдавая. Но на сей раз в них отражались безмерное изумление и недоверие, а также угадывалось нечто среднее между яростью и ужасом. Он облизал пересохшие губы и, вновь обретя дар речи, заговорил хриплым шепотом, который, казалось, вырывался из него против воли.

– Нет, – прошептал Биджурам. – Нет, это неправда. Вы не могли знать… это невозможно… – Он вздрогнул всем телом, точно пытаясь пробудиться от кошмарного сна, и заговорил срывающимся голосом: – Какие-то враги оболгали меня, сахиб. Не верьте им. Это все неправда… чистая ложь. Этот человек, о котором вы говорите, этот Мира… нет, Хиралал, верно? В Каридкоте наверняка многие люди носят такое имя, оно довольно распространенное, и возможно, у одного из них была серьга, похожая на мою. Но разве это дает основание обвинять меня в воровстве и обмане? Сахиб, вас ввел в заблуждение кто-то, кто желает погубить меня, и, если вы человек справедливый – а мы знаем, что все сахибы справедливы, – вы назовете мне имя этого лжесвидетеля, дабы я мог встретиться с ним лицом к лицу и уличить во лжи. Кто обвиняет меня? – спросил Биджурам дрожащим голосом. – И в чем меня обвиняют? Если вам известно его имя, скажите, сахиб! Я требую справедливости!

– Вы ее получите, – мрачно пообещал Аш. – Его зовут Ашок. В прошлом он служил покойному ювраджу Гулкота, и уж кто-кто, а вы должны хорошо его помнить.

– Но… но он умер… – выдохнул Биджурам. – Он не мог… Это гнусная уловка, грубо состряпанный заговор. Вас обманул самозванец! Мальчик умер много лет назад!

– Выходит, люди, посланные вами в погоню за ним, сказали, что он умер? Коли так, значит они солгали. Несомненно, побоялись признаться в своей неудаче. Нет, Биччху-джи… – (Услышав свое старое прозвище, Биджурам вздрогнул, как испуганная лошадь.) —…твои люди так и не нашли мальчика, и хотя его мать умерла, сам он остался в живых, а теперь вернулся, чтобы обвинить тебя в убийстве своего друга Хиралала, чью жемчужину ты украл, и в покушении на Джоти, а также на меня, в которого ты стрелял. Есть еще дело о смерти Лалджи. Хотя я не знаю наверное, твоя ли рука столкнула беднягу с крепостной стены, но абсолютно уверен, что замыслил убийство ты. Ты и его мачеха, которые вдвоем ускорили и кончину моей матери, гоняясь за нами по всему Пенджабу, пока она не умерла от истощения…

– За вами?.. Вашей матери?..

– Моей, Биччху, моей. Или ты не узнаешь меня? Присмотрись внимательнее. Неужели я так сильно изменился? А вот ты не изменился. Я узнал тебя с первого взгляда – в первый же вечер в палатке Джоти, и с первого взгляда узнал жемчужину, когда она выпала из потайного кармана, сделанного тобой в кафтане, кусок которого остался в моих руках.

– Но… но вы сахиб, – прошептал Биджурам, с трудом шевеля сухими губами. – Сахиб…

– Который в прошлом был Ашоком, – мягко закончил Аш.

Биджурам уставился на него и долго смотрел неподвижным взглядом. Глаза у него вылезли из орбит, и на лбу выступили крупные капли пота, не имевшего никакого отношения к ночной жаре.

– Нет, это неправда… – Слова прозвучали чуть слышно. – Такого быть не может… это невозможно… я не верю…

Но невнятным протестам противоречило выражение узнавания, медленно проступавшее на лице. Внезапно Биджурам громко сказал:

– Если это правда, у вас должен остаться шрам, след от клеймения…

– Он у меня остался, – произнес Аш, распахнул ворот рубашки и показал еле заметный серебристо-белый полукруг, все еще различимый на смуглой, загорелой коже. Отметину, в далеком прошлом оставленную раскаленным дулом старинного оружия.

Аш услышал, как Биджурам непроизвольно ахнул, и бросил взгляд на шрам, что было весьма неразумно. Уж ему-то следовало понимать, что нельзя спускать глаз с человека, которого недаром прозвали Скорпионом и который не рискнул бы выйти ночью без оружия. Окованная серебром тяжелая трость валялась на земле за пределами досягаемости, но в прорезном кармане ачкана у Биджурама лежал смертоносный нож, и, когда Аш опустил глаза, он выхватил его и нанес удар с быстротой своего тезки.

Удар не достиг цели лишь потому, что Аш тоже умел двигаться стремительно. Периферийным зрением он заметил молниеносное движение и инстинктивно увернулся, отклонившись в сторону, так что лезвие прошло рядом с левым плечом, не причинив никакого вреда. Инерция резкого движения швырнула Биджурама вперед, и Ашу оставалось только поставить противнику подножку и повалить его на землю, где тот растянулся во весь рост.

Биджурам лежал ничком в пыли, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Аш подобрал с земли нож и почувствовал сильное искушение всадить лезвие между этими ходящими ходуном лопатками – и на том покончить с делом. Будь он одной крови с Зарином, то так бы и поступил, ибо сыновья Коды Дада не знали мелочных сомнений в вопросах разборок с врагом. Но сейчас, совершенно неожиданно, происхождение Аша и все скучные школьные годы дали о себе знать. Он не мог заставить себя нанести удар – не потому, что это было бы убийством, а потому, что его и всех его предков учили, что нечестно нападать на человека со спины, или бить лежачего, или поднимать оружие против безоружного. Именно незримое присутствие дяди Мэтью и двух десятков пасторов и учителей заставило Аша опустить занесенный нож. Он отступил на шаг и приказал Биджураму встать на ноги и драться.

Но похоже, Биджурам не имел ни малейшего желания драться: когда негодяй, отдышавшись и с трудом поднявшись на четвереньки, увидел Аша с ножом в руке, он отшатнулся с пронзительным воплем, снова повалился ничком в пыль и принялся бессвязно молить о пощаде.

Зрелище было отвратительное. Аш всегда знал о низости и порочности Биджурама, но прежде ему не приходило в голову, что мучитель и садист из его детства может быть трусом в душе. Было так странно обнаружить, что наслаждение, какое Биччху испытывал, причиняя боль другим, по своей силе не уступало страху перед собственной болью и что он может совершенно потерять присутствие духа перед угрозой справедливого возмездия.

Аш насмехался, издевался, презрительно пихал носком башмака распростертого ниц мужчину и произносил разные оскорбительные слова, какие приходили на ум. Но все без толку. Биджурам отказывался вставать, интуитивно понимая: как только он поднимется на ноги, сахиб набросится на него. А сахиб не просто сжимает в руке нож – силою неких ужасных чар он к тому же является Ашоком, восставшим из мертвых. Что значат рядом с этим несколько оскорбительных высказываний? Сочетание суеверного ужаса и страха смерти заставляло Биджурама лежать ничком и оставаться глухим ко всем оскорблениям. В конце концов Аш с отвращением отвернулся и грубо приказал ему встать и проваливать обратно в лагерь.

– А завтра, – сказал Аш, – ты и твои друзья под каким-нибудь предлогом покинете нас. Мне плевать, какой предлог вы придумаете или куда направитесь – при условии, что не в Бхитхор и не обратно в Каридкот. Если я когда-нибудь узнаю, что тебя видели в одном из этих княжеств, то сразу же отправлюсь к властям и расскажу все, что мне известно, и тебя повесят или сошлют на каторгу. Если власти не сделают этого, я сам расправлюсь с тобой, убью своими руками. Клянусь! А теперь проваливай, да побыстрее, пока я не передумал и не свернул тебе жирную шею прямо здесь и сейчас, ты, лживый, трусливый вор и убийца! Вставай и беги, свиное отродье! Живо, живо!

Аш возвысил до крика голос, дрожащий от ярости. Эта ярость была обращена не только на распростертое на земле трясущееся существо, которое он собирался убить, но и на себя самого, ибо он понимал, что в данном случае нет места милосердию, но еще не порвал полностью с традициями ненавистных школьных лет и по-прежнему блуждал на грани между Востоком и Западом, неспособный принимать решения в критической ситуации с полной уверенностью в своей правоте.

Биджурам с трудом поднялся на ноги и, не спуская глаз с ножа, зажатого в руке Аша, начал осторожно пятиться шаг за шагом. Очевидно, он не мог поверить, что его отпускают, и не осмеливался повернуться к Ашу спиной из страха, что тот всадит ему нож между лопаток.

Через три шага он споткнулся о брошенную трость и едва не упал, а Аш презрительно сказал:

– Возьми ее, Биччху. С палкой в руке ты станешь смелее.

Биджурам повиновался и нашарил трость левой рукой, по-прежнему не сводя глаз с ножа. Аш оказался прав: когда Биджурам выпрямился, к нему отчасти вернулась уверенность. Он снова заговорил непринужденным подобострастным тоном, называя Аша хузуром, униженно благодаря за милосердие и обещая в точности выполнить приказ. Завтра на рассвете он покинет лагерь, хотя хузур несправедлив к нему: он никогда никому не желал зла. Это ужасная ошибка… недоразумение… и если бы он знал…

Продолжая говорить, Биджурам отступал все дальше, а когда бочком обошел куст травы и оказался на расстоянии десяти шагов от Аша, остановился и сказал, пожимая плечами:

– Но какой толк в словах? Я покорный слуга хузура, и я подчинюсь его приказу и уеду. Прощайте, сахиб…

Он низко поклонился, складывая ладони на традиционный манер.

Жест был таким привычным, что Аш не придал значения тому обстоятельству, что Биджурам по-прежнему держал в руке трость, – и во второй раз за ночь оказался застигнутым врасплох. Трость эта была с секретом: сработанная оружейником, специализировавшимся в изготовлении смертоносных игрушек для богачей, прежде она принадлежала покойному правителю Каридкота, чья вдова незадолго до смерти подарила ее Биджураму в качестве награды за различные услуги. Но Аш не знал этого и оказался не готов к последовавшим событиям.

Биджурам держал трость в левой руке. Сведя ладони вместе, правой он быстро повернул серебряную рукоять, и, когда он выпрямился, в руке у него был зажат тонкоствольный пистолет.

Треск выстрела расколол безмолвие лунной ночи, ослепительно полыхнула оранжевая вспышка дульного пламени. Расстояние до цели не превышало шести-семи ярдов, однако события последних пятнадцати минут настолько потрясли Биджурама, что руки у него ходили ходуном, и вдобавок в крайнем своем возбуждении он забыл, что пистолет стреляет с уклоном влево, и не сделал поправки на данное обстоятельство. В результате пуля, выпущенная с расчетом поразить Аша в сердце, всего лишь опалила рукав рубахи и сорвала лоскут кожи с плеча, просвистев мимо без особого вреда.

– Ах ты, сволочь! – яростно проговорил Аш по-английски и метнул нож.

Ярость не способствует меткости, и Аш прицелился не лучше Биджурама. Острие ножа попало не в горло, а в ключицу, которую защищал столь толстый слой жира, что лезвие застряло в нем, так и не достигнув кости. Но когда нож упал на землю и из раны потекла тонкая струйка крови, Биджурам выронил пистолет и принялся пронзительно визжать, охваченный всепоглощающим ужасом.

В визге этом слышалось что-то нечеловеческое, а зрелище взрослого мужчины, обезумевшего от страха при виде собственной крови, сочащейся из пореза, который едва ли испугал бы малого ребенка, вызывало такое омерзение, что гнев Аша сменился презрением. Вместо того чтобы наброситься на Биджурама, повалить на землю и избить до полусмерти его же собственной тростью, Аш остался стоять на месте и начал смеяться – не над абсурдностью зрелища, а потому, что у него не укладывалось в голове, как этот жалкий трус когда-либо мог устрашать кого-либо. Глядя на него, никак не верилось, что столь ничтожное, малодушное существо могло убить Хиралала, и смех Аша сейчас звучал в известном смысле не менее гадко, чем этот истерический бабий визг.

Кровь прочертила тонкую темную линию на бледной груди Биджурама, и он прекратил вопить и наклонил голову в смехотворной попытке вылизать рану. Но порез находился слишком высоко, и дотянуться до него губами было невозможно. Поняв это, Биджурам снова завизжал и в слепом ужасе принялся бегать взад-вперед, точно цыпленок с отрубленной головой, натыкаясь на пучки травы и разбросанные камни. В конце концов он споткнулся, снова рухнул на землю и забился в корчах.

– Я умираю! – прорыдал Биджурам. – Я умираю…

– Ты заслуживаешь смерти, – сказал Аш, нисколько не тронутый. – Но боюсь, эта царапина никак не скажется на твоем здоровье, разве что помешает свободно шевелить рукой пару дней, а поскольку мне по-прежнему противна мысль о хладнокровном убийстве презренного труса вроде тебя, можешь прекратить ломать комедию, встать и проваливать в лагерь. Час уже поздний. Вставай, Биччху-джи. Никто тебя не тронет.

Он снова рассмеялся, но Биджурам либо не верил ему, либо окончательно сломался после второй неудачной попытки, а потому продолжал корчиться и рыдать.

– Помогите мне! – стонал Биджурам. – Милосердия… Милосердия…

Голос мужчины пресекся на странном судорожном всхлипе, и Аш подошел к нему, все еще смеясь, но соблюдая осторожность – на случай, если это просто коварная уловка, призванная заманить его в пределы досягаемости для какого-нибудь очередного оружия, о котором он не подозревает. Но, взглянув на посеревшее, мучительно искаженное, покрытое испариной лицо Биджурама, он перестал смеяться. Здесь было что-то непонятное. Он слышал о людях, которые не переносят вида собственной крови, впадая от него буквально в безумие, но распростертый на земле человек, хотя и явно охваченный диким ужасом, страдал также от настоящих физических мук. Тело его выгибалось дугой, сотрясалось, конвульсивно содрогалось. Аш наклонился и грубо спросил:

– В чем дело, Биджурам?

– Яд… – прошептал Биджурам. – Нож…

Аш резко выпрямился и быстро отступил назад, внезапно все поняв. Так вот почему его противник визжал и корчился! Вовсе не страх боли поверг Биджурама на землю, но страх смерти – быстрой и мучительной смерти. И боялся он не Аша, а зажатого у него в руке ножа – своего собственного ножа с лезвием, обмакнутым в яд, чтобы любая нанесенная им рана оказалась смертельной. Неудивительно, что он с таким ужасом неотрывно смотрел на клинок, словно загипнотизированный, и завизжал в паническом страхе при виде тоненькой струйки крови. Рана действительно незначительная, всего лишь царапина. Но, как и в истории с Меркуцио, она сделает свое дело.

Биджурам попал в собственную ловушку, и здесь Аш ничем не мог помочь. Пытаться высосать яд из ранки было уже слишком поздно, а никакого противоядия у него не имелось, и вдобавок он не знал, какой яд использовался. Лагерь находился в миле с лишним отсюда, и будь даже расстояние до него вдвое меньше, Аш все равно не успел бы добраться туда и вернуться вовремя, чтобы оказать помощь – если помощь вообще можно оказать, в чем он сомневался, справедливо полагая, что яд смертелен.

Биджурам заслуживал того, чтобы поплатиться собственной жизнью за все жизни, которые отнял или помог отнять, и за все непоправимое зло, им сотворенное. Но даже люди, имевшие самые веские причины для ненависти к нему, пожалели бы его сейчас. Наблюдая за агонией своего врага, Аш вспомнил юное испуганное лицо и затравленный взгляд Лалджи – и каменную плиту, соскользнувшую с карниза и рухнувшую вниз, когда мальчик в синем атласном кафтане проезжал под Чарбагскими воротами в Гулкоте. Вспомнилось и многое другое. Несколько карпов, плавающих вверх брюхом среди кувшинок в дворцовом пруду; королевская кобра, непонятным образом проникшая в спальню ювраджа; Сита, умирающая от истощения среди скал у реки Джелам; Хиралал, бесследно пропавший в джунглях. И Джоти – Джоти, который, если бы не милость Божья, умер бы несколько недель назад, невинная жертва очередного «несчастного случая», подстроенного Биджурамом.

Вспоминая все зло, сотворенное этим человеком, нельзя было не признать, что он в полной мере заслужил столь страшную смерть и сам навлек на себя такую участь. Аш не бросал слов на ветер, когда обещал отпустить Биджурама при условии, что тот немедленно покинет лагерь и никогда впредь не сунется ни в Бхитхор, ни в Каридкот. Если бы Биджурам ушел сразу, он жил бы еще много лет, продолжая творить зло и замышлять убийства, но он предпочел выстрелить, и именно последний вероломный поступок погубил его. Он прожил жизнь, как бешеный пес, и только справедливо, что он умирает, как бешеный пес, подумал Аш. Но ему хотелось, чтобы все закончилось поскорее: наблюдать за агонией было очень неприятно. Будь в хитроумном пистолете вторая пуля, он без колебаний избавил бы Биджурама от жестоких мучений. Но за отсутствием возможности поступить так Аш продолжал стоять на месте, подавляя желание повернуться и двинуться обратно в лагерь, поскольку его приводила в ужас мысль, что кто-то может умереть столь страшной смертью в полном одиночестве. Все-таки Биджурам какое-никакое человеческое существо, и то, что он является – являлся – его врагом, больше не имело значения.

Аш оставался рядом, пока все не закончилось. Смерть наступила довольно скоро. Он наклонился и закрыл незрячие мертвые глаза, а потом взял нож и тщательно вытер о землю, чтобы уничтожить все следы яда. Пистолет упал в куст травы, и Аш довольно долго искал его, а найдя, вставил обратно в трость, которую положил рядом с рукой мертвеца.

Биджурама не хватятся еще несколько часов, а задолго до возможного обнаружения тела предрассветный ветер заметет все отпечатки ног на пыльной земле. Поэтому нет смысла оставлять улики, свидетельствующие о ссоре, – это может вызвать разные вопросы, а поскольку всем станет очевидно, что причиной смерти стал яд, со всех точек зрения будет лучше, если дело спишут на змеиный укус.

Аш поднял нож и, измазав лезвие в быстро сворачивающейся крови, снова бросил на землю, а потом отправился на поиски длинных раздвоенных шипов кикара. Вернувшись с шипом, он вонзил его в плоть мертвеца прямо под порезом. Две крохотные точечные ранки легко сойдут за отметины, оставленные змеиными зубами, а порез истолкуют как безуспешную попытку жертвы предотвратить распространение яда вверх. Единственной загадкой останется, почему Биджурам покинул лагерь один, среди ночи, и забрел так далеко. Но возможно, это отнесут за счет жары. Все решат, что он не мог заснуть и пошел прогуляться при лунном свете, а когда утомился, присел отдохнуть и был укушен змеей. Такая инсценировка – если вспомнить, что убийство Хиралала было представлено как нападение тигра, – казалась в высшей степени уместной. «Все-таки боги справедливы, – подумал Аш. – Если бы решать пришлось мне, я бы оказался достаточно глуп, чтобы отпустить негодяя».

Оставалась еще серьга Хиралала.

Аш вынул ее из кармана, поднес к глазам и увидел, что черная жемчужина вбирает и отражает лунный свет, как далекой ночью на балконе Павлиньей башни. Глядя на нее, он вспомнил слова Хиралала, которые прозвучали у него в голове столь явственно, словно сам Хиралал снова обращался к нему откуда-то издалека, очень тихим голосом: «Поторопись, малый. Уже поздно, и тебе нельзя терять ни минуты. Ступай же, и да пребудут с тобой боги. Прощай!»

Что ж, он – или, возможно, черная жемчужина – отомстил за Хиралала. Но с жемчужиной было связано слишком много печальных воспоминаний, и Ашу, вспомнившему, каким образом Биджурам завладел ею, она показалась зловещим предметом. Обладание драгоценностью не принесло вору особого удовлетворения, так как она являлась уликой, изобличающей его в убийстве, и он вынужден был скрывать ее, постоянно рискуя быть разоблаченным, – до тех пор, покуда в живых остается хоть один человек, помнящий Хиралала. А в конечном счете она стала причиной смерти. Жемчужина сделала свое дело, и Ашу не терпелось поскорее избавиться от нее.

Рядом с кустом пампасной травы, где он сидел в засаде, была крысиная нора, ныне пустовавшая, судя по отсутствию следов вокруг. Аш вернулся к ней, опустил туда жемчужину, засыпал нору землей, мелкими камешками и хорошенько утоптал, а когда он развеял над тем местом пригоршню пыли, от норы не осталось ни следа, и ничто больше не указывало на то, что она там находилась.

С минуту Аш постоял, глядя себе под ноги и думая, что, возможно, однажды некто ныне еще не рожденный извлечет жемчужину из земли и станет ломать голову, как же она там оказалась. Но никто никогда не узнает этого, да и вообще к тому времени камень утратит ценность, ведь жемчужины тоже умирают.

Предрассветный ветер уже начинал шевелить траву, когда Аш круто развернулся и зашагал обратно в лагерь. Но только к тому времени, когда солнце уже поднялось довольно высоко над горизонтом, один из слуг Биджурама (тот самый Карам, назначенный на роль козла отпущения) доложил об исчезновении хозяина.

Он бы хватился раньше, пояснил Карам, если бы не подумал, что хозяин просто ушел спозаранку и скоро вернется. Передвижения хозяина его не касаются, но он забеспокоился, когда в лагере начали сворачивать палатку за палаткой, а хозяин все не возвращался, чтобы позавтракать или отдать распоряжения на день. Осторожные расспросы слуг и прочих членов свиты юного принца не дали результатов, и в конце концов Карам доложил о деле начальнику стражи, который поднял тревогу.

Поиски пропавшего осложнились огромными размерами процессии и тем фактом, что к тому времени она уже выступила в путь. Скорее всего, тело Биджурама так и не нашли бы, если бы не коршуны и грифы. Но еще до восхода солнца первый стервятник камнем упал с высоты, а за ним последовал второй, третий… и вскоре один из людей, отправленных на поиски, заметил птиц и поехал посмотреть, что там за добыча их привлекла.

Тело нашли как раз вовремя: получасом позже от свидетельств, позволяющих установить причину смерти Биджурама, не осталось бы и следа, а тогда неминуемо началось бы тщательное расследование дела. Однако, несмотря на значительные повреждения, нанесенные клювами и когтями, к моменту обнаружения трупа все еще было возможно сделать вывод, что смерть наступила от яда, и увидеть следы змеиных зубов – две точечные ранки прямо над ключицей. Почему Биджурам оказался там, объяснить было труднее, но, как Аш и предполагал, в конечном счете дело списали на жару и бессонницу, и такое решение, похоже, всех устроило.

Мулрадж отдал отряду приказ остановиться до дальнейших распоряжений, и позже днем останки Биджурама с соблюдением всех формальностей были сожжены на погребальном костре, сложенном из хвороста и сухой травы, спешно собранных в окрестностях и обильно политых гхи. На следующее утро, когда ночной ветер развеял пепел и обугленная земля остыла, остатки костей осторожно собрали, дабы довезти до Ганга и бросить в священную реку.

– А поскольку здесь нет никаких родственников покойного, только справедливо будет поручить эту скорбную миссию его друзьям, – сказал Мулрадж с самым серьезным видом. – Посему я распорядился, чтобы Пран, Мохан и Сен Гупта со своими слугами и слугами Биджурама немедленно отправились в Бенарес. За исключением Аллахабада, нет более священного места, где можно предать водам Матери Ганги прах человека.

Аш воспринял это поистине макиавеллиевское заявление с уважением, граничившим с благоговейным трепетом. Биджурам умер, но по-прежнему оставалась нерешенной проблема, как избавиться от ближайших его товарищей, и сам Аш не видел такого выхода из ситуации, который не вызвал бы споров, шумного недовольства и разного рода опасных догадок и предположений. Найденное Мулраджем решение восхищало своей простотой, хотя могло оказаться небезупречным.

– Но что скажет на это Джоти? – спросил Аш. – Все эти люди – его сторонники, во всяком случае, он так считает, и возможно, он не согласится отпустить их.

– Он уже согласился, – мягко произнес Мулрадж. – Принц прекрасно понимает, что останки одного из его придворных – высокопоставленного лица, преданно служившего его покойной матери на протяжении многих лет, – негоже бросать в любую реку и в любом месте. Поэтому он дал им разрешение уехать.

– Но уедут ли они?

– Безусловно. Разве они могут отказаться?

– Ох, бахадур-сахиб, – негромко пробормотал Аш, – это поистине отличный ход. Салютую вам.

Он подтвердил свои слова действием, а Мулрадж позволил себе слабо улыбнуться и, ответив аналогичным жестом, сказал таким же приглушенным голосом:

– А я – вам, сахиб.

Аш вопросительно вскинул брови, и Мулрадж вытянул вперед раскрытую руку. На ладони у него лежала маленькая перламутровая пуговица от рубашки – вполне обычная, разве что европейского производства, с металлической ножкой.

– Я нашел ее совершенно случайно, в десяти шагах от тела, – спокойно сказал Мулрадж. – Она была занесена пылью, а я ненароком поддел ее носком башмака. Позже я показал пуговицу вашему носильщику, сказав, что нашел в своей палатке, а он заявил, что она ваша и он только вчера обнаружил, что на рубашке, которую вы носили накануне, не хватает одной пуговицы. Я пообещал непременно вернуть ее вам, обратив дело в шутку.

Несколько мгновений Аш молчал, сообразив, что оторвал пуговицу, когда раздвинул ворот рубахи, дабы показать шрам на груди. Счастье, что ее нашел Мулрадж, а не один из приспешников Биджурама, хотя вряд ли кого-нибудь заинтересовала бы такая находка. Аш взял пуговицу с ладони Мулраджа и беззаботно произнес:

– Видимо, я потерял ее, когда мы ехали к месту стоянки.

– Возможно. – Мулрадж пожал плечами. – Правда, если бы меня спросили, я бы сказал, что вчера утром вы были в рубашке защитного цвета с костяными пуговицами. Впрочем, не важно. Мне лучше ничего не знать. Мы никогда больше не возвратимся к этой теме.

Они никогда к ней не возвращались. Ни тогда, ни позже Мулрадж не задал никаких вопросов, а Аш не сообщил никаких сведений по собственной инициативе. Пран, Мохан и Сен Гупта отбыли на рассвете следующего дня, предположительно в Бенарес, а громадный отряд двинулся дальше. И хотя трудно было надеяться, что теперь в нем не осталось никаких шпионов и заговорщиков, оставшиеся едва ли представляли серьезную угрозу – главным образом потому, что они лишились руководства, но отчасти и потому, что не знали наверняка, являются ли смерть предводителя и внезапный отъезд его ближайших соратников просто стечением обстоятельств, а если нет, то многое ли стало известно об их делах. Ни в чем не уверенные, они затаятся и не станут предпринимать никаких действий, а следовательно, какое-то время Джоти будет в безопасности. Во всяком случае, в наибольшей безопасности, чем когда-либо, решил Аш.

Анджали по-прежнему не показывалась, и он знал, что вряд ли увидит ее снова, разве что в образе закутанной в сари невесты на церемонии бракосочетания. Сейчас, когда до владений раджи оставалось всего несколько переходов, непринужденная атмосфера, столь долго сохранявшаяся во время путешествия, сменилась официальной и строгие правила, которыми прежде удавалось отчасти пренебрегать, снова вступили в силу. Аш даже не мог передать девушке несколько слов, ибо теперь невест держали в уединении. Дополнительные стражники окружали их ратху на марше и охраняли их шатер во время стоянок, и Аш ничего не мог поделать – разве что открыто носить на груди талисман в дни брачных церемоний в надежде, что Анджали увидит и будет знать: он нашел его и понял смысл послания.

Половинка перламутровой рыбки была не только знаком прощения и примирения, но и напоминанием, что другая половинка по-прежнему находится у Джали и что, может статься, однажды – когда-нибудь – они снова будут вместе.

Аш попытался найти возможное утешение в этой мысли. Утешение было слабым, но за неимением другого приходилось довольствоваться хотя бы таким. Однако бо́льшую часть времени он старался не думать о Джали – и о будущем. Будущее без нее представлялось чередой безрадостных бессмысленных лет, простиравшейся перед ним подобием бесконечной дороги, ведущей в никуда, и мысль о нем пугала Аша.

Часть 4. Бхитхор

27

Когда впереди показалась низкая горная гряда, служившая северной границей Бхитхора, в лагерь прибыли послы от раджи.

Они привезли подарки, гирлянды и приветственное обращение от своего повелителя. Ко всеобщему легкому замешательству, их сопровождала группа людей, на первый взгляд производивших впечатление бандитов в масках, но на деле оказавшихся всего лишь княжескими слугами, которые по местному обычаю заматывали свободным концом тюрбана нижнюю половину лица на манер обитающих в Сахаре туарегов. У неподготовленного человека это обстоятельство вызывало тревогу, наводя на мысль о разбойниках и насилии, но в действительности являлось (так им объяснили) знаком уважения в Бхитхоре: «символическим прикрытием жалких черт от лучезарного сияния ликов высокородных особ». Тем не менее вид сей безликой толпы отнюдь не придавал уверенности, и не один Аш задался вопросом, что же за страна такая – Бхитхор. Однако беспокоиться на сей счет было уже слишком поздно.

Оставалось только продолжать путь, и тремя днями позже громадная процессия, много недель назад вышедшая из Каридкота, пересекла границу владений раджи, где была встречена кавалерийским эскортом и группой сановников во главе с первым министром, который преподнес очередные гирлянды и произнес очередную длинную и витиеватую речь. Но если Аш хоть на миг вообразил, что для него хлопоты и заботы почти закончились, его ждало разочарование. На самом деле они лишь начинались.

Когда министр отбыл, Аш, Мулрадж и несколько высокопоставленных придворных из свиты невест выехали с людьми раджи к месту, где гостям надлежало разбить лагерь на срок своего пребывания здесь и где всем им, за исключением считаных единиц, предстояло жить, пока не наступит время возвращаться обратно в Каридкот. Место стоянки, выбранное самим правителем, находилось в длинной ровной долине, милях в трех от древнего города-крепости Бхитхор, давшего название княжеству. На первый взгляд выбор казался отличным: значительные размеры долины позволяли расположиться свободно, не теснясь, и вдобавок здесь протекала река, которая могла с избытком обеспечить лагерь водой. Но Аш хранил мрачное молчание.

Как офицер разведчиков, приобретший немалый опыт в боевых действиях на границе, он видел, что данное место стоянки имеет гораздо больше недостатков, чем преимуществ. К примеру, в долине находилось по меньшей мере три форта. Два из них отчетливо виднелись в дальнем ее конце: они стояли на вершинах холмов по обе стороны от города и не только защищали подступы к столице, но и обеспечивали хороший обзор всей долины. Третий форт возвышался над узким, с отвесными стенами ущельем, которым они проехали, чтобы попасть в долину, и даже незаинтересованный наблюдатель, каковым Аш отнюдь не являлся, мог заметить что древние стены форта находятся в отличном состоянии, а бастионы оснащены устрашающим количеством тяжелых пушек.

Эти пушки, как и сам Бхитхор, были остатками более ранней и варварской эпохи – громадные бронзовые чудища, отлитые в царствование Акбара, величайшего из Моголов и внука Бабура Тигра, но все еще способные метнуть смертоносное железное ядро в любого, кто попытается пройти через ущелье.

С учетом всех этих обстоятельств долина походила на западню, и Ашу, обследовавшему местность критическим взглядом, не понравилось предложение войти в нее: он не имел причин не доверять радже, но ему было прекрасно известно, что в последнюю минуту зачастую вспыхивают ссоры по поводу выплаты или невыплаты выкупа за невесту и прочим финансовым вопросам, связанным с бракосочетанием. Стоило лишь вспомнить драму, предшествовавшую бракосочетанию Лалджи, когда родственники невесты внезапно потребовали удвоить прежде оговоренную сумму.

Поскольку приказы командования со всей определенностью предписывали Ашу защищать интересы сестер махараджи и проследить за тем, чтобы все выплаты произвелись в должном объеме, ему представлялось по меньшей мере неразумным позволить невестам и многочисленной свите разбить лагерь в столь уязвимом месте. Под прицелом пушек вести переговоры будет трудно, если не невозможно, и не исключено, что он, Аш, опасаясь кровопролития, будет вынужден принять любые условия, поставленные женихом. Такая перспектива нисколько его не прельщала. К нескрываемому недовольству бхитхорских сановников, он отказался расположиться лагерем в долине и выбрал для стоянки место примерно в двух милях от ущелья, обеспечивавшего доступ в нее, а кроме того, послал к чиновнику из политического департамента, ответственному за данную часть Раджпутаны, нарочного с письмом, в котором сообщал о том, что он сделал и почему.

Решением Аша остались недовольны все, кроме Мулраджа и нескольких осторожных и рассудительных старейшин, ибо остальные с нетерпением ждали возможности побродить по базарам Бхитхора и осмотреть достопримечательности города. Они и сейчас могли доставить себе такое удовольствие, но только покрыв примерно шестнадцать миль до города и обратно, а погода стояла очень жаркая. Поэтому люди ворчали и роптали, а раджа прислал двух своих пожилых родственников с делегацией высокопоставленных чиновников, чтобы выяснить, почему сахиб не позволил невестам и свите разбить палатки поблизости от города и в превосходном месте, специально для них подобранном.

Посланники не скрывали обиды, и ответ Аша, что данное место стоянки полностью устраивает каридкотцев, нисколько их не успокоил. Они отбыли в таком негодовании, что Кака-джи испугался и предложил принять в расчет желания раджи, ведь если они оскорбят его, он может вообще отказаться от брака. Аш считал такой поворот событий в высшей степени маловероятным, если учесть, что половина выкупа за невест уже выплачена и приготовления к свадьбе обошлись княжеству в кругленькую сумму.

Даже Мулрадж немного засомневался, а пришедший наконец ответ от чиновника оказался сухой запиской, в которой капитану Пелам-Мартину в холодных выражениях делался выговор за чрезмерное усердие и давался совет безотлагательно перебраться на предложенное место стоянки.

По словам чиновника из политического департамента, подобное ничем не оправданное проявление осторожности может оскорбить правителя, который, конечно же, не станет отказываться от своих обязательств или пытаться диктовать неприемлемые условия, а следовательно, чем скорее они переместят лагерь, тем лучше. Аш не мог позволить себе проигнорировать содержание и тон записки и, покорившись неизбежному, отдал приказ к выступлению.

Двумя днями позже замыкающий отряд длинной колонны проехал через ущелье, под пушками возвышавшегося над ним форта, и буквально через несколько часов опасения Аша полностью подтвердились, а уверенность чиновника оказалась беспочвенной.

Раджа прислал младшего министра с извещением, что условия брачного договора, заключенного в прошлом году с махараджей Каридкота, по зрелом размышлении были признаны неудовлетворительными, а посему государственный совет решил, что их следует пересмотреть в свете более реалистического подхода к делу. Если сахиб и высокопоставленные особы, которые пожелают его сопровождать, изволят явиться во дворец, раджа будет рад принять их и обсудить вопрос более подробно, после чего они, несомненно, убедятся в справедливости его требований и дело будет скоро улажено к полному удовлетворению обеих заинтересованных сторон.

Министр подсластил пилюлю несколькими льстивыми комплиментами и, тактично проигнорировав решительное заявление сахиба, что обсуждать здесь нечего, назначил время встречи на следующее утро и поспешно отбыл.

– Ну, что я вам говорил? – спросил Аш с мрачным удовлетворением.

Его сильно уязвило плохо завуалированное обвинение в робости, которое подразумевалось под суровым замечанием чиновника из политического департамента насчет чрезмерной и ненужной осторожности, а также возмущенный ропот лагеря и страхи тех, кто разделял мнение Кака-джи о том, что раджу не стоит гневить.

– Но он не может так поступить с нами! – выпалил один из высокопоставленных каридкотских чиновников, обретя наконец дар речи. – Условия уже согласованы. Все вопросы улажены. По чести, он не может отказаться от принятой договоренности.

– Да неужели? – скептически откликнулся Аш. – Что ж, давайте подождем и выслушаем раджу, прежде чем решать, что делать дальше. Если повезет, все может оказаться не так плохо, как мы думаем.

На следующее утро Аш, Кака-джи и Мулрадж в сопровождении небольшого кавалерийского эскорта отправились в город на встречу с раджой.

Поездка была не из приятных. Дорога, не защищенная от нещадно палящих солнечных лучей, представляла собой проселок, покрытый толстым слоем пыли и изобилующий рытвинами и ухабами. В месте расположения лагеря долина имела в ширину добрых две мили, но ближе к городу сужалась до мили, если не меньше, превращаясь в своего рода естественный коридор, ведущий на окруженную холмами широкую равнину, где находился источник жизненной силы Бхитхора – огромное озеро Рани-Талаб. Именно здесь, в центре равнины, на полпути между двумя возвышенностями, первый раджа построил столицу своего княжества в царствование Кришна Дева Райи.

С тех пор город мало изменился. Настолько мало, что, получи его строители возможность вернуться, они бы оказались в знакомой обстановке и по-прежнему чувствовали себя как дома, ибо здесь сохранились древние традиции и древние обычаи и образ жизни горожан претерпел не больше изменений, чем прочный песчаник, из которого были возведены стены города, или зубчатые очертания горных гряд, окружавших равнину. В массивной наружной стене по-прежнему оставалось лишь четверо ворот: Хатхи-Пол (Слоновые ворота), выходящие на долину, Водные ворота, обращенные на восток, в сторону озера, равнины и далеких холмов, ворота Мори и Тхакур, от которых открывался почти одинаковый вид – полоса возделанной земли шириной в три четверти мили и поднимающийся за ней крутой склон холма, увенчанного древним фортом.

Из-за возделанной земли город казался скалой, стоящей посреди реки и делящей поток на две части – зеленой реки, образованной полями, где крестьяне выращивали хлеб, овощи, сахарный тростник, и манговыми, папайевыми и пальмовыми рощами. Но полоса обработанной почвы имела незначительную ширину, а за ней лежали долина, пастбища и холмы, выбеленные жгучими солнечными лучами, и Аш обрадовался, когда достиг тени громадных ворот, и еще больше обрадовался близкой перспективе спешиться и спокойно посидеть в прохладе дворца, пусть даже сопутствующий отдыху разговор мог оказаться трудным.

Насколько трудным он будет, стало сразу ясно по поведению стоявших у ворот стражников, которые не потрудились поприветствовать прибывших, и по тому факту, что единственный человек, встретивший гостей, чтобы проводить их во дворец, оказался очень мелким чиновником рангом немногим выше ливрейного лакея. Это само по себе было проявлением неучтивости, граничащей с оскорблением, и Мулрадж процедил сквозь зубы:

– Давайте вернемся обратно в лагерь, сахиб. Мы подождем там до времени, когда эти людишки научатся хорошим манерам.

– Нет, – тихо сказал Аш. – Мы подождем здесь.

Он вскинул ладонь и, когда конный эскорт остановился за ним, возвысил голос, обращаясь к одинокому посланнику:

– Боюсь, в своем стремлении поскорее приветствовать раджу мы прибыли раньше назначенного срока и застали его неподготовленным. Возможно, он проспал или слуги нерасторопно выполняли свои утренние обязанности. Такое случается, и нет двора, совершенно безупречного. Но мы не торопимся. Вы можете сказать своему господину, что мы подождем здесь в тени, пока нам не сообщат, что он готов принять нас.

– Но… – неуверенно начал мужчина.

– Нет-нет, – перебил Аш. – Не извиняйтесь, мы с удовольствием передохнем здесь. Можете идти.

Он отвернулся и заговорил с Кака-джи, а мужчина неловко переступил с ноги на ногу и прочистил горло, словно собираясь снова подать голос, но Мулрадж резко сказал:

– Вы слышали, что сказал сахиб? Можете идти.

Чиновник удалился, и следующие двадцать минут представители Каридкота спокойно сидели в своих седлах в тени ворот, пока конный эскорт удерживал на почтительном расстоянии от них неуклонно растущую толпу любопытных горожан, а Мулрадж развлекал Кака-джи длинным монологом, произносимым вполголоса, но хорошо слышным большинству наблюдателей, сокрушаясь по поводу беспорядка, неорганизованности, поразительной недисциплинированности и полной неосведомленности о правилах приличия, свойственных многим маленьким захудалым княжествам.

Солдаты эскорта ухмылялись и согласно кивали, а Кака-джи нанес новое оскорбление, выговорив Мулраджу за столь суровое отношение к людям, от рождения не имевшим преимуществ, какие получил он, а потому не умеющим себя вести. Не их вина, сказал Кака-джи, что из-за незнания обычаев высшего света они лишены изысканных манер, и с его стороны крайне невеликодушно осуждать их за поведение, которое грубые особы считают благовоспитанным.

Мулрадж признал справедливость упрека, превознес Кака-джи за снисходительность и добросердечие, а потом еще громче принялся восхищаться размерами ворот, выправкой стражников и мерами, принятыми для предельно удобного размещения лагеря. Казалось, он проводил время самым приятным образом, и явное смущение стражников и наблюдателей, стоявших достаточно близко, чтобы услышать предшествовавший разговор, доказывало, что, пренебрежительно обращаясь с гостями – вероятно, чтобы унизить их и заставить осознать невыгодность своего положения, – раджа выставил себя самого и своих придворных и подданных неотесанными мужланами, не сведущими в этикете и неучтивыми.

Один Аш помалкивал, не питая никаких иллюзий относительно своего положения. Они могут выиграть в данном пункте, вынудив раджу принять их с подобающими почестями, но эта победа ничего не будет значить. Настоящая схватка начнется, когда дело дойдет до обсуждения условий брачного договора, и здесь все козырные карты на руках у правителя. Оставалось только посмотреть, решится ли он разыграть их и поддастся ли на блеф.

Цокот копыт возвестил о прибытии личной стражи раджи, двух старших министров и пожилого представителя княжеского семейства, который рассыпался в извинениях за то, что спутал час прибытия гостей, а потому не успел своевременно их встретить. Похоже, секретарь ввел его в заблуждение, и он непременно сурово накажет виновного, ибо никто в Бхитхоре ни в коем случае не стал бы причинять неудобство столь почетным гостям.

Почетные гости милостиво приняли извинения и позволили с помпой проводить себя по лабиринту узких улочек к дворцу, где их ожидал раджа.

Аш не забыл Гулкот своего детства и в разное время видел множество индийских городов. Но Бхитхор не походил ни на один из них. Улицы и базарные площади Гулкота были шумными, пестрыми и такими же многолюдными и оживленными, как похожий на суетливый муравейник Пешавар или древние города-крепости вроде Дели и Лахора с их лавками, уличными торговцами и тесными многоголосыми толпами горожан. Но Бхитхор казался городом из другой эпохи. Древней и опасной эпохи, полной зловещих тайн и загадок. Его сложенные из песчаника стены казались странно выбеленными, словно палящие солнечные лучи за многие века выжгли из них весь цвет, а остроугольные тени были скорее серыми, нежели синими или черными. Беспорядочные лабиринты улочек и практически безоконные фасады домов, теснившихся вдоль них, вызывали у Аша неприятное чувство клаустрофобии. Не верилось, что солнечный свет когда-либо проникает в эти узкие рукотворные каньоны, или что в них задувает ветер, или что обычные люди могут жить за этими запертыми дверями и плотно закрытыми ставнями окнами. Однако он чувствовал взгляды любопытных глаз, устремленные на них сверху из-за ставен, – вероятно, женских глаз, ведь повсюду в Индии на верхних этажах домов обитают женщины.

Но на погруженных в тень улицах встречалось на удивление мало женщин, и все они закрывали лицо головными платками, оставляя видными только глаза, настороженные и подозрительные. Они носили традиционное раджпутанское платье с широкими юбками, украшенными броскими черными узорами, однако предпочтение здесь, похоже, отдавалось таким цветам, как рыжевато-красный, желто-коричневый и темно-оранжевый, и Аш не видел ярких голубых и зеленых тонов, которыми весело пестрели базарные площади и проселочные дороги соседних княжеств. Что же касается мужчин, то даже здесь, на городских улицах, многие из них тоже закрывали лицо, обматывая нижнюю его половину концом тюрбана. Судя по пристальным взглядам прищуренных глаз, европеец в Бхитхоре был чем-то новым – и неприятным.

Горожане рассматривали Аша так, словно он был каким-то монстром, и редко встречавшиеся открытые лица имели выражение скорее враждебное, нежели заинтересованное. У Аша возникло ощущение, будто он – пес, идущий по улице, полной кошек, и волоски у него на загривке встали дыбом в непроизвольной, чисто животной реакции на эту молчаливую неприязнь – враждебность ограниченных умов по отношению ко всему странному или новому.

– Посмотреть на них, так можно подумать, что мы прибыли сюда со злыми намерениями, а не на бракосочетание, – тихо пробормотал Мулрадж. – Это дурное место, и без всяких слов ясно, что здесь поклоняются Кровопийце. Фу! Гляньте туда…

Кивком он указал в сторону стоящего на перекрестке храма Кали, являющейся также Ситалой, богиней оспы. Проезжая мимо него, Аш мельком увидел статую ужасной богини, во славу которой разбойники-душители предали смерти многие тысячи жертв, а посвященные ей храмы получали десятую долю от награбленного ими добра. Кошмарное многорукое божество со сверкающими глазами и высунутым языком, в длинном ожерелье из человеческих черепов почитается в Индии как супруга Шивы Разрушителя. Исключительно подходящая покровительница для столь зловещего города, подумал Аш.

Тошнотворный запах разложения и жужжащая туча мух свидетельствовали о том, что почитатели Кали охотно утоляют ее жажду крови. Ашем овладело сильнейшее беспокойство, и он невольно спросил себя: а только ли коз приносят в жертву для утоления этой жажды? Он сердито отогнал эту чудовищную мысль, но тем не менее испытал непомерное облегчение, когда наконец они оставили позади мрачные улицы, спешились в наружном дворе городского дворца, Рунг-Махала, и зашагали вслед за сопровождающими по лабиринту пыльных залов и темных каменных коридоров на встречу с раджой. Правда, здесь царила точно такая же гнетущая атмосфера, что столь заметно ощущалась в городе: тишина, духота и жара, зловещие тени незабытого прошлого, былых времен и былых злодеяний и не обретшие покоя призраки мертвых правителей и убитых рани.

По сравнению с Дворцом ветров Рунг-Махал – Разноцветный дворец – имел скромные размеры и состоял из полудюжины внутренних дворов, двух садов и шестидесяти-семидесяти комнат от силы (никто никогда не пересчитывал комнаты во Дворце ветров, но, по общему мнению, их было около шестисот). Вероятно, именно по этой причине – среди всех прочих – владелец Рунг-Махала с самого начала выказал гостям неуважение, желая сбить с них возможную спесь, а теперь рассчитывал поразить прибывших и одновременно нагнать на них страху такой грубой демонстрацией военной силы, какой Аш никогда прежде не видел – и даже не представлял.

Великое множество вооруженных мужчин в наружных дворах не удивило Аша, но вот при виде стражников раджи, охранявших внутренние дворы и выстроившихся вдоль темных коридоров дворца, он не на шутку встревожился, потрясенный не столько количеством солдат, хотя их насчитывалось несколько сот, сколько их причудливым одеянием и тем обстоятельством, что и здесь тоже все лица скрывались от взгляда.

На офицерах были шлемы, какие, должно быть, носили сарацины в эпоху Крестовых походов, – старинные железные каски с длинными носовыми пластинами, насеченные золотом и серебром и окаймленные кольчужной сеткой, которая защищала подбородок и шею и частично прикрывала щеки, так что видны оставались лишь глаза. Шлемы рядовых, того же образца, были изготовлены из кожи и в полумраке производили жутковатое впечатление: выстроившиеся вдоль коридоров зловещие фигуры походили на палачей в капюшонах-масках или на мумифицированные тела мертвых воинов. Все они были в кольчугах и вооружены не мечами, а короткими копьями. «Как ликторы», – подумал Аш, зябко поежившись.

Он пожалел, что не взял с собой револьвер, ибо при виде зловещих фигур в доспехах впервые осознал со всей ясностью, что в этом княжестве не имеют силы никакие правила и никакие законы в европейском понимании этого слова. Бхитхор принадлежал к другой эпохе и к другому миру. Он существовал вне настоящего времени и жил по собственным законам.

В последней передней комнате по меньшей мере пятьдесят слуг, одетых в цвета раджи – алый, зеленовато-желтый и оранжевый, – расступились, пропуская посетителей, и они, предшествуемые княжеским родственником и сопровождаемые высокопоставленными должностными лицами, прошествовали в Диван-и-Ам, зал для официальных приемов, где их ждал раджа в обществе первого министра, советников и придворных.

Здание Диван-и-Ама поражало своей красотой, хотя и мало годилось для утренних приемов в это время года, так как представляло собой открытый прямоугольный павильон, с двух длинных сторон ограниченный тройным рядом колонн и имевший глухие стены только в торцах. При палящем солнце и полном безветрии под опертыми на колонны сводами было очень жарко и душно, но красота сооружения окупала любые недостатки в части удобства, и, по-видимому, зной нисколько не беспокоил придворных и сановников, которые тесными шеренгами сидели с поджатыми ногами на не застеленном коврами полу, одетые в лучшие свои праздничные наряды.

В дальнем конце зала низкие ступени вели на помост, приподнятая срединная часть которого служила троном для правителя, дававшего здесь аудиенции, принимавшего почетных гостей или отправлявшего правосудие, а за ним возвышалась глухая стена из черного мрамора с полированной поверхностью, отражавшей все собрание, точно зеркало. Боковые части помоста ограждались мраморными стенками со сквозными отверстиями, через которые обитательницы зенаны могли наблюдать за происходящим, но в других местах камень был покрыт полированной штукатуркой и украшен рельефами с примитивными изображениями зверей, птиц и цветов, некогда ярко раскрашенными, но с течением медлительных веков превратившимися в бледные тени былого великолепия. Однако броских красок в Диван-и-Аме хватало, поскольку придворные правителя Бхитхора, в отличие от его низкородных подданных, носили столь кричащие одежды, что вступивший в зал иноземец в первый момент запросто мог решить, что оказался в цветнике – или на ярмарочной площади.

Алые, вишневые, зеленовато-желтые, розовые и фиолетовые тюрбаны соперничали в яркости цвета с ачканами всех тонов синего, фиолетового, бирюзового, пунцового, зеленого и оранжевого, а в дополнение к этому обилию красок вдоль оставленного посередине прохода стояли в два ряда слуги в форменных малиновых тюрбанах и муслиновых желтых костюмах, подпоясанных оранжевыми кушаками, с огромными, украшенными перьями мухобойками из конского волоса, выкрашенного в пурпурный цвет.

На помосте тоже находились слуги: двое стояли за троном, помахивая опахалами из павлиньих перьев, а остальные выстроились по сторонам, вооруженные обнаженными тулварами – раджпутанскими кривыми саблями. На самом троне, застеленном расшитым жемчугами ковром, одетый с ног до головы в золотую парчу и ослепительно сверкающий драгоценностями, восседал человек, являвшийся средоточием всего этого великолепия, – правитель Бхитхора.

Представители военного сословия в Раджпутане славятся своей красотой, и едва ли любое подобное собрание европейцев могло сравниться с этим по части физической привлекательности, своеобразия и щегольства. Даже лица стариков хранили следы былой юношеской красоты, и эти воины держали спину прямо, как если бы сидели в седле, а не на полу, скрестив ноги. Белые узкие джодпуры и изящно скроенные, приталенные парчовые кафтаны подчеркивали ладность широкоплечих узкобедрых фигур, а четкие складки ярких тюрбанов прибавляли всем по нескольку дюймов роста и превращали каждого мужчину в великана. Конечно, из правила были исключения. Там и сям под сводчатой крышей Диван-и-Ама сидели мужчины жирные, или усохшие, или уродливые – и самым заметным из них был сам правитель.

Наряд раджи, драгоценности и меч с усыпанной алмазами рукоятью поражали своим великолепием. Но вот внешность не делала ему чести, и Аш, остановившийся на нижней ступени и уставившийся на него, испытал сильнейшее потрясение.

Неужто этот безобразный бабуин и есть жених, выбранный Нанду для Джали? Для Джали и Шушилы… Нет, такого быть не может, по-видимому, произошла какая-то ошибка: восседающему на помосте мужчине определенно не сорок без малого. Да он же старик! Шестидесяти, если не семидесяти лет. А коли нет, то выглядит он именно на такой возраст, и остается только предположить, что он вел исключительно непотребный образ жизни, раз внешне превратился в старика, еще не достигнув и сорока.

Даже на самый беспристрастный взгляд раджа представлял собой весьма непривлекательное зрелище, и Аш явно был не первым, кого поразило его сходство с бабуином. Оно бросилось бы в глаза любому человеку, когда-либо посещавшему зоосад или путешествовавшему по Африке, но, вполне возможно, жители Бхитхора никогда не делали ни первого, ни второго, а потому не сознавали, насколько черты правителя: близко посаженные глаза, неестественно длинный нос с широкими раздутыми ноздрями – напоминают черты мандрила, старого, коварного, развратного мандрила со злобным нравом. В довершение всего худое продолговатое лицо с выступающими скулами и скошенным подбородком было изборождено морщинами, красноречиво свидетельствующими о невоздержанности и потворстве низменным желаниям, а близко посаженные глаза смотрели пристальным немигающим взглядом, как у кобры, и их неподвижность резко контрастировала с непрестанным движением широкого рта с дряблыми губами: раджа жевал пан. Красный сок бетеля окрасил губы и зубы мужчины и пузырился в уголках губ, словно правитель Бхитхора, как и богиня Кали, пил кровь.

Цвет лица у него был светлее, чем у большинства южных европейцев, ибо он происходил из благороднейшего рода (княжеский дом Бхитхора притязал на происхождение от бога), но бледно-золотистая кожа имела странный сероватый оттенок, и под холодными немигающими глазами темнели фиолетовые мешки, похожие на синяки. В общем и целом раджа являл собой исключительно непривлекательное зрелище, и великолепие наряда скорее подчеркивало его физические изъяны, нежели скрывало.

Аш был готов ко многому, но только не к этому. От потрясения он лишился дара речи, а поскольку раджа хранил молчание, Кака-джи пришлось взять слово и заполнить неловкую паузу учтивой приветственной речью, на которую раджа ответил далеко не столь учтиво.

Начало не предвещало ничего хорошего, и в ходе встречи положение вещей не поправилось. Стороны обменялись приличествующими случаю комплиментами, непомерно многословными и растянутыми, а когда наконец обмен любезностями завершился, раджа поднялся на ноги и, отпустив собравшихся придворных, прошествовал в зал для частных приемов в сопровождении своего первого министра, старших советников и представителей Каридкота.

В Диван-и-Кхасе, в отличие от Диван-и-Ама, царила приятная прохлада. Здание представляло собой небольшой мраморный павильон, расположенный посередине регулярного сада и окруженный каналами, где били фонтаны, – это окружение не только пленяло взор и спасало от зноя, но и являлось залогом конфиденциальности, ибо ни один куст вокруг не имел достаточно больших размеров, чтобы послужить укрытием для соглядатая, а даже если бы каким-нибудь чудом незваному гостю и удалось незаметно проникнуть в сад, плеск фонтанов все равно не позволил бы ему услышать ни слова из разговора, происходящего в павильоне.

Ашу подали кресло, но раджа разместился на покрытом ковром и усыпанном подушками помосте, аналогичном помосту в Диван-и-Аме, а остальные удобно расположились на прохладном мраморном полу. Слуги в форменной одежде раздали присутствующим бокалы холодного шербета, и в течение нескольких минут атмосфера казалась мирной и дружественной. Но это продолжалось недолго. Едва лишь слуги удалились, первый министр, выступавший в роли выразителя интересов раджи, принялся подтверждать худшие опасения Аша.

Он подошел к предмету разговора исподволь и окутал его словесным облаком цветистых комплиментов и любезных фраз. Но если убрать все не относящие к делу слова, ситуация представлялась ясной: раджа не имеет намерения выплачивать в полном объеме выкуп за раджкумари Шушилу или жениться на ее сводной сестре Анджали-Баи, если плату за его согласие на брак с ней не увеличат в три с лишним раза против ранее оговоренной (и полученной). В конце концов, девушка имеет недостаточно высокое происхождение, чтобы стать женой столь благородной особы, как правитель Бхитхора, который принадлежит к одному из древнейших и знатнейших родов во всей Раджпутане. Раджа уже пошел на огромную уступку, когда согласился хотя бы рассматривать возможность женитьбы на ней.

Справедливости ради следует заметить, что в качестве выкупа за Шушилу Нанду запросил весьма крупную сумму. Но, учитывая ее высокое положение, замечательную красоту и внушительное приданое, Шушила была ценным товаром на брачном рынке, и многие другие выражали готовность заплатить даже больше за такую жену, причем некоторые из претендентов были гораздо более влиятельными князьями, чем правитель Бхитхора. Нанду по своим собственным хитрым соображениям остановил выбор именно на нем, и послы раджи не стали спорить из-за цены или возражать против выплаты половины авансом, а равно не отказались составить от имени своего господина расписку с обещанием выплатить остальное сразу по прибытии невесты в Бхитхор. Как ни велика была сумма выкупа, она в значительной степени возмещалась платой, потребованной за согласие раджи взять в жены не только очаровательную Шушилу, но еще и Анджали-Баи в придачу, а поскольку относительно размеров второго выкупа у Нанду не возникло возражений, раджа в конечном счете заключил выгодную сделку.

Но похоже, он не удовольствовался полученной выгодой и хотел большего. Гораздо большего. Дополнительная сумма, которую он потребовал за свою женитьбу на дочери фаранги-рани, значительно превосходила уже выплаченную половину выкупа за Шушилу, и если бы раджа сейчас получил ее, а оставшуюся за ним самим половину не стал выплачивать, то вышло бы, что он приобрел даром двух невест с приданым да еще и извлек значительную прибыль из сделки.

Требование было настолько наглым, что даже Аш, готовый к чему-то подобному, поначалу не поверил, что понял все правильно или что первый министр не переусердствовал в исполнении распоряжений раджи. Быть не могло, чтобы он говорил серьезно! Но через полчаса споров, протестов и увещеваний стало ясно, что первый министр просто выразил мнение своего господина и что все советники с ним согласны. Очевидно, теперь, когда невесты со своим приданым оказались фактически в западне, когда каридкотское войско находилось во власти гарнизонов и пушек двух фортов, а лагерь стоял в замкнутой долине, единственный выход откуда преграждал третий форт, Бхитхор не видел необходимости выполнять условия договора. Совет не только одобрял требование дополнительной непомерной платы, но и явно считал, что правитель показал себя сообразительным малым, ловко одурачившим грозного противника.

Аш не видел смысла в продолжении разговора, который мог привести лишь к потере самообладания, а следовательно, и к потере престижа одним из представителей Каридкота – скорее всего, им самим, ибо он редко испытывал такой гнев. С него хватало одного сознания, что он потерял Джали, но обнаружить вдобавок, что ее будущий муж – мерзкий урод, преждевременно состаренный развратом и невоздержностью, и подлец, способный отказаться от своего слова, прибегнуть к шантажу и даже оскорблять Джали в присутствии своих советников, – это было уже слишком.

Самый факт, что такое гнусное существо смеет требовать плату за великую честь сделать Джали своей женой, казался нестерпимым, и Аш понимал, что рано или поздно он даст волю своим с трудом сдерживаемым чувствам и выскажется откровенно, в выражениях недипломатичных и совершенно непростительных.

Поэтому он резко завершил переговоры, решительно заявив, что, к сожалению, выдвинутые первым министром условия абсолютно неприемлемы и выполнены не будут, а затем, предупреждая дальнейшие доводы, поднялся на ноги, коротко поклонился радже и удалился с соблюдением всех правил приличия, сопровождаемый кипящими гневом представителями Каридкота.

28

Эскорт ждал их в наружном дворе, и они сели на лошадей в угрюмом молчании и не обменялись ни словом, пока ехали обратно по узким городским улицам и проезжали под громадной аркой Слоновых ворот, где изнывающие от безделья часовые открыто заухмылялись при виде их.

Долина мерцала, подернутая знойным маревом, и в выходящих на нее фортах, расположенных на холмах справа и слева от города, не наблюдалось признаков жизни, поскольку гарнизоны отдыхали в тени. Но пушечные дула зловеще чернели на фоне высушенного солнцем камня, и Аш пристально посмотрел на них, мысленно отметив количество орудий, и резко сказал хриплым от ярости голосом:

– Это моя вина. Я должен был положиться на собственное суждение и не позволять напыщенному чиновнику из политического департамента отдавать мне приказы и выговаривать за неуместную подозрительность, оскорбляющую правящего князя. Много он знает! Этот вероломный старый паук все заранее спланировал, и мы сделали именно то, чего он ждал от нас: безропотно вошли в расставленную западню.

– Это ужасно, ужасно! – простонал Кака-джи. – У меня в голове не укладывается… Мыслимо ли, чтобы раджа отказался платить? Чтобы платить пришлось нам?

– Не волнуйтесь, Рао-сахиб. Мы не будем платить, – отрывисто сказал Аш. – Он просто блефует.

– Вы так считаете? – спросил Мулрадж. – Хм… Хотелось бы разделять вашу уверенность. В этих фортах у него достаточно пушек, чтобы обратить долину в пыль, и все они направлены на наш лагерь. Если дело дойдет до сражения, у нас не будет ни шанса на успех, ибо что значат мечи и мушкеты против каменных стен и тяжелых орудий?

– До сражения дело не дойдет, – отрезал Аш. – Он не посмеет.

– Будем надеяться, вы правы. Но я бы не стал биться об заклад, что так оно и будет. Раджпутанские князья могут по своим соображениям лицемерно заверять Британию в преданности, но в пределах своих владений они по-прежнему обладают огромной властью, и даже сахибы из политического департамента, как вы видели, предпочитают оставаться глухими и слепыми ко всему, что творят эти правители.

Аш язвительно заметил, что на сей раз остаться глухим или слепым будет трудно, так как он намерен поднять шум вокруг случившегося. Он собирается написать подробный доклад в политический департамент и сегодня же отправить письмо с нарочным.

– Это было бы хорошо, – согласился Мулрадж и задумчиво добавил: – Впрочем, не думаю, что ваш нарочный доберется до адресата: у них дороги хорошо охраняются. Вдобавок вчера вечером мои лазутчики сообщили одну вещь, которая мне не понравилась: они доложили, что город и форты могут переговариваться без слов.

– То есть посредством сигнализации? – встревожился Аш.

– Значит, вам об этом известно? И что, такое действительно возможно?

– Разумеется. Это очень просто. Это делается флажками: вы подаете ими определенные сигналы, и… ладно, слишком долго объяснять. Я покажу вам когда-нибудь.

– Ага, но здесь это делается не флажками, а полированными серебряными щитами, которые ловят солнечный свет и вспышками посылают предупредительные сигналы, видные на расстоянии многих миль.

– Да нет, это все сказки, – сказал Аш разочарованно.

Его скептицизм был понятен: хотя он читал о североамериканских индейцах, которые издавна передавали зримые послания с помощью дыма, похожий способ сообщения, описанный Мулраджем и впоследствии получивший название гелиографии, тогда еще не стал известен Индийской армии (и не получит применения в ближайшие годы). Посему Аш отмахнулся от этой информации как от вымысла и заметил, что не стоит верить всему, что болтают люди.

– Я и не поверил, – резко ответил Мулрадж. – Но мои лазутчики говорят, что в Бхитхоре такой способ сообщения не новость и что им пользовались с незапамятных времен. По слухам, этот секрет принес сюда один городской торговец, который много путешествовал и научился такому приему у чинни-логов, – он имел в виду китайцев, – за много лет до установления власти британской Компании. Так или иначе, не приходится сомневаться, что за всеми нашими передвижениями будут следить и незамедлительно о них докладывать и что ни один наш посыльный не покинет лагерь незамеченным. Они будут наготове и перехватят его. А даже если кому-нибудь и удастся проскользнуть сквозь расставленные бхитхорцами сети, я готов поставить пятьдесят золотых мухуров против пяти рупий, что он привезет от сахиба из политического департамента ответ, предписывающий вам проявлять крайнюю сдержанность и не делать ничего такого, что может рассердить князя.

– По рукам, – коротко ответил Аш. – Вы проиграете, поскольку представителю политического департамента придется принять меры.

– Я выиграю, друг мой, поскольку ваше правительство не хочет ссориться с князьями. Любая ссора может привести к кровопролитию и вооруженному восстанию, а это означало бы расформирование полков и огромные денежные траты.

К несчастью, Мулрадж оказался прав в обоих пунктах.

Аш отправил подробный отчет о последних событиях, но по прошествии четырех-пяти дней нарочный с ответом так и не вернулся. И только после настойчивых расспросов и резких протестов, выраженных первому министру, выяснилось, что посланцу не удалось уехать дальше конца ущелья, где его задержали и посадили в тюрьму форта по ложному обвинению. Как было сказано, его ошибочно приняли за гнусного бандита, о каковой ошибке глубоко сожалеют. Второй посыльный отправился в сопровождении двух вооруженных солдат. Они вернулись через три дня, пешком, и рассказали, что уже за пределами княжества, милях в двадцати от границы, они подверглись нападению шайки разбойников, которые обобрали их дочиста, отняли лошадей и предоставили им, голым, раненым и лишенным пищи, самим искать обратную дорогу.

Аш заявил, что следующим посыльным станет он сам и поедет с вооруженным эскортом из пятнадцати отборных солдат каридкотской армии, метких стрелков все до одного. И хотя в действительности он этого не сделал, не желая оставлять лагерь в такое время, когда раджа и советники находятся далеко не в лучшем расположении духа, а их возмущенные гости кипят гневом, он выехал с настоящим посыльным и эскортом и проделал с ними часть пути, повернув обратно, когда отряд удалился на значительное расстояние от Бхитхора.

Аш не видел предупредительных солнечных сигналов, часто мигавших позади их отряда на высокой городской крыше и наружных стенах двух охраняющих долину фортов. Но Мулрадж видел и ухмылялся, наблюдая за ними. Его лазутчики не бездействовали, и код оказался очень простым – гораздо проще, чем сложный код из точек и тире, который сахиб называл «морзе» и пытался ему объяснить. Бхитхорцы по недомыслию не считали нужным тратить усилия на такие вещи и, подобно краснокожим индейцам, ограничивались лишь самым необходимым. Их код был образцом простоты: один длинный световой сигнал означал «враг»; три длинных подряд говорили «друг, не нападать»; серии коротких вспышек, следовавших за каждым из этих сигналов, указывали на количество врагов или друзей, вплоть до двадцати, а любое большее количество обозначалось лихорадочным миганием вспышек. Дополнительное перемещение сверкающего щита вправо-влево означало, что человек или люди, о которых идет речь, передвигаются верхом, а не пешком, тогда как несколько широких круговых движений щитом являлись приказом к задержанию. Ответом обычно служила одна короткая вспышка, переводившаяся как «сообщение принято и понято». Никаких других сигналов не было – этих Бхитхору вполне хватало.

Мулрадж с довольной ухмылкой пронаблюдал за частыми вспышками, сообщавшими «друзья, не нападать», и под конец рассмеялся: он знал, что Аш собирается повернуть обратно, когда они благополучно пересекут границу, и был уверен, что на сей раз попыток устроить засаду не последует. Раджа не рискнет напасть на хорошо вооруженный отряд, возглавляемый самим сахибом, а к тому времени, когда выяснится, что сахиба с ними больше нет, будет уже поздно инсценировать очередное несчастливое происшествие.

Все это заняло довольно много дней. Но они не тратили времени даром. Люди, не имевшие палаток, занимались строительством шалашей для защиты от палящего солнца и ночной росы, и, хотя Бхитхор отнюдь не изобиловал лесами, Мулрадж, предвидя длительное пребывание здесь и беспокоясь о лошадях, поскольку установилась жаркая погода, поставил людей валить метельчатые пальмы и алые деревья дак, и вскоре на территории лагеря выросли два десятка крепко сколоченных навесов, крытых пальмовыми листьями и озерным тростником.

Аш и его панчаят, со своей стороны, чуть ли не ежедневно наносили визиты во дворец, где вели бесконечные споры с первым министром и одним из двух старших министров, а иногда с самим раджой, пытаясь разрешить тупиковую ситуацию и убедить последнего выполнить свои обязательства или хотя бы умерить свои требования. Они также устроили несколько торжественных обедов для него и его придворных, советников и вельмож, а один раз, когда раджа передал, что не может присутствовать из-за мучительного приступа фурункулеза, они предложили ему воспользоваться услугами Гобинда в надежде, что неоценимый хаким Кака-джи сумеет облегчить боль и таким образом снискать расположение правителя.

Гобинд не только успешно снял боль, но и добился полного исцеления пациента от недуга, перед которым были бессильны собственные хакимы раджи. Благодарный пациент наградил своего спасителя горстью золотых мухуров и подарил Кака-джи золотое кольцо с огромным рубином, однако его позиция относительно условий брачного договора осталась неизменной. Несмотря на все положительные результаты, достигнутые Ашем и его товарищами, они с таким же успехом могли обращаться со своими доводами к колоннам Диван-и-Ама и устраивать торжественные обеды для местных голубей, а когда наконец вернулся посыльный с долгожданным ответом из политического департамента, письмо оказалось почти в точности таким, как предсказывал Мулрадж.

Чиновник политического департамента майор Спиллер признавался, что сильно встревожен сообщением капитана Пелам-Мартина. Он мог лишь предположить, что капитан Пелам-Мартин либо неверно понял предложения раджи, либо не обнаружил должного терпения в общении с правителем и его министрами. Майор отказывался верить, что раджа намерен нарушить свое слово, но допускал возможность обоюдных заблуждений: вероятно, стороны неправильно поняли друг друга. Он советовал капитану Пелам-Мартину действовать без излишней поспешности, но с величайшей осторожностью и, указав на необходимость проявлять такт, любезность и выдержку, напоследок выразил надежду, что капитан Пелам-Мартин сделает все возможное, чтобы избежать ссоры с правящим князем, который всегда был преданным приверженцем британских властей, а следовательно…

Аш молча вручил Мулраджу пять рупий.

Мяч опять отпасовали на его половину поля, и он понял, что ему придется вести переговоры без всякой помощи со стороны политического департамента – во всяком случае, в ближайшее время. Если он успешно справится с делом – что ж, прекрасно. А если нет, тогда он, и только он один будет повинен в неудаче. Короче говоря, капитану Пелам-Мартину вменят в вину неспособность проявить такт, любезность и выдержку, а британские власти, располагая столь удобным козлом отпущения, по-прежнему останутся в превосходных отношениях и с Каридкотом, и с Бхитхором. Перспектива не из приятных.

«Я проигрываю так или иначе», – горько заключил Аш.

Он провел еще одну бессонную ночь (в последнее время их было слишком много), измышляя способ передать весточку Джали и гадая, почему она не пытается связаться с ним, зная, как он тревожится о ней. Ее молчание – хороший знак или дурной? Если бы он знал, ему было бы легче держаться нынешней линии поведения. Но пока он ничего не знает, остается опасение, что, если он продолжит вести переговоры с терпением и осторожностью, рекомендованными майором Спиллером, промедление окажется губительным для Джали.

Аша пугал фактор времени. По идее, бракосочетание должно было состояться через несколько дней после прибытия невест в Бхитхор, и, очевидно, Джали, как и ему самому, не приходило в голову, что может быть иначе. Но вот уже три недели прошли за бесплодными переговорами, и минуло почти два месяца после ночи песчаной бури. Если ее надежды исполнились и она забеременела, вскоре почти не останется возможности выдать ребенка за родившегося прежде срока отпрыска раджи. А если на сей счет возникнут хоть какие-то сомнения, Джали и ребенок умрут, как пить дать. Это будет проще простого. Ни один из представителей британской власти не задаст никаких вопросов, ибо смерть от родов – самое обычное дело и известие, что младшая рани Бхитхора скончалась, рожая недоношенного ребенка, ни у кого не вызовет удивления. Если бы только Джали прислала весточку! Она уже должна знать…

Той ночью Аш не сомкнул глаз. Он смотрел, как звезды медленно движутся в своих сферах и бледнеют в желтом зареве очередного рассвета, а когда солнце взошло, он снова отправился с Мулраджем и остальными в город (уже в четвертый раз на неделе), на встречу с первым министром, которая оказалась не успешнее всех предыдущих.

В четвертый раз подряд их заставили ждать в передней более часа, а когда наконец впустили, они опять ничего не добились. Ситуация оставалась тупиковой. Раджа не сомневался в своей победе и не собирался сдавать позиции, которые считал неуязвимыми. Напротив, он дал понять, что может даже потребовать более крупную сумму за женитьбу на дочери иноземки на том основании, что ему придется много заплатить жрецам за свое очищение после вступления в брак с такой женщиной. Данное мероприятие обойдется весьма дорого, намекнул первый министр, и при существующих обстоятельствах требования жениха нельзя считать необоснованными.

Аш, отвечая от имени Каридкота, указал, что все это подробнейшим образом обсуждалось более года назад. Ничто не было сокрыто от представителей Бхитхора, и достигнутая договоренность была признана удовлетворительной обеими сторонами. Следует ли заключить, что бхитхорские эмиссары не имели полномочий выступать от лица своего правителя? А если они злоупотребили своими полномочиями, безусловно, радже не составило бы труда по возвращении послов отправить в Каридкот депешу о прекращении переговоров до того времени, когда он сможет поручить более компетентным людям возобновить обсуждение условий брачного договора. По крайней мере, раджа мог остановить свадебную процессию, пока она не удалилась на значительное расстояние от своего княжества, а не позволять ей закончить путешествие. Подобное поведение, заявил Аш, несовместимо с достоинством и честью князя, а поскольку расходы на дорогу были огромными, об отказе от выплаты второй половины выкупа за принцессу Шушилу или о какой-либо прибавке к сумме, уже выплаченной за ее сводную сестру Анджали-Баи, не может идти и речи.

В ответ первый министр пообещал поставить своего господина в известность о позиции Каридкота и выразил уверенность, что дело в конце концов будет улажено к удовлетворению обеих сторон. И на этой до боли знакомой ноте встреча завершилась.

– Интересно, сколько еще времени они будут упорствовать? – спросил Аш на обратном пути в лагерь.

Мулрадж пожал плечами и угрюмо ответил:

– Пока мы не сдадимся.

– В таком случае, похоже, мы здесь задержимся надолго, ибо я не намерен поддаваться на шантаж, и чем скорее они поймут это, тем лучше.

– Но что еще мы можем сделать? – простонал Кака-джи. – Возможно, если мы предложим ему…

– Ни одной аны! – резко перебил Аш старика. – Ни одного пи. Раджа заплатит все, что должен. И даже больше, гораздо больше.

Мулрадж ухмыльнулся:

– Здорово, сахиб! Смело сказано! Но позвольте полюбопытствовать, как вы собираетесь добиться этого? Ведь в западне-то находимся мы, а не он. И мы не можем захватить форты, даже если нападем ночью.

– Я не намерен ничего захватывать, тем более форты. И не намерен пороть горячку, – горько добавил Аш. – Никто не скажет, что я действовал опрометчиво или не проявил должного терпения. Я собираюсь дать радже столько времени, сколько он захочет, и посмотреть, чье терпение иссякнет первым: мое или его. Или Бхитхора.

– Бхитхора?

– Разумеется. Разве мы не гости княжества? А в качестве таковых разве мы должны тратиться на свое пропитание и прочие нужды? Безусловно, содержать гостей – привилегия хозяина. В ближайшем времени лавочники, земледельцы, скотоводы и все, кто снабжает нас продуктами, топливом и фуражом, потребуют платы. И от нас они ничего не получат, обещаю вам. Раджа и его советники вскоре поймут, что расходы на наше содержание значительно превосходят сумму, которую они с нас требуют, и, возможно, по зрелом размышлении они решат, что для них будет дешевле пойти на уступки.

Впервые за несколько недель Мулрадж рассмеялся, и лица остальных прояснились.

– А ведь верно, – сказал Мулрадж. – Об этом я не подумал. Пожалуй, если мы пробудем здесь достаточно долго, эти вероломные сыновья бесчестных матерей еще и заплатят нам, лишь бы мы убрались поскорее.

– Или возьмут, что хотят, силой? – предположил Кака-джи, уныло мотнув головой в сторону ближайшего форта. – Ну да, сахиб, вы так не думаете, я знаю, и мне хотелось бы разделять ваше мнение. Но я не уверен, что раджа воздержится от применения силы, коли поймет, что не может добиться желаемого мирными средствами.

– То есть шантажом и блефом? – язвительно спросил Аш. – Но таким приемом, как блеф, могут пользоваться оба игрока, отец, какового обстоятельства эти бесчестные макаки не принимают в расчет. Ладно, мы сыграем с ними по их правилам.

Он отказался пояснить свои слова, и, по правде говоря, в тот момент в голове у него не было ни единой мысли, помимо твердой решимости отказать радже во всех требованиях и заставить его выплатить все до последнего гроша. Сейчас Ашу надлежало действовать с оглядкой, хотя бы для того, чтобы показать майору Спиллеру, что он, Аш, сделал все возможное для мирного урегулирования вопроса и проявил терпение, которому позавидовал бы сам Иов. Если эта цель будет достигнута, а раджа по-прежнему останется непреклонным, то Аша едва ли станут винить, когда он пойдет на более действенные меры, дабы образумить сторону жениха. Но что бы ни случилось, он не должен терять самообладания.

Последнему своему решению он едва не изменил через два дня, когда при очередной встрече в Рунг-Махале, созванной для обсуждения «новых предложений», первый министр, снова заставивший их ждать, сообщил в доверительной манере и с глубоко сокрушенным видом, что, еще раз обсудив со жрецами религиозный аспект предполагаемой женитьбы князя на сводной сестре его невесты, они, к несчастью, вынуждены запросить еще более высокую плату за столь великую милость. Он назвал сумму, по сравнению с которой предыдущее непомерное требование показалось почти пустяковым.

– Эти жрецы, они просто ненасытные, – признался первый министр покорным тоном мирянина. – Мы пытались их урезонить, но, увы, безуспешно. Теперь они требуют, чтобы мой господин построил новый храм в качестве платы за их согласие на этот брак. Это возмутительно, но разве он может отказать? Он глубоко религиозный человек и не способен пойти против своих жрецов. Однако строительство храма обойдется очень дорого, так что вы сами видите: у него нет иного выхода, кроме как попросить махараджу Каридкота покрыть расходы, которые придется понести из-за его сводной сестры. Все это в высшей степени прискорбно… – Первый министр сокрушенно покачал головой и развел руками с видом горестного осуждения. – Но что я могу поделать?

На ум Ашу пришло сразу несколько ответов, но вопрос был сугубо риторическим, и в любом случае он не смог бы ответить на него по той простой причине, что боялся дать волю своему языку, ибо эти презренные, самодовольно ухмыляющиеся шантажисты оскорбляли не кого иного, как Джали. Сквозь красную пелену ярости, застлавшую его рассудок, он смутно осознал, что Кака-джи отвечает мягким, исполненным достоинства голосом, и вскоре все они снова вышли на солнечный свет, сели на лошадей и поехали прочь. Но Аш до сих пор понятия не имел, какой ответ получил первый министр.

– Ну и что теперь, сахиб? – спросил Мулрадж.

Аш не ответил, и Кака-джи повторил тот же самый вопрос и изъявил желание знать, как им следует реагировать на последнюю наглость.

Аш вышел из оцепенения и резко произнес:

– Я должен поговорить с ней.

Старик изумленно уставился на него:

– С Шу-Шу? Но я не думаю…

– С Анджали-Баи. Вы должны устроить это для меня, Рао-сахиб. Я должен увидеться с ней. Причем наедине.

– Но это невозможно, – возразил Кака-джи, глубоко потрясенный. – В дороге – да. Там это не имело особого значения. Но не здесь, в Бхитхоре. Это было бы в высшей степени неблагоразумно, и я не могу такого позволить.

– Вам придется! – отрезал Аш. – Иначе я откажусь от дальнейшего участия в переговорах и извещу Спиллера-сахиба, что больше ничего не могу сделать и пусть он сам улаживает дело с раджой.

– Но вы не можете так поступить! – задыхаясь, проговорил Кака-джи. – А вдруг он уступит требованиям раджи, чтобы избежать ссоры? Он вполне может это сделать, как справедливо заметил Мулрадж. И тогда мы пропали, потому что мы не в состоянии выплатить столь огромную сумму. Даже если бы мы располагали такими деньгами – а мы не располагаем, – это разорило бы нас дочиста, а без денег мы не сможем совершить обратное путешествие. Нанду не вышлет нам ни единой аны, он обезумеет от гнева и…

От волнения Кака-джи говорил с прямотой, какой в обычных обстоятельствах никогда не позволил бы себе при посторонних. Осознав это, он осекся на полуслове, бросил через плечо страдальческий взгляд на четырех остальных членов группы, державшихся позади, и с облегчением увидел, что они находятся вне пределов слышимости и к тому же заняты оживленным разговором.

– Кроме того, – продолжил Кака-джи, понизив голос и возвращаясь к своему исходному доводу, – какой толк в вашем разговоре с Анджали-Баи? Помочь нам она не в силах, а передавать ей слова раджи просто немилосердно, ведь ни у нее, ни у Шу-Шу нет выбора.

– И все равно я должен увидеться с ней, – неумолимо сказал Аш. – Она имеет право знать положение вещей. Имеет право быть предупрежденной, на случай…

Он замялся, и Мулрадж закончил фразу за него:

– На случай, если раджа откажется жениться на ней. Да, думаю, вы правы, сахиб.

– Нет, – несчастным голосом сказал Кака-джи. – Встречаться вам с ней было бы неблагоразумно и неприлично, и я не нахожу это необходимым. Но поскольку вы оба, я вижу, не согласны со мной в данном пункте, я сам все скажу племяннице. Это вас устроит?

Аш помотал головой:

– Нет, Рао-сахиб. Я должен лично поговорить с ней. Не то чтобы я не доверял вам, но вы не можете сказать Анджали-Баи того, что хочу сказать я. Однако только вы можете устроить нашу встречу.

– Нет, сахиб. Это исключено. Я не могу… Об этом станет известно. Это будет слишком трудно…

– Тем не менее вы сделаете это для меня. Я прошу сделать это в виде великого одолжения. Вы дружили с дедом Анджали-Баи, Сергеем, – во всяком случае, я так слышал – и знали ее мать, которая…

Кака-джи вскинул ладонь, останавливая Аша:

– Довольно, сахиб. Вы правильно слышали. Я с юных лет глубоко восхищался ее русским дедом. Странный человек и поистине замечательный… Он внушал нам столько же страха своими вспышками гнева, сколько любви – своим смехом, а смеялся он часто. Говорят, даже находясь при смерти, он смеялся и нисколько не боялся… – Кака-джи вздохнул и несколько мгновений молчал. Потом он произнес: – Хорошо, сахиб, я сделаю все от меня зависящее. Но при одном условии: я сам должен присутствовать при вашей встрече.

Никакие доводы Аша не возымели на него действия. Старик был убежден: если до раджи и его советников дойдет, что Анджали-Баи разговаривала наедине с молодым мужчиной, не состоящим с ней в родстве, с них станется воспользоваться этим обстоятельством как предлогом для того, чтобы отправить ее обратно в Каридкот с позором и, скорее всего, без приданого. Они вполне способны изъять приданое в качестве «компенсации» за потерю невесты, и тот факт, что означенный молодой мужчина является сахибом, которого правительство назначило осуществлять общее руководство лагерем и уполномочило вести переговоры об условиях брачного договора, ничего не изменит. Значение будет иметь только его пол, а скандал лишь укрепит позиции раджи, в частности по вопросу выкупа за Шушилу.

– Вам нечего опасаться, – заверил Кака-джи. – Ни единого слова из произнесенных вами я никогда не повторю впоследствии, обещаю вам. Но если по какой-нибудь несчастливой случайности сведения о вашей встрече просочатся, моя племянница должна быть защищена. Я должен иметь возможность сказать, что я, дядя Анджали-Баи – брат ее отца, покойного махараджи Каридкота, – присутствовал там все время. Если вы не согласитесь на это, я ничем не смогу помочь вам.

Аш посмотрел на старика долгим задумчивым взглядом, вспоминая доходившие до него слухи о Кака-джи, истории о «делах давно минувших дней» – возможно, правдивые, а возможно, и вымышленные. Если они правдивы… Но было очевидно, что спорить с ним бесполезно. Кака-джи занял твердую позицию и не собирался отступать, а без его содействия поговорить с Джали никак не удастся. По крайней мере, можно не сомневаться, что он выполнит свое обещание и будет держать язык за зубами.

– Я согласен, – сказал Аш.

– Хорошо. Тогда я попробую все устроить, но ничего не могу обещать от имени моей племянницы. Возможно, она не пожелает встречаться с вами, и тут я буду бессилен.

– Вы попытаетесь убедить ее. Скажете, что он… Нет. Просто скажете, что это крайне необходимо и что иначе я не стал бы просить ее – или вас – о встрече.

Кака-джи все устроил. Встреча должна была состояться в его палатке в час пополуночи, когда весь лагерь спит. Аш должен был пробраться туда незаметно, и Кака-джи предложил ему переодеться стражником: чокидару, патрулирующему ту часть лагеря, вечером подмешают в пищу какой-нибудь наркотик, чтобы усыпить его на час-другой.

– Гобинд позаботится об этом, – сказал Кака-джи, – а также о том, чтобы ни один мой слуга ничего не увидел и не услышал. Но поскольку осторожность не помешает, даже он не будет знать, кто именно явится ко мне в палатку ночью. Теперь слушайте внимательно, сахиб…

Аш предпочел бы устроить все проще и не видел причин для столь затейливых мер предосторожности. Но Кака-джи был непреклонен, и в части секретности встреча не оставляла желать лучшего. Никто никогда ни полусловом не обмолвился о ней. Его племянница и сахиб пришли к нему в палатку и ушли, не привлекая ничьего внимания и не вызвав ни малейших подозрений. Но во всех прочих отношениях данное мероприятие не оправдало надежд, и впоследствии старик частенько сожалел, что не упорствовал в своем первоначальном отказе от участия в этом деле, а еще сильнее сожалел, что настоял на своем присутствии: лучше бы он остался в счастливом неведении относительно некоторых вещей.

Его племянница Анджали, закутанная в темную хлопчатобумажную чадру, прибыла первой и проскользнула в палатку бесшумно, как тень, а через несколько мгновений за ней проследовала высокая фигура в тюрбане, прикрывавшая нижнюю половину лица грязной шалью на старинный манер чокидаров, не доверяющих ночному воздуху. Кака-джи с одобрением отметил, что сахиб явился с обычными для стражников латхи и куском цепи, которым принято время от времени греметь, отгоняя прочь злодеев, и возгордился своим вниманием к деталям. Теперь сахибу остается лишь сказать все, что он считает нужным, в самых сжатых выражениях, а Анджали – воздержаться от излишних комментариев, и через четверть часа встреча завершится и эти двое благополучно вернутся в свои палатки незамеченными.

Согретый приятным чувством удовлетворения, Кака-джи удобно расположился на подушках и приготовился слушать не перебивая, пока сахиб сообщает Анджали о требованиях раджи и последствиях, какие они могут иметь для нее.

Прежде старик был слишком поглощен мыслями о предосудительности и опасности подобной встречи, чтобы задаваться вопросом, о чем именно пойдет речь или почему сахиб столь твердо настаивает на необходимости лично поговорить с Анджали. И здесь Кака-джи дал маху: задайся он таким вопросом, то, возможно, оказался бы подготовленным к последующим событиям – или принял бы решительные меры к предотвращению встречи. Так или иначе, владевшее им теплое чувство удовлетворения продолжалось ровно столько времени, сколько потребовалось Ашу, чтобы освоиться в темноте и различить закутанную в чадру фигуру Анджали, неподвижно стоявшей в тени за пределами круга света от лампы.

Она не сняла чадру, и, поскольку коричневые складки покрывала сливались с парусиновыми стенками, в первый момент Аш не понял, что она уже здесь, хотя заметил Кака-джи, скромно сидевшего в глубине палатки. Из-за легкого сквозняка, сопроводившего его появление, фонарь в бронзовом дырчатом кожухе закачался, и на полу и стенах заметались ослепительные золотые звезды. От пляшущих пятен света у Аша зарябило у глазах, а тени вокруг заходили ходуном, заколебались, принимая множество разных очертаний, и только когда они снова стали недвижными, он распознал в одной из теней Джали.

Стук упавших на пол латхи и цепи показался оглушительно громким в напряженной тишине. Кака-джи не отличался богатым воображением, но в тот момент ему показалось, будто между двумя безмолвными фигурами проходят некие мощные стихийные токи – эмоция такого накала, почти зримая, что она повлекла их друг к другу столь же непреодолимо, как магнит притягивает железо. Оцепенев от потрясения, старик увидел, как они одновременно шагнули вперед и как Аш протянул руку и откинул покрывало с лица Анджали…

Они ничего не говорили и не прикасались друг к другу. Они просто смотрели долгим и жадным взглядом – так, словно им достаточно одного этого и никого больше нет в палатке, да и во всем мире. И на лицах обоих явственно читалось выражение, которое делало излишними любые речи, ибо никакие слова, никакие действия – даже самые страстные объятия – не могли бы выразить любовь столь ясно.

Кака-джи перевел дух и попытался подняться на ноги, движимый смутным побуждением броситься вперед, встать между ними и разрушить чары. Но ноги отказывались повиноваться, и он против своей воли остался сидеть на прежнем месте, холодея от смятения, способный лишь ошеломленно таращиться, не веря своим глазам, и – когда сахиб наконец заговорил – с ужасом слушать, не веря своим ушам.

– Так не пойдет, любимая моя, – тихо сказал Аш. – Ты не можешь выйти замуж за него. Даже если бы это было безопасно для тебя после столь долгого промедления… а на сей счет ты меня еще не известила. Это было бы безопасно?

Анджали не сделала вида, будто не поняла его. Она молча кивнула, но в незначительном этом жесте было столько безысходного отчаяния, что Аш устыдился чувства облегчения, захлестнувшего его душу.

– Мне очень жаль, – проговорил он сдавленным голосом.

Слова прозвучали сухо и невыразительно.

– Мне тоже, – прошептала Анджали. – Так жаль, что не сказать словами. – Губы у нее затряслись, и она с видимым усилием справилась с дрожью, а потом опустила голову, так что на рот и подбородок легла тень. – Ты… ты поэтому хотел меня видеть?

– Отчасти. Но есть еще одно. Он не хочет жениться на тебе, сердце мое. Он согласился взять тебя единственно потому, что не получил бы Шушилу на любых других условиях, и потому, что твой брат заплатил ему большие деньги за согласие вступить с тобой в брак и не потребовал выкупа за тебя.

– Знаю… – Джали говорила так же тихо, как он. – Я знала это с самого начала. В зенане почти ничего нельзя утаить.

– И тебя это нисколько не задело?

Она подняла голову и посмотрела на него сухими глазами, но ее прелестный рот страдальчески кривился.

– Немножко. Но какое это имеет значение? Ты же знаешь, мне не дали права выбора. А даже если бы и дали, я все равно поехала бы.

– Ради Шу-Шу. Да, знаю. Но теперь раджа говорит, что компенсация, полученная от твоего брата за брак с тобой, недостаточно велика и что, если ему не заплатят почти втрое больше, он на тебе не женится.

Глаза Анджали расширились, она схватилась рукой за горло, но не произнесла ни слова, и Аш резко сказал:

– У нас нет таких денег, а даже если бы и были, я не смог бы распорядиться столь крупной суммой без приказа твоего брата, который, насколько я понимаю, категорически откажется ее выплатить – и правильно сделает. Однако он вряд ли потребует возвращения обеих своих сестер. Путешествие обошлось так дорого, что, боюсь, по зрелом размышлении он решит, что будет благоразумнее проглотить оскорбление и позволить радже жениться на Шушиле.

– А… а что будет со мной? – шепотом спросила Джали.

– Тебя отправят обратно в Каридкот. Но без приданого, которое раджа, безусловно, изымет в качестве компенсации за потерю невесты, совершенно ему ненужной.

– Но… но он не может поступить так, – выдохнула Анджали. – Это противно нашим законам.

– Каким законам? Здесь, в Бхитхоре, законы устанавливает раджа.

– Я говорю о «Законах Ману», которым даже он должен подчиняться, будучи индусом. В законах говорится, что драгоценности невесты являются ее истри-дханом и не могут быть отняты у нее. Ману написал: «Украшения, носимые женщинами при жизни супруга, наследник последнего не вправе присвоить. Тот же, кто присвоит оные, станет парией».

– Но ты радже не жена, а потому ему нет нужды считаться с этим законом. И он не посчитается, – угрюмо произнес Аш.

– Но… я не могу вернуться обратно. Ты знаешь… Я не могу оставить Шу-Шу.

– У тебя не будет выбора.

– Неправда! – Анджали возвысила голос, отступила на шаг и, задыхаясь, проговорила: – Раджа может отказаться жениться на мне, но он позволит мне остаться и заботиться о Шу-Шу – в качестве служанки или айи. Если он заберет мое приданое, оно, безусловно, с лихвой окупит мое скромное пропитание, даже если я доживу до глубокой старости. Когда он поймет, что без меня его жена зачахнет и умрет, то охотно оставит меня здесь. Нанду же, я точно знаю, не желает моего возвращения, ибо кто пожелает взять в жены женщину, отвергнутую правителем Бхитхора?

– Такой человек есть, – тихо сказал Аш.

Лицо Анджали сморщилось, точно у маленького ребенка, готового заплакать от боли, и она резко отвернулась и сдавленно прошептала:

– Я знаю… Но это невозможно, а потому… любому, кто спросит, ты скажешь, что я не вернусь в Каридкот и что никто не заставит меня вернуться. И что если я не могу остаться в Бхитхоре в качестве второй жены раджи, то останусь в качестве служанки моей сестры. Больше мне нечего сказать. Разве что… поблагодарить тебя за предупреждение и за все…

Голос у нее пресекся, она беспомощно потрясла головой – этот жест вызывал больше жалости, чем любые слова, – и дрожащими руками накинула покрывало обратно на лицо.

На несколько мгновений, которых как раз хватило, чтобы слезы подступили к ее глазам и пролились, Аш заколебался. Потом он схватил Джали за плечи, развернул к себе лицом и резко откинул покрывало. При виде ее мокрых щек сердце у него мучительно сжалось, и он заговорил более яростно, чем собирался:

– Не валяй дурака, Джали! Неужели ты думаешь, что он не будет спать с тобой, если ты останешься здесь в качестве служанки Шу-Шу, а не жены? Конечно будет. Как только ты окажешься под кровом раджи, ты станешь его собственностью, как если бы ты вышла за него замуж, но у тебя не будет статуса рани, да и вообще никакого статуса. Он получит возможность делать с тобой все, что захочет, и, насколько я успел его узнать, он наверняка станет тешить свое тщеславие, используя в качестве наложницы дочь махараджи, которую отказался взять в жены. Разве ты не понимаешь, что твое положение будет невыносимым?

– Оно часто таким было, – ответила Анджали, овладев собой. – Однако я с ним мирилась. И сумею смириться снова. Но Шу-Шу…

– Да к черту Шу-Шу! – в бешенстве перебил Аш. Он стиснул пальцы крепче и тряхнул девушку за плечи так, что у нее лязгнули зубы. – Это бесполезно, Джали. Я не отпущу тебя. Я думал, что смогу, но тогда я еще не видел раджу. Ты не знаешь, что он собой представляет. Он старый. Старый! О, возможно, не годами, но во всех прочих отношениях: телом, лицом и черной душой. Он весь прогнил в пороке. Ты не можешь сойтись с таким существом – с отвратительной, бессердечной, лысой обезьяной, напрочь лишенной чести и совести. Или ты хочешь производить на свет монстров? Ибо именно их ты будешь рожать – уродливых монстров и к тому же ублюдков. Ты не можешь пойти на такой риск.

Гримаса боли исказила мокрое от слез лицо Анджали, но голос ее звучал тихо, ровно и непреклонно.

– Я должна. Ты знаешь почему. Даже если ты прав насчет тщеславия раджи, он наверняка удовольствуется возможностью обращаться со мной как со служанкой, не трудясь использовать меня в качестве наложницы, и моя жизнь будет не так уж несчастна. По крайней мере, здесь я буду полезна сестре, а в Каридкоте меня не ждет ничего, кроме позора и горя. Нанду изольет на меня даже больший гнев, чем на всех остальных, кто туда вернется.

– Ты говоришь так, словно у тебя нет выбора, – сказал Аш. – Но ведь выбор есть, и ты это знаешь. О любимая моя… радость моего сердца… – Голос у него пресекся. – Уедем вместе. Мы можем быть счастливы, а здесь тебя не ждет ничего. Ничего, кроме рабского служения и унижения, и… Нет, молчи: я знаю, что Шушила останется здесь, но я уже говорил тебе, что ты заблуждаешься насчет нее. Она всего лишь испорченная девчонка, которая давно усвоила, что слезами и истериками можно добиться почти всего, а потому использует их в качестве оружия, эгоистично и безжалостно, для достижения собственных целей. Спустя какое-то время она перестанет в тебе нуждаться или даже скучать по тебе – когда станет рани Бхитхора, окруженной толпой служанок, готовых выполнить любое ее пожелание, или когда нарожает детей, чтобы любить, баловать и развлекать их. Но как насчет меня? Ведь я не могу жить без тебя… Ты нужна не одной только Шу-Шу, сердце мое. Ты нужна и мне тоже… гораздо больше, чем ей. О Джали…

Слезы градом катились по щекам Анджали, застилая глаза, подступая тугим комом к горлу, и несколько мгновений она не могла вымолвить ни слова. Но она потрясла головой и через несколько мгновений прошептала прерывающимся голосом:

– Ты говорил мне это прежде, и тогда я сказала… я сказала, что ты сильный, а Шушила слабая, и потому я не вправе предать ее. А если раджа действительно такой, как ты говоришь, значит ей придется совсем плохо. Ты знаешь, я люблю тебя… больше всех на свете… больше жизни… Но я люблю и ее тоже, и ты ошибаешься, когда говоришь, что она не нуждается во мне. Она всегда во мне нуждалась. А сейчас я нужна ей больше, чем когда-либо… И потому я не могу… не могу…

Голос снова изменил Анджали, и внезапно Аш с безумным, леденящим душу отчаянием осознал, что он получил бы больше шансов, если бы солгал, если бы заставил ее поверить, что раджа красив и обаятелен и что Шу-Шу непременно влюбится в него до безумия и будет чувствовать себя гораздо лучше без докучливой сводной сестры, присутствующей в качестве третьего лишнего в их счастливой совместной жизни. Когда бы Джали поверила, может статься, она сдалась бы на уговоры. Но правда сыграла роковую роль, показав ей со всей ясностью, какая судьба уготована Шушиле, лишенной возможности бежать. И для Джали этого оказалось достаточно, чтобы укрепиться в своей решимости, окончательно и бесповоротно увериться в необходимости остаться и всеми силами поддерживать, утешать и ободрять испуганную маленькую сестру, которой суждено выйти замуж за монстра. Он должен был предвидеть такую реакцию, но не предвидел…

Сознание поражения нахлынуло холодной волной, отнимая у него силы. Руки его разжались и соскользнули с плеч Анджали, и он мог только смотреть и смотреть на нее. Она стояла перед ним, высокая, стройная и невыразимо прекрасная в свете лампы. И царственная – принцесса, которая станет служанкой…

Постепенно в тишине стали различаться слабые звуки: шуршание мотыльков, вьющихся вокруг лампы, скрип палаточных растяжек, тихое прерывистое дыхание Анджали. Сквозь них Аш услышал частый глухой стук собственного сердца – и удивился, что оно все еще бьется. Если только то билось не сердце Джали. Бесконечно долгое время он с безумной любовью и мукой вглядывался в это искаженное горем лицо, в широко раскрытые, затуманенные слезами глаза, а потом вдруг, не в силах долее сдерживаться, порывисто обнял девушку, покрыл исступленными поцелуями заплаканное лицо, яростно стискивая ее в объятиях в нелепой надежде, что телесный контакт сделает то, чего не смогли сделать слова, и сломит сопротивление.

Поначалу почти показалось, что он взял верх. Руки Джали обвились вокруг его шеи, ладони тесно сомкнулись у него на затылке, и она прижалась к нему всем телом с такой же безудержной страстью и раскрыла губы, отвечая на неистовые поцелуи. Время остановилось для них. Они забыли о Кака-джи и вообще обо всем на свете. Мир сузился до зачарованного, выпавшего из потока времени круга света, в котором они стояли вдвоем, прильнув друг к другу столь тесно, что старику, смотревшему на них, почудилось, будто две фигуры слились в одну и стали единым целым – языком пламени или тенью, колеблемой незримым ветром…

Чары разрушила Анджали. Она опустила руки, подалась назад и уперлась ладонями в грудь Аша, отталкивая его. И хотя ему не составило бы никакого труда удержать ее в объятиях, он не стал и пытаться. Он знал, что потерпел поражение. Слабость Шушилы оказалась сильнее его любви. Больше он ничего не мог поделать, ибо давно отказался от мысли похитить Джали, прекрасно понимая, что даже при ее согласии шансы на успех ничтожны, а риск огромен, тогда как без оного у них нет ни единого шанса – только неизбежность смерти для них обоих.

Аш разомкнул объятия, отступил на шаг и смотрел, как она наклонилась и шарит по полу в поисках чадры. Руки у нее тряслись так сильно, что она не сразу сумела накинуть покрывало на себя, а когда ей это удалось, она замерла на несколько мгновений, удерживая собранную в складки ткань по сторонам от лица, и устремила на него пристальный, предельно сосредоточенный взгляд, каким смотрят в последний раз на любимое лицо, перед тем как над ним закроется крышка гроба. Она как будто старалась навсегда запомнить Аша, чтобы до конца жизни не забыть ни единой черточки: цвет глаз, разлет бровей, рисунок губ, порой серьезно сомкнутых или угрюмо сжатых, а порой на удивление нежных; глубокие, несвойственные молодости складки, оставленные в углах рта историей с Белиндой и Джорджем, а потом опытом жизни и смерти, приобретенным в пограничных горах по обе стороны северо-западной границы; оттенок кожи и единственную темную прядь волос, обычно падавшую на лоб и наполовину скрывавшую неровный серебристый шрам от удара афганского ножа…

Аш сказал бесцветным ровным голосом:

– Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, тебе стоит лишь прислать мне талисман – и я приду. Если буду жив, я приду.

– Знаю, – прошептала Анджали.

– Прощай… – Голос у него неожиданно дрогнул и прервался. – Любимая моя… дорогая… единственная. Я буду думать о тебе каждый час каждого дня и благодарить небо, даровавшее мне счастье знать тебя.

– А я – о тебе. Прощай, мой повелитель, жизнь моя…

Коричневые складки упали вниз, и теперь только темная, закутанная в чадру фигура стояла перед ним в пятне света от лампы.

Она прошла мимо Аша бесшумно, как тень, и он сжал волю в кулак, чтобы дать ей уйти, и не повернул головы, когда услышал шорох поднимаемого палаточного полога и когда лампа снова закачалась на легком сквозняке, разбрызгивая блестки звезд по стенам и потолку. Полог упал с глухим тихим хлопком, выразившим безнадежную окончательность и бесповоротность. Лампа перестала качаться, и звезды застыли на месте: Джали ушла.

Аш не знал, сколько времени он стоял там, уставившись в пустоту и ни о чем не думая. Голова у него была пуста, как пусты были руки – и сердце.

Движение в тени и прикосновение ладони к плечу вернули его к действительности. Он медленно повернулся и увидел стоящего рядом Кака-джи. На лице старика не отражалось ни гнева, ни возмущения – лишь сочувствие и понимание. И глубокая печаль.

– Я был слеп, – тихо сказал Кака-джи. – Слеп и глуп. Я обязан был понимать, что такое может случиться, и не подпускать вас друг к другу. Мне искренне жаль, сын мой. Но Анджали сделала правильный выбор – правильный для вас обоих, поскольку, согласись она бежать с вами, вы бы оба погибли. Ее брат Нанду не из тех, кто прощает оскорбления, он преследовал бы вас до самой вашей смерти, при содействии раджи Бхитхора, а потому так оно и лучше. Со временем вы оба забудете. Забудете, ведь вы еще молоды.

– Так, значит, вы забыли ее мать? – резко спросил Аш.

У Кака-джи перехватило дыхание, и пальцы его на мгновение впились Ашу в плечо.

– Откуда вы зна… – Он осекся на полуслове.

Потом старик бессильно уронил руку, тяжело вздохнул и устремил немигающий взгляд поверх плеча Аша, в густую тень, словно видел там чье-то лицо, и собственное его лицо смягчилось.

– Нет, не забыл, – медленно произнес Кака-джи. – Но тогда я… я был уже немолод. Я был зрелым мужчиной, когда… Не важно! Я оставил всякие мысли об этом. У меня не было выбора. Возможно, если бы я заговорил раньше, все сложилось бы иначе, ибо нас с ее отцом связывала дружба. Но она была моложе моих собственных дочерей, и я, знавший ее с пеленок, продолжал считать ее ребенком, слишком юным для брака, подобным бутону луноцвета, который увянет, не раскрывшись, коли сорвать его до срока. Поэтому я ничего не говорил и ждал, когда она станет женщиной, не понимая, что она уже стала ею. А потом мой брат, прослышав о ее красоте, изыскал способ увидеть ее – и полюбил, а она полюбила его… – Кака-джи немного помолчал, а затем снова глубоко вздохнул и продолжил: – После их свадьбы я покинул княжество – мои собственные дочери все уже вышли замуж – и отправился в паломничество к святым местам в поисках просветления и забвения, так и не найденного. А когда я наконец вернулся, то узнал, что она давно умерла, причем от горя, оставив маленькую дочь, для которой я ничего не мог сделать. Во дворце всем заправляла новая рани, дурная женщина, которая незаконно захватила место прежней рани и, пленив сердце моего брата и родив ему сыновей, приобрела огромное влияние на него, тогда как я, некогда состоявший с ним в близких отношениях, по собственной своей глупости стал чужаком, не имеющим веса. Убедившись в своей неспособности чем-то помочь ее дочери Анджали, я удалился в свое поместье и редко появлялся при дворе. И хотя меня настойчиво уговаривали, я так и не женился вторично, потому что… потому что не мог забыть ее. Теперь я стар, но по-прежнему не могу забыть.

– И вы говорите мне, что я забуду, – горько сказал Аш.

– О, но ведь вы, сын мой, молоды, и впереди у вас целая жизнь. Вам будет легче забыть.

– А как насчет нее? Как насчет Анджали? Ей тоже будет легче?

Кака-джи отмахнулся от вопроса беспомощным жестом маленьких рук, и Аш яростно проговорил:

– Вы знаете, что нет! Рао-сахиб, послушайте меня: минуту назад вы сказали, что из-за Джану-рани ничем не могли помочь Анджали, когда она была малым ребенком. Но сейчас никто не в силах помешать вам помочь ей, а вы достаточно хорошо узнали гнусное существо, называющее себя раджой Бхитхора, чтобы понять, что он собой представляет и сколь мало значат для него честь и слово чести. После всего случившегося никто не сможет обвинить вас, если вы решите расторгнуть брачный договор и увезти обеих ваших племянниц обратно в Каридкот.

– Но… но это невозможно, – задыхаясь, пролепетал Кака-джи, охваченный ужасом. – Это было бы чистым безумием. Нет-нет, на такое я не могу пойти!

– Но почему? – горячо спросил Аш. – Кто может помешать вам? Рао-сахиб, я умоляю вас – не только ради Анджали, но и ради Шушилы. Никто не станет винить вас. Вам нужно лишь…

– Нет! – громко воскликнул Кака-джи. – Уже слишком поздно. Вы не понимаете. Вы не знаете Нанду.

– Он не может быть хуже раджи.

– Вы так думаете? Но повторю: вы его не знаете. Вернись мы сейчас, доставив обратно его сестер, не выданных замуж и без приданого, потеряв все уже выплаченные деньги и выставив себя на посмешище перед всей Индией, страшная месть Нанду падет на всех нас. Моя жизнь мало значит, но нужно подумать о других: о Мулрадже, Малдео Рае, Сурадже Раме и Бхагване Сингхе, а также о многих других. Даже об Анпоре-Баи…

– Он не посмеет убить их! – раздраженно перебил его Аш. – Британский резидент…

– Ба! – Пренебрежительное восклицание Кака-джи заставило его умолкнуть. – Вы, сахиб-логи, имеете преувеличенное представление о возможностях вашего раджа. Разве я сказал, что состоится публичная казнь? В ней не будет необходимости. Есть другие способы расправы – много способов. И даже если мы не умрем, мы и наши семьи лишимся всего, что имели, вплоть до крыши над головой, а что касается моих племянниц… разве кто-нибудь пожелает жениться на них, когда они станут предметом сплетен и насмешек после всего случившегося? Говорю вам, для них обеих брат Нанду станет более жестоким тюремщиком, чем даже раджа Бхитхора, и в конце концов они пожалеют, что не остались здесь. Если вы мне не верите, спросите Мулраджа, спросите Малдео Рая. Каждый из них подтвердит мои слова. Нет, сахиб, вы предлагаете невозможное. Нам надо постараться прийти к более или менее приемлемому для нас соглашению с раджой. И больше мы ничего не в силах сделать.

– Даже если это значит позволить Анджали пожертвовать собой ради дочери дурной женщины – вы сами так выразились, Рао-сахиб, – которая заняла место ее матери и отравила ей детство? – ожесточенно спросил Аш.

– Она сама сделала такой выбор, сын мой, – напомнил Кака-джи, не обидевшись. – И если вы думаете, что я, который приходится ей всего лишь дядей, сумею отговорить ее от принятого решения в той ситуации, где вы, который ее любит и пользуется взаимностью, оказались бессильны, значит вы знаете Анджали не так хорошо, как я.

Губы у Аша искривились, и спустя мгновение он тихо проговорил:

– Я знаю ее, знаю лучше, чем… любого другого человека на свете. Лучше, чем даже себя самого…

– Тогда вы понимаете, что я прав.

Аш не ответил, но выражение его лица было красноречивее любых слов. Прочитав его мысли, Кака-джи мягко произнес:

– Мне очень жаль, сын мой, жаль вас обоих. Но у меня нет выбора, а она свой выбор сделала и не отступится от него, что бы ни говорили вы или я. Единственное, что мы можем для нее сделать сейчас, – это позаботиться о том, чтобы она осталась здесь в качестве жены, а не одной из служанок своей сестры, хотя, видят боги, этого мало, когда оба мы принесли Анджали столько горя: вы – похитив ее сердце и тем самым сделав будущее еще печальнее и безотраднее для нее, а я – по своей глупости и недальновидности позволив вам общаться с ней наедине во время конных прогулок и ни на миг не задумавшись о возможных последствиях. Мне нет прощения.

Старик говорил с такой болью в голосе, что в любое другое время Аш проникся бы к нему состраданием. Но сейчас он был вымотан до предела. Гнев иссяк, и внезапно на него навалилась такая усталость, что он едва держался на ногах. Аш не мог даже мыслить ясно. Понимая, что Кака-джи прав и оба они действительно оказали Анджали плохую услугу, он сознавал лишь одно: он предпринял последнюю отчаянную попытку – и проиграл. На сегодня с него довольно, он не в силах больше терпеть такую муку. Возможно, завтра… Завтра будет новый день. Но день без Джали… Джали потеряна для него на веки вечные. На веки вечные… Аминь.

Не промолвив ни слова, Аш повернулся, неверной поступью вышел из палатки и зашагал через спящий лагерь, двигаясь словно лунатик.

29

Проводя выжидательную политику, Аш целую неделю не предпринимал никаких попыток возобновить переговоры с раджой или дать ответ на последнее его требование.

Устные послания и дары в виде фруктов и сластей по-прежнему приходили ежедневно и принимались с любезными изъявлениями благодарности. Но ни одна из сторон не предлагала устроить очередную встречу, и стало казаться, будто раджа тоже решил прибегнуть к выжидательной тактике.

– Судя по всему, раджа дает нам время осознать, что он не шутит, и принять решение выплатить требуемую сумму, – мрачно сказал Мулрадж.

На это замечание Аш едко ответил, что если раджа полагает, будто они занимаются именно этим, то вскоре он обнаружит, что глубоко заблуждался.

– Возможно, – пожал плечами Мулрадж. – Но что, если мы тем временем умрем от голода? Крестьяне и городские торговцы, как вы и предсказывали, требуют платы, и мы отправили их к первому министру и совету, которые отправили их обратно к нам. Теперь они отказываются снабжать нас продуктами, пока мы не заплатим вперед, а если мы не согласимся платить, то скоро все начнем голодать, так как они прекратят поставки продовольствия. Хотя, благодарение богам, они не могут запретить нам косить траву для наших животных, и у нас еще осталось достаточно коров и коз, чтобы молока и масла хватало на всех – при условии разумной экономии.

– И достаточно зерна, чтобы мы еще какое-то время не испытывали недостатка в хлебе, – добавил Аш с мимолетной усмешкой. – Я делал запасы на случай, если возникнет именно такая ситуация. Однако мы не притронемся к зерну, пока нас не вынудят обстоятельства, ведь может настать день, когда оно понадобится нам больше, чем сейчас. Попробуйте подействовать на бхитхорцев посулами и обещаниями, Мулрадж, и попытайтесь уговорить их отпускать продукты в кредит еще некоторое время. А если они откажутся, скажите, чтобы они предъявили нам свои счета и требования в письменном виде. Мы должны располагать письменными свидетельствами для представления сахибу из политического департамента, который опасается, что мы не проявляем должного терпения.

– Будет сделано, – ухмыльнулся Мулрадж. – Когда вы собираетесь просить об очередной встрече с раджой или его первым министром?

– Я вообще не собираюсь этого делать. На сей раз мы будем ждать, когда они попросят нас о встрече. А тем временем давайте-ка отправимся на соколиную охоту и под видом поисков дичи посмотрим, нет ли в окрестных горах козьих троп, по которым несколько человек при необходимости могли бы незаметно покинуть долину. Возможно, это нам понадобится.

Они не нашли ни одной тропы, но через несколько дней раджа пригласил их на очередную встречу в Рунг-Махал, в ходе которой были изложены прежние требования и приведены прежние доводы в их обоснование. Представители Каридкота снова объявили означенные требования неприемлемыми и удалились с соблюдением всех правил приличия, не сдав своих позиций.

– Теперь наша очередь, – философски сказал Аш.

По прошествии нескольких дней он попросил раджу об очередной аудиенции и в начале следующей недели прибыл в Рунг-Махал с целью подробно обсудить дело снова, хотя все с тем же результатом. Далее последовал небольшой перерыв в переговорах, а потом – поскольку Бхитхор, похоже, решил предоставить инициативу Каридкоту, а гостям становилось все труднее приобретать продовольствие в кредит – Аш изменил тактику и стал наведываться во дворец ежедневно, чтобы вести переговоры с раджой или с первым министром, если раджа отказывался от встречи, настаивая на более разумных условиях. Памятуя о майоре Спиллере, он даже согласился на несколько незначительных уступок, дабы избежать любых обвинений со стороны упомянутого джентльмена и его департамента в непреклонности и нежелании договориться миром или пойти на компромисс. Но, как и следовало ожидать, предпринятые Ашем усилия укрепили раджу в уверенности, что противная сторона слабеет и ему надо лишь твердо стоять на своем, чтобы добиться выполнения всех своих требований.

Такого же мнения держался и первый министр, который имел наглость намекнуть, что, если условия его царственного господина не будут приняты в ближайшее время, тот вполне может пересмотреть их. Первый министр хотел дать понять, что запрошенная сумма может возрасти, но Аш сделал вид, будто понял его неправильно, и серьезно заметил, что он искренне на это надеется, так как ему уже пора возвращаться в Равалпинди и к своим служебным обязанностям. Что, в общем-то, было правдой.

Двойное бракосочетание изначально намечалось на начало весны, и, хотя дорога из Каридкота в Бхитхор заняла больше времени, чем предполагалось, оно еще могло бы состояться до наступления самой жаркой погоды, пока температура воздуха оставалась терпимой. Но минуло уже шесть недель с того дня, когда огромная свита невест встала лагерем в долине, жара была в самом разгаре, и место стоянки превратилось в полное пыли и мух пекло, где изнемогали люди и животные. Знойный ветер дул с рассвета до заката, взвихряя пыль, сотрясая палатки, трепля свободные концы веревок, беспрестанно хлопая палаточными пологами, так что в лагере целыми днями стоял неумолчный гул, а когда он стихал, ночь оглашалась сводящим с ума монотонным звоном москитов, шакальим воем и лаем бродячих псов, рыскавших между палатками в поисках объедков.

Если бы не близость озера и не тот факт, что дующий оттуда ветер был на несколько градусов прохладнее, чем во многих областях Раджпутаны, ситуация в лагере была бы просто невыносимой. А так она была терпимой, хотя никто не сказал бы о ней большего. Ветер отгонял мух и позволял самым важным персонам в лагере находить частичное спасение от зноя в сплетенных из травы циновках, которые подвешивались при входе в палатку и постоянно увлажнялись водой, так что ветер, проникая сквозь них, охлаждался и веял приятной свежестью. Но людям, не имевшим палаток или травяных циновок, приходилось худо, тем более что все в лагере были горцами, непривычными к жаре, которую обитатели Раджпутаны считали естественной.

– Сколько еще времени мы продержимся? – простонал Кака-джи, переживавший приступ тяжелой депрессии.

Старик выглядел сморщенным и несчастным, как новорожденная мартышка. Из-за дующего сквозь циновку ветра он застудил печень и вдобавок мучился тяжкими мыслями – и угрызениями совести.

– Не волнуйтесь, Рао-сахиб, – сказал Аш. – Если все пойдет хорошо, скоро вас и всех ваших подопечных поселят в одном из гостевых домов на озере, где вы будете жить в сравнительной прохладе и в хороших условиях.

– Если, – пессимистично повторил Кака-джи. – Однако я не вижу никаких признаков, что раджа смягчается, и, возможно, в самом скором времени мы начнем испытывать нехватку в воде. Если речка пересохнет – а мои слуги говорят, что она мелеет изо дня в день, – что тогда? Неужто нам придется страдать не только от голода, но и от жажды?

– Речка не пересохнет. Она питается водой из горных источников, как и озеро, а оно, хотя уровень воды в нем понизился, по-прежнему остается глубоким и широким. Однако нам пора начать действовать: теперь, полагаю, даже сахиб из политического департамента едва ли сможет обвинить меня в том, что я не проявил должного терпения. Завтра мы снова поговорим с раджой и посмотрим, не переменилось ли у него настроение.

– Не переменилось, вот увидите, – проворчал Мулрадж. – Зачем нам тратить попусту слова и время?

Аш пожал плечами:

– В Билайте говорят: «Не получилось с первого раза – пробуй снова и снова».

– Ерунда! Мы пробовали двадцать раз, дважды двадцать, – с отвращением ответил Мулрадж. – Мне страшно надоело все это.

Тем не менее на следующее утро они снова отправились в город знакомой до боли дорогой и, прождав в передней даже дольше обычного, опять пустились в утомительное обсуждение доводов каждой из сторон, и все так же безуспешно. Однако на сей раз Аш попросил изложить требования раджи в письменном виде, дабы в случае их удовлетворения иметь возможность оправдаться, если махараджа Каридкота или британские власти не поверят, что такие требования действительно были предъявлены, и заподозрят, что он лжет, пытаясь скрыть тот факт, что он и прочие представители Каридкота незаконно присвоили деньги и поделили между собой.

– Пока на руках у нас нет письменного свидетельства, что с нас потребовали такую сумму, мы не смеем даже обдумывать возможность выплаты, – пояснил Аш. – Вот в чем наша трудность, и вы, несомненно, понимаете, что для моих спутников вернуться в Каридкот без вещественных доказательств, подтверждающих устное заявление, что деньги были потрачены в интересах раджи, равносильно смерти. У меня самого могут выйти серьезные неприятности с начальством, поэтому я попросил бы…

Радже и первому министру, да и всему совету, коли на то пошло, его просьба показалась совершенно разумной. Окажись они сами в подобной ситуации, то, безусловно, рассуждали бы точно так же и предприняли бы такие же шаги к обеспечению своей безопасности. Для них было очевидно, что махараджа и политический департамент в гневе своем заподозрят сахиба и его товарищей в воровстве и лжи, когда те признаются в выплате суммы, значительно превосходящей ранее оговоренную. Раджа, предвкушая победу, мигом согласился представить сахибу свои требования в письменном виде и даже по просьбе Аша милостиво приложил к ним отпечаток своего большого пальца в доказательство подлинности документа.

Аш внимательно прочитал бумагу и, убрав ее во внутренний карман мундира, поблагодарил раджу за любезность с неподдельной на сей раз сердечностью, заставившей раджу ошибочно предположить, что столь теплое изъявление признательности можно считать обнадеживающим признаком и свидетельством того, что делегация из лагеря, за неимением выбора, наконец решила уступить всем выдвинутым требованиям.

– Ну и чего мы этим добились? – спросил Мулрадж, когда они проезжали бок о бок через Слоновые ворота.

Кака-джи в тот день с ними не было: он лежал в постели с простудой.

– Теперь у нас есть документальное доказательство, – ответил Аш, хлопая себя по нагрудному карману. – Сегодня вечером оно отправится с объяснительным письмом в политический департамент, Спиллеру-сахибу. А как только я буду уверен, что он его получил, мы натянем радже нос. Даже Спиллер-сахиб не сочтет столь возмутительный шантаж допустимым и простительным.

Объяснительное письмо было написано в течение часа и, по причине спешки и взвинченного состояния Аша, составлено не в самых деликатных выражениях. В коротких и резких, хотя и не откровенно грубых фразах сквозило плохо скрываемое раздражение на некомпетентного чиновника, которое глубоко оскорбило майора Спиллера и привело к непредвиденным последствиям. Но Аш не мог знать этого.

Он запечатал письмо в конверт вместе с бумагой, содержащей требования раджи, и снова сопроводил нарочного до границы. Возможно, на этот раз подобные предосторожности были излишними: раджа наверняка счел бы совершенно закономерным решение сахиба написать в политический департамент перед капитуляцией и вряд ли попытался бы задержать посыльного. Тем не менее Аш предпочел не рисковать; он смотрел вслед удаляющемуся всаднику, пока тот не скрылся из виду, и только потом повернул назад.

Аш прекрасно понимал, что следующий задуманный им ход является всего лишь блефом и что, если дело сорвется, последствия могут оказаться катастрофическими. Но он должен был рискнуть. Единственная альтернатива состояла в том, чтобы бросить Джали на произвол судьбы, которая будет ужасной, коли она останется в Бхитхоре незамужней, не имея никаких прав и привилегий сверх тех, какими наделена любая другая служанка в зенане Рунг-Махала. Аш даже не допускал такой мысли: перспектива оставить Джали здесь сама по себе ужасна, но перспектива оставить ее в столь тяжелых обстоятельствах поистине чудовищна, и он сделает все возможное, чтобы она осталась здесь в качестве рани Бхитхора. Это самое большее, что он в силах сделать для нее сейчас.

Он прождал два дня, давая нарочному время добраться до майора Спиллера, а на третий попросил об очередной аудиенции, чтобы посоветовать радже не тешиться призрачными надеждами и дать ему последний шанс отказаться от своих требований. Получив согласие на встречу, Аш отправился в Рунг-Махал в сопровождении Мулраджа и небольшого эскорта и был принят в уединенных покоях дворца раджой, полудюжиной советников и несколькими придворными из числа любимцев.

Разговор получился коротким: если не считать обычного обмена любезностями, Аш высказался лишь дважды, а раджа всего один раз, и оба ограничились несколькими словами. Аш осведомился, не пересмотрел ли раджа свои требования и не готов ли принять изначальные условия, о которых его представители договорились в Каридкоте с махараджей, а раджа ответил, что не собирается ничего пересматривать и считает свои требования справедливыми и в высшей степени разумными. Правитель Бхитхора говорил высокомерным и презрительным тоном, и когда по подсказке своего злого гения он улыбнулся, внимательно наблюдавшие за ним советники, последовав примеру своего господина, заухмылялись, а несколько самых льстивых придворных громко захихикали. Но больше в тот день никому из них не пришлось улыбаться.

– В таком случае, – резко заявил Аш, – у нас нет иного выбора, кроме как свернуть лагерь и передать дело на рассмотрение правительства Индии. Всего вам доброго, раджа-сахиб.

Он коротко поклонился, повернулся кругом и вышел прочь.

Мулрадж со смиренным видом последовал за ним, но они не успели уйти далеко, когда их догнал запыхавшийся советник, посланный первым министром. Первый министр, сказал советник, очень хочет побеседовать с ними наедине и просит их уделить ему несколько минут. Отказываться не имело смысла. Они вернулись и застали министра в маленькой передней по соседству с покоем, который они столь бесцеремонно покинули пару минут назад.

Первый министр рассыпался в извинениях за «прискорбное недоразумение» и принялся настойчиво угощать их фруктами и сластями, продолжая говорить без умолку. Но вскоре стало ясно, что он не может предложить ничего нового в смысле уступок и не может ничего добавить к бесконечным – и неубедительным – объяснениям, которые излагал прежде от лица раджи. Он просто пел старую песню, уже давно набившую оскомину, повторяя прежние доводы в оправдание требований своего господина. Наконец у Аша иссякли скудные остатки терпения, и он пресек сей поток красноречия, резко заявив, что, если у первого министра есть какие-нибудь новые предложения, они готовы его выслушать, в противном же случае они просто напрасно тратят свое и его время и желали бы откланяться.

Похоже, первому министру крайне не хотелось отпускать их, но они не собирались задерживаться дольше, и после пространных изъявлений глубокого сожаления он самолично проводил гостей до ворот, ведущих в наружный двор, где оставался и продолжал разговор с ними, пока слуга ходил за их лошадьми и их охранниками, которых пригласили в гости солдаты дворцовой стражи. Таким образом, они покинули Рунг-Махал спустя почти час после расставания с раджой, и, когда они проехали мимо часовых, Мулрадж задумчиво проговорил:

– Ну и зачем все это понадобилось? Старому негодяю было нечего нам сказать, и сегодня впервые дворцовые стражники оказали гостеприимство моим людям. Как по-вашему, что они надеются выиграть от этого?

– Время, – коротко ответил Аш.

– Да это-то понятно. Старый лис задержал нас своей болтовней почти на час, а потом слуга так долго ходил за нашими людьми и лошадьми, что я не удивился бы, узнав, что он заснул по дороге. Они хотели оттянуть наш отъезд – и преуспели в своем намерении. Но зачем? С какой целью?

Это они узнали через десять минут после того, как выехали за пределы города.

Раджа действовал весьма быстро: в двух фортах, утром занятых лишь несколькими часовыми, появилось множество артиллеристов, которые сновали по стенам и стояли навытяжку возле орудий. Это зрелище не могло ускользнуть от внимания представителей Каридкота, возвращавшихся в лагерь, и должно было указать им на уязвимость и беззащитность их собственной позиции перед лицом столь грозной силы.

В лагере уже заметили происходящее, и кучки обеспокоенных мужчин, обычно спавших в тени после полудня, стояли на ослепительном солнце, пристально вглядываясь в форты и строя догадки о причинах сей зловещей демонстрации силы. Десятки предположений, одно тревожнее другого, передавались из палатки в палатку, и вскоре прошел слух, что раджа собирается открыть огонь по лагерю с намерением перебить всех и завладеть деньгами и ценностями, привезенными из Каридкота.

Ко времени возвращения Аша и Мулраджа паника распространилась по лагерю со скоростью ураганного ветра, и только решительные действия Мулраджа, приказавшего лучшим своим людям навести порядок с помощью копий, мушкетов и латхи, предотвратили мятеж. Но ситуация, бесспорно, была исключительно неприятной, и через час после своего возвращения Аш отправил во дворец очередное послание с просьбой принять его завтра – на сей раз в зале для официальных приемов.

– Зачем посылать во дворец так скоро? – негодовал Мулрадж, который, если бы у него спросили совета, предпочел бы сохранить лицо, возможно дольше игнорируя угрозу. – Разве мы не могли подождать хотя бы до завтра, прежде чем просить этого… этого обманщика об аудиенции? Теперь все подумают, будто он своими пушками поверг нас в такой ужас, что мы не посмели ждать ни минуты из страха, как бы он не открыл огонь.

– В таком случае их ждет разочарование, – сердито сказал Аш, которому с каждым часом становилось все труднее сохранять самообладание. – Пусть думают что угодно. Но мы уже прождали слишком много времени, и больше я не намерен ждать.

– Я бы премного порадовался такой новости, – вздохнул Кака-джи, – если бы мы могли хоть что-нибудь сказать радже. Но что еще можно сказать?

– Очень многое, что следовало бы сказать давным-давно, – коротко ответил Аш. – И я надеюсь, состояние здоровья позволит вам присоединиться к нам завтра, чтобы вы тоже могли все услышать.

Они все присоединились к нему – не только Кака-джи, но и все, кто присутствовал на первом приеме. На сей раз они попросили позволения прибыть в городской дворец ближе к вечеру. Они отправились туда во всем блеске лучших своих нарядов и в сопровождении тридцати копьеносцев в роскошном обмундировании. И хотя термометр в палатке по-прежнему показывал сорок три градуса, сам Аш облачился в полную парадную форму, чтобы проехать со спутниками по нестерпимой жаре в Рунг-Махал, где делегацию встретил мелкий дворцовый чиновник и провел в зал для официальных приемов. Здесь, как и в первый раз, гостей ждал весь двор, рассевшись тесными рядами между расписными арками.

Сегодня наружные арки с наветренной стороны были завешены циновками, а с противоположной – тростниковыми чиками, которые, способствуя понижению температуры воздуха почти до прохлады, погружали Диван-и-Ам в тенистый сумрак, казавшийся еще гуще после яркого солнца снаружи. Но даже в этом сплетении теней и света Аш различил на лицах всех присутствующих самодовольно-выжидательное выражение, порой с оттенком презрения, и сразу понял, что все они с уверенностью рассчитывают стать свидетелями публичного унижения каридкотских эмиссаров и глупого молодого сахиба, выступающего от их лица, и восхититься ловкостью, с какой хитрый правитель Бхитхора разыграл свои карты и одурачил злополучных гостей. Какая жалость, сардонически подумал Аш, что им придется разочароваться и в том и в другом отношении. Он пренебрег любезными приветствиями, комплиментами и неискренними изъявлениями взаимного уважения и расположения, которые занимали уйму времени, и сразу приступил к делу.

– Я заметил, – сказал Аш, обращаясь к радже тоном, какого никто из присутствующих еще ни разу от него не слышал, – что ваше высочество сочли нужным ввести войска в три форта, господствующие над долиной. По этой причине я попросил о встрече с целью уведомить вас на официальном приеме, что, если хотя бы одна пушка выстрелит, ваше княжество будет захвачено правительством Индии, а сами вы будете низвергнуты и отправлены в пожизненную ссылку. Я хочу также уведомить вас, что намерен свернуть лагерь и возвратиться на наше первое место стоянки, за пределами долины, где мы останемся до тех пор, покуда вы не выразите готовность заключить соглашение. На наших условиях. Это все, что я хотел сказать.

Аш сам удивился мрачной уверенности своего голоса, ибо во рту у него пересохло от волнения и на самом деле он сильно сомневался, что правительство пожелает предпринять подобные действия – или вообще оказать хоть какую-то поддержку. Скорее всего, подумал он, ему объявят выговор за несанкционированные угрозы от имени правительства и превышение полномочий. Но с другой стороны, присутствующие этого не узнают. У первого министра отвалилась челюсть, а на ошеломленное лицо раджи стоило посмотреть. Внезапно показалось, будто у всех до единого мужчин, сидящих сомкнутыми рядами, перехватило дыхание и они не могут ни вдохнуть, ни выдохнуть: хотя ветер по-прежнему жалобно подвывал, пролетая сквозь циновки, и раскачивал чики с раздражающе монотонным стуком, ни единого звука больше не слышалось под расписными сводами. Аш осознал, что в данный момент любые дальнейшие разговоры лишь ослабят произведенное его угрозой впечатление, а потому, не дав радже времени ответить, он резким кивком сделал знак своим спутникам и широким шагом вышел из Диван-и-Ама, звеня шпорами и мечом, каковой звук казался неестественно громким в гробовой тишине.

На сей раз вдогонку за ними никого не послали, и никаких попыток задержать их не последовало. Эскорт и лошади ждали в полной готовности, и они вскочили в седло без всяких прощальных слов, с дробным топотом выехали из наружного двора и двинулись обратно по улицам Бхитхора, наводненным горожанами, вышедшими прогуляться вечерком.

Кака-джи заговорил первым, но только когда они благополучно миновали городские ворота и направились по долине лицом к закатному солнцу, и даже при этом он понизил голос, словно опасаясь посторонних ушей.

– Это правда, сахиб? Сиркар действительно низложит раджу, если он использует против нас свои пушки?

– Не знаю, – признался Аш с кривой усмешкой. – По идее, они должны поступить именно так. Но вообще-то, трудно сказать, каким образом им представят дело, – многие ли из нас останутся в живых, чтобы поведать правду? Однако сейчас значение имеет лишь одно: поверил ли сам раджа, что они так поступят. А это мы узнаем, как только снимемся с места.

– Значит, вы намерены сняться с места? – спросил Мулрадж. – Когда?

– Сейчас же. Безотлагательно. Пока во дворце еще боятся, что я говорил чистую правду. Нам необходимо до восхода солнца покинуть долину и оказаться вне досягаемости для фортов.

– Но не слишком ли это рискованно? – с тревогой возразил Кака-джи. – А вдруг они откроют огонь, когда увидят, что мы собираемся уходить?

– Они не сделают этого, пока у них остаются хоть какие-то сомнения относительно возможной реакции правительства, – вот почему нам нельзя терять ни минуты и следует свернуть лагерь немедленно, пока они еще обсуждают ситуацию. Если риск и есть, мы должны пойти на него – больше нам ничего не остается, кроме как сдаться и удовлетворить все требования раджи. А такой вариант я не рассматриваю. Мы выступим через час.

– Двигаться ночью будет непросто, – заметил Мулрадж, щурясь на заходящее солнце. – Луны сейчас нет.

– Тем лучше. Стрелять в темноте по движущейся мишени тоже будет непросто, вдобавок существует риск уничтожить много ценностей, а также случайно убить невест.

К тому времени, как они достигли лагеря, половину долины уже накрыла тень и ветер стих в преддверии заката. Костры уже горели, и дым висел в недвижном воздухе подобием длинного серого газового шарфа, стелясь над долиной и касаясь горных склонов по обе стороны от нее. Солнечные лучи все еще лежали на скалистых гребнях и падали на стены ближайшего форта, превращая песчаник в полированное золото и заставляя ослепительно сверкать бронзовые пушки и мушкетные стволы.

Противоположный форт виделся всего лишь темно-фиолетовым силуэтом на фоне вечернего неба, но эта приземистая громада выглядела не менее устрашающе, и при виде ее по спине у Аша пробежали мурашки. Допустим… просто допустим, что он ошибся и что раджа не поддался на блеф… Ладно, теперь уже поздно волноваться на сей счет, и, как он сказал Кака-джи, скоро они все узнают. Аш отдал приказ сворачивать лагерь и пошел переменить парадную форму на костюм, более пригодный для предстоящей работы.

До захода солнца оставалось менее полутора часов, так что мало кто нашел время поужинать, да и эти немногие лишь торопливо перекусили на ходу, ибо угроза, явленная приведенными в боевую готовность фортами, представлялась очевидной всем без исключения. Люди не меньше самого Аша рвались поскорее покинуть долину, и никто не поставил под сомнение приказ к выступлению, не выразил недовольства по поводу вынужденной спешки и сопряженных с нею трудностей. Все мужчины, женщины и дети лихорадочно взялись за дело и трудились столь усердно, что уже к наступлению сумерек первая груженая повозка двинулась в сторону ущелья, предводительствуемая отборным кавалерийским отрядом.

К полуночи замыкающий отряд длинной колонны вышел из долины, оставив костры горящими. Аш отдал приказ не тушить костры, чтобы наблюдатели в фортах не сумели понять, сколько человек покинуло долину, а сколько осталось. Участникам марша запретили зажигать фонари, и при тусклом свете звезд их было почти не видно сверху: клубы пыли, вздымаемые устало бредущими людьми и превращающие поход в сущую муку, служили наилучшей маскировочной завесой из всех возможных и не позволяли наблюдателям определить численность колонны.

Ашу, ехавшему в самой гуще толпы, производимый ими шум казался ужасно громким. Хотя все хранили молчание (разве только изредка понукали животных, да и то приглушенным голосом), движение колонны сопровождалось многими другими звуками, избежать которых не представлялось возможным: скрип колес, щелканье кнутов, тяжелая поступь бесчисленных ног, стук копыт, позвякивание уздечек, детский плач, мычание коров, блеянье овец, храп лошадей, трубное гудение слонов, не говоря уже о непрестанном лае своры бродячих собак, прибившихся к лагерю и решительно не желавших отставать.

Аш утешался мыслью, что, сколь бы оглушительными ни казались звуки, с расстояния полумили даже такой шум наверняка неразличим, и вообще, он с самого начала не собирался скрывать от людей раджи тот факт, что лагерь будет перемещен на другое место стоянки. Он сам во всеуслышание объявил о своем намерении. Но он хотел оставить бхитхорцев в неведении насчет количества времени, которое потребуется на данную операцию. Если они недооценивают возможную скорость действий противной стороны и рассчитывают поутру застать по меньшей мере две трети каридкотцев по-прежнему в долине, то воздержатся от решительных действий сегодня ночью. Самая опасная часть предприятия – проход через узкое ущелье, там движение неизбежно замедлится, а форт, охраняющий выход из долины, нависает прямо над ним. Аш спросил себя, скоро ли они достигнут ущелья и прошел ли уже через него небольшой отряд, поставленный Мулраджем в голове колонны. И где Джали…

Он видел, как отъезжает ратха, окруженная тройным кольцом вооруженных стражников и сопровождаемая двумя группами кавалеристов, одна из которых держалась впереди, другая позади. Вслед за ним тронулись с места крытые повозки с придворными дамами, служанками и личными вещами невест. Мулрадж и Кака-джи ехали рядом с ратхой, а Джоти путешествовал с сестрами. Аш разглядел в дымном свете фонаря возбужденное лицо мальчика, когда тот залезал в ратху, но невест увидел мельком – две закутанные в чадру фигуры, неотличимые от всех прочих женщин; если бы одна из них не была выше другой, он бы даже не понял, кто из них Джали. В следующий миг кольцо стражников сомкнулось вокруг них, и ратха тряско покатила в темноту, а Аш даже не имел возможности держаться поблизости от нее. Самое большее, что он мог сделать, – это принять меры к тому, чтобы в случае, если форты откроют огонь или дело дойдет до схватки, а она начнется, если солдаты раджи попытаются перекрыть дорогу через ущелье, Мулрадж с небольшим отрядом конников вывел из гущи боя Джали, Шушилу и Джоти, а потом, повернув назад, попытался найти путь из долины через горы. Сам же он останется, чтобы прикрыть их отход, а утром разобраться с раджой.

Это был схематичный план и далеко не надежный. Но если случится самое худшее, к нему придется прибегнуть, и Ашу оставалось лишь надеяться, что до этого дело не дойдет, ибо, хотя в течение последних недель они с Мулраджем усердно обшаривали окрестные горы, они так и не нашли там никаких троп, помимо козьих, которые бесцельно петляли между пластами обнаженной скальной породы на крутых травянистых склонах и, казалось, никуда не вели. Но волноваться на сей счет тоже не имело смысла. Жребий брошен, и теперь он уже не властен над ситуацией. Больше он ничего не может сделать – разве только молиться, чтобы раджа поверил, что любая попытка применить силу окажется для него роковой.

«Если дело дойдет до сражения, – подумал Аш, – свадьбы не будет. Они не смогут устроить бракосочетание после вооруженного столкновения… Даже Нанду не пойдет на такое. И правительство не сможет проигнорировать подобное происшествие – им придется принять хоть какие-то меры, даже если они не захватят княжество… возможно, назначить нового правителя и позаботиться о том, чтобы Нанду вернули хотя бы часть денег, потраченных на это прискорбное предприятие… Мне не следовало вмешиваться. Надо было держаться в стороне, и тогда бы Джали…»

Но он знал, что не мог поступить иначе. Не мог ослушаться приказа и отойти в сторону, предоставив вести переговоры и принимать решения Рао-сахибу и его соотечественникам, которым в конце концов пришлось бы выплатить шантажисту всю требуемую сумму, а также отдать приданое Джали и оставить ее здесь, так и не выдав замуж. Тем не менее Аш невольно прислушивался, не раздаются ли впереди звуки сражения, и в глубине души надеялся, что солдаты раджи все-таки воспрепятствуют им пройти через ущелье, так как только сражение могло положить конец всем дальнейшим разговорам о бракосочетании. Но если дело дойдет до боя, погибнут люди. Возможно, очень много людей…

Внезапно Аш почувствовал отвращение к самому себе. Неужели он действительно пал так низко, что хотя бы на минуту допустил мысль о гибели людей, которых знал и любил, в обществе которых проделал длинный путь на юг в Бхитхор, потому только, что их смерть могла бы помочь ему достичь сугубо личной цели? Он знал, что Джали никогда не стала бы даже помышлять о возможности обрести счастье такой ценой. И он тоже не должен. При последней мысли у Аша возникло впечатление, будто Джали бесшумно уходит прочь от него, как ушла после последней встречи в палатке Кака-джи. Ночная тьма перестала нашептывать ее имя, и пыль перестала источать тонкий аромат роз, и, когда образ возлюбленной растаял перед мысленным взором, Аш снова обрел способность слышать все многообразие звуков вокруг и начал чутко прислушиваться, не раздастся ли далеко впереди треск мушкетного выстрела.

Пушки в двух фортах, оставшихся позади, больше не представляли для них опасности. Если бы тамошние гарнизоны собирались открыть стрельбу, то сделали бы это раньше, не дожидаясь, когда каридкотцы выйдут за пределы дальности огня. Настоящая опасность подстерегала их впереди, на коротком, в полмили длиной, извилистом участке дороги, проходившем по узкому ущелью под третьим фортом, где будет нетрудно поймать в западню значительную часть колонны, не оставив людям, не успевшим войти в теснину, иного выбора, кроме как вернуться в более просторную западню долины.

«Если они атакуют там, – подумал Аш, – нам конец».

Но угроза захвата княжества и ссылки напрочь лишила раджу уверенности. Ему не пришло в голову, что сахиб мог выступить в такой манере по собственному почину, не заручившись поддержкой властей. Он решил, что сахиб выражает позицию политического департамента, который, в свою очередь, выражает позицию британских властей. Ему было известно, что подобные меры часто, слишком часто принимались в прошлом. И пусть даже все эти прецеденты имели место в годы, предшествовавшие Великому восстанию, когда страной правила Ост-Индская компания, откуда ему было знать, что подобное не повторится снова при правительстве, возглавляемом вице-королем, правящим от имени падишаха Виктории? Если в прошлом были аннексированы такие великие княжества, как Ауд, разве мог он питать уверенность, что аналогичная судьба не постигнет его собственное княжество, маленькое и отнюдь не могущественное? Раджа и его советники пришли в ужас при этой мысли и отправили комендантам фортов срочные депеши с приказом воздержаться от любых действий, которые могут быть истолкованы как враждебные.

Многотысячная колонна благополучно прошла через ущелье, и к восходу солнца люди уже разбивали палатки и разжигали костры на старом месте стоянки, расположенном на безопасном расстоянии от форта и на выгодной позиции, позволяющей держать оборону в случае нападения или отступить за границу княжества.

– Теперь пусть эти сыны шакалов только попробуют угрожать нам! – ожесточенно сказал Мулрадж. – Довольно, я устал от них. Я человек не робкий, и, видят боги, в открытом бою я бы сражался не хуже других против сколь угодно превосходящих сил противника. Но говорю вам, сахиб, сегодня ночью, когда мы пробирались в темноте через ущелье, я тысячу раз помер от страха, понимая, какое кровавое побоище может устроить горстка людей на скалах, и с минуты на минуту ожидая услышать грохот пушек и увидеть толпу вооруженных солдат, бегущих в атаку на нас. Ладно, все осталось позади: мы вырвались из западни. Но что дальше?

– Это решать радже, – сказал Аш. – Мы подождем и посмотрим, что он предпримет. Но я склонен думать, что он больше не доставит нам неприятностей и сделает вид, будто все случившееся было – как там выразился первый министр? – прискорбным недоразумением. Завтра или даже сегодня он пришлет к нам делегацию с подарками и умиротворяющими посланиями, а посему нам лучше как следует выспаться перед прибытием гостей. Как там юный Джоти?

– Спит. И глубоко разочарован в радже. Он надеялся, что состоится великое сражение.

– Кровожадный щенок, – мрачно заметил Аш и выразил надежду, что дядя мальчика тоже спит, ибо в последнее время старику пришлось вынести многое, а события сегодняшней ночи наверняка стали для него мучительным испытанием.

– Оно, конечно, так, – согласился Мулрадж, – но чтобы Рао-сахиб пренебрег своими молитвами, потребовалось бы нечто большее, чем трудности и неудобства ночного перехода. Сейчас он совершает пуджу и отправится на боковую, лишь когда закончит. Сам же я, будучи не столь благочестивым, последую примеру юного принца и посплю, сколько успею, пока к нам не нагрянули бхитхорцы с лживыми речами, оправданиями и изъявлениями глубокого уважения.

– А также, хочется верить, с извинениями, хотя это вряд ли. Но нам нет необходимости прерывать свой сон из-за них. Они достаточно часто заставляли нас ждать, и им, с их презренным обезьяноподобным раджой, не повредит испытать подобное обращение на собственной шкуре.

– Ого! – с ухмылкой воскликнул Мулрадж и процитировал слова, которые однажды при нем тихо пробормотал Гулбаз, обращаясь к саису Аша.

– У вас тоже было бы скверное настроение, – отпарировал Аш, – будь вы… – Он осекся и рассмеялся, несколько пристыженный. – Вы правы. Я действительно в дурном расположении духа и в данный момент с радостью убил бы многих из них, начиная с правителя. Мысль о необходимости притворяться, будто все оскорбления и издевательства, которым мы подверглись, прощены и забыты, мне что кость поперек горла, и как представлю… Прошу прощения. Мне самому нужно немного поспать, иначе я буду не в состоянии спокойно вести дальнейшие переговоры с кем бы то ни было. Давайте отправляйтесь на боковую. И приятных вам снов.

Он проводил взглядом устало бредущего прочь Мулраджа и внезапно почувствовал, что и сам безмерно устал, не только физически, но и нравственно – устал настолько, что больше не чувствует гнева. Гнев, а вместе с ним все страхи и надежды, так долго его мучившие, иссякли в душе, оставив после себя пустоту. Он сделал все, что мог, для Джали. И, по иронии судьбы, для Нанду: он спас его гордость и его кошелек, а также честь Джали и (чего бы они ни стоили) репутации раджи, майора Спиллера из политического департамента и капитана Пелам-Мартина из Корпуса разведчиков. И все это больше не имело никакого значения…

Аш повернулся и вошел в свою палатку, а через несколько минут Махду, прибежавший с чашкой горячего чая, обнаружил, что его хозяин лежит на кровати прямо в одежде и крепко спит. Он лишь сонно замычал, когда Махду и Гулбаз стащили с него куртку и башмаки, а потом опустили палаточный полог, преграждая ослепительным лучам восходящего солнца доступ внутрь.

30

Он скакал во весь опор по каменистой равнине, ограниченной низкими скалистыми горами, а Анджали сидела позади, прижимаясь к нему и умоляя скакать быстрее… еще быстрее. Оборачиваясь, он не видел всадников, мчавшихся вдогонку за ними, ибо ее распущенные волосы развевались на ветру, точно шелковый шарф, и скрывали преследователей от взгляда. Но он слышал неуклонно приближающийся громовый топот копыт – и смеялся, ведь Джали крепко обнимала его обеими руками и они не боялись никого и ничего, покуда были вместе. А потом он внезапно осознал, что шелковый шарф волос не черного цвета, а желтого, и, оглянувшись через плечо, с ужасом увидел не Джали, а глупую жеманную девушку с голубыми глазами и золотистыми кудряшками, которая надула губки и капризно прохныкала: «Ну быстрее же, Аштон. Я не хочу, чтобы папа настиг нас». Белинда! Он сбежал с Белиндой, и теперь ему придется жениться на ней и маяться с ней всю жизнь. До самой смерти…

– Нет… О нет! – выкрикнул Аш.

Он проснулся в холодном поту, дрожа всем телом, и увидел склонившегося над ним Махду и свою палатку, снова освещенную керосиновой лампой. Он проспал двенадцать часов кряду, и послы раджи все еще ждали встречи с ним.

– Сирдар Мулрадж приказал не беспокоить ни вас, ни его самого, – сказал Махду. – Но сирдар все еще спит, и Рао-сахиб прислал справиться, что с ними делать и следует ли устроить их на ночь здесь.

– Почему здесь? – недоуменно спросил Аш.

Он еще плохо соображал спросонья и не вполне оправился от потрясения, вызванного кошмаром.

– Потому что час уже поздний, а в темноте путь до города нелегок, – пояснил Махду.

Аш встряхнулся, словно выходящий из воды пес, и взгляд его сфокусировался и обрел осмысленное выражение. Он резко сказал:

– Нам представился случай убедиться в этом. Но если мы смогли проделать такой путь, значит и они смогут. Если слуга Рао-сахиба ждет здесь, я поговорю с ним. Позови его.

Махду подчинился, и пожилой дворецкий Кака-джи вошел в палатку и поприветствовал Аша.

– Передай Рао-сахибу, – сказал Аш, – что у него нет причин хлопотать, оказывая гостеприимство этим людям. Я сам уведомлю их через посыльного, что, к сожалению, мы не можем предоставить им ночлег, поскольку после бессонной ночи еще не успели привести лагерь в порядок. Я предложу им вернуться в город и навестить нас завтра, а лучше послезавтра, когда мы будем готовы принять их.

Аш именно так и поступил, и представители раджи в крайне тревожном настроении отправились обратно в Бхитхор при свете звезд, без толку проторчав почти целый день в лагере, но так и не получив возможности увидеться ни с одним влиятельным лицом или произнести хоть одну из льстивых умиротворяющих речей, с которыми им было поручено выступить. Рано утром они доложили о провале своей миссии первому министру, который, естественно, расценил случившееся как доказательство, что сахиб действует с полного одобрения правительства Индии, иначе разве осмелился бы он вести себя подобным образом? Раджа полностью разделил такое мнение и после очередного спешного совещания с советниками приказал отправить в лагерь крупную партию зерна, фруктов и свежих овощей в качестве подарка от себя лично и жеста доброй воли со стороны жителей Бхитхора.

Прибытие груза продовольствия избавило Аша от главного источника тревоги: запасов ранее закупленной провизии хватило бы ненадолго, а если бы не нашлось способа их пополнить, пришлось бы покинуть Бхитхор с риском не получить приглашения вернуться обратно, что стало бы катастрофой для Каридкота. Длинная вереница тяжело нагруженных телег, с грохотом вкативших в лагерь, рассеяла эти опасения и показала, что раджа потерял самообладание и, образно выражаясь, размахивает белым флагом.

В тот день делегация из дворца не появилась, но на следующий день сам первый министр в сопровождении группы старших советников и знатных особ въехал в лагерь и был принят со всеми церемониями. Сразу же стало ясно, что никаких объяснений и извинений не последует и всем надлежит сделать вид, будто ничего неприятного в предшествующие недели не происходило. Первый министр даже умудрился намекнуть, что ход переговоров замедлялся единственно потому, что семейный жрец раджи никак не мог прийти к соглашению со жрецами городского храма по вопросу благоприятной даты бракосочетания. Но эта проблема наконец разрешилась. Родственникам невесты остается только выбрать один из двух предложенных дней, одинаково благоприятных, и приготовления к торжественной церемонии безотлагательно начнутся.

Ни та ни другая сторона ни словом не упомянула о прошлых разногласиях, и разговоры велись в сердечной атмосфере взаимопонимания, какую редко встретишь даже в компании закадычных друзей. Под конец первый министр сказал, что гостевые дома княжества вместе с Моти-Махалом, Жемчужным дворцом, предоставлены в полное распоряжение невест и их свиты, и выразил надежду, что они переберутся туда при первой же возможности.

К настоящему времени никто из каридкотцев не доверял радже, и невольно напрашивался вопрос: как он может повести себя, окажись в его власти столько ценных заложников? Тем не менее предложение было принято – главным образом потому, что, по мнению Аша, опасность миновала и дальнейших попыток шантажа или запугивания не последует, но отчасти и потому, что все три гостевых дома стояли в Рам-Багхе, большом парке на берегу озера, в миле с лишним от города.

– Рам-Багх окружен стеной, – сказал Аш. – Высокой и прочной стеной, которую мы сможем защищать, если вероломные бхитхорцы попытаются отколоть еще какой-нибудь номер. Вдобавок он загорожен от фортов городом, а значит, опасаться пушек нам не придется. Кроме того, мы оставим треть людей здесь, уведомив наших хозяев, что они имеют приказ в случае возникновения любых очередных «недоразумений» с боем пробиться за границу и доставить правительству исчерпывающий доклад о случившемся. Да, думаю, мы можем спокойно принять предложение.

Кака-джи и старейшины согласились, и после совещания со своим жрецом Кака-джи высказался в пользу второй из двух выбранных дат. Когда этот вопрос был улажен, две трети каридкотцев снова двинулись обратно через ущелье и, миновав долину и обогнув город, обосновались в княжеском парке. Невесты с братом и придворными дамами поселились в маленьком беломраморном дворце на берегу озера. Аш, Мулрадж и прочие высокопоставленные лица – в гостевых домах, а все остальные – в палатках, разбитых в тени деревьев манго, индийской мелии и делоникса королевского.

Перемена обстановки принесла всем облегчение. Теперь, когда знойный ветер постепенно стихал, в парке было гораздо прохладнее и во всех отношениях удобнее, чем в долине или в местности за ущельем. Дворец и гостевые дома были с избытком обеспечены опахалами и солнцезащитными циновками, и легкий ветерок дул только со стороны озера, принося по ночам приятную свежесть, а днем умеряя жару до вполне терпимой. Никаких нареканий не вызывало и поведение раджи и его подданных, которые все сообща усердно заботились о том, чтобы гости ни в чем не испытывали недостатка. Раджа, проявив неожиданное великодушие, постановил в ближайшие шесть недель считать парк территорией Каридкота, дабы друзья и родственники невест чувствовали себя как дома и могли пригласить барат – гостей со стороны жениха – провести бракосочетание там.

– Поистине предупредительный и любезный жест, – одобрительно заметил Кака-джи и с надеждой добавил, что, судя по этому поступку, раджа обладает и хорошими качествами наравне с плохими и, вероятно, прежде он находился под влиянием злонамеренных советников, которых теперь разоблачил и уволил. – Может статься, в будущем он станет вести дела более справедливо, – сказал Кака-джи. – Мы должны в это верить.

Аш не верил ни во что подобное, но не видел смысла говорить это. Старик совсем изнемог от усталости и тревоги, и если он находит утешение в надежде, что раджа стал другим человеком, зачем лишать его иллюзий? Видит бог, Ашу очень хотелось бы разделить такую надежду, но он прекрасно понимал: советники раджи просто озвучивали желания своего господина и в Бхитхоре все решения принимает правитель. Если в настоящее время правитель ведет себя безупречно, то единственно потому, что страшно напуган. Но барс не может переменить своих пятен, и, как только бракосочетание состоится – и назойливый Пелам-сахиб покинет княжество, – раджа снова станет самим собой. В этом Аш не сомневался ни минуты.

Но здесь он ничего не мог поделать, поэтому не стал высказывать свои соображения на сей счет, хотя язвительно заметил, что предупредительный и любезный жест, состоящий в передаче Каридкоту временных территориальных прав на парк, скорее всего, дорого обойдется Нанду, ведь по обычаю сторона невесты принимает у себя барат – сторону жениха – в течение трех дней свадебных церемоний. По правилам численность гостей не должна превышать двести человек, однако в данном случае, поскольку бракосочетание проводится в княжестве жениха, она, по всей видимости, будет значительно больше. Прежде это обстоятельство совершенно не тревожило родственников невест, не предполагавших, что им придется принимать своих хозяев в качестве гостей. Но сейчас, в результате изданного раджой указа, они будут вынуждены поступить именно так – и дорого заплатить за привилегию.

Кака-джи, до сих пор не смотревший на дело с такой стороны, испуганно встрепенулся и, когда до него дошел скрытый смысл великодушного жеста жениха, заметил с невольным уважением, что раджа, безусловно, хитрый малый, с которым нужно считаться.

– Слишком хитрый для старика вроде меня, – горестно признал Кака-джи. – Ладно, мы все равно не могли отказаться от его предложения, а потому нам остается только изобразить удовольствие по данному поводу. Да я и не вижу необходимости завидовать этой его маленькой победе, ведь мы одержали верх над ним во всех прочих отношениях. Но я надеюсь, вы не думаете, что он замышляет еще какие-нибудь хитрости?

Аш считал, что наверняка замышляет, причем целую дюжину. Но он уклонился от ответа, поинтересовавшись, известно ли уже Рао-сахибу, сколько гостей будет со стороны жениха. Зал Жемчужного дворца для дурбаров, где состоится брачная церемония, нельзя назвать огромным и…

Рао-сахиб, мгновенно отвлекшись от предыдущей темы, ответил, что в зале будут находиться лишь родственники и близкие друзья брачующихся, но в садах Моти-Махала уже возводятся несколько просторных шатров для остальных гостей. Он повел Аша осмотреть строения, и за возбужденной суетой приготовлений к свадьбе маленькая победа раджи была тактично забыта.

Больше никаких разногласий по поводу выплаты выкупа за невесту не возникало, и теперь хозяева просто из кожи вон лезли, чтобы угодить гостям. Брата и дядю невест, а также всех желающих настойчиво уговаривали задержаться после свадьбы на сколь угодно долгое время – до начала сезона дождей, коли они захотят. Жемчужный дворец будет отдан в полное их распоряжение, и они смогут оставить при себе любое количество слуг и прочих членов свиты, которые все разместятся в парке.

Предложение подкупало своим великодушием, и Аш с досадой осознал, что оно, вероятно, будет принято и что, как бы сильно ему самому ни претила перспектива задержаться в Бхитхоре хотя бы на день дольше необходимого, на самом деле задержаться здесь имеет смысл. Нельзя игнорировать тот факт, что чем дольше Джоти остается вне досягаемости для Нанду, тем лучше. Биджурам умер, а его слуги и сообщники отосланы прочь, но в Каридкоте по-прежнему остаются люди, готовые совершить убийство по первому слову своего правителя, и Аш надеялся, во всяком случае до знакомства с раджой, что новоиспеченный зять мальчика согласится оставить его в Бхитхоре до того времени, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы оградить себя от возможных покушений, или пока Нанду не падет жертвой собственных козней и не будет низложен. Подобный поворот событий представлялся вполне вероятным в свете того факта, что в устный доклад, который начальство потребует от Аша по его возвращении в Равалпинди, войдет рассказ о двух покушениях на жизнь Джоти, вследствие чего британские власти обязательно сосредоточат самое пристальное внимание на деятельности Нанду, как прошлой, так и нынешней.

Надлежало также принять в расчет и благополучие всего лагеря в целом, а Аш прекрасно знал, что подавляющему большинству людей, лошадей, слонов, вьючных животных и прочего домашнего скота пойдет на пользу остаться в Бхитхоре до наступления сезона муссонов. Если бы все шло по плану, сейчас они уже были бы на полпути домой, но из-за задержек, возникших по дороге сюда, и затянувшихся переговоров они потеряли в общей сложности несколько недель. Жаркий сезон был в самом разгаре, и пускаться в обратный путь по такому зною означало бы для всех подвергнуться великим тяготам. Особенно трудно придется старикам, а Кака-джи, к примеру, не отличается крепким здоровьем и не привык к такой жаре.

«Им придется остаться», – подумал Аш. Им всем придется остаться, включая его самого. Он не вправе покинуть вверенных его попечению людей, пока они не вернутся в Динагундж. И он принял предложение раджи, хотя перспектива торчать в Бхитхоре неподалеку от Рунг-Махала, где будет жить Анджали, отданная в жены и любовницы этому сморщенному бессовестному сатиру, казалась невыносимой. Аш пожертвовал бы десять лет своей жизни за возможность убраться из Бхитхора сейчас же, немедленно, и убраться подальше; плюс еще десять – за возможность забыть, что он вообще был здесь когда-либо.

Зато известие, что они задержатся в Бхитхоре еще на месяц, привело в восторг Джоти, который теперь, когда день бракосочетания приближался, начал думать о будущем и задаваться вопросом, как с ним поступит Нанду, когда он вернется в Каридкот. Мальчика бросало в дрожь от одной мысли об этом, и потому он воспринял предложение раджи как отсрочку приведения в исполнение смертного приговора, по детскому своему неразумию забыв, что отсрочка будет недолгой и дополнительное время, ему дарованное, пролетит очень быстро. Он пришел в прекрасное расположение духа и стал видеть в радже милостивого благодетеля, а не отвратительного людоеда.

Кака-джи обрадовался не меньше. Он содрогался при мысли о тяготах путешествия по такой жаре и не рвался сменить прохладные мраморные комнаты Жемчужного дворца на душную палатку посреди пыльных голых равнин, выжженных палящим солнцем. Однако Мулрадж отнесся к предложению раджи без особого энтузиазма, хотя и согласился, что для Джоти и Кака-джи оно в высшей степени выгодно.

– Но все мы не можем остаться. Нас слишком много, и будет большой ошибкой так сильно злоупотреблять гостеприимством – или терпением – правителя. Кроме того, в этом нет необходимости. Я предлагаю разделить лагерь пополам и по завершении празднеств отправить одну половину домой под командованием Хиры Сингха – он человек надежный и сумеет позаботиться о безопасности и благополучии людей. Они возьмут с собой тяжелый багаж и будут двигаться только по ночам, ибо никакой нужды в спешке нет. А если погода будет благоприятствовать, возможно даже, те, кто задержится здесь, нагонят их прежде, чем они достигнут границы Каридкота.

Аш одобрил этот план, но не предпринял никаких шагов к его осуществлению. Дела лагеря внезапно потеряли для него всякий смысл, и ему стало трудно изображать хотя бы поверхностный интерес к ним. Он предоставил Мулраджу и его офицерам прорабатывать детали плана и заниматься всеми необходимыми приготовлениями, а сам проводил дни, стреляя рябков или совершая конные прогулки в узких долинах между холмами. Он был готов заниматься чем угодно, лишь бы убежать от прошлого, оказаться подальше от Жемчужного дворца, не видеть и не слышать людей, занятых приготовлениями к церемонии бракосочетания. Такое было возможно только далеко на равнине или в горах, поскольку и город, и все селения и деревушки княжества пестрели яркими флагами и гирляндами, а на подступах к парку выросли арки, украшенные мишурой, разноцветной бумагой и цветами.

В день свадьбы на узких улочках Бхитхора стоял аромат ноготков и жасмина, а не привычный смешанный запах пыли, помоев и кипящего гхи, и гул оживленных толп заглушался громом оркестров и треском патаркаров. В Жемчужном дворце над центральной частью зала для дурбаров, обычно открытой небу, натянули тент, а под ним на четырех серебряных столбах установили балдахин из многих тысяч головок ноготков, нанизанных на золотую проволоку, под которым будет разожжен священный костер и священнослужители совершат шади – обряд бракосочетания.

Землю между серебряными столбами покрыли свежим коровьим навозом, который тщательно разровняли и высушили, получив в результате гладкую площадку в восемь квадратных футов. На ней белой пастой, изготовленной из рисовой муки, нарисовали большой круг и различные символы счастья, ибо долгожданный день наступил.

В одной из комнат в глубине Жемчужного дворца невест омыли и умастили душистыми маслами, ступни и ладони им покрасили хной, а Анпора-Баи расчесала девушкам волосы и заплела в косы.

Для них день начался с пуджи, совершенной на рассвете. Невесты молились о рождении сотни сыновей и сотни дочерей. Девушки ничего не ели, поскольку должны были воздерживаться от любой пищи до окончания брачного обряда. Придворные дамы толпились вокруг них, смеясь, отпуская добродушные шуточки и тараторя без умолку, точно стая разноцветных попугаев, пока облачали девушек в свадебные наряды из блестящего шелка и газа, подводили им глаза сурьмой и украшали их драгоценностями из приданого – алмазами, изумрудами, кроваво-красными рубинами и нитями жемчуга из сокровищницы Хава-Махала.

В маленькой полутемной комнате было душно и сильно пахло сандалом, жасмином и розовым маслом. Судорожные рыдания Шушилы терялись в громком гомоне женщин и игнорировались, как давно текущий кран. Джоти заходил повидаться с сестрами и дать несколько полезных советов относительно выбора драгоценностей для церемонии, но собравшаяся вокруг них толпа возбужденно кудахчущих женщин на сей раз не обратила на него внимания, и он задержался ровно настолько, чтобы сказать Шушиле, что она будет самой уродливой невестой во всей Индии, коли не прекратит реветь. Этим по-братски чистосердечным замечанием мальчик вызвал у Шушилы еще более сильный поток слез и заработал неожиданно увесистый шлепок от Анпоры-Баи. Джоти в возмущении удалился и отправился на поиски Аша, чтобы похвастаться своим праздничным нарядом и пожаловаться на женскую глупость.

– Я правду говорю, сахиб. Она вся изревелась, и теперь глаза у нее опухли и заплыли, а нос стал красным, как сари. Она выглядит ужасно, и я думаю, раджа решит, что мы нарочно обманули его, и разозлится на всех нас. Как по-вашему, он поколотит ее? Я бы поколотил, будь она моей женой, которая только и делает, что плачет! Я так ей и скажу. Однако Каири говорит…

Но сахиб уже не слушал его.

Последнее время Аш жил в странном, оторванном от действительности мире, гоня прочь всякие мысли и сознательно доводя себя до изнеможения тяжелыми физическими нагрузками, а когда это не помогало, то работал над отчетами, часами играл в шахматы с Кака-джи или Мулраджем и раскладывал пасьянсы. В конце концов ему удалось убедить себя, что худшее осталось позади и он может встретить день бракосочетания без каких-либо эмоций. Но сейчас Джоти заговорил о ней, и при упоминании старого детского прозвища все возведенные в душе укрепления рухнули, словно сложенные из папиросной бумаги, и сердце пронзила внезапная дикая боль, как от удара пули, пробивающей плоть и дробящей кости. В глазах у него на мгновение потемнело, голова закружилась, а когда приступ дурноты прошел, он осознал, что Джоти продолжает говорить, хотя поначалу слова показались всего лишь набором бессмысленных звуков.

– Вам нравится мой ачкан? – спросил Джоти, медленно поворачиваясь кругом, чтобы показать свой наряд со всех сторон. – Я хотел надеть ачкан из серебряной парчи, но дядя сказал, что из золотой лучше. Как по-вашему, он прав, сахиб?

Аш не произнес ни слова, а когда Джоти пришлось повторить вопрос, ответил настолько невпопад, что стало ясно: он понятия не имеет о предмете разговора.

– Вам нездоровится? – заботливо спросил Джоти. – Это из-за жары?

– Что? – Казалось, Аш вернулся к действительности откуда-то из далекого далека. – Прошу прощения, мой принц. Я задумался… Что вы сказали?

– Да ничего особенного.

Джоти вежливо махнул маленькой ладошкой, закрывая тему. Он не раз видел мужчин, которые выглядели и разговаривали подобным образом после приема наркотиков, и предположил, что сахиб, наверное, наглотался опиума от боли в желудке. Мальчик любил Пелама-сахиба и жалел, что ему неможется, но, поскольку сегодня предстояло увидеть и сделать уйму интересных вещей, не стал тратить время на переживания по этому поводу и побежал похвастаться своим кафтаном из золотой парчи перед Мулраджем.

Аш едва ли сознавал, что мальчик удалился или что в комнату вошел Гулбаз и говорит, что пора идти. Куда идти?

– Рао-сахиб просил передать, что процессия жениха вроде бы уже выехала из Рунг-Махала, – доложил Гулбаз.

Аш кивнул, поднял неверную руку, чтобы вытереть пот со лба, и с изумлением обнаружил, что пальцы у него сильно трясутся. Он отдернул руку от лица и уставился на нее, усилием воли пытаясь справиться с дрожью, а когда преуспел в своих стараниях, взял у Гулбаза затейливо отделанный галуном мундир с аксельбантами, который сегодня будет единственным темным пятном в радужном многоцветье красок и блеске золотого и серебряного шитья.

Немногим ранее Аш с помощью Гулбаза уже надел форменные брюки, сапоги и портупею с ременными петлями на поясе. Он неохотно натянул мундир и приладил на место плечевой ремень, чувствуя себя таким вымотанным и изнуренным, словно только что вернулся из трудного похода, а не встал с постели и позавтракал. Высокий тесный воротник мундира сдавливал шею, вызывая ощущение удушья, но, хотя этот невыносимо жаркий день обещал стать одним из самых долгих и ужасных в его жизни, он, как сахиб и офицер, должен был париться до вечера в полной парадной форме, в перчатках, сапогах со шпорами и с положенным по этикету мечом, позванивающим у бедра при ходьбе, – почему-то это казалось последней каплей, переполнявшей чашу терпения.

Руки у него почти не дрожали, когда он пристегивал к поясу ножны с мечом, но когда Гулбаз вручил своему хозяину белый пробковый шлем, который носится с полной парадной формой, Аш уставился на него таким же невидящим взглядом, каким недавно смотрел на Джоти.

Тонкий шарф вокруг шлема, свисающий сзади, испещряли синие и золотые полоски, и солнце блестело на длинном позолоченном шише и заклепках ремешка, который традиция предписывала носить не под, а над подбородком. Гулбаз просительно кашлянул, деликатно напоминая, что время идет, а когда это не возымело действия, твердо сказал:

– Наденьте шлем, сахиб. Солнце печет.

Аш машинально подчинился и, поправив подбородочный ремешок, натянул перчатки, выдвинул вперед эфес меча, расправил плечи, словно готовясь предстать перед расстрельной командой, и вышел, чтобы присоединиться к Кака-джи и остальным, которые уже собрались в крытом дворе у главных ворот Жемчужного дворца, дабы приветствовать жениха.

Двор имел значительные размеры, но там было душно и жарко, а также чрезвычайно шумно: в дополнение к гулу толпы встречающих трио музыкантов играло на маленьком балкончике над аркой, ведущей в центральную часть дворца.

Гирлянды из роз и жасмина свисали с края балкона и змеились, переплетаясь, по мраморным стенам; воздух был насыщен приторным ароматом итра и курений, острым запахом семян пана и кардамона и не столь приятным запахом распаренных человеческих тел. Почувствовав, как струйка пота стекает у него по спине между лопаток, Аш украдкой расстегнул высокий тугой воротник мундира и пожалел, что звание сахиба обязывает его сидеть в кресле, а не на полу на индийский манер, как сидели все прочие: мрамор был прохладным, тогда как плюшевая обивка предоставленного ему кресла казалась очень горячей, словно только что из духовки. Аш беспокойно поерзал на месте и задался вопросом, сколько времени ему придется терпеть эту муку и отчего у него так дико болит голова: от жары, от духоты или от периодически набирающих силу пронзительных звуков музыки.

В конечном счете ждать пришлось даже дольше, чем предполагалось, так как сообщение, что жених со своим баратом уже покинул городской дворец и направляется к парку, оказалось чрезмерно оптимистичным. Они намеревались выехать за два часа до полудня, но Азия относится ко времени без особого уважения, а пунктуальность так и вовсе ни во что не ставит, и дело было далеко за полдень, когда процессия двинулась наконец к Рам-Багху, а когда она достигла парка, солнце уже стояло низко в небе и жара спала.

О приближении процессии они узнали задолго до того, как она подошла к парку. Поначалу барабанный бой, радостный визг флейт, рев труб и приветственные крики многолюдных толп зрителей сливались в приглушенный расстоянием гул, немногим громче карканья ворон и воркотни голубей среди деревьев Рам-Багха. Но эти звуки неуклонно набирали силу, и наконец Джоти, взобравшийся на крышу, откуда можно было рассмотреть дорогу за верхушками деревьев, сломя голову сбежал вниз и объявил, что процессия вступает в ворота парка – и где гирлянды? Собравшиеся поднялись на ноги, одергивая ачканы и поправляя тюрбаны, а Аш снова застегнул воротник, глубоко вздохнул и стиснул зубы, стараясь вообще ни о чем не думать, и неожиданно для себя стал думать об Уолли и Зарине и о снежных пиках Дур-Хаймы…

Жених прибыл из города не верхом. Он ехал на платформе, которую несли двенадцать слуг в роскошных униформах. Платформа была задрапирована золотой парчой и накрыта парчовым же балдахином, по краю расшитым жемчугом. Раджа, облаченный в золотую парчу, как и на первом дурбаре много недель назад, сегодня блистал еще ярче, потому что его парчовый ачкан был сплошь расшит драгоценными камнями. Драгоценные камни украшали и тюрбан: пышный султан крепился к золотой ткани огромной брошью в форме полумесяца, усыпанной алмазами и изумрудами, и вокруг него обвивались нитки бриллиантов, точно гирлянды на рождественской елке. Драгоценные камни сверкали на пальцах раны и ослепительно сияли на перевязи из чистого золота, а рукоять меча – меча, который жених носит в знак своей готовности защитить невесту от любых врагов, – была инкрустирована алмазами и увенчана изумрудом размером с рупию.

Иноземец при виде сей блистательной фигуры, восседающей на золотой платформе в окружении нарядных слуг и великолепно одетых членов барата, вполне мог бы принять ее за некоего восточного идола, торжественно несомого процессией почитателей. Это впечатление усиливалось тем, что лицо почти полностью закрывали свисающие с тюрбана нити с нанизанными на них головками ноготков и жасмина, и только блеск глаз за цветочной завесой изобличал в пышно разряженной фигуре живое существо.

Музыка умолкла на протяжной пронзительной ноте, и семейный жрец Кака-джи выступил вперед, дабы прочитать ведические гимны и снискать благословение богов, прежде чем вызвать дядю невест для милни – традиционной церемонии знакомства отцов невесты и жениха, но в данном случае, поскольку обоих отцов не было в живых, знакомства Кака-джи с одним из дядьев раджи по материнской линии. Два пожилых господина обнялись, и Джоти, как брат невест, помог жениху сойти с платформы и проводил жениха и его друзей в крытый двор, где ждали представители стороны невест, чтобы надеть на гостей гирлянды и преподнести дары членам барата.

Несмотря на свой великолепный наряд, на ногах раджа выглядел гораздо менее внушительно. Даже непомерно большой тюрбан с высоким султаном не скрывал малого роста жениха, и Кака-джи (далеко не великан) был выше его на полголовы. Тем не менее безликая фигура умудрялась вызывать тревожное ощущение могущества. «И опасности», – подумал Аш.

Казалось, будто тигр – сытый, а потому временно безвредный – равнодушно проходит через поле, полное овец и коров. Впечатление было настолько сильным, что Аш почти готов был поклясться, что от этого человека исходит особый запах: звериный запах, смрадный и зловещий. Он почувствовал легкое покалывание в затылке, словно волоски там вставали дыбом, и внезапно в памяти у него всплыла давно забытая сцена: лунная ночь, черные тени деревьев и предостерегающая дрожь, пробегающая в безмолвном воздухе, будто легчайший ветерок, пролетающий над недвижной гладью воды, ощутимый кожей, но совершенно неслышный, и кто-то – дядя Акбар? – говорит почти беззвучным шепотом: «Тигр идет!»

Пропитывающий рубашку пот вдруг стал холодным, и Аш невольно задрожал и услышал стук собственных зубов. Потом жених прошел мимо него, направляясь в окружении сопровождающих лиц к арке под балконом для совершения церемонии джай-мала – преподнесения жениху гирлянды невестой.

Арка вела в узкий тоннелеобразный передний зал, где Шушила и Анджали ждали с гирляндами, которые невесты надевают на шею жениху в знак своего согласия вступить с ним с брак. Даже сейчас, в последнюю минуту, свадьбу отменили бы, откажись невеста сделать это. И когда возникла необъяснимая пауза, в ходе которой раджа ждал, а толпившиеся за ним люди вытягивали шею, выглядывая у него из-за спины, Аш на мгновение почувствовал отчаянную, глупую и совершенно нелепую надежду, что Шушила передумала и собирается отвергнуть жениха. Но хотя тем, кто не видел, что происходит в переднем зале, и не знал, чем вызвана задержка, пауза показалась очень долгой, на самом деле она длилась не более минуты. Потом раджа низко наклонился, а когда выпрямился, на шее у него висела гирлянда невесты.

Мгновение спустя он снова наклонился – на сей раз еле заметно, так что движение напоминало скорее легкий кивок, нежели поклон, – и стоявшие за ним люди увидели, как женские руки поднимают гирлянду повыше, чтобы не задеть эгрет на золотом тюрбане. Руки, украшенные драгоценностями, с окрашенными хной и натертыми золотой фольгой ладонями и ногтями. Но все равно в них, по-мальчишески крепких и ловких, безошибочно угадывались руки маленькой нелюбимой девочки по прозвищу Каири-Баи, и при виде их Аш понял: в конечном счете у него достанет силы наблюдать за ходом брачных церемоний и увидеть, как она уезжает в дом мужа, ибо ничто уже не могло причинить большей муки, чем это мимолетное видение рук Джали…

По завершении джай-малы снова грянула музыка, и жених с гостями вступили в Жемчужный дворец, чтобы угоститься яствами. Сначала насыщался барат, и лишь потом сторона невесты, а все, для кого не нашлось места во дворце, потянулись вереницей в парк и заняли места в ярко убранных шатрах, где тоже играли музыканты и сновали взад-вперед слуги, нагруженные блюдами.

Солнце уже стояло низко над горизонтом, и вскоре с озера повеял слабый вечерний ветерок, принося в парк приятную прохладу, хотя в Жемчужном дворце воздух по-прежнему оставался спертым, а когда пряный запах пищи смешался с ароматом цветов и духов, дышать стало совсем нечем. Однако Ашу не пришлось изнывать от духоты, поскольку он попросил позволения не присутствовать на пиршестве, дабы избавить Кака-джи от неприятной необходимости сообщать ему то, что он знал и без него: кастовая принадлежность запрещает радже принимать пищу в обществе чужестранца.

Покинув дворец через боковую дверь, Аш вернулся в свои комнаты в одном из гостевых домов, где поужинал в одиночестве и пронаблюдал за тем, как солнце скрывается за холмами и звезды одна за другой зажигаются в небе, быстро меняющем цвет с тускло-зеленого на темно-синий, – и не только звезды, ибо сегодня с наступлением сумерек несметное множество крохотных огоньков расцвело на стенах, крышах и подоконниках Бхитхора, когда подданные раджи зажгли тысячи и тысячи чирагов – глиняных плошек, наполненных маслом, с фитилем из скрученных волокон хлопчатобумажной пряжи, которые по всей Индии используются для праздничной иллюминации в дни торжеств.

Парк тоже был полон огней, зыбко трепетавших или ярко горевших в зависимости от прихоти легкого ветерка, и сам Жемчужный дворец, очерченный по контуру мерцающим золотом, сверкал на фоне ночного неба, похожий на сказочный волшебный замок. Даже форты украсились чирагами, и вскоре небо над городом расцвело обилием красных, зеленых и лиловых звезд – то фейерверки начали взмывать ввысь, чтобы распуститься пышным, ослепительно блистающим букетом и медленно погаснуть.

Аш наблюдал за ними с веранды и думал, что хорошо бы кастовая принадлежность раджи исключала также возможность присутствия иностранца при самом обряде бракосочетания. Но похоже, это было не так. Уклониться от сей тягостной обязанности никак не получится, так как, помимо того факта, что Кака-джи и Мулрадж решительно настаивали на присутствии сахиба при обряде, приказ равалпиндского начальства со всей определенностью предписывал капитану Пелам-Мартину самолично проследить за тем, чтобы две сестры махараджи Каридкота благополучно вышли замуж.

Конечно, формулировка приказа допускала различные толкования. Но в данных обстоятельствах представлялось разумным понимать его буквально – на случай, если в дальнейшем будут предприняты попытки оспорить законность по крайней мере одного брака, а такую возможность, надо полагать, не исключали и Кака-джи с Мулраджем.

Прошло уже более часа, как Гулбаз унес поднос с кофейником и ушел веселиться, но праздник все еще продолжался. Вспомнив бракосочетание Лалджи, Аш понял, что он вполне может прождать еще час или два, прежде чем получит приглашение явиться на церемонию шади. В парке и во дворце все так же жизнерадостно играла музыка, соперничая с треском фейерверков и боем барабанов в городе, превращая ночь в сущий бедлам. Аш ушел в комнату, плотно затворил двери, отгораживаясь от шума, и сел писать письма Уолли и Зарину, в которых сообщал, что задержится в Бхитхоре еще не меньше чем на месяц – и даже на больший срок, если сезон муссонов запоздает, – и вряд ли увидится с ними ранее конца лета.

Он закончил оба письма и взялся за третье, к чиновнику из политического департамента, но тут появился Мулрадж с приглашением проследовать в Жемчужный дворец, где состоится церемония шади. Шагая через парк, Аш увидел, что луна зашла, и понял, что сейчас около полуночи.

Зал для дурбаров был набит битком, и, когда он вошел туда со свежего воздуха, жара и всепобеждающий аромат сандалового дерева, курений и увядающих цветов накатили на него физически ощутимой волной. Но музыканты больше не играли, и, если не считать приглушенного гула голосов, в зале было довольно тихо. А также на удивление темно, поскольку все лампы были из цветного стекла и к настоящему времени масло в них на три четверти выгорело, так что Ашу потребовалась почти минута, чтобы привыкнуть к полумраку и разглядеть знакомые лица в людском море.

Кресло для него поставили возле двери, в тени колонны, – с таким расчетом, чтобы он не привлекал к себе особого внимания, но одновременно мог видеть все происходящее поверх голов мужчин, которые тесными рядами сидели на земле перед ним. Со своего места Аш видел не только четыре серебряных столба с золотистым балдахином из ноготков, но и землю под ним, где нарисованный рисовой мукой круг казался ослепительно-белым на фоне гладкой квадратной площадки из сухого коровьего навоза. Медный котел, где зажгут жертвенный огонь, уже стоял наготове, и около него жрецы поставили алтарь, на котором сейчас расставляли сосуды для пуджи, кувшины с водой из Ганга, светильники и курильницы. А на низких скамеечках с одной стороны квадратной площадки сидели жених и невесты с закрытыми цветочными завесами лицами, вместе с Кака-джи и Малдео Раем (они вдвоем замещали покойного отца невест) и закутанной в покрывало Анпорой-Баи, которая представляла здесь усопших матерей девушек – чего, безусловно, достаточно, сардонически подумал капитан Пелам-Мартин, чтобы бренные останки обеих дам восстали в гневе из праха.

Приглушенный гул голосов снизился до шепота, а вскоре и шепот стих, когда один из жрецов на площадке под цветочным навесом приступил к обряду хавана – возжиганию священного огня. Языки пламени озарили его бесстрастное гладко выбритое лицо, которое засияло, точно полированный металл, когда он подался вперед, чтобы подбросить в огонь сандаловые стружки и крупицы благовоний. Как только костер хорошо разгорелся, по рукам сидевших в первых рядах людей пошли серебряные блюда с душистыми солями, и каждый брал щепотку и бросал в котел. Кристаллики соли шипели и потрескивали, источая терпкий аромат, вызвавший сдавленный кашель незримых женщин, которые толпились в выходящей в зал закрытой галерее. Повинуясь знаку священнослужителя, раджа и Шушила поднялись на ноги и вступили в круг, нарисованный рисовой мукой.

Жрец принялся нараспев читать мантры, но Аш сидел слишком далеко, чтобы разобрать что-либо, кроме отдельных слов, а позже, когда невеста и жених стали повторять за жрецом слова брачной клятвы, слышен был только голос раджи. Но все присутствующие знали содержание клятвы. Жених и невеста обещали жить в согласии со своим вероисповеданием, хранить верность друг другу и разделять трудности друг друга, произвести на свет сыновей и во всех невзгодах оставаться твердыми как скала…

Даже рядом со своим усохшим женихом Шушила казалась невероятно маленькой и хрупкой – ни дать ни взять малый ребенок, нарядившийся в праздничное одеяние своей матери. Как положено невесте, она была во всем алом, ибо красный – цвет радости, и в знак уважения к жениху надела на бракосочетание традиционное для Бхитхора и всего Раджастхана платье с широкой юбкой. Кроваво-красные рубины на шее, запястьях и пальцах отражали свет пламени и сами горели огнем, и, хотя девушка держала голову низко опущенной и произносила слова брачного обета шепотом, она ни разу не сбилась и не запнулась – к великому удивлению (и немалому облегчению) родственников и придворных дам, которые ожидали от нее бурного потока слез, если не истерики.

Аш невольно спросил себя, так ли хорошо держалась бы Шушила, если бы хоть мельком увидела лицо своего жениха, и имеет ли она представление, что скрывается за цветочной завесой. Но традиция возбраняла жениху и невесте видеть лица друг друга до завершения свадебной церемонии, и Шушила была в точно такой же цветочной вуали, поэтому она почти ничего видела. На руку ей надели «обручальное кольцо» – железный браслет, на шею повесили «нить счастья», а затем уголок ее шали привязали к концу кушака жениха, и, связанные вместе таким образом, они прошли семь шагов вокруг священного огня, совершив сатапади – обязательную часть обряда, без которой по закону брак еще считается недействительным, тогда как с последним, седьмым шагом супружеские отношения вступают в силу и уже не подлежат отмене.

Теперь Шушила стала женой раджи и рани Бхитхора, и ее муж обращался к ней словами древнего ведического гимна: «Стала ты моей супругой, ибо прошла со мной все семь шагов. Без тебя мне нет жизни. Без меня тебе нет жизни. Мы вступаем в общее владение нашим совместным имуществом и разделяем нашу совместную силу. Над домом моим ты обретаешь всю полноту власти…»

Раджа умолк, и чета новобрачных вернулась в пределы священного круга, чтобы принять благословения своих пожилых родственников, а потом они двое сели на свои прежние места. В огонь снова подбросили сандаловых стружек и благовоний, снова зазвучали напевные мантры, серебряные подносы снова пошли по рукам, и вся церемония повторилась. Но на сей раз побыстрее и с другой невестой.

Анджали сидела за своей сводной сестрой, загороженная от взора Аша дородной фигурой Анпоры-Баи. Но вот она в свою очередь вступила в священный круг. Момент, которого он ждал с таким ужасом, настал, и теперь ему предстояло увидеть, как Джали выходит замуж.

Почти бессознательно он напрягся всем телом, словно готовясь отразить удар. Но в конечном счете необходимости в этом не было. Возможно, именно полное отсутствие всякой надежды позволило Ашу расслабить напряженные мышцы и сидеть неподвижно, сохраняя безразличие к происходящему, ничего не чувствуя – или почти ничего. Хотя церемония украшения жениха гирляндами загасила последний бесконечно малый огонек надежды, еле теплившийся у него в душе, крохотная искорка все же уцелела – вероятность, что избалованная, крайне нервная Шу-Шу, изнуренная последними несколькими неделями мучительного ожидания и своим ужасом перед бракосочетанием с чужим мужчиной в чужой стране, может в последнюю минуту заартачиться и отказаться довести церемонию до конца.

Немыслимо было представить, чтобы благочестивая индусская невеста отказалась пройти вокруг священного огня семь шагов, окончательно скрепляющих брак, и подобные события, разумеется, случались крайне редко – если вообще случались когда-либо. Но по европейским меркам Шу-Шу была всего лишь ребенком, чрезмерно впечатлительным ребенком, который зачастую вел себя непредсказуемо и вполне мог создать скандальный прецедент, отказавшись совершить сатапади. Но она этого не сделала, и, когда она прошла семь шагов, последняя упрямая искорка погасла в душе, окончательно избавив Аша от надежды и позволив ему пронаблюдать за второй церемонией с чувством, близким к безразличию.

Здесь Ашу помогло то обстоятельство, что в безликой фигуре в блестящем сари и цветочной вуали он со своего места не видел никаких знакомых черт. Это могла быть любая индийская женщина, разве что ростом она превосходила большинство индианок и рядом с ней жених казался совсем уже хилым и малорослым.

Она была одета не столь роскошно, как сводная сестра, чему не приходилось удивляться. Но, кроме того, выбор цвета, ткани и драгоценностей – за него несла ответственность Анпора-Баи – был на редкость неудачным: топазовые и жемчужные украшения проигрывали при тусклом освещении, а золотисто-желтый переливчатый шелк, столь выгодно подчеркивавший яркость алого наряда Шушилы, выглядел блеклым и неказистым по сравнению со сверкающим золотым ачканом жениха. Ткань же была такой плотной и жесткой, что скрывала изящество и стройность фигуры, придавая ей странно неуклюжий вид. Ничего похожего на Джали: просто бесформенный тюк шелка, увенчанный бахромой из подувядших ноготков и производящий действия, которые казались совершенно несущественными и не вызывали никаких эмоций.

Жрецы торопливо совершили все предписанные правилами процедуры, жених протараторил заключительный гимн – и все закончилось. Затем последовала заключительная церемония: раджа вывел из дворца своих жен, дабы представить их не присутствовавшим при обряде бракосочетания членам барата, тем самым показывая, что теперь у обеих новобрачных нет иной семьи, кроме семьи мужа. А потом две голодные, изнуренные молодые женщины наконец получили возможность удалиться в свои комнаты, снять свадебные наряды и впервые за сутки с лишним поесть.

Кака-джи и остальные проводили новобрачного в самый большой из шатров, где устраивалась праздничная трапеза, а Аш отправился на боковую и, как ни странно, несмотря на громкую музыку и треск фейерверков, заснул крепким сном, словно был оглушен наркотиками.

Первый день трехдневных свадебных торжеств закончился, и уже близился рассвет второго, когда шум музыки, фейерверков и голосов стих и в парке наконец воцарилась тишина.

31

По традиции два последующих дня посвящались чествованию барата. Но наутро после свадьбы Аш попросил позволения не присутствовать на торжественных мероприятиях и уехал на охоту в сопровождении своего саиса Кулурама и местного шикари.

Вернувшись в сумерках, когда чираги снова начали загораться на городских стенах и крышах и стада домашних животных потянулись домой с окрестных пастбищ, он застал у своей двери сидящего на корточках курьера, который прибыл к нему днем.

Посланец проскакал много миль и почти не спал последние несколько дней, однако он отказывался лечь спать, пока не отдаст привезенное письмо лично в руки сахибу, поскольку дело чрезвычайно срочное. Он передал бы послание раньше, объяснил мужчина, если бы кто-нибудь смог сказать ему, в какую сторону направился сахиб.

Аш взял у курьера конверт, запечатанный несколькими печатями, и при виде знакомого почерка у него упало сердце. Он испытывал чувство вины в связи с тоном своего последнего письма в политический департамент и ожидал резкого выговора. Даже без этого любое послание от майора Спиллера не сулило ничего хорошего, и Ашу стало любопытно, какие рекомендации и указания он получит на сей раз. Ладно, они в любом случае запоздали, ибо бракосочетание уже состоялось и выкуп за невесту выплачен.

Он отпустил курьера и, отдав свою винтовку Гулбазу, а двух черных куропаток – Махду, прошел в освещенную лампой гостиную и взломал печати ногтем большого пальца. В конверте находился один-единственный лист бумаги, и Аш вынул его и пробежал глазами с чувством раздражения и скуки. Письмо явно писалось в спешке, так как отличалось от всех предыдущих краткостью и определенностью высказываний по существу дела. Однако Ашу пришлось прочитать его дважды, прежде чем до него дошел смысл послания, а тогда в первую очередь он подумал о том, что оно пришло слишком поздно. Приди письмо неделю назад, даже два дня назад, оно все изменило бы, но теперь пути назад нет: дело сделано. Холодная волна горечи захлестнула душу, и Аш яростно ударил кулаком по стене и даже обрадовался острой боли в разбитых костяшках, которая отчасти нейтрализовала невыносимую боль, пронзившую сердце.

Аш долго стоял неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом, и только когда Гулбаз вошел в комнату и испуганно охнул при виде разбитой в кровь руки, он очнулся и вышел, чтобы промыть ссадины. От холодной воды в голове у него прояснилось, и он осознал, что вряд ли ситуация изменилась бы, даже если бы новости пришли раньше. После траты такого количества времени, денег и усилий не могло идти и речи о том, чтобы пойти на попятный.

Он позволил Гулбазу перебинтовать свои костяшки, отложил принятие ванны на полчаса и, проглотив залпом полстакана бренди, отправился с письмом к Мулраджу.

Мулрадж одевался к пиршеству, когда Аш вошел и попросил позволения переговорить с ним наедине. Едва взглянув в лицо Аша, Мулрадж сразу отпустил слуг. В первую минуту он тоже не мог поверить известию, которое сначала, более двух недель назад, было послано губернатору Пенджаба, потом передано представителям военной власти в Равалпинди, а оттуда телеграфировано офицеру из политического департамента, ответственному за дела Бхитхора, а тот в свою очередь отправил сообщение капитану Пелам-Мартину с особым курьером, в конверте с пометкой: «Срочно. Для немедленного ознакомления».

Нанду, махараджа Каридкота, на долю чьего семейства в последние годы выпало немало несчастных случаев со смертельным исходом, сам стал жертвой несчастного случая – на сей раз настоящего. Он испытывал заряжающиеся с дула старинные ружья в старом арсенале Хава-Махала, и одно из них взорвалось у него в руках, убив его на месте. Поскольку он умер бездетным, его младший брат, прямой наследник престола, теперь становился махараджей, и представлялось целесообразным, чтобы он немедленно вернулся домой и вступил в права наследования. Посему капитану Пелам-Мартину предписывалось безотлагательно сопроводить наследника обратно в Каридкот. Время не терпит, так что они должны путешествовать налегке, взяв с собой лишь такое количество людей, какое капитан Пелам-Мартин сочтет достаточным для охраны и обслуживания своего юного подопечного, и он вправе сам решить, какие меры необходимо принять для обеспечения благополучия остальных участников свадебного шествия, которые вернутся в свой срок и без всякой спешки…

– Значит, все было зря, – с горечью сказал Аш.

– Что именно? – недоуменно спросил Мулрадж.

– Бракосочетания. Их устроил Нанду, опасаясь, что, если он выдаст сестер замуж ближе к дому, у него появится зять, который однажды может замыслить завладеть каридкотским престолом, и потому выбрал такого, который живет слишком далеко, чтобы строить подобные планы. А теперь Нанду умер, и получается, бедных девушек выдали замуж за эту… эту мразь совершенно напрасно!

– Это не так, – возразил Мулрадж. – По крайней мере, мальчик жив и здоров, а если бы не наше путешествие в Бхитхор, дело обстояло бы иначе. Останься он в Каридкоте, Нанду нашел бы способ избавиться от него. Боги явно благоволят к мальчику, ибо при жизни брата опасность грозила бы ему даже здесь. Всегда найдутся люди, готовые пойти на убийство за деньги, особенно за достаточно большие деньги.

– А вы полагаете, Нанду не поскупился бы на плату наемному убийце, – сказал Аш. – Я тоже так считаю. Ладно, больше нам нет необходимости тревожиться по подобным поводам. Последняя новость решила все проблемы Джоти.

Она решила и одну из проблем самого Аша. Теперь он мог покинуть Бхитхор без промедления, а не торчать против своей воли неизвестно сколько времени возле дворца раджи, не имея чем заняться, кроме как ждать погоды и терзаться душой из-за девушки, которая будет жить всего в миле от него, навсегда для него недосягаемая, но с мужем которой ему придется часто встречаться и держаться любезно. Вдобавок он был избавлен от долгой, томительной муки обратного путешествия без Джали, от тягостной необходимости останавливаться на стоянки в знакомых местах, где все напоминает о ней, и снова пересекать местность, где они вдвоем совершали конные прогулки по вечерам… Аш содрогался при мысли о подобной перспективе. Но небольшой отряд, не обремененный женщинами и детьми, без тяжело груженных подвод и повозок маркитантов, без домашнего скота и слонов, сможет срезать углы и двигаться с гораздо большей скоростью, причем по маршруту, отличному от прежнего, обусловленного потребностями многотысячного отряда.

Ашу так не терпелось покинуть Бхитхор, что, будь такое возможно, он тронулся бы в путь тем же вечером. Но поскольку о столь спешном отъезде не могло идти и речи, он предложил выступить завтра после полудня, однако Мулрадж решительно воспротивился.

– Это исключено, – сказал он.

– Почему? Я знаю, придется выполнить большую работу, но если мы очень захотим, то управимся.

– Возможно. Но вы забываете, что завтра последний день свадебных торжеств и с наступлением вечера новобрачные отправятся в дом мужа.

Аш не забыл. Но он не мог объяснить, что рвется выступить в путь завтра после полудня именно потому, что надеется избавить себя от данного зрелища. Однако Мулрадж твердо заявил, что покинуть Бхитхор до окончания свадебных торжеств – значит нанести глубокое оскорбление радже и его подданным. Было бы неприлично сорвать празднества последнего дня приготовлениями к путешествию, да и нет никакой нужды в спешке: Нанду погиб уже более двух недель назад, а потому не имеет значения, выедет ли Джоти через два дня, через три или четыре.

– Мы подготовимся основательнее, коли не станем пороть горячку, – добавил Мулрадж. – Ибо, как вы сами заметили, сделать предстоит многое.

Возразить Ашу было нечего, и в конечном счете они приняли решение пока ничего не говорить о письме, дабы не омрачать праздник известием, которое, поступив в такое время, непременно будет истолковано как дурной знак и, хотя иных сильно обрадует, безусловно повергнет Шушилу в горе и печаль. Они вполне могут, сказал Мулрадж, сообщить новость утром после отъезда новобрачных, когда сами получат возможность заняться приготовлениями к путешествию.

Пиршество в тот вечер устраивал Кака-джи, который вежливо пригласил сахиба и получил равно вежливое согласие. Удовлетворив свое самолюбие, позже Аш послал старику записку, в которой выражал сожаление по поводу внезапного и сильного приступа головной боли, не позволяющего ему присутствовать на праздничной трапезе. Когда Мулрадж удалился, Аш вернулся в свои комнаты и просидел почти всю ночь над списками людей, животных и транспортных средств, решая, кого взять с собой, а кого оставить здесь и какие меры надлежит принять для скорейшего улаживания двух десятков других вопросов. Конечно, все это следовало бы обсудить с Мулраджем и панчаятом, но он значительно сэкономит время, если сразу по завершении свадебных торжеств представит им на рассмотрение тщательно разработанный план. Лампа в комнате Аша все еще горела, когда гости Кака-джи вернулись с пиршества, и петухи уже запели ко времени, когда он наконец погасил свет и лег спать.

Третий и последний день свадебных торжеств тоже посвящался чествованию барата, но на сей раз Аш покинул парк на своих двоих и без охотничьего снаряжения. Он совершил долгую пешую прогулку в окрестных холмах, а когда с наступлением сумерек от Кака-джи поступило приглашение явиться в Жемчужный дворец, снова надел полную парадную форму и отправился пронаблюдать за последним актом трагикомедии, задуманной и устроенной Нанду с целью оградить себя от воображаемой опасности, мысль о которой могла зародиться лишь в уме, отравленном подозрениями и черной завистью.

Безусловно, Джоти никогда не пришло бы в голову ничего подобного, и Аш невольно подумал, что, если боги благоволят к мальчику, как считает Мулрадж, очень жаль, что они остались равнодушными к судьбе его сестер, ибо, устрани они Нанду годом раньше, ничего этого не случилось бы. Правда, тогда и сам он не встретился бы с Анджали снова – впрочем, при данных обстоятельствах так было бы гораздо лучше для них обоих. Но, по крайней мере, Шушила была бы счастливее, и Биджурам по-прежнему здравствовал бы. А поскольку характером Джоти пошел в отца, то не стал бы тревожиться по поводу воображаемых соперников или расточать доходы княжества с единственной целью похвалиться своим богатством перед другими князьями, как это сделал Нанду, отправив несуразно огромный свадебный кортеж в путешествие через половину Индии.

Но все же даже сейчас, готовясь увидеть, как Анджали отбывает в дом мужа, Аш не сожалел, что снова встретился с ней, узнал и полюбил ее. Боль утраты и перспектива долгих, безрадостных лет в разлуке с возлюбленной не перевешивали для него познанного счастья и не умаляли пережитого восторга, и Аш знал: если бы он мог предвидеть будущее тогда, когда впервые обнаружил, что раджкумари Каридкота Анджали, которую он сопровождает на бракосочетание в Бхитхор, является не кем иным, как маленькой Каири-Баи с балкона Павлиньей башни, это не изменило бы ровным счетом ничего. Он все равно отдал бы ей половинку талисмана – и принял бы все последствия с радостью и благодарностью.

Уолли, который постоянно влюблялся и остывал к очередному предмету своей страсти, часто цитировал следующие строки какого-то поэта: «Лучше любить и потерять, чем никогда не знать любви». Что ж, Уолли – и Теннисон, или кто там это был, – совершенно прав. Полюбить и потерять Джали было лучше, бесконечно лучше, чем вовсе не полюбить ее. И даже если он не сделает ничего стоящего в течение грядущих лет, жизнь все равно пройдет не бессмысленно, ибо однажды он любил и был любим…

Ашу потребовалось довольно много времени, чтобы осознать это, и ему показалось странным, что он пришел к такой мысли не раньше, а именно сейчас, когда должен мельком увидеть Джали в последний раз. Но для него достаточно и того, что он все-таки это сделал. Вновь обретенное понимание принесло ему облегчение, какое испытывает изнуренный пловец, когда достигает мелководья и понимает, что теперь он не утонет.

Отъезд новобрачных был обставлен с большой помпой и, безусловно, потешил бы тщеславие покойного махараджи Каридкота, имей он возможность лицезреть такое великолепие. Парадные слоны в роскошных попонах, озаренные яркими огнями факелов, стояли перед главным входом Жемчужного дворца, мягко переступая с ноги на ногу в ожидании, когда процессия тронется. Их лбы, хоботы, уши и массивные ноги были расписаны разноцветными узорами, а бивни украшены золотыми кольцами. Мерцающая бахрома бархатных попон свисала почти до земли, рельефное золото и серебро паланкинов сверкало в свете факелов и бесчисленных чирагов.

Выступление процессии задерживалось уже на час с лишним к тому времени, когда Ашу передали приглашение от Кака-джи, и в течение еще целого часа все собравшиеся томились ожиданием. Слуги раздавали терпеливо ожидающей толпе пан и итр, а позже маленькие печенья с серебряных подносов, и гости вяло жевали, зевали и проводили время за досужей болтовней о разных пустяках, пока наконец на ступенях дворца не появились ближайшие друзья жениха. Затем события начали развиваться быстро: оркестр заиграл, возвещая о выступлении в путь, слоны грузно опустились на колени, и передовой отряд ярко одетых всадников тронулся с места и с топотом скрылся в темноте. Раджа, блистающий драгоценными украшениями, в сопровождении вереницы придворных и слуг в парадной форме, вышел из ворот, а чуть позади него следовала небольшая группа женщин – новоиспеченные рани Бхитхора со своими придворными дамами.

Сегодня Шушила была в сари из красно-желтого газа, украшенном блестками и расшитом золотом; драгоценности под ним, казалось, горели огнем, грозя прожечь тонкую ткань. Поддерживаемая под руки двумя дамами, она шла неловкой поступью, почти шатаясь под тяжестью драгоценных камней, украшавших каждый доступный дюйм ее хрупкого тела, и при каждом шаге тика[36] у нее на лбу вздрагивала и центральный камень в ней – огромный шпинельный рубин – вспыхивал под газом кроваво-красным пламенем.

В двух шагах позади нее шла Анджали, высокая и стройная, в зеленом сари, расшитом по краю серебром и мелким жемчугом, но она снова оставалась в тени своей пышно наряженной сестры. На лбу у нее поблескивал изумруд, еле видный сквозь шелк, достаточно тонкий, чтобы различить под ним медный оттенок темных волос и тонкую красную линию, проведенную по пробору и отличающую замужних женщин. Волосы у Анджали были заплетены в толстую, перевитую нитями жемчуга косу, спускавшуюся почти до колен, и, когда она проходила мимо Аша, он уловил тонкий аромат сухих розовых лепестков, который у него всегда будет ассоциироваться с ней.

Анджали наверняка знала, что он находится среди зрителей, но держала голову низко опущенной и не смотрела ни влево, ни вправо. Раджа взобрался по серебряной лестнице, приставленной к боку головного слона и придерживаемой двумя слугами в алых тюрбанах, и разместился в паланкине. Следом поднялась Шу-Шу с помощью придворных дам, подсаживавших и подталкивавших свою госпожу, и села рядом с ним. Потом по ступенькам взошла Анджали, тонкая, стройная и величественная: серебристо-зеленое мерцание сари, болтающийся кончик темной косы, узкие ступни цвета слоновой кости и мимолетное видение тонких щиколоток, обхваченных браслетами.

Махаут выкрикнул команду, и слон, качнувшись вбок, медленно поднялся на ноги, и, когда он двинулся вперед, Анджали посмотрела вниз со своего места в позолоченном паланкине. Ее обведенные сурьмой глаза над краем прикрывавшего лицо паллу казались огромными, и она ни секунды не искала взглядом в толпе, но посмотрела сразу на Аша, словно магнетическая сила его собственного пристального взгляда подсказала ей, где именно он стоит.

Несколько бесконечно долгих мгновений они смотрели друг на друга, напряженно и неотрывно. Смотрели с любовью и тоской, но без скорби, пытаясь глазами сказать друг другу все то, что говорить не было необходимости, ведь они и так это знали: «Я люблю тебя… Я буду любить тебя всегда… Не забывай меня». А в широко раскрытых глазах Джали читались слова, которые она произнесла однажды лунной ночью в далеком прошлом, вот так же глядя на него сверху вниз: «Да пребудет с тобой Бог». Потом сопровождающие и факельщики выстроились тесными рядами с обеих сторон, заиграл еще один оркестр, и паланкин плавно заколебался, когда слон медленно, враскачку зашагал вперед, увозя Джали, Шу-Шу и раджу по тенистой аллее к воротам парка и дороге длиной в милю, ведущей к городу и Рунг-Махалу.

Дальнейшие события Аш запомнил плохо. В памяти сохранилось неясное видение вереницы слонов, которые величественно проходят мимо тяжкой поступью, увозя высокопоставленных участников барата, и смутное воспоминание, как он помогает Кака-джи, Джоти и Малдео Раю забраться в позолоченный паланкин и видит, как Мулрадж и еще несколько представителей Каридкота садятся в другой паланкин и тоже уезжают. Происходившее впоследствии запечатлелось в сознании в виде хаоса образов и звуков: барабанный бой, пронзительные голоса флейт, гарцующие всадники и несметное множество ярко одетых людей, которые уходят в темноту в сопровождении факельщиков, шагающих цепочкой по обеим сторонам колонны. Первые в длинной процессии, вероятно, достигли Рунг-Махала еще прежде, чем последние прошли под убранной цветами аркой, ведущей из парка, и Аш, по всей видимости, оставался среди толпившихся у Жемчужного дворца зрителей и поддерживал вежливые разговоры с соседями до самого конца, ибо он вернулся в свои комнаты в душном гостевом доме уже далеко за полночь.

Сидевший на веранде у спальни слуга, в чью обязанность входило дергать за веревку, приводя в движение тяжелое опахало и тем самым создавая искусственный сквозняк, крепко спал на своем посту. Как и чокидар, который лежал, закутанный в простыню, точно в саван, на кровати, поставленной под навесом веранды. Аш не стал их будить. Повернувшись, он неслышными шагами направился к ведущей наверх каменной лестнице, поднялся по ней на плоскую крышу и, опершись на парапет, устремил взгляд на озеро и город.

В последние недели он изо всех сил старался не думать о Джали, и хотя у него не всегда получалось, он отчаянно боролся с собой и сознательным усилием воли гнал прочь любую мысль о ней, проникавшую сквозь возведенные преграды и заслоны. Но эта борьба не прекращалась ни на миг, и Аш знал, что она будет продолжаться до тех пор, покуда время и старость не придут к нему на помощь, потому что он не может все дни напролет только и делать, что прислушиваться к эху былого и жить воспоминаниями. Он должен жить дальше, и жить в разлуке с Джали. Ему придется смириться с этим – им обоим придется. Но сегодня он вправе позволить себе посвятить ей несколько часов, и – как знать? – возможно, его мысли достигнут Джали, преодолев разделяющее их расстояние в какую-то милю, и тогда она поймет, что он думает о ней, и найдет утешение в этом сознании.

Парк постепенно погружался в тишину. Рассвет на этих широтах занимается рано, и люди, не присоединившиеся к процессии, укладывались в постели, чтобы успеть хоть немного поспать до пробуждения ранних птиц и наступления нового пышущего жаром дня. Но по ведущей в город дороге все еще ползла цепочка факельных огней, а в самом Бхитхоре ярко сияла иллюминация, играли оркестры и с треском взрывались патаркары. Высоко над тесным скоплением домов вырисовывались на фоне ночного неба сложенные из песчаника крыши и купола Рунг-Махала, блестящие подобием полированной меди в свете многих тысяч чирагов, и Аш словно воочию видел, как слоны один за другим проходят под аркой огромных ворот и вступают в наружный двор дворца. Джали, должно быть, уже находится в зенане и впервые видит комнаты, в которых она проведет остаток своих дней. Служанки снимают с нее драгоценности и убирают праздничный наряд, и очень скоро…

Он резко осадил свое воображение, внутренне содрогаясь от следующей мысли, но сразу же осознал, что сегодня ночью разделить ложе с раджой придется Шушиле, а не Джали. Раджа никогда не желал Джали и, возможно, никогда не возжелает, а в таком случае ее оставят в покое и позволят жить своей жизнью, занимаясь хозяйственными делами, не пользуясь особым вниманием и уважением, заботясь о Шу-Шу и детях Шу-Шу, – плачевная перспектива для девушки вроде Джали, молодой, красивой и созданной для любви…

Лишить Джали материнства и запереть в стенах зенаны, отняв у нее счастье и все радости жизни, – такое же тяжкое преступление против неба, как посадить в клетку жаворонка. Но возможно, Шу-Шу когда-нибудь поймет всю меру принесенной жертвы и отплатит за нее единственным возможным способом – любовью. Аш надеялся на это, но без особой уверенности, ведь Шу-Шу с малых лет привыкла во всем полагаться на сводную сестру и воспринимала ее преданность как должное, а только изнуренные голодом или жаждой признательны за хлеб и воду.

Джали – вода и хлеб. Но когда в изобилии имеются роскошные яства, вино и сочные фрукты, Шу-Шу вполне может потерять вкус к простой пище и в конце концов отвернуться от нее, посчитав пресной и ненужной. Доверять Шу-Шу нельзя, вот в чем загвоздка. Она может питать самые добрые намерения, но всегда будет идти на поводу у своих эмоций, и невозможно предвидеть, в какую сторону они ее повлекут. Вдобавок в конечном счете она всего лишь ребенок и, как большинство детей, падка на лесть. Среди этих незнакомых людей найдется немало таких, которые не пожалеют усилий, чтобы снискать расположение первой рани Рунг-Махала, и кое-кто из них наверняка постарается отлучить Шушилу от сводной сестры и занять место Джали в ее сердце.

«О дорогая моя, – подумал Аш, – милая моя, чудная, безрассудно храбрая возлюбленная… что станется с тобой? Что станется со мной?»

И вновь будущее явилось его мысленному взору пустынным, темным, холодным, как космос, и бесконечным, как вечность, и вновь показалось, что жизнь без Джали не имеет смысла. Горечь и жалость к себе захлестнули душу, лишая воли, отнимая мужество, – и, глянув вниз с высоты парапета, Аш вдруг впервые подумал о том, сколь легко покончить со всем этим раз и навсегда.

В следующий миг, потрясенный последней малодушной мыслью, он с отвращением поморщился, увидев себя со стороны: бесхребетный трус, упивающийся жалостью к себе. Каким глубоким презрением прониклась бы к нему Джали, когда бы узнала! И правильно сделала бы, ибо одно представлялось несомненным: ему всяко будет жить гораздо легче, чем ей. Он не обречен навсегда оставаться в Бхитхоре, и у него есть множество способов заполнить свою жизнь. На северо-западной границе редко надолго воцарялось спокойствие, и разведчики больше привыкли к войне, чем к миру. Будут военные операции в пограничных горах и сражения, которые нужно спланировать, провести и выиграть; у него будут лошади, чтобы скакать на них, и незнакомые дикие местности, чтобы их исследовать, и горы, чтобы на них восходить… и друзья, с которыми можно поговорить, выпить и посмеяться: Зарин, Уолли, Кода Дад, Махду, Мулрадж и многие другие. А у Джали нет никого, кроме Шушилы, и, если Шушила охладеет к ней или восстанет против нее, у Джали в жизни не останется вообще ничего…

Небо, которое было темным, когда Аш поднялся на крышу, начинало бледнеть, и огни в городе уже не светили: чираги выгорели или погасли, задутые предрассветным ветром. Ночь закончилась, и близилось утро. Скоро запоют петухи, и начнется новый день. Пора спуститься в комнату и попытаться урвать часок для сна, пока воздух еще дышит свежестью, поскольку с восходом солнца станет слишком жарко, чтобы спать, а сегодня предстоит сделать столько дел и решить столько вопросов, что браться за них, ничего не соображая от усталости, даже и пробовать не стоит.

Аш устало выпрямился, засунул руки в карманы и в одном из них наткнулся пальцами на какой-то круглый шероховатый предмет. Это было одно из печений, которые раздавали гостям на ступенях Жемчужного дворца. Из вежливости он взял его и положил в карман, намереваясь выбросить позже. Он вынул печенье и при виде его вспомнил об иных днях. Улыбка тронула губы, смягчив усталую мрачность лица, и Аш раскрошил печенье и рассыпал крошки по краю парапета, а потом в последний раз устремил взгляд на далекий силуэт Рунг-Махала и чуть слышно заговорил в тишину.

Он произносил не молитву, какой сопровождал свои жертвоприношения Дур-Хайме, но все же в своем роде молитву. Молитву и клятву.

– Не беспокойся, дорогая моя, – сказал Аш. – Обещаю, я никогда не забуду тебя. Я буду любить тебя всегда, до самой смерти. Прощай, Джали. Прощай, моя единственная любовь. Да пребудет с тобой Бог!..

Он повернулся и направился обратно к лестнице, а когда за темной грядой холмов забрезжила лимонно-желтая заря, он уже спал.

Через два дня – на день позже, чем рассчитывал Аш, и несколькими днями раньше, чем ожидал Мулрадж, – новый махараджа Каридкота выехал домой в сопровождении семидесяти человек: двадцати четырех солдат, дюжины придворных и тридцати с лишним саисов и слуг. Они были с большой помпой сопровождены до границы Бхитхора доброй половиной населения княжества во главе с самим раджой. И когда они проезжали по долине, пушки трех фортов дали приветственный залп.

Перед отъездом состоялись три прощальных разговора: один – официальный в Диван-и-Кхасе, другой – у Джоти с сестрами, и третий, конфиденциальный, – между Ашем и Кака-джи.

Официальное прощание заключалось главным образом в произнесении речей и преподнесении гирлянд, а разговор с сестрами стал для Джоти трудным испытанием. Шушила искренне восхищалась своим старшим братом и уже изрыдалась до изнеможения, горюя о его смерти. Очутившись перед необходимостью расставания с младшим братом, она впала в истерику и устроила такую дикую сцену, что в конце концов Джоти пришлось влепить ей пощечину. После пощечины ошеломленная Шушила замолкла, и мальчик воспользовался случаем прочитать ей по-братски наставительную лекцию о преимуществах самообладания и спасся бегством, пока к ней не вернулся дар речи.

Разговор Аша с Кака-джи происходил в гораздо более спокойной обстановке. Поначалу Кака-джи заявил о своем твердом намерении сопровождать племянника обратно в Каридкот, но Мулраджу удалось убедить старика, что сейчас его племянницы, сокрушенные известием о смерти старшего брата, крайне нуждаются в его утешении и поддержке, а когда Аш прямо сказал, что своим присутствием он замедлит скорость обратного путешествия, Кака-джи сдался и согласился (не без облегчения) остаться в Бхитхоре с остальными членами свадебного кортежа до наступления сезона дождей. Позже они двое переговорили наедине, когда Аш явился попрощаться перед отъездом.

– Я должен за многое поблагодарить вас, Рао-сахиб, – сказал Аш. – За вашу дружбу и понимание, но главным образом – за ваше великодушие. Я прекрасно знаю, что вы могли бы погубить меня, стоило вам промолвить лишь слово, и… и ее тоже. Однако вы не сделали этого, и я в неоплатном долгу перед вами. Если мне когда-нибудь представится возможность отблагодарить вас какой-нибудь услугой, я непременно ею воспользуюсь. – Кака-джи протестующе помахал ладонью, и Аш рассмеялся. – Надо полагать, мои слова кажутся вам пустой похвальбой, ведь в настоящий момент я нахожусь не в том положении, чтобы помогать кому-либо, и вы знаете это лучше любого другого, Рао-сахиб. Даже звание капитана мне дано временно, поскольку я представляю здесь британские власти, но, как только моя миссия закончится, я снова стану младшим офицером, не пользующимся никаким влиянием. Но я надеюсь однажды получить возможность помогать своим друзьям и возвращать свои долги, и когда такое время настанет…

– Мать Ганга уже давно примет мой прах, – с улыбкой закончил Кака-джи. – Вы ничего не должны мне, сын мой. Вы учтиво обращались со стариком, и я находил удовольствие в вашем обществе. Кроме того, это мы в двойном долгу перед вами: вы спасли моих племянниц от утопления и спасли оба бракосочетания вкупе с нашей честью, которую мы потеряли бы, если бы вернулись в Каридкот с девушками и без приданого. Что же касается другого дела, то я забыл о нем, и вам, сын мой, советую сделать то же самое.

Губы у Аша дрогнули, и выражение его лица сказало все, что он не облек в слова.

– Да знаю, знаю, – вздохнул Кака-джи, отвечая собеседнику, как если бы он высказался вслух. – Кто лучше меня может понять вас? Но именно потому, что я научен собственным горьким опытом, я могу сказать вам сейчас: «Не оглядывайтесь назад». Прошлое – последнее прибежище неудачников или стариков, а вам еще нет необходимости числить себя среди первых или вторых. Скажите себе, что сделанного не воротишь, и забудьте об этом. Не позволяйте себе помнить и жить воспоминаниями. Такое пристало старикам, которые уже прожили лучшую пору жизни, но для молодых воспоминания о прошлом – горькая пища. Послушайтесь моего совета, сын мой: смотрите вперед, а не назад и не забывайте, что жизнь есть дар богов, ее нельзя презирать или тратить впустую. Проживите жизнь в полную силу – вот лучший совет, который я, сам того не сделавший, могу дать вам.

– Я постараюсь, Рао-сахиб, – пообещал Аш. – Мне пора идти. Вы дадите мне свое благословение?

– Конечно. Хотя, боюсь, оно мало стоит. Но так или иначе, я благословляю вас. И я также вознесу молитвы богам, чтобы они содействовали вашему быстрому и благополучному возвращению в Каридкот и даровали вам душевный покой и счастье в грядущие годы. Я не говорю вам «прощайте», ибо надеюсь еще увидеться с вами, и не раз.

– Я тоже, – сказал Аш. – Вы навестите меня в Мардане, Рао-сахиб?

– Нет. Я уже вдоволь напутешествовался и, когда доберусь наконец до дому, больше в жизни не сдвинусь с места. Но Джоти, я знаю, очень к вам привязался, и теперь, став махараджей Каридкота, он обязательно пригласит вас в гости. Мы непременно увидимся с вами в Каридкоте.

Аш не стал опровергать последнее утверждение, хотя в глубине души знал, что не имеет ни малейшего желания снова посетить Каридкот и что, благополучно доставив Джоти домой, никогда уже туда не вернется. Но объяснить этого старику он не мог.

По случаю официального прощания в Рунг-Махале он надел полную парадную форму, но сейчас забыл об этом и наклонился на восточный манер, чтобы прикоснуться к стопам старика.

– Да пребудут с вами боги, – произнес Кака-джи и тихо добавил: – И можете не сомневаться: если когда-нибудь возникнет… необходимость… я дам вам знать.

Он не стал уточнять, что необходимость возникнет не у него: это и так было понятно. Он обнял Аша и, поскольку сказать больше было нечего, отпустил его. Они еще увидятся сегодня, так как Кака-джи будет провожать своего племянника до границы княжества, но возможности поговорить наедине им уже не представится, да и нужды в этом нет.

Две трети возвращающегося отряда выехали на рассвете с вьючными лошадьми и стали лагерем по другую сторону границы, милях в пяти от нее, ожидая прибытия главных участников похода, чей отъезд наверняка задержат протокольные мероприятия и церемонии. На самом деле отъезд состоялся даже позже, чем ожидал Аш, и солнце уже зашло ко времени, когда пестрая кавалькада достигла границы Бхитхора. Когда Аш повернулся в седле, чтобы в последний раз взглянуть на Кака-джи, при свете факелов он увидел на щеках старика слезы и, вскинув руку для отдания чести, с изумлением обнаружил, что и у него самого глаза увлажнены.

– До свидания, дядя! – пронзительно крикнул Джоти. – До свидания!

Лошади взяли в галоп, и хор голосов, произносящих прощальные слова, потонул в грохоте копыт. Вскоре желтые огни факелов померкли вдали, и они поскакали по равнине, исчерченной серыми полосами лунного света и черными тенями холмов. Глубокая печаль, вероломство и гнетущая атмосфера Бхитхора остались позади, и они снова направлялись на север.

Часть 5. Рай дураков

32

– Если боги будут милостивы к нам, через два дня мы снова сможем спать в своих постелях, – сказал Мулрадж.

– Еще два дня, еще два дня, всего два дня, – пропел Джоти. – Через два дня я въеду в город – в свой собственный город – и вступлю в свой собственный дворец, и все люди будут кричать и приветствовать меня. А потом я стану настоящим махараджей.

– Вы являетесь таковым со дня гибели вашего брата, – уточнил Мулрадж.

– Знаю. Только пока я не чувствую себя махараджей. Но когда вернусь в свое княжество, сразу почувствую. Я собираюсь стать великим правителем. Гораздо лучше Нанду.

– Это не составит труда, – сухо заметил Мулрадж.

«Еще два дня…» – подумал Аш и пожалел, что не может разделить облегчение Мулраджа и энтузиазм Джоти.

Долгое путешествие с юга на север прошло на редкость благополучно. Если учесть нещадную жару, вынуждавшую отряд двигаться лишь ночью, с заката до рассвета, урывая все возможное время для сна в течение знойного дня, они преодолели столь значительное расстояние гораздо быстрее, чем ожидал любой из них, хотя поход стал тяжким испытанием для всех – не в последнюю очередь для лошадей, но главным образом для Махду, который решительно отказался остаться в Бхитхоре, несмотря на преклонный возраст и весьма посредственное владение навыками верховой езды.

Единственным человеком, наслаждавшимся каждой минутой путешествия, был Джоти. Все тревожились за него и волновались, что он не выдержит взятого темпа, но казалось, жара и тяготы похода пошли мальчику только на пользу – до такой степени, что порой рядом с ним, веселым и жизнерадостным, Аш чувствовал себя столетним стариком, хотя в целом он находил удовольствие в обществе и непринужденной болтовне Джоти и с похвальным терпением отвечал на сыпавшиеся градом вопросы. Мальчик избавился от своих страхов, а равно и от лишнего веса, и от нездоровой бледности и стал совсем не похож на испуганного беглеца, которого Биджурам столь хитро подстрекнул к «побегу» из Каридкота. Внимательно наблюдая за ним, Аш пришел к мысли, что жителям Каридкота, вероятно, очень повезло с новым правителем.

Джоти постоянно говорил о скором прибытии в княжество, о торжественном въезде в столицу, очевидно по-прежнему носившую название Гулкот, и строил планы церемоний, которыми будет сопровождаться его официальное провозглашение махараджей. Но чем ближе была цель путешествия, тем яснее Аш сознавал, что сам он нисколько не хочет снова увидеть Гулкот, а тем более – войти в Хава-Махал.

Он никогда не испытывал особого желания вернуться туда, понимая, что этого делать не стоит, пока жива нотч, к тому же он сохранил не самые приятные воспоминания о Гулкоте. Да, первые прожитые в городе годы были счастливыми, но они меркли в памяти рядом с невзгодами, страхами и унижениями последующих лет, проведенных в Хава-Махале. И хотя даже там у него были свои радости, в целом Дворец ветров помнился Ашу тюрьмой, из которой он ускользнул в последнюю минуту, спасая свою жизнь, а Гулкот – городом, откуда они с Ситой бежали под покровом ночи, страшась погони и смерти.

Там не осталось ничего дорогого его сердцу, кроме снежных пиков, к которым он обращал молитвы в прошлом, да воспоминаний о маленькой девочке, в чьей преданной любви он нашел слабое утешение после гибели своего ручного мангуста. Перспектива вернуться туда, причем не когда-нибудь, а именно сейчас, начала вселять в него чувство, похожее на панику. Но у него не было возможности избежать возвращения в Гулкот, так что придется стиснуть зубы и пройти через это испытание. И если Кака-джи прав, утверждая, что прошлое – последнее прибежище неудачников, тогда чем скорее он встретится с ним и возьмет над ним верх, тем лучше.

Плодородные равнины остались позади, и они находились в бесплодной местности – суровом и унылом краю валунов, скалистых гряд и оврагов, где не растет ничего, помимо верблюжьей колючки да сорной травы. Но впереди начинались предгорья, а за предгорьями – горы, теперь явленные взору не в виде смутно различимой темной стены на горизонте, но близкие, голубые, громадные, вздымающиеся над путниками. Иногда знойный, насыщенный пылью ветер приносил запах сосновой хвои, а на рассвете или ближе к вечеру Аш мог разглядеть снежные пики Дур-Хаймы.

В этот край привела его Сита после бегства из Дели в страшный год Восстания. Но в ту пору здесь не было дороги, и Динагундж (тогда Дина) состоял из полудюжины мазанок, сгрудившихся на единственном пятачке ровной земли между каменистыми равнинами и рекой, служившей южной границей Гулкота. Однако, несмотря на суровость окрестной местности, Динагундж ныне превратился в процветающий город. Когда территории Гулкота и Каридарры объединились под правлением отца Лалджи, правительство прислало британского резидента в качестве советника его высочества по финансовым и политическим вопросам, а затем проложило через бесплодные земли дорогу и навело понтонный мост через реку. Строительство дороги принесло благоденствие немногочисленным жителям Дины, которые увидели, как их крохотная деревушка разрастается до города немалых размеров. Оглядываясь вокруг, Аш уже не удивлялся тому, что прошлой осенью не узнал окраин Гулкота, когда проезжал по этой широкой торной дороге, направляясь в Динагундж, чтобы принять командование над свадебным кортежем из княжества с незнакомым названием, – тогда горы скрывались за пеленой тумана и облаками.

Сегодня в первый раз со времени отъезда из Бхитхора они снялись с лагеря не на закате, а на рассвете и совершали переход при свете дня. В полдень термометр по-прежнему показывал тридцать девять градусов, но прошлая ночь была приятно прохладной, и теперь до Динагунджа оставалось всего ничего. Они могли бы достичь города до полуночи, но единодушно решили не торопиться. Как только стемнело, встали лагерем и впервые за много дней спали при свете звезд.

Они поднялись на рассвете, хорошо выспавшиеся и отдохнувшие, умылись, помолились и съели легкий завтрак. Затем отправили вперед посыльного с сообщением о своем прибытии, оделись в лучшее платье, как подобает эскорту махараджи, и неспешно въехали в Динагундж, где были встречены окружным инспектором, делегацией высокопоставленных горожан и, похоже, всем населением города, жадным до любых зрелищ.

Лица нескольких членов встречающей делегации показались знакомыми: эти люди предъявляли счета или подавали жалобы во время последнего пребывания Аша в Динагундже. Но лицо окружного инспектора знакомым не было. Видимо, с приходом жаркой погоды мистер Картер свалился с очередным приступом малярии и сейчас находился в отпуске по болезни в Мари. Замещавший его мистер Моркомб сообщил Ашу, что британский резидент вместе со штатом своих сотрудников и по меньшей мере пятьюдесятью представителями каридкотской знати ждет нового махараджу в лагере, разбитом на противоположном берегу реки, где махараджу устроят на ночлег со всеми возможными удобствами. Торжественный въезд в столицу состоится завтра, но, к сожалению, капитан Пелам-Мартин не сможет при нем присутствовать, поскольку ему приказано немедленно вернуться в Равалпинди.

Окружной инспектор вручил Ашу письмо, подтверждающее приказ, и выразил сочувствие, ошибочно полагая, что молодой капитан будет разочарован.

– Вам чертовски не повезло, – сказал инспектор за кружкой местного пива. – Неприятно, конечно: привезти мальчика из такой дали, а потом лишиться возможности поучаствовать в представлении. И можно ли утверждать с уверенностью, что, добравшись до Пинди, вы не обнаружите, что никакой нужды возвращаться туда в столь дикой спешке не было? Но в этом весь генеральный штаб.

Аш считал такое более чем вероятным и испытывал глубокую признательность к человеку, отдавшему приказ о его возвращении. Тем не менее из вежливости он постарался изобразить разочарование, правда не настолько сильное, чтобы побудить Джоти заставить его остаться.

– Нет, ваше высочество не должны посылать джунги-лат-сахибу тар, требуя разрешить мне задержаться, – твердо сказал Аш. – Или вице-королю, или губернатору Пенджаба. Это лишь навредит мне. Я знаю, вы теперь махараджа, но я по-прежнему остаюсь солдатом, а солдат, как подтвердит вам Мулрадж, обязан подчиняться приказам начальства. Генералы-сахибы в Равалпинди приказали мне вернуться, и я не вправе их ослушаться, даже ради вас. Но я надеюсь, вы напишете мне и подробно расскажете о церемониях и празднествах, и я обещаю писать вам по возможности чаще.

– И навещать меня, – требовательно сказал Джоти.

– И навещать вас, – согласился Аш, надеясь, что это простительная ложь.

Если это вообще ложь. Возможно, и не ложь вовсе. Возможно, однажды мысль о возвращении в Гулкот и Хава-Махал перестанет его страшить, и тогда…

Он попрощался со всеми, осознавая, как сильно ему будет недоставать их: Мулраджа, Джоти, Кака-джи, Гобинда и многих других… В грядущие годы он будет тосковать и думать не только о Джали.

– Надеюсь, мы еще не раз увидимся, – сказал Мулрадж. – Вы приедете к нам в отпуск, и мы возьмем вас на соколиную охоту на равнине и славно поохотимся в наших горах. А когда я стану стариком, а вы – генералом-сахибом, мы с вами по-прежнему будем встречаться и вспоминать былые времена. Посему я говорю вам не «прощайте», а «до скорой встречи».

Они проводили Аша милю с лишним по дороге, и, оглянувшись назад, чтобы в последний раз прощально помахать рукой, он на мгновение пожалел, что уезжает. Имей он возможность передумать, то вполне мог бы повернуть обратно. Но было уже слишком поздно.

Его друзья скрылись за поворотом дороги, и в сердце своем Аш понял: несмотря на уверенное предсказание Мулраджа, он вряд ли еще когда-нибудь увидится с ними, ведь обрести надежду на будущее он может, лишь последовав совету Кака-джи и повернувшись к прошлому спиной. Старик прав: он должен постараться все забыть, должен научиться совсем не думать о Джали, а поскольку возвращение в Гулкот неминуемо вызовет к жизни прошлое, ему нельзя соваться туда – во всяком случае, в ближайшие годы, а возможно, и вообще никогда. Ибо вернись он, непринужденные дружеские отношения, существовавшие между ним и людьми, в чьем обществе он провел последние месяцы, могут расстроиться.

Среди участников похода в Бхитхор Аш был единственным европейцем, и поскольку там никто больше не говорил по-английски, временами он забывал, что он фаранги. Но в Каридкоте ему бы не позволили забыть об этом, особенно сейчас, когда там находится британский резидент с большим штатом сотрудников и охраной из британских солдат. Вдобавок старые правоверные индусы резко осудили бы по-свойски приятельское обхождение с ним, вошедшее в привычку за время похода, и это непременно пагубно сказалось бы на его отношениях с Джоти и Мулраджем. На смену непринужденности и дружеской доверительности пришла бы вежливость, и, по всей вероятности, он испытал бы облегчение, покинув город, а о таком Аш даже думать не хотел.

Нет, гораздо лучше держаться от Гулкота подальше, дав друзьям возможность вспоминать о нем с теплым чувством и надеяться на встречу с ним. Может статься, впоследствии, когда он состарится – когда все они состарятся и ничто уже не будет иметь особого значения для них, ведь жизнь почти прожита и все плохое забыто, – он ненадолго посетит Гулкот, чтобы поговорить о былых днях с теми, кто еще будет его помнить. И чтобы в последний раз совершить жертвоприношение Дур-Хайме.

Позже, когда свет дня померк и начали сгущаться зеленоватые сумерки, Аш остановил лошадь, повернулся в седле и посмотрел на горы, погрузившиеся в тень и прорезавшиеся фиолетовыми силуэтами на фоне вечереющего сине-лилового неба. Одно скопление заснеженных пиков все еще сияло в последних лучах заката: вершины Дур-Хаймы, нежно-розовые в сумерках… Далекие Шатры. Пока он смотрел, теплый розовый цвет поблек, пики один за другим окрасились в лавандовый и под конец закатные отблески остались только на Таракаласе, Звездной башне. А потом и они вдруг погасли, и вся длинная горная гряда утратила резкость очертаний и растворилась в сверкающей звездами ночи.

На Аша нахлынули воспоминания. Почти бессознательно он спешился, сложил ладони и, склонив голову, как в былые времена на балконе Павлиньей башни, произнес старую молитву с просьбой о прощении за ограниченность природы человеческой.

– …Повсюду ты, – чуть слышно говорил Аш, – но я тебе свершаю поклоненье здесь. Бесформен ты, но поклоняюсь я тебе в сих формах. Ты не нуждаешься в хвалах, но возношу тебе молитвы и хвалы.

Первое дуновение ночного ветра пронеслось над опаленными зноем терновыми кустами и принесло аромат хвои и дыма. Аш снова сел в седло, тронул поводья и медленно двинулся дальше, чтобы присоединиться к Махду, Гулбазу и саису Кулураму, которые поехали вперед и к настоящему времени уже выбрали место стоянки и занялись приготовлением ужина.

Если бы они двигались с такой же скоростью, как на пути из Бхитхора, то достигли бы Равалпинди меньше чем за неделю. Но Аш не видел необходимости торопиться. Поскольку температура воздуха на равнине никогда не опускалась ниже сорока трех градусов днем и тридцати девяти в самый прохладный час ночи, а Махду изнемогал от усталости и страдал от натертых седлом ссадин, они двигались неспешным шагом, пускаясь в путь в два часа пополуночи и останавливаясь на привал перед самым восходом солнца, чтобы отдыхать до двух часов следующего утра.

Таким образом, покрывая в среднем по двадцать пять миль в день, они проделали заключительную часть путешествия. И на рассвете последнего дня мая увидели впереди Равалпинди и нашли Уолли, встречающего их, как он встречал каждое утро последние восемь дней, у третьего мильного камня на Пиндско-Джеламской дороге.

Аш отсутствовал восемь месяцев, в течение которых говорил по-английски, наверное, не более полудюжины раз, а все остальное время разговаривал, думал и видел сны на языке своей приемной матери Ситы.

В июне в Пинди лучше не соваться. Нещадная жара, ослепительный блеск солнца и пыль превращают город в ад, и люди, по роду службы привязанные к конторе, казарме или плац-параду, зачастую становятся жертвами неприятного разнообразия болезней, вызванных жарой, начиная от теплового удара и кончая москитной лихорадкой.

Гигантская мелия во дворе бунгало Уолли была серой от пыли выжженной равнины, и, когда дул знойный ветер, листья дерева не шелестели, а сухо щелкали, точно игральная кость в кожаном сосуде для встряхивания, или стучали, как иссохшие кости скелета. Горы больше не были видны, скрытые облаками пыли и знойным маревом.

– Каково это – снова стать простым лейтенантом после восьми месяцев важничанья в должности капитана, облеченного властью над бессчетными тысячами? – с любопытством поинтересовался Уолли.

– Скучно, – сказал Аш. – Скучно, но спокойно. Как по-твоему, сколько пар носков мне взять?

Со дня возвращения Аша прошла почти неделя, и он снова готовился отбыть из Равалпинди, на сей раз в отпуск. Он должным образом явился в штаб армии, где коротко доложил о выполнении задания и подробно рассказал о недостойном поведении раджи некоему полковнику Дортону, который заслужил прозвище Соня благодаря привычке засыпать в рабочие часы в конторе. Полковник подтвердил свое полное соответствие прозвищу и просидел все время доклада с закрытыми глазами, которые открыл через две минуты после того, как доклад был закончен, уставился затуманенным взглядом в точку пространства между собой и Ашем и промямлил, что мистеру Пелам… э-э… Мартину следует явиться в ведомство генерал-адъютанта, где майор Бойл поручит ему новое задание.

Но предсказание окружного инспектора в Динагундже оказалось верным. Никакой особой причины для спешного возвращения Аша в Равалпинди не было. Майор Бойл лежал с тяжелым приступом дизентерии, а больше никто в ведомстве генерал-адъютанта, похоже, слыхом не слыхивал о лейтенанте, а впоследствии о капитане Пелам-Мартине и тем более не имел для него никаких приказов. Судя по всему, он вполне мог не приезжать: после того как Аша лишили почетного звания, которое он носил последние восемь месяцев (и после отправки немедленного уведомления об этом в бухгалтерию), никто не знал толком, что с ним делать дальше. Аш попросил позволить ему вернуться в свой полк, но ему довольно резко ответили, что такие вопросы решает командующий Корпусом разведчиков, который пришлет за ним, когда сочтет нужным.

В общем и целом возвращение домой получилось безрадостным, и, если бы не Уолли, Аш, вполне возможно, сразу же подал бы в отставку и отправился исследовать Тибет или поступил бы на грузовое судно палубным матросом – все, что угодно, лишь бы убежать от томительной скуки гарнизонной жизни и избавиться от гложущего чувства беспокойства, поселившегося в душе с того момента, как он в последний раз увидел Джали у Жемчужного дворца в Бхитхоре. Во время быстрого путешествия через Раджпутану и Пенджаб обратно в Динагундж оно временно утихло, но здесь, в Равалпинди, где заняться было почти или совсем нечем, вернулось мучить Аша, и только присутствие жизнерадостного Уолли, выказывавшего живейший интерес к подробностям каридкотско-бхитхорского предприятия, не позволяло этому чувству развиться до болезненной степени.

Аш поведал Уолли историю, вызвавшую столь мало интереса у сонного полковника Дортона, но на сей раз более обстоятельно и подробно, хотя и не открыл правды о Джали и, как ни странно, умолчал о том, что Каридкот оказался Гулкотом его детства. Даже со своим близким другом он не хотел – не мог – говорить о Джали, и имей он возможность вообще исключить ее из рассказа, то так бы и сделал. Но за отсутствием такой возможности он упоминал о Джали лишь по необходимости и так, словно она была не столько конкретной личностью, сколько абстрактной проблемой, которую приходилось улаживать с правителем Бхитхора. Почему он умолчал о другом обстоятельстве, оставалось загадкой даже для него самого. В конце концов, это было самым удивительным во всей истории, и Уолли, знавший сагу о гулкотском детстве, пришел бы в восторг, узнав, что Каридкот – то самое княжество, которое Аш описывал ему однажды лунной ночью среди руин Таксилы.

Однако Аш скрыл сей важный факт, и без него рассказ о смерти Биджурама потерял значительную долю смысла. Со всем остальным никаких проблем не возникло, и Уолли слушал и задавал вопросы с таким же живым любопытством, как Джоти, и с таким же энтузиазмом.

По сравнению со столь увлекательными приключениями, признался Уолли, его собственная жизнь в этот период была прискорбно неинтересной. Он, как и следовало ожидать, воспылал любовью и охладел к нескольким очаровательным молодым женщинам, сочинил уйму скверных стихов, сломал ключицу во время игры в поло и за один вечер просадил в покер месячное жалованье.

Сдав наконец экзамен на звание лейтенанта, он получил и принял предложение поступить в Корпус разведчиков, куда отправится в августе.

Выслушав поздравления друга, Уолли добавил, что отложил подачу заявления об отпуске перед переходом на новое место службы, надеясь дождаться Аша и провести время с ним.

– Тебе, разумеется, тоже положен отпуск. Ты не отдыхал с прошлого лета, и, ясное дело, если ты попросишь отпуск на пару месяцев, твою просьбу удовлетворят без всяких возражений.

Такая мысль не приходила Ашу в голову – главным образом потому, что добрые две трети времени, проведенного с каридкотским табором, представлялись ему некой восхитительной формой отпуска и требовать сейчас еще один казалось уже наглостью. Но, принимая в расчет то, что у ведомства генерал-адъютанта нет для него никаких приказов, а майор Бойл по-прежнему остается на больничной койке, он решил, что ничего плохого не будет, коли он обратится с такой просьбой. В худшем случае начальство ответит отказом, а в лучшем – даже обрадуется возможности избавиться от него на некоторое время.

Посему он безотлагательно подал заявление об отпуске на шесть недель и получил вовсе не отказ, а предложение взять восемь недель: две дополнительные недели в порядке вознаграждения, поскольку он непрерывно находился при исполнении служебных обязанностей длительный период времени, включающий Новый год, христианские праздники Рождества, Троицы и Пасхи, индусский праздник Дивали и мусульманский Ид-аль-Фитр.

Аш не особо обрадовался дополнительным двум неделям, когда узнал, что запрет на его въезд в Северо-Западную пограничную провинцию по прежнему остается в силе, а следовательно, он не сможет посетить Мардан и не увидит Зарина, разве что тот сумеет взять увольнительную на несколько дней и приехать в Равалпинди, еще целый год, а возможно, и дольше, если командующий Корпусом разведчиков сочтет целесообразным продлить срок действия запрета.

Вернувшись в бунгало, Аш сообщил новости Уолли и написал три письма: одно – командующему, полковнику Дженкинсу, с просьбой разрешить ему вернуться в свою часть; второе – Уиграму Бэтти, с просьбой замолвить за него словечко, и третье – Зарину. Полковник Дженкинс находился в отпуске и не мог ответить, но его заместитель написал, что просьба Аша принята и будет, он уверен, сочувственно рассмотрена командующим сразу по возращении последнего в Мардан. Уиграм же в теплом письме, полном новостей из полковой жизни, пообещал сделать все возможное, чтобы ускорить восстановление Аша на прежнем месте службы. Зарин не написал, но через странствующего барышника, хорошо знакомого им обоим, передал устное послание, в котором уславливался о встрече с Ашем в одном доме на окраине Аттока.

– Рисалдар сейчас не может взять отпуск, – пояснил барышник, называя так получившего повышение Зарина. – Но ему разрешено отлучиться на день, так что он выедет вечером следующей пятницы и, если все сложится удачно, доберется до Аттока к полуночи. Если это неудобно, сахибу нужно лишь послать тар. – Посыльный поклонился и уже хотел удалиться, но вдруг что-то вспомнил и вернулся. – Фу, чуть не забыл: в самый последний миг Зарин-хан сказал, что, если сахиб пожелает взять с собой Ашока, все устроится наилучшим образом. Это один из саисов сахиба? Говорят, из жителей равнин получаются хорошие конюхи. Мой собственный саис…

Он пустился в рассуждения о достоинствах и недостатках конюхов, тем самым избавив Аша от необходимости отвечать на столь затруднительный вопрос. Смысл малозначащего с виду, напоследок добавленного замечания Зарина представлялся ясным. Маленький городок Атток расположен на восточном берегу Инда, и, чтобы оттуда добраться до Северо-Западных пограничных провинций, нужно всего лишь переправиться через реку. Будет лучше, если Аша никто там не увидит: его появление в этом месте может быть истолковано как попытка нарушить запрет и, скорее всего, снизит его шансы получить разрешение вернуться в корпус в ближайшем будущем. Однако поскольку Зарин располагает всего одним свободным днем, они проведут больше времени вместе, если встретятся не в Равалпинди, а в Аттоке.

Уолли подал заявление об отпуске, едва узнал, что просьбу Аша удовлетворили, но если Ашу позволили уйти в отпуск немедленно, то Уолли разрешили оставить служебные обязанности только через десять дней, и ни днем раньше.

– Я все испробовал, но старый негодяй был непреклонен, – печально объяснил Уолли. – Похоже, они не могут сейчас отпустить своего любимчика, так как Джонни Ривз выбрал именно этот момент, чтобы выбыть из наших рядов.

– Он что, умер? – испуганно спросил Аш.

– Нет. Дизентерия. Уже шестой случай. Ну ладно, здесь ничего нельзя поделать, а потому я думаю, что тебе лучше выехать вперед. Мы договоримся встретиться где-нибудь, как только я освобожусь.

Такой план устраивал Аша больше любого другого, поскольку давал ему свободу действий на ближайшие несколько дней и избавлял от необходимости объяснять свое намерение посетить Атток, каковой вопрос он предпочитал не обсуждать с Уолли. Они двое условились встретиться в Мари и оттуда отправиться пешком в Кашмир, взяв с собой носильщика Уолли, Пир Бакша, и при надобности наняв других слуг, чтобы все сопровождавшие Аша в Бхитхор могли взять отпуск.

И Махду, и Гулбаз заявили, что не желают брать отпуск, но в конце концов поддались на уговоры, и Аш заказал место в почтовой тонге на Абботтабад и посадил в нее Махду.

– А когда ты вернешься, мы наймем тебе помощника, ча-ча-джи. Он будет выполнять все твои приказы и научится так хорошо готовить, что тебе останется лишь присматривать за ним. Пора освободить тебя от забот и переложить основное бремя твоих обязанностей на кого-нибудь другого.

– В этом нет необходимости, – проворчал Махду. – Я не настолько стар и все еще в состоянии зарабатывать на жизнь своим трудом. Или я тебя больше не устраиваю?

Аш рассмеялся и велел старику не болтать вздора, так как он прекрасно знает, что незаменим.

Гулбаз, Кулурам и остальные отбыли на побывку в родные места в тот же день, а с наступлением темноты Аш отправился на Центральный бульвар и, остановив проезжавшую мимо икку, велел вознице отвезти себя в один дом на базарной площади, где у него дела. Он вернулся в бунгало далеко за полночь и примерно через пять часов, после завтрака с Уолли, уехал в тонге, взяв с собой небольшое количество багажа и направившись якобы в Мари.

На ведущей в Мари дороге было несколько гостиниц, и Аш остановился в самой малолюдной из них, где отпустил икку. Выбрав наименее душную комнату, он растянулся на незастеленной кровати и наверстал упущенное в части сна. Проснувшись ближе к вечеру от шума, произведенного двумя въехавшими во двор всадниками, он вышел поприветствовать своего друга, некоего Казима Али, чей отец являлся владельцем половины суконных лавок на равалпиндской базарной площади и чьего прибытия он, похоже, ждал.

Они с Казимом Али обменялись несколькими словами, и второй всадник спешился. Аш взял у него лошадь и сказал кхансамаху гостиницы, что будет отсутствовать пару ночей, но слуга его друга остается присматривать за багажом и должен быть обеспечен постелью и пищей. К задней луке седла был приторочен небольшой узел. Удалившись на изрядное расстояние от гостиницы, Аш остановился у первой же купы деревьев, переоделся в извлеченный из узла костюм и продолжил путь в обличье кашмирского пандита.

Достигнув Хасан-Абдала в сумерках, он купил еды с лотка у обочины и отпустил лошадь пастись, пока ужинал на травянистом склоне холма, обращенном к гробнице Лалы Рукх. Предстояло покрыть еще тридцать миль, но, поскольку Зарин выедет из Мардана лишь после заката, торопиться не было нужды. Аш сидел у тихой гробницы, прислушиваясь к хрумканью лошади, щиплющей сухую траву, и наблюдая, как на далеких холмах гаснут отблески заката и небо над ними украшается звездами. Наконец в жаркой, пахнущей пылью темноте взошла луна. По залитой желтовато-белым лунным светом дороге можно было ехать с приличной скоростью, а отдых и свежий воздух настолько взбодрили лошадь, что она доставила Аша к высокому старому дому на окраине Аттока гораздо быстрее, чем он рассчитывал.

Дом стоял в большом саду, обнесенном стеной. Его владелица Фатима-бегума, пожилая сестра Коды Дада, ныне вдовая, часто принимала там своих племянников и их друзей, и Аш не раз останавливался под сим гостеприимным кровом. Сегодня старая дама уже отошла ко сну, ибо час был поздний, и, так как привратник сказал, что рисалдар-сахиб Зарин-хан еще не прибыл, Аш оставил лошадь на его попечение, а сам неспешно двинулся через спящий город, мимо стен большой каменной крепости императора Акбара, которая вот уже почти два века охраняла переправу. Потомки первых паромщиков все еще занимались ремеслом своих предков, но вскоре им предстояло исчезнуть, поскольку англичане построили понтонный мост через Инд и ныне подавляющее большинство людей пользовалось им.

Аш остановился на повороте дороги, откуда был виден мост, и в ожидании Зарина присел на корточки в тени. В этот час почти все спали, и казалось, кроме часового на посту у моста, бодрствовал один только Аш. Звучный голос «отца рек», несущего свои вспененные воды через Аттокское ущелье, гремел в ночи, но топот конских копыт разносился далеко в недвижном воздухе, и Аш расслышал его сквозь шум воды.

Потом топот приблизился, сменился гулким дробным стуком по деревянному настилу моста, и Аш увидел не одного всадника, а двух. Зарин – посадку этой головы и разворот этих плеч нельзя было не узнать – взял с собой еще кого-то. Однако, несмотря на яркий лунный свет, Аш узнал второго всадника, лишь когда они поднялись по откосу. Он стремительно вскочил на ноги, бегом бросился вперед, обеими руками ухватился за стремя Коды Дада и прижался лбом к стопе старика.

– Я приехал убедиться, что с тобой все в порядке, сынок, – произнес Кода Дад, наклоняясь и обнимая Аша.

– А также узнать новости о бывшем Гулкоте, – ухмыльнулся Зарин, спешиваясь.

– И для этого тоже, – укоризненным тоном сказал Кода Дад. – Но я тревожился за тебя с тех самых пор, как мы узнали – слишком поздно, – что за людей ты сопровождаешь через Индию. Если бы кто опознал тебя там, вполне возможно, тебе по-прежнему грозила бы опасность, и я рад видеть, что ты цел и невредим.

«Все равно что вернуться домой», – подумал Аш, шагая по выбеленной лунным светом дороге между Зарином, шедшим с одной стороны от него, и Кодой Дадом, ехавшим медленным шагом с другой стороны. После выжженных пустынных равнин Раджпутаны самый шум реки придавал сил и вселял в душу Аша спокойствие, а более всего радовало сознание, что он находится в обществе двух людей, с которыми может свободно говорить о Гулкоте, ведь оба они настолько тесно связаны с его детством, что знают о нем практически все.

За исключением нескольких деталей, касающихся Джали, он мог рассказать Зарину и Коде Даду все о событиях последних восьми месяцев, и одно это, если не считать радости от встречи с ними, приносило Ашу огромное облегчение. Потребность выговориться перед кем-нибудь, кто в полной мере поймет все сложности ситуации, в которой он оказался, нарастала в нем много недель, хотя лишь несколько дней назад он понял, насколько острой она стала и насколько ему необходимо излить душу и избавиться от сомнений, чувства вины и тревоги – и от призраков прошлого.

33

Той ночью они мало разговаривали, поскольку все трое валились с ног от усталости. Едва улегшись в постель, Аш заснул крепким сном, каким не спал уже много недель.

Его кровать выставили на частично огороженную стенками крышу, где было прохладнее, и, проснувшись на жемчужной заре знойного дня, он глянул вниз за парапет и увидел Зарина, совершающего молитву в саду. Дождавшись окончания намаза, Аш спустился с крыши, чтобы побеседовать с другом, прогуливаясь среди фруктовых деревьев под пение, щебет и карканье птиц, приветствующих новый день. Речь у них шла главным образом о полке (с разговором о Гулкоте можно было подождать, пока не проснется Кода Дад), и Зарин заполнил образовавшийся за минувший год пробел, сообщив Ашу ряд сведений, которые он по той или иной причине не хотел доверять базарному писцу. Подробности своей личной жизни и новости о разных людях из прежнего подразделения Аша, известие о возможном столкновении с афридиями из-за строительства дороги через Хайберский перевал и о похвальном выступлении солдат, эскортировавших старшего сына падишаха Виктории, принца Уэльского, во время его визита в Лахор прошлой зимой.

Принц, сказал Зарин, остался настолько доволен выправкой и поведением разведчиков, что написал о них своей августейшей матери, которая в ответ назначила его почетным полковником корпуса и отдала приказ, чтобы впредь разведчики именовались Королевским корпусом разведчиков и украшали знамена и предметы снаряжения королевской монограммой на фоне ордена Подвязки. Сделанный Зарином перевод последнего слова премного удивил бы чиновников геральдической палаты. Ко времени, когда они закончили завтрак, солнце уже взошло. Аш и Зарин засвидетельствовали свое почтение хозяйке дома – пожилая дама приняла гостей, сидя за древним и сильно потрепанным чиком, сквозь который ее было хорошо видно, но который служил для формального соблюдения правил парды, – и отправились на поиски Коды Дада.

Было слишком жарко, чтобы выходить наружу, и они трое провели день в старой комнате с высоким потолком – самой прохладной в доме и потому отведенной Коде Даду. Здесь, защищенные от зноя циновками, они уселись, скрестив ноги, на приятно прохладном полу из полированного штукатурки, и Аш в третий раз рассказал историю о путешествии в Бхитхор, на сей раз от начала и до конца, ничего не обойдя молчанием, кроме того обстоятельства, что он всем сердцем полюбил девушку, в прошлом известную всем троим под прозвищем Каири-Баи.

Зарин прерывал повествование вопросами и восклицаниями, но Кода Дад, никогда не отличавшийся словоохотливостью, слушал молча, хотя Аш обращался скорее к нему, нежели к Зарину. Старик изумленно хмыкнул, когда дело дошло до случайно найденной жемчужной серьги Хиралала, с мрачным удовлетворением кивнул, выслушав рассказ о смерти Биджурама, и улыбкой одобрил поведение Аша в деле с попыткой шантажа, предпринятой раджой. Но в остальном он не высказал никаких замечаний и, после того как история закончилась, промолвил лишь:

– Да, для Гулкота настали черные дни, когда раджа пленился красотой злонравной и алчной женщины, и многие поплатились жизнью за его глупость. Однако, несмотря на все свои недостатки, он был хорошим человеком, как мне прекрасно известно. Мне прискорбно слышать, что он умер. Он был мне добрым другом на протяжении многих лет, прожитых мной под его покровительством, – тридцати трех лет, ведь мы оба были совсем молодыми в первую нашу встречу. Молодыми и сильными. И беспечными… беспечными…

Он глубоко вздохнул и снова умолк, а спустя несколько мгновений Аш, охваченный странным чувством паники, понял, что Кода Дад погрузился в старческую дремоту. Только тогда он впервые заметил перемены, произошедшие в облике старика с их последней встречи: худобу тела, частично скрываемую просторным патанским костюмом, многочисленные новые морщины, избороздившие знакомое лицо, странную прозрачность желтоватой кожи, некогда смуглой и плотной, и тот факт, что под красной краской волосы и борода у него теперь белоснежные… и очень редкие.

Аш заметил бы все это сразу, не будь он так поглощен собственными делами, и сейчас, когда у него вдруг открылись глаза, испытал потрясение и ужас, впервые по-настоящему осознав скоротечность человеческой жизни и стремительность бега времени. Ему показалось, будто он внезапно наткнулся на одну из таких вех, которые, оставшись далеко позади, сохраняются в памяти как знаменующие конец некой фазы – или некий поворотный пункт? По-видимому, поднявшиеся в душе чувства отразились у него на лице. Отведя глаза в сторону, он встретил пристальный взгляд Зарина и прочитал в нем понимание и сочувствие.

– Нам всем не избежать этого, Ашок, – тихо произнес Зарин. – Ему уже далеко за семьдесят. Не многие доживают до такого возраста, и лишь единицы из них довольны своей судьбой. Моему отцу повезло: он прожил содержательную и достойную жизнь, а это самое большее, о чем человек может просить Бога. Да будет нам двоим дарована такая же судьба.

– Аминь, – прошептал Аш. – Но я… я не сознавал… Он болел?

– Болел? Нет, болезнь здесь ни при чем, если не считать болезнью старость. Это всего лишь бремя прожитых лет. И кто знает, не проживем ли мы гораздо дольше? Но для моих соплеменников семьдесят лет – глубокая старость.

Аш знал, что это правда. Племена в пограничных горах вели трудную, полную лишений жизнь, и мужчина там считался стариком в сорок, тогда как его жена зачастую становилась бабушкой, еще не достигнув тридцатилетия, а Кода Дад прожил свыше семидесяти лет, обещанных потомкам Адама. В последнее время жизнь начала казаться Ашу слишком длинной, она представлялась ему бесконечной, ведущей в никуда дорогой, по которой он должен идти один. Однако сейчас он вдруг понял, что она ужасающе коротка, и был потрясен этим банальным открытием. Зарин, по-прежнему наблюдавший за ним и достаточно хорошо знавший друга, догадался о ходе его мыслей и сказал в утешение:

– Но я по-прежнему с тобой, Ашок. И полк тоже.

Аш молча кивнул. Да, у него есть Зарин и есть полк, а когда ему разрешат вернуться в Мардан, там будет еще Уолли, и деревня Коды Дада находится всего в миле от границы, на расстоянии короткого перехода. Кода Дад, столь резко состарившийся… Вглядываясь в лицо спящего патана, Аш увидел на нем линии характера, вырезанные так же отчетливо, как линии морщин, проведенные временем: доброту и мудрость, твердость духа, честность и чувство юмора. Мужественное и спокойное лицо. Лицо человека, который много повидал на своем веку и примирился с судьбой, приняв все плохое и хорошее в ней как неотъемлемую часть существования – и неисповедимого замысла Божия.

Окинув мысленным взором собственные достижения в свете долгой, насыщенной событиями жизни Коды Дада, Аш с убийственной ясностью осознал, что в общем и целом они представляют собой короткий список плачевных неудач. Он начал с того, что выставил себя полным дураком, влюбившись в Белинду, и закончил тем, что потерял Джали. А в промежутке подвел Джорджа, показал себя недисциплинированным и не оправдавшим надежд офицером и – косвенно – стал причиной смерти Алаяра. Ведь если бы не его донкихотское поведение в истории с винтовками, Алаяр до сих пор был бы жив и, возможно, в данный момент благодушно болтал бы с Махду на задней веранде бунгало в Мардане.

Конечно, в противовес этому можно было сказать, что он спас жизнь Джоти, отомстил за смерть Хиралала и преуспел, спасая репутацию и казну Каридкота. Но это не возмещало горестного перечня прошлых неудач и того факта, что его короткий и страстный роман с Джали только сделает еще несчастнее участь, на которую она обрекла себя своей преданностью, – участь, о которой он не позволял себе думать.

У него осталось мало приятных воспоминаний о прошлом и еще меньше надежд на будущее. Но к первым всегда относился Кода Дад, источник мудрости и утешения, надежная опора. Кода Дад и Зарин, Махду и Уолли. Всего четыре человека из бессчетных миллионов, населяющих мир, но бесконечно важные для него. И он потеряет их всех. Когда Кода Дад с Зарином переправятся обратно через Инд, а Уолли через месяц уедет в Мардан, он не сможет последовать за ними, ибо они будут находиться на территории, закрытой для него до тех пор, пока разведчики не согласятся взять его обратно, что, насколько понимал Аш, может произойти еще не скоро, через годы. А коли так, значит, возможно, он видит Коду Дада в последний раз.

Что же касается Махду, он тоже стареет и слабеет, и если Кода Дад, непоколебимый, может протянуть еще долго в таком состоянии, то сколько же остается Махду, который не обладает и половиной жизненной силы старого патана, хотя равен ему по возрасту? Думать об этом было невыносимо. Однако Аш думал об этом сейчас, мрачно и безнадежно, видя свою жизнь подобием непрочного дома – пустого без Джали, – который некогда он собирался наполнить сокровищами. Дом, стоящий на четырех опорах, из коих две источены временем и едва ли прослужат долго… Когда две эти опоры упадут, как непременно случится однажды, возможно, стены еще устоят. Но если подломится и третья, положение станет отчаянным, а лишившись всех четырех опор, дом рухнет и развалится, явив взорам свою пустоту.

Голова Коды Дада качнулась и упала на грудь, и это движение разбудило его.

– Значит, в Гулкоте новый правитель, – сказал старик, продолжая разговор с того места, на котором задремал. – Это хорошо. При условии, что он пошел не в мать. Но если Богу будет угодно, отцовская кровь в нем окажется сильнее, а коли так, Гулкот… нет, ведь теперь княжество называется иначе. Я запамятовал новое название, но не важно. Для меня оно навсегда останется Гулкотом, и я всегда буду вспоминать о нем с теплым чувством. Покуда мать моих детей не умерла, мне славно жилось там. Хорошая жизнь… Да, хорошая жизнь. О! Вот и Хабиба. Я и не знал, что уже так поздно.

Когда солнце скрылось за холмами и воздух стал свежеть, Аш и Зарин вышли выгулять лошадей в пыльных сумерках, а возвратившись, обнаружили, что бегума пригласила к обеду нескольких старых друзей и приятелей своего брата, так что тем вечером возможности поговорить наедине им не представилось. Завтра было воскресенье, и, поскольку Зарину нужно было вернуться в Мардан вовремя, чтобы успеть подготовиться к построению в понедельник (в жаркий сезон оно проводилось в 5:30 утра), отец и сын собирались выехать вскоре после того, как стемнеет. Все трое провели этот день так же, как предыдущий, беседуя в комнате Коды Дада и отдыхая в знойные послеполуденные часы. Ближе к вечеру бегума прислала служанку сказать Зарину, что тетушка хочет поговорить с ним о возможной покупке земельного участка близ Хоти-Мардана, а Аш и Кода Дад поднялись на крышу подышать свежим воздухом, пока солнце спускается за горы в окрестностях Аттока.

Они впервые оказались наедине, а примерно через час Кода Дад уедет, и неизвестно, когда еще они свидятся. Но хотя Аш многое отдал бы за возможность обратиться к старшему другу за советом и утешением, как он часто делал в прошлом, в бытность свою ребенком в Гулкоте и младшим офицером в Мардане, он не находил в себе сил для этого. Проблема была слишком личной, рана еще кровоточила, и он боялся касаться ее, а потому болтал о разных пустяках – о предстоящем отпуске в Кашмире и о перспективе славной охоты – беззаботным веселым тоном, который обманул бы девяносто девять человек из ста, но нисколько не обманул Коду Дада.

Старый патан слушал и кивал, но хранил молчание. В небе запылало зарево заката, первое легкое дуновение вечернего ветра принесло из отдаленного города чуть слышный протяжный крик: «Ла илла-ха! Ил илла-хо!» – «Нет Бога, кроме Аллаха!» То был голос муэдзина, призывающего к молитве с минарета аттокской мечети, и Кода Дад поднялся на ноги, развернул маленький коврик, принесенный на крышу, обратился лицом в сторону Мекки и приступил к вечернему намазу.

Аш глянул вниз через парапет и увидел, что несколько домочадцев делают то же самое в саду, а старый носильщик совершает намаз на дороге за воротами. Минуту-другую он наблюдал, как они наклоняются вперед, касаются лбом земли, выпрямляются и снова низко наклоняются, бормоча традиционные для этого часа молитвы, а потом обратился лицом на северо-восток, где, сокрытая знойным маревом, пыльной пеленой и расстоянием, находилась Дур-Хайма. Но он не произнес обычные в таких случаях слова – древнюю индусскую молитву, выбранную им в далеком прошлом. Он собирался, но, прежде чем слова сформировались в уме, мысленный образ богини его детства поблек и растаял, и неожиданно для себя он стал думать о Джали.

Он сказал девушке, что будет думать о ней каждый день, однако старался не делать этого – отчасти потому, что мысли о Джали причиняли нестерпимую боль, но также и потому, что он твердо решил последовать совету ее дяди и оставить прошлое позади. Это было все равно что заложить засовами дверь и навалиться на нее всем телом, пытаясь сдержать напор прибывающей снаружи воды, и хотя отдельные струйки неизбежно просачивались сквозь щели у косяков и трещины в дверном полотне, до сих пор Ашу удавалось ограждать себя от самого страшного. Но сейчас вдруг засовы сорвались с креплений, дверь распахнулась, и он снова захлебнулся в той же яростной волне любви, муки и горечи утраты, какая нахлынула на него в палатке Кака-джи, когда он осознал, что воззвал к любимой в последний раз и потерпел поражение – и никогда больше не увидит Джали…

Кода Дад закончил молиться и повернулся к Ашу, который стоял спиной к нему, глядя на ведущую в Пинди дорогу и восточный горизонт, где полная луна медленно всплывала в небо, в то время как солнце садилось на пылающем, пыльном, золотом западе. Напряженность этой спины и нервные движения худых рук, судорожно сжимающихся в кулаки и снова разжимающихся, сказали Коде Даду больше, чем нарочитая беззаботность болтовни Аша, и старик тихо спросил:

– В чем дело, Ашок?

Аш быстро повернулся – слишком быстро, не успев придать лицу спокойное выражение, – и Кода Дад невольно ахнул, как ахает любой при виде физических страданий своего ближнего.

– Ай, дитя мое, неужто все так плохо?! – воскликнул Кода Дад, глубоко встревоженный. – Нет-нет, не лги мне! – Он вскинул ладонь, пресекая машинальные возражения Аша. – Недаром я знаю тебя с семи лет. И я не настолько ослеп, чтобы не видеть, что написано на твоем лице, и не настолько оглох, чтобы не слышать, что звучит в твоем голосе, и вдобавок не настолько стар, чтобы забыть собственную молодость. Кто она, сынок?

Аш изумленно уставился на него:

– Она?

– Ты забываешь, что прежде я уже видел тебя в похожем смятенном состоянии, – сухо произнес Кода Дад. – Тогда это была ребяческая любовь – детская глупость, не более того. Но сейчас… сейчас, мне кажется, твое чувство гораздо серьезнее, ибо ты уже не мальчик. Это Каири-Баи, верно?

Аш задохнулся и побледнел:

– Откуда вы… Но вы не можете… Ведь я не…

Он замолчал, и Кода Дад сказал, покачав головой:

– Нет, ты не выдал себя ни единым словом. Но то, что осталось непроизнесенным, заставило меня заподозрить, что дело неладно. Ты вел речь о двух невестах и младшую называл по имени, подробно описывал ее, рассказывал, что она говорила и делала. О старшей же упоминал только при необходимости, и тогда твой голос менялся, становился невыразительным и принужденным. А ведь речь шла о той самой Каири-Баи, которую все мы знали и которой ты обязан своим побегом из Хава-Махала. Однако ты почти ничего не рассказал о ней, словно она незнакомый тебе человек. Это говорит само за себя. Это – и перемена, произошедшая с тобой. Ничего другого быть не может. Я прав?

Аш криво улыбнулся:

– Вы всегда правы, отец. Но мне стыдно, что порой меня видно насквозь и что мое лицо и голос выдают меня с потрохами.

– Ты не должен стыдиться, – невозмутимо сказал Кода Дад. – Никто, кроме меня, ни о чем не догадался бы, да и я догадался потому лишь, что давно знаю и люблю тебя, и еще потому, что прекрасно помню былые дни. Не стану ничего выпытывать у тебя, но я за тебя тревожусь, сынок, и если я в силах чем-нибудь помочь тебе…

– Вы всегда мне помогали, – быстро сказал Аш. – Я полагался на вашу помощь в детстве и в бытность свою зеленым новобранцем. И я отлично знаю, что избежал бы многих неприятностей, если бы чаще следовал вашим советам.

– Тогда рассказывай, – произнес Кода Дад.

Он сел, скрестив ноги, на теплый камень и приготовился слушать, а Аш облокотился о парапет и, устремив взгляд на Инд, красно-золотой в последних лучах заката, рассказал все, что выпустил из своей истории накануне, умолчав единственно о событиях одной ночи…

Когда он закончил, Кода Дад вздохнул и сказал без видимой связи с услышанным:

– Ее отец отличался великой отвагой и обладал многими достоинствами, и он мудро правил своим народом, но не своими домочадцами. Здесь он проявлял слабость и леность, потому что не выносил женских слез, споров и ссор. Хай май! – Он помолчал, погрузившись в воспоминания о прошлом, а потом продолжил: – Однако он тоже никогда не нарушал обещаний. Дав слово, он держал его, как подобает раджпуту. Не приходится удивляться, что Каири-Баи поступила так же. Из твоего рассказа я понял, что она унаследовала от отца только хорошие черты. Сейчас случившееся представляется тебе великим горем, но со временем ты поймешь: для вас обоих было лучше, что она нашла в себе мужество сдержать свое слово, ведь если бы она поступила, как ты хотел, – и осталась бы в живых, в чем я сильно сомневаюсь, – вы не обрели бы счастья вместе.

Аш оторвался от созерцания темнеющей реки и резко спросил:

– Почему вы так говорите? Я бы сделал все – все возможное и невозможное.

И снова Кода Дад повелительно поднял жилистую руку, останавливая его:

– Не уподобляйся неразумному ребенку, Ашок. Я не сомневаюсь, что ты приложил бы все усилия к тому, чтобы она была счастлива. Но ты не в силах создать новый мир или повернуть время вспять. Это мог бы сделать лишь Единый Бог – при необходимости. А для вас это было бы совершенно необходимо! Сам я мало общался с твоими соплеменниками, но у меня есть сыновья и родственники, которые знают обычаи и нравы сахиб-логов. Имея уши, я слушал и многое узнал за годы, прошедшие после моего отъезда из Гулкота. И поскольку я не думаю, что все слышанное мною – ложь, ты, Ашок, сейчас выслушаешь меня. – Аш слабо улыбнулся и шутливо козырнул, но Кода Дад нахмурился, призывая к серьезности, и резко сказал: – Это не предмет для шуток, сынок. Давным-давно, когда компания-бахадур, – (он имел в виду Ост-Индскую компанию), – только начала править и в Индии еще не появились мэм-сахиб, сахибы брали в жены местных женщин и никто ничего не имел против. Но потом Компания разрослась и окрепла, британские корабли привезли сюда много мэм-сахиб, и мэм-сахиб стали осуждать принятые порядки, открыто презирая всех, кто знался с индийскими женщинами, а больше всего тех, кто состоял с ними в браке, и выказывая оскорбительное пренебрежение детям смешанной крови. Увидев это, жители Индии вознегодовали и тоже стали выступать против таких союзов, так что ныне и те и другие относятся к ним одинаково плохо. Посему ни соплеменники Каири, ни твои соотечественники не позволили бы вам сочетаться браком.

– Они не смогли бы помешать нам! – раздраженно выпалил Аш.

– Возможно. Но они попытались бы. И если бы ты настоял на своем и женился на Каири, то скоро обнаружил бы, что очень и очень немногие мэм-логи согласны общаться с ней, или приглашать ее к себе в дом, или позволять своим дочерям приходить к ней в дом. Никто не обращался бы с ней как с равной, даже ее соплеменники, которые тоже отказались бы знаться с ней и за глаза говорили бы о ней плохо, поскольку она, дочь раджи, вынуждена терпеть такое обхождение от женщин-ангрези, чьи родители далеко не столь знатного происхождения. Они презирали бы Каири так же, как презирает раджа и его высокородные подданные, потому что ее дед был фаранги, а мать полукровкой. Как ты и сам понял в Бхитхоре, ее соплеменники могут быть такими же жестокими, как твои. Подобная слабость свойственна всем народам, и дело здесь в инстинкте, который коренится в человеческой природе глубже, чем разум: недоверие чистокровных к полукровкам. Человек не в силах преодолеть его, и если бы ты забрал Каири с собой, то в самом скором времени обнаружил бы все это и обнаружил бы также, что здесь тебе не найти прибежища: твой полк не захотел бы взять тебя обратно, а другие полки не изъявили бы желания принять в свои ряды офицера, от которого отказались разведчики.

– Знаю, – устало сказал Аш. – Я тоже думал об этом. Но я человек небедный, и мы нашли бы счастье друг в друге.

– Не сомневаюсь. Но – если только вы не поселились бы в дикой местности или не создали бы для себя новый мир – у вас были бы соседи, коренные жители деревни или города, и для них вы навсегда остались бы чужеземцами. Вполне возможно, вы бы приноровились к их образу жизни, заслужили их дружбу и признание и в конечном счете зажили в мире и довольстве. Но терпимость – редкий цветок, который мало где растет и слишком легко вянет. Я знаю, сейчас твой путь труден, но, на мой взгляд, он наилучший для вас обоих. И если Каири имела мужество выбрать такой путь, неужто у тебя не хватит духу принять его?

– Я уже сделал это, – сказал Аш и сухо добавил: – Ничего другого не оставалось.

– Вот именно, – согласился Кода Дад. – А потому роптать нет смысла. Написанного в Книге Судеб не изменить. Лучше возблагодарить небо за все хорошее, чем попусту тратить время на бесплодные сожаления о том, чего получить нельзя. В жизни много радостей, помимо обладания одной женщиной или одним мужчиной, – это даже ты должен понимать. Будь иначе, сколь печальным и безотрадным был бы мир для очень и очень многих, кто по невезению, или из-за внешней непривлекательности, или по любой другой причине так никогда и не находит свою любовь! Тебе повезло больше, чем ты думаешь. А теперь, – твердо сказал Кода Дад, – мы поговорим на другие темы. Час уже поздний, и мне нужно многое сказать тебе перед отъездом.

Аш ожидал, что старик заговорит об общих знакомых из приграничных деревень, но вместо этого он завел речь о далеком Кабуле, где, по его словам, в последнее время развелось много агентов и шпионов рус-логов и в городе даже получила хождение шутка, что из каждых пяти встреченных на улице человек один является слугой русского царя, двое работают на него за деньги, а двое оставшихся мечтают заняться тем же самым. Эмир Шир Али не питал особой любви к британцам, и, когда лорд Нортбрук, недавно ушедший в отставку генерал-губернатор, отказался дать ему твердые гарантии покровительства, эмир обратился к России. По этой причине в последние три года отношения между Британией и Афганистаном испортились, что вызывает тревогу.

– Надо надеяться, новый лат-сахиб сумеет прийти к взаимопониманию с эмиром, – сказал Кода Дад. – Иначе неизбежно вспыхнет вторая война между афганцами и раджем, а ведь первая должна была показать обеим сторонам, что ни одна из них не может извлечь выгоду из подобного конфликта.

Аш с улыбкой заметил, что, по словам дяди Каири Рао-сахиба, никто не учится на ошибках родителей, а тем более дедов. Все люди, когда судят задним числом, убеждены, что поступили бы разумнее, и в попытке доказать это либо повторяют старые ошибки, либо совершают новые, которые станут осуждать их дети и внуки.

– Он сказал мне, – продолжил Аш, – что старики все забывают, а молодые воспринимают события, случившиеся задолго до их рождения, как древнюю историю, как дела давно минувших дней, которые, естественно, велись неправильно, поскольку все принимавшие в них участие – как можно заключить, глядя на оставшихся в живых, – были либо седовласыми подагриками, либо плешивыми старыми болванами. Иными словами, их собственными родителями, бабками и дедами, дядьями и тетками.

Кода Дад нахмурился, недовольный легкомысленным тоном Аша, и сказал довольно резко:

– Можешь смеяться, но было бы неплохо, если бы все те, кто, как я, помнит первую войну с афганцами, и все те, кто, как ты и мой сын Зарин, тогда еще не родились, поразмыслили бы хорошенько над тем конфликтом и его последствиями.

– Я читал о нем, – беспечно ответил Аш. – Не очень приятная история.

– Приятная! – возмущенно фыркнул Кода Дад. – Да уж, приятного в ней было мало, и все принимавшие в ней участие серьезно пострадали. Не только афганцы и ангрези, но и сикхи, джаты, пенджабцы и многие другие, служившие в огромной армии, посланной раджем против отца Шир Али, эмира Дост Мухаммеда. Та армия одержала великую победу, истребив несметное множество афганцев и заняв Кабул, где они оставались два года и, несомненно, собирались оставаться гораздо дольше. Однако в конечном счете им – почти семнадцати тысячам мужчин, женщин и детей – пришлось покинуть город и отступить через горы. И как по-твоему, сколько из них добралось до Джелалабада? Один! Всего один из всей огромной армии, выступившей из Кабула в год рождения моего сына Авал-шаха. Все остальные, за исключением нескольких, взятых в плен сыном эмира, погибли в горах, зверски убитые племенами, которые набросились на них, точно волки на стадо овец, ибо тогда стояла снежная зима и они ослабли от холода. Месяца через четыре мой отец проезжал той дорогой и видел кости, сплошь усыпавшие горные склоны на протяжении многих миль, словно…

– Я тоже видел, – сказал Аш. – Даже спустя много лет они по-прежнему остаются там. Но все это случилось в далеком прошлом, так с какой стати вам беспокоиться? Что вас тревожит, бапу-джи?

– Многое, – сдержанно ответил Кода Дад. – Например, история, только что мной поведанная. Она произошла не так уж давно, еще живы многие люди, видевшие то, что видел мой отец, и наверняка есть другие, гораздо моложе меня, которые принимали участие в той резне и впоследствии рассказывали о ней своим детям и внукам.

– Ну и что с того? В этом нет ничего странного.

– Оно так, конечно. Но почему вдруг сейчас, спустя годы, история об истреблении той армии снова рассказывается в городах, деревнях и семействах по всему Афганистану и в граничащих с ним местностях? Я сам слышал ее раз двадцать за последние несколько недель, и это не предвещает ничего хорошего: она порождает самомнение и самоуверенность, побуждая наших молодых мужчин презирать радж и недооценивать его могущество и силу его армий. И любопытно еще одно: рассказчик почти всегда не местный житель. Проезжий купец, или повиндах, или странствующий нищий, или совершающий паломничество праведник, или человек, останавливающийся на ночлег по пути к родственникам, живущим в другой части страны. Эти пришельцы умело рассказывают историю, оживляя ее в памяти людей, которые впервые услышали ее в возрасте десяти, двадцати, тридцати лет и почти забыли, но теперь пересказывают друг другу, исполняются гордости и ведут всякие бредовые разговоры. Я начал задаваться вопросом, не стоит ли за этим что-нибудь. Какой-нибудь план… или некий человек.

– Например, Шир Али или русский царь? – предположил Аш. – Но зачем? Шир Али невыгодно развязывать войну с Британией.

– Верно. Но возможно, этого хочется рус-логам. Тогда Шир Али поспешит вступить в союз с ними, дабы иметь возможность призвать их на помощь в случае надобности. На границе всем известно, что рус-логи уже захватили значительную часть ханских территорий, а если они надежно укрепятся в Афганистане, как знать, не используют ли они его однажды в качестве плацдарма для завоевания Индии? Мне, например, совершенно не хочется, чтобы на смену раджу пришли рус-логи, хотя, честно говоря, дитя мое, я был бы очень рад, если бы радж убрался из нашей страны и власть снова перешла в руки тем, кому она принадлежит по праву, – уроженцам Индии.

– Вроде меня, – с ухмылкой заметил Аш.

– Перестань! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: коренным жителям, чьим предкам принадлежала эта земля, а не чужеземным завоевателям.

– Таким, как Великий Могол Бабур и прочие последователи Пророка? – насмешливо спросил Аш. – Они тоже были чужеземцами, завоевавшими страну индов, так что, если радж уберется отсюда, вполне возможно, коренные жители, чьим предкам принадлежала эта земля, в следующую очередь изгонят всех мусульман.

Кода Дад вскипел негодованием, но потом, осознав справедливость замечания, разом остыл и с невеселым смехом сказал:

– Признаюсь, об этом я не подумал. Да, конечно. Мы с тобой оба чужеземцы: я – патан, а ты… ты и не индиец, и не британец. Но мусульмане пришли сюда много веков назад, и Индия стала для них родиной – единственной, какую они знают. Они укоренились здесь слишком глубоко, их не выкорчевать, а посему… – Он осекся и нахмурился. – С чего вдруг мы завели речь на эту тему? Я говорил об Афганистане. Меня тревожат события, назревающие по ту сторону границы, Ашок, и если ты можешь шепнуть словечко на ухо людям, облеченным властью…

– Кто – я? – перебил Аш и расхохотался. – Бапу-джи, вы шутите, наверное. Да кто же станет меня слушать?

– Разве в Равалпинди нет бара-сахибов, полковников-сахибов и генералов-сахибов, которые прислушаются к тебе?

– К младшему офицеру? К человеку, не располагающему никакими доказательствами?

– Но я сказал тебе…

– Что какие-то люди ходят по деревням в пограничных местностях, рассказывая историю о событиях, случившихся еще до моего рождения. Да, я знаю. Но сведения, полученные из вторых рук, не являются доказательством. Мне потребуется больше, чтобы мне поверили, гораздо больше. Без этого надо мной просто посмеются, а более вероятно, резко выговорят мне за то, что я отнимаю у них драгоценное время базарными сплетнями, и заподозрят в попытке выставиться.

– Но безусловно, – настаивал Кода Дад, несколько озадаченный, – твое начальство в Равалпинди должно очень благоволить к тебе сейчас, после того как ты с честью выполнил столь трудную миссию. Не будь они высокого мнения о тебе, то не выбрали бы тебя для такого задания.

– Здесь вы ошибаетесь, отец, – горько сказал Аш. – Они выбрали меня только потому, что таким образом получали возможность отослать меня подальше от моих друзей и от границы. И еще потому, что хиндустани – мой родной язык, а для данного дела требовался человек, свободно говорящий на нем. Вот и все.

– Но теперь, когда ты вернулся, успешно справившись со всем…

– Теперь, когда я вернулся, они должны найти еще какой-нибудь способ избавиться от меня до той поры, пока мой полк не согласится взять меня обратно. Я для них настоящая головная боль. Нет, бапу-джи, вам лучше попросить Зарина поговорить с Бэтти-сахибом или командующим. Его, по крайней мере, выслушают, а меня и слушать не станут.

– И что я должен сказать Бэтти-сахибу? – раздался позади них голос Зарина.

Он поднялся по каменной лестнице бесшумно, поскольку Фатима-бегума не позволяла носить обувь в доме.

– Биллах! К старости я совсем оглох, – с досадой сказал Кода Дад. – Хорошо, что у меня нет врагов, ведь даже малое дитя может подкрасться ко мне без всякого труда. Я не услышал твоих шагов, а Ашок, который должен был услышать, говорил так громко, что слышал только свои глупые речи.

Зарин и Аш с ухмылкой переглянулись, и Аш сказал:

– Увы, бапу-джи, они отнюдь не глупые. Я по-прежнему остаюсь в немилости у начальства как в Равалпинди, так и в Мардане, и, пока я не отбуду наказания, они не станут считаться с моим мнением. К тому же они наверняка уже знают все это. У них шпионы повсюду – во всяком случае, должны быть.

– О чем идет речь? – спросил Зарин, садясь рядом с отцом. – О чем они наверняка уже знают?

– Твой отец, – ответил Аш, – говорит, что в Афганистане назревают волнения, и он опасается, что, если не пресечь их в корне, это может привести к заключению союза между эмиром и рус-логами, что, в свою очередь, приведет к войне.

– И отлично! Война нам не повредила бы, – оживился Зарин. – Мы слишком долго изнывали от безделья, пора снова дать нам возможность повоевать. Но если сиркар опасается, что Шир Али позволит рус-логам взять власть в Кабуле, значит они ничего не знают ни об эмире, ни о его подданных.

– Это верно, – согласился старик. – И если новый лат-сахиб, – (он имел в виду лорда Литтона, ставшего преемником лорда Нортбрука на посту вице-короля и генерал-губернатора), – поддастся на уговоры действовать осторожно, проявляя терпение, дружелюбие и крайнее благоразумие в решении проблем с эмиром и народом Афганистана, тогда, возможно, все обойдется. Но если его советники будут продолжать нынешнюю политику, я уверен, дело закончится войной. И хотя в молодости я тоже находил наслаждение в битвах и опасности, теперь, став стариком, я не хочу видеть, как горят деревни, вытаптываются хлебные поля и повсюду лежат непогребенные тела еще недавно живых людей – корм для лис и стервятников.

– Муллы говорят, что ни один человек не умирает раньше положенного срока, – мягко заметил Зарин. – Наши судьбы предначертаны.

– Возможно, – согласился Кода Дад без особой уверенности. – Но в последнее время я стал сомневаться в этом, ибо разве может мулла – или даже сам Пророк – в полной мере постичь замысел Божий? Кроме того, есть еще одно: у меня по-прежнему три сына – я считаю присутствующего здесь Ашока своим сыном, – и все они джаваны, служащие в полку, который одним из первых отправят сражаться, коли вспыхнет новая война с Афганистаном. Можете сказать, что с возрастом я обабился, но мне бы не хотелось, чтобы они погибли в расцвете лет, не увидев, как их сыновья достигают зрелости и производят на свет многочисленное потомство. Пусть лучше они умрут в глубокой старости и полном довольстве… как умру я, их отец.

– Не бойтесь, бапу-джи, – утешительно произнес Аш, наклоняясь и прикасаясь к стопам старика. – Поднимется ветер и разгонит грозовые тучи, и вы снова обретете спокойствие духа, тогда как трое ваших сыновей будут кусать ногти от безделья и ссориться с друзьями за неимением врага, с которым можно сразиться.

– Отстань! – проворчал Кода Дад, готовясь подняться на ноги. – Ты ничем не лучше Зарина. Война представляется тебе всего лишь игрой или возможностью получить повышение и стяжать славу.

– И захватить добычу, – со смехом добавил Аш. – Не забывайте о добыче, отец. Я провел восемь дней в Кабуле, разыскивая Дилазах-хана, и это богатый город.

Он протянул руку, желая помочь старику, но Кода Дад оттолкнул ее и встал сам, после чего поправил тюрбан и строго заметил, что молодые слишком легкомысленны и не выказывают старшим должного уважения.

– Давайте спустимся вниз. Нам пора поесть, так как мне еще надо повидаться с сестрой и немного поспать перед отъездом.

Они втроем поели в открытом дворе, а потом пошли засвидетельствовать свое почтение Фатиме-бегуме и поблагодарить ее за радушие. Старая дама занимала их болтовней час с лишним, прежде чем отпустила спать. В полночь, разбуженные слугой, они встали, оделись и, покинув гостеприимный дом, поехали вместе через Атток к понтонному мосту.

В ярком свете полной луны Инд широко разливался перед ними подобием расплавленного серебра, и голос «отца рек», как всегда, наполнял ночь, бормоча и хихикая между привязанными лодками, которые резко дергались и покачивались под напором могучего потока, и поднимаясь до неумолчного громового рокота ниже по течению, где ущелье сужалось. Вести беседу в таком шуме было трудно, и никто из троих не пытался заговорить. В любом случае они уже все сказали друг другу, и когда все трое спешились у моста, чтобы обняться на прощание, как принято у сыновей и братьев в пограничной местности, они сделали это без слов.

Аш помог Коде Даду снова сесть в седло, обеими руками взял ладонь старика и на несколько долгих мгновений прижал ее к своему лбу, а потом отпустил и отступил в сторону, пропуская двоих всадников к мосту. Лошадиные копыта громко застучали по смоленым доскам, точно барабан забил контрапунктом к реву и смеху реки. Но звук этот быстро пошел на убыль и очень скоро потонул в шуме воды.

Часовой на посту у моста широко зевнул и зажег дешевую самокрутку, купленную на местном базаре. Лошадь Аша, недовольная внезапным шипением серной спички и короткой вспышкой огня, вскинула голову, всхрапнула и прянула в сторону. Но Аш не пошевелился. Он дождался, когда два всадника благополучно достигнут противоположного берега и поднимутся по откосу, и увидел, как мужчина повыше прощально вскидывает руку, а другой придерживает лошадь и оборачивается. С такого расстояния разглядеть его лицо было невозможно, но яркий свет луны позволил увидеть знакомый наставительно-предостерегающий кивок. Аш улыбнулся и в ответ поднял вверх обе руки, показывая, что понял смысл жеста и принял к сведению. Кода Дад снова кивнул, на сей раз удовлетворенно, а в следующий миг отец и сын поскакали дальше. Аш провожал их взглядом, пока они не достигли поворота Пешаварской дороги и не исчезли в тени холмов.

– Так, значит, вы не поехали со своими друзьями? – лениво спросил часовой.

Несколько мгновений казалось, будто Аш не услышал вопроса, но потом он повернулся и медленно проговорил:

– Нет… нет, я не могу поехать с ними…

– Какая жалость, – равнодушно посочувствовал часовой и снова зевнул.

Аш пожелал ему доброй ночи и, вскочив на норовистую лошадь, поехал обратно к дому бегумы, где собирался провести остаток ночи и бо́льшую часть следующего дня.

Наутро старая дама прислала за ним, и они проговорили более часа – вернее, говорила бегума, а Аш, отделенный от нее все тем же потрепанным древним чиком, слушал и изредка отвечал на вопросы. Остальное время он был предоставлен самому себе, обрадованный этим обстоятельством, дававшим желанную возможность спокойно поразмыслить над тем, что сказал Кода Дад по поводу Анджали. Вскоре после восхода луны Аш покинул дом бегумы, находясь в лучшем расположении духа и более умиротворенном настроении, чем когда-либо за последние много недель. Он не погонял лошадь, но проехал шестьдесят с лишним миль неспешным шагом и, переодевшись в свое платье в зарослях тростника, вернулся в гостиницу по Марийской дороге задолго до захода луны. Температура воздуха у него в комнате была далеко за тридцать пять градусов, а опахало не работало, но он провел там весь день и на следующее утро уехал в Мари, к сосновым лесам и свежему горному ветру.

Уолли присоединился к нему днем позже, и они вдвоем добрались пешим ходом до Кашмира через Домел и Джеламское ущелье и провели там месяц, живя в палатках и охотясь в горах за Сопором. За это время Уолли отрастил недолговечную бородку, а Аш – внушительные кавалерийские усы.

То были чудесные, безмятежные дни. Погода стояла превосходная, и у них было неисчерпаемое множество предметов для разговора и обсуждения. Но хотя Аш, опять ни словом не обмолвившись о Джали, довольно подробно рассказал Уолли о своем посещении дома Фатимы-бегумы, он, как ни странно (или, наоборот, вполне естественно, если учесть его поглощенность личными проблемами), не упомянул об опасениях Коды Дада, связанных с тревожной обстановкой по другую сторону границы. Он просто забыл, потому что не придал особого значения словам старика: на границе всегда неспокойно, а дела Афганистана интересовали его гораздо меньше, чем свои собственные.

В середине июля погода испортилась, и после трех дней проливного дождя и непроглядного тумана на горном склоне Аш и Уолли спешно отступили к Шринагару, где разбили палатки в чинаровой роще рядом с городом и подготовились к обратному путешествию на тонге по проселочным дорогам – перспектива долгого пешего похода под нескончаемым ливнем нисколько не прельщала.

После терпкого, напоенного хвойным ароматом горного воздуха Шринагарская долина показалась неприятно жаркой, душной и сырой. Сам город представлял собой неряшливое скопление ветхих деревянных домишек, грязных улочек и узких каналов, которые воняли, как открытые сточные канавы, и зачастую таковыми являлись. Но озеро Дал сверкало белоснежными лотосами и пестрело сине-зелено-золотым мельтешением бесчисленных зимородков и пчелоедов. Аш с Уолли купались, бездельничали, объедались вишнями, персиками, тутовыми ягодами и дынями, которыми славилась долина, и гуляли в Шалимаре и Нишате – восхитительных садах, разбитых на берегу Дала могольским императором Джахангиром, сыном Акбара Великого.

Однако слишком скоро, как любое приятное время, беззаботные, золотые от солнца дни подошли к концу, и друзья потащились в громыхающей тонге по проселочной дороге к Барамуле, расположенной при входе в долину, а оттуда двинулись в горы, под проливной дождь, проехали по широким скалистым ущельям и сосновым лесам, по улочкам горных деревушек и по тропам, представлявшим собой всего лишь узкие выступы, вырубленные на склонах, которые почти отвесно спускались с высоты трехсот футов к вздувшейся реке Джелам, с ревом несущей свои вспененные бурные воды.

Они нисколько не огорчились, снова вернувшись в Мари и получив возможность отоспаться в сухих и удобных постелях. Мари тоже окутывала пелена тумана и проливного дождя. Но по мере дальнейшего тряского путешествия по петляющей горной дороге облака постепенно редели и воздух становился все теплее, и задолго до того, как они достигли равнин, снова установилась нещадная жара.

Махду уже вернулся из отпуска, проведенного в родной деревне Мансере под Абботтабадом, и чувствовал себя, по его словам, хорошо отдохнувшим и полным сил. Но хотя внешне он почти не изменился, было ясно: долгое путешествие в Бхитхор и стремительное возвращение оттуда в самый разгар жары не прошли для него бесследно и он, как и Кода Дад, начинает чувствовать возраст. Махду привез с собой молодого родственника – добродушного долговязого шестнадцатилетнего парня с изрытым оспой лицом, который отзывался на имя Кадера и, по словам Махду, обещал со временем стать хорошим поваром.

– Раз уж мне надо взять ученика, так лучше пусть это будет мой родич, чем какой-нибудь мальчишка, которому нельзя доверить даже вскипятить воду, не говоря уже о том, чтобы приготовить обед!

В бунгало стоял затхлый запах плесени и светильного масла и всепобеждающий аромат цветов – садовник поставил во все свободные кувшины пышные букеты ноготков и цинний, – а на столике в прихожей лежала куча писем, главным образом из Англии, адресованных Уолли. Но два из них, написанные не по-английски, пришли на имя Аша, и оба были отправлены более шести недель назад и содержали описание торжеств и празднеств, сопровождавших церемонию возведения на престол нового махараджи Каридкота. Одно было от Кака-джи, другое от Мулраджа, и оба корреспондента снова благодарили Аша за услуги, оказанные махарадже и княжеству, а также передавали приветы от Джоти, который, похоже, пребывал в хорошем настроении и добром здравии и спрашивал, когда сахиб сможет посетить Каридкот. Но если не считать слов признательности за оказанные услуги, в письмах ни словом не упоминалось о Бхитхоре.

«А чего, собственно говоря, я ожидал?» – подумал Аш, складывая и убирая листы мягкой бумаги ручной работы. Для Каридкота эта глава жизни закончилась, и не имело смысла листать страницы назад, когда впереди еще столько интересного. Кроме того, в Индии почта по-прежнему работала медленно и с перебоями, а расстояние между Каридкотом и Бхитхором примерно равнялось расстоянию, отделяющему Лондон от Вены или Мадрида. Да и вряд ли раджа после своей неудачной попытки обмануть покойного махараджу пожелает вступить в переписку с его преемником или порекомендует сделать это сестрам Джоти.

В первый же вечер по возвращении из отпуска Уолли предложил заглянуть в клуб, чтобы повидаться с товарищами и узнать последние гарнизонные новости, но, поскольку Аш предпочел остаться и поболтать с Махду, он ушел один и вернулся через два часа с нежданным гостем – Уиграмом Бэтти, который тоже возвращался из отпуска и остановился проездом в Равалпинди.

Лейтенант Бэтти провел отпуск за охотой на границе Пунча. Уолли столкнулся с Бэтти на Центральном бульваре и, узнав, что он собирается провести несколько дней в Пинди, убедил его, что у них в бунгало он устроится гораздо удобнее, чем в клубе (это не совсем соответствовало действительности), после чего с ликованием привел домой гостя. Хотя Аш по-прежнему стоял выше всех во мнении Уолли, сразу вслед за ним шел Уиграм – не только потому, что он был приятным и всеми любимым офицером, но еще и потому, что его старший брат Квентин, убитый в ходе боевых действий во время Восстания, занимал особую нишу в личном зале славы Уолли.

Квентин Бэтти принимал участие в знаменитом походе к Делийской гряде, когда разведчики в самую жару покрыли почти шестьсот миль за двадцать два дня, по дороге взяв приступом занятую повстанцами деревню, и вступили в бой через полчаса после прибытия к гряде, даром что совершили с рассвета тридцатимильный переход. То сражение стало первым и последним в жизни Квентина. Он получил смертельное ранение («Доблестный Бэтти всегда в первых рядах», – написал капитан Дейли в своем дневнике тем вечером) и скончался через несколько часов, с последним вздохом пробормотав слова знаменитого римлянина: «Dulce et decorum est, pro patria mori»[37].

Уолли, сам патриот и романтик, был глубоко тронут этой историей и полностью одобрил чувства умирающего офицера. Он тоже считал, что погибнуть за родину – великая честь, и в его глазах братья Квентина, Уиграм и Фред, ныне оба служившие в Корпусе разведчиков, не только были, как он выражался, чертовски славными малыми, но и источали золотое сияние отраженной славы.

Уиграм, со своей стороны, проникся симпатией к молодому Уолтеру Гамильтону с первой минуты знакомства, состоявшегося более полутора лет назад, и уже одно это делало честь характеру и личности Уолли, если принять во внимание, что познакомил их Аш, которого Уиграм считал своенравным сверх всякой меры, в то время как молодой Гамильтон явно видел в нем героя, а вовсе не исключительно трудного и непокорного младшего офицера, который, по мнению старших по званию (а Бэтти принадлежал к их числу), лишь чудом избежал увольнения со службы.

При данных обстоятельствах Уиграма можно было бы простить, если бы он решил поменьше общаться с протеже Панди Мартина. Но очень скоро Бэтти понял, что в отношении молодого человека к Аштону нет ничего рабского и что его восхищение другом не означает готовности слепо подражать ему во всем и повторять его подвиги. Может, Уолтер и витал в облаках, но при этом твердо стоял обеими ногами на земле и имел голову на плечах. «Славный мальчик, – думал Уиграм. – Из него получится отличный офицер-пограничник, за которым солдаты пойдут в огонь и воду. Он всегда будет впереди… как Квентин». Уиграм старался по возможности чаще видеться с прапорщиком Гамильтоном, когда приезжал в Равалпинди по делам службы или развлечения ради, и так тепло отзывался о нем в разговорах с командующим и заместителем командующего, что в первую очередь именно благодаря его стараниям Уолтер получил назначение в Корпус разведчиков.

Аш знал, что Уиграм, будучи образцовым служакой, имеет к нему известные претензии, и, хотя они были в довольно хороших отношениях и в целом ладили друг с другом, Уиграм наслаждался именно обществом Уолтера, в чьем присутствии уравновешенный и сдержанный брат Квентина раскрывался с лучшей стороны: непринужденно болтал, весело смеялся и вообще держался так, словно он тоже молодой прапорщик.

Наблюдая за их оживленной беседой, Аш радовался визиту Уиграма. В любое другое время он, возможно, почувствовал бы укол ревности, видя нескрываемое восхищение, с каким Уолли относился к старшему мужчине, и осознавая, что в течение восьми месяцев его отсутствия эти двое явно часто виделись и стали близкими друзьями. Но Аш не был готов к этим последним нескольким дням в бунгало, где в комнатах повсюду валялись вещи, напоминающие о скором отъезде Уолли и об одиночестве, которое за ним последует, и присутствие Уиграма помогало скоротать время и облегчало тяжесть расставания с единственным настоящим другом из числа людей одной с ним крови.

Он радовался и за Уолли: поскольку Уиграм отбывал из Равалпинди в один с ним день, они поедут вместе, а значит, Уолли не только проделает путь в компании приятного спутника, но и прибудет в Мардан в обществе одного из самых популярных офицеров корпуса. Одно это гарантирует ему хорошее начало, а его собственные достоинства вкупе с похвальными рекомендациями, которые Зарин привезет в полк, сделают все остальное.

Аш не опасался за будущее Уолли в Корпусе разведчиков. Мальчик родился под счастливой звездой и однажды прославит свое имя. Как некогда мечтал прославить свое имя сам Аш.

После отъезда Уолли бунгало казалось очень тихим, и по утрам из ванной комнаты больше не доносились воинственные гимны. Оно стало невыносимо пустым – пустым, слишком большим и удручающе запущенным.

Аш вдруг заметил, как сильно обветшало их жилище и насколько убоги предметы обстановки, которые они с Уолли брали внаем за непомерную ежемесячную плату у базарного поставщика. Раньше он считал бунгало достаточно комфортным и, несмотря на отдельные явные недостатки, даже уютным. Но теперь оно казалось грязным и унылым, а стоящий в нем запах плесени, пыли и мышей раздражал до крайности. Комната, прежде служившая спальней и кабинетом Уолли, успела принять такой вид, словно в ней уже много лет никто не жил, и единственным свидетельством, что Уолли спал здесь когда-либо, был валявшийся на полу клочок бумаги – похоже, обрывок счета из прачечной.

Окинув взглядом эту пустую комнату, Аш почувствовал неприятную уверенность, что навсегда потерял Уолли. Они еще встретятся и, конечно, будут довольно часто видеться друг с другом в будущем, когда он получит разрешение вернуться в полк. Но с течением времени и событий тесные узы дружбы, связывающие их, неминуемо ослабнут. Уолли найдет других и более достойных людей, заслуживающих восхищения, например Уиграма, а поскольку он обречен вызывать у всех приязнь и повсюду заводить друзей, то станет крайне популярным офицером и весьма ценным человеком в корпусе. Аш был не настолько низкого мнения о нем, чтобы предполагать, что старая дружба утратит для него смысл, когда появятся новые друзья, однако качество ее непременно изменится в силу разных обстоятельств, занятости и того, что на казенном языке называлось неотложными делами службы.

Утро выдалось хмурым, пасмурным. Порыв ветра – предвестника одного из муссонных ливней, периодически затапливающих равнины, – пролетел по покинутой комнате, всколыхнув чики и принеся с веранды облачко пыли и сухих листьев мелии. Скомканный клочок бумаги – единственный след проживания Уолли здесь – подкатился по циновке к ногам Аша, и он поднял его, разгладил и увидел, что это не счет из прачечной. Поэт бегло записывал рифмы: «Томление, упоение, горение, смятение, исступление? Стремление, пере…»

«„Пере…“? „Переплетение“? – подумал Аш, внутренне улыбаясь. – Или что-нибудь более экзотическое, например „перевоплощение“?» (Стихи Уолли пестрели подобными словами.) Ашу стало любопытно, к кому он обращался на сей раз и встретит ли он когда-нибудь девушку, которая возбудит в нем не мимолетную страсть, но навсегда пленит его сердце. Почему-то он не мог представить Уолли степенным и здравомыслящим отцом семейства. Страдающим от безнадежной любви поклонником – да. Но поклонником, который не особо усердствует в своих стараниях добиться благосклонности и нисколько не стремится вызвать слишком серьезное ответное чувство, предпочитая поклоняться некоему недосягаемому идеалу.

«Дело в том, – размышлял Аш, – что Уолли нравится ухаживать за хорошенькими девушками и строчить стихи, в которых он сетует на жестокость возлюбленных или воспевает их брови, ножки и смех, но на этом все и заканчивается. По-настоящему он любит только славу. Военную славу, да поможет ему Бог. Покуда он не избавится от этого, ни у одной девушки нет шанса. Ох, ладно, это у него неизбежно пройдет в скором времени, как и дружба со мной, полагаю».

Аш перевернул клочок бумаги и увидел на обратной стороне текст, написанный на персидском. Очевидно, Уолли переводил отрывок из «Бытия», и Ашу пришло в голову, что этот измятый клочок бумаги довольно точно характеризует мальчика, одновременно свидетельствуя о его набожности, попытках стихотворства, волокитстве и твердой решимости сдать экзамен по языкам с отличием. Перевод оказался на удивление хорошим. Прочитав написанные изящной арабской вязью строки, Аш понял, что Уолли занимался даже усерднее, чем он думал…

«И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его. И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Едема»[38].

Аш содрогнулся, быстро скомкал клочок бумаги и отбросил в сторону, словно обжегшись. Несмотря на полученное в детстве воспитание, он не отличался особым суеверием и не слишком верил в приметы. Но Кода Дад говорил о назревающих в Афганистане волнениях и был встревожен возможностью новой афганской войны, поскольку пограничные полки будут брошены в бой первыми. А жители пограничных областей и всей Центральной Азии считали, что Кабульская равнина является землей Каина – той самой землей Нод, лежащей к востоку от Эдема, – и что кости Каина покоятся под холмом к югу от Кабула, который, по слухам, он и основал.

Связь здесь, конечно, представлялась притянутой за уши, и то, что Уолли выбрал для перевода именно этот отрывок, вряд ли было случайностью: он недавно читал мемуары первого могольского императора Бабура и, очевидно, достаточно заинтересовался этой легендой, чтобы прочитать данную историю в «Бытии», а позже использовать ее для упражнения по переводу. «Тут нет ровным счетом ничего необычного», – решил Аш, устыдившись своего суеверного страха. Но все равно он жалел, что прочитал эти строки. Та часть его существа, которая была и навсегда останется Ашоком, увидела в них зловещее предзнаменование, и весь западный скептицизм Пелам-Мартинов или английской частной школы оказался бессилен до конца убедить его в нелепости подобной мысли.

Второй порыв ветра загнал маленький комок бумаги под хлопающий чик и унес через веранду на пустынный пыльный двор – и последнее свидетельство недавнего присутствия Уолли в доме исчезло. Когда Аш закрывал дверь, спасаясь от вихрящихся клубов пыли, на землю упали первые дождевые капли, а в следующий миг свет дня померк и мир наполнился ревом низвергающихся с неба потоков воды.

34

Ливень продолжался до конца недели. Он прибил пыль, охладил воздух и вынудил змей покинуть свои жилища: прежде они обитали в норах под бунгало и среди корней деревьев, а теперь поселились в ванных комнатах и среди цветочных горшков на веранде, откуда впоследствии были изгнаны слугами с громким криком и шумом.

К сожалению, изгнать капитана Лайонелла Кримпли, в понедельник въехавшего в бунгало вместо Уолли, не представлялось возможным. Тогда в Равалпинди было плохо с жильем, и если бы к Ашу подселили не Кримпли, так еще кого-нибудь. Впрочем, ему казалось, что практически любой другой сосед устроил бы его больше.

Лайонел Кримпли был на добрых десять лет старше Аша и считал, что старшинство звания дает ему право на лучшее жилье. Он очень возмущался необходимостью делить бунгало с младшим офицером и не скрывал этого, как не скрывал и того, что ему не нравится решительно все в стране, которую он выбрал местом службы, и что он считает местных жителей людьми низшего сорта, независимо от ранга или общественного положения. Он пришел в неподдельный ужас, когда через несколько дней после прибытия услышал доносящиеся из комнаты Аша голоса и смех, а войдя туда без стука, обнаружил, что хозяин весело болтает со своим поваром, который в довершение ко всему – подумать только! – курит кальян.

Справедливости ради следует сказать, что Кримпли решил, будто Аша нет дома, а слуги, воспользовавшись отсутствием господина, рассиживают без дела у него в комнате и чешут языками. Он извинился за вторжение и вышел прочь с невыразимо потрясенным видом, а вечером в клубе описал сей постыдный эпизод своему другу одинаковых с ним взглядов, некоему майору Райксу, с которым свел знакомство, когда их полки стояли в Мируте.

Майор Райкс сказал, что нисколько не удивлен: до него доходили очень странные слухи о молодом Панди Мартине.

– Если хотите знать мое мнение, этот малый совершенно не внушает доверия, – заявил майор Райкс. – Во-первых, слишком хорошо болтает на местном наречии. Заметьте, я нисколько не возражаю против умения достаточно сносно изъясняться на нем, но не вижу необходимости знать язык настолько хорошо, чтобы сойти за туземца, коли тебя покрасят в черный цвет.

– Совершенно верно, – согласился Лайонел Кримпли, который в свое время сдавал экзамен по языку, как положено всем офицерам индийской армии, но с той поры нисколько не пополнил скудный словарный запас и не избавился от ярко выраженного английского акцента.

– Так или иначе, – продолжал майор Райкс, воодушевленный темой разговора, – панибратство с черномазыми не доведет нас, англичан, до добра. События пятьдесят седьмого года могут повториться, если мы не постараемся внушить туземцам должного уважения к нам. Знаете, вам стоит поговорить с молодым Панди Мартином. Да-да, самое время поговорить с ним, раз он уже начал водить дружбу с нокер-логами.

Капитан Кримпли счел совет дельным и последовал ему при первом же удобном случае. Аш, который, по счастью, прежде не сталкивался с подобной точкой зрения, ибо особи вроде Кримпли и Райкса встречаются редко, поначалу от души позабавился, но сильно вспылил, когда понял, к великому своему изумлению, что сей ментор говорит совершенно серьезно. Произошел скандал, и Лайонел Кримпли, взбешенный оскорбительными словами, прозвучавшими по его адресу – да еще из уст младшего по званию офицера! – пожаловался бригадному майору, потребовав немедленных извинений или голову обидчика на блюде и заявив, что ему, Кримпли, необходимо предоставить другое, более удобное жилье, а коли это невозможно, следует безотлагательно выдворить лейтенанта Пелам-Мартина из бунгало, поскольку он лично отказывается жить под одной крышей с непочтительным, наглым, невоспитанным молокососом, который курит и болтает со слугами и вдобавок ко всему…

Кримпли еще много чего наговорил, и бригадный майор остался весьма недоволен. Он был не в восторге от капитана Кримпли и от взглядов капитана Кримпли, но не одобрял и взглядов лейтенанта Пелам-Мартина, так как сам всегда твердо держался средней линии и не любил крайностей. Он считал, что Кримпли и Пелам-Мартин занимают одинаково предосудительные позиции и что оба они хороши. Но поскольку младший офицер, независимо от повода, не вправе осыпать бранными эпитетами старшего по званию, Аш получил крепкую головомойку, а Кримпли был в довольно грубой форме уведомлен, что в ближайшем будущем он и лейтенант Пелам-Мартин останутся жить на прежнем месте, так как в данный момент предоставить одному из них другое жилье невозможно.

«И поделом им!» – подумал бригадный майор, довольный своим соломоновым решением и понятия не имеющий, сколь суровое наказание он определил обоим правонарушителям.

Самое большее, что каждый из них мог сделать, – это постараться видеться с соседом настолько редко, насколько позволяла тесная квартира, но следующие несколько месяцев были не из приятных, хотя капитан в бунгало лишь ночевал, а питался исключительно в офицерском собрании или в клубе.

– Не могу заставить себя есть или пить в обществе человека такого сорта, – пожаловался капитан майору Райксу. – По-моему, наше правительство совершает большую ошибку, позволяя выродкам вроде него вообще приезжать в эту страну. Следует выявить всех подобных типов и немедленно выдворить отсюда.

«Кримпли, – раздраженно писал Аш в письме к Уолли, – представляет собой именно тот тип высокомерного тупоголового мерзавца, которому следовало бы запретить даже соваться в Индию, ибо он и ему подобные могут уничтожить труд жизни тысячи хороших людей одним-единственным глупым проявлением грубости и предвзятости. Слава богу, таких здесь единицы. Но даже одного слишком много, и прискорбно думать, что наши потомки, вероятно, придут к мнению, что милый Лайонел был „типичным“ британским офицером, а все мы, начиная с Клайва[39], были толпой напыщенных, ограниченных, властных и невоспитанных болванов!»

В военном городке у Аша было много знакомых, но не было близких друзей. Он не нуждался в них, пока Уолли оставался здесь, а теперь, когда Уолли уехал, он не старался завести дружбу ни с одним из членов клуба – главным образом потому, что предпочитал по возможности реже видеться с Кримпли, постоянно торчавшим в Пиндском клубе в служебные часы. Вместо этого Аш стал проводить значительную часть времени в обществе людей вроде Казима Али и Ранджи Нараяна, сыновей зажиточных представителей среднего класса, которые жили со своими семьями в больших, беспорядочно построенных особняках, расположенных в густых садах на городской окраине, или в домах с плоской кровлей в самом городе. То были купцы, банкиры, земледельцы и землевладельцы, поставщики и торговцы драгоценными камнями. Крепкий, надежный костяк любого города.

Аш находил их общество гораздо более приятным и интересным, чем любое, какое мог найти на светских вечеринках в военном городке. Разговоры здесь велись на самые разнообразные темы: теология, философия, урожай и торговля, проблемы местных органов управления и администрации, а не ограничивались обсуждением лошадей, гарнизонных сплетен, служебных дел или политических событий и конфликтов между демократическими государствами, происходивших на другом краю земли. Однако даже здесь Аш не мог полностью расслабиться. Несмотря на то что хозяева относились к нему доброжелательно и всячески старались, чтобы он чувствовал себя как дома, он всегда ощущал некий барьер между собой и ими – тщательно замаскированный, но все равно существующий. Они симпатизировали ему. Они искренне интересовались его взглядами. Они с удовольствием общались с ним и радовались, что он говорит на их языке не хуже их самих… Но Аш не был одним из них. Он мог быть желанным гостем, но при этом оставался фаранги – чужеземцем и представителем иностранного раджа. И не одно только это…

Поскольку он также был другого вероисповедания и другой крови, некоторые темы при нем не обсуждались и даже не затрагивались, и, хотя маленькие дети чувствовали себя с ним совершенно свободно и принимали его присутствие без вопросов, ни одна из женщин ни разу даже мельком не взглянула на него. В гостях у Ранджи Нараяна или его друзей и родственников Аш всегда ощущал также кастовый барьер, потому что многие представители старшего поколения не могли, если процитировать капитана Кримпли, «заставить себя есть или пить с человеком такого сорта».

Аш не видел в этом ничего странного, хорошо понимая, что взгляды, сложившиеся в глубокой древности, не изменить за десять-двадцать лет. Но нельзя отрицать, что по этой причине светский разговор правоверного индуса с парией зачастую был делом трудным и весьма деликатным.

Той зимой ходили слухи о важных переговорах, которые должны состояться в Пешаваре между представителями Великобритании и эмиром Афганистана. Политическое значение данного события было предметом бурных обсуждений в Равалпинди (и, разумеется, во всем Северном Пенджабе), но, несмотря на все услышанные от Коды Дада предостережения, Аш не уделил этому предмету особого внимания – главным образом потому, что редко наведывался в клуб или в офицерскую столовую и, как следствие, не узнал многого из того, что мог бы узнать.

Зарин сумел вырваться в Равалпинди всего пару раз осенью, а Уолли – подумать только! – умудрился получить недельный отпуск, который они с Ашем провели, стреляя уток и бекасов на реке Чинаб в окрестностях Моралы. Неделя прошла приятно, но по сравнению с ней последовавшие затем долгие, томительные дни показались даже более скучными, хотя Уолли писал регулярно, Зарин тоже время от времени подавал о себе весточку и изредка приходили письма от Кака-джи с новостями каридкотской жизни и приветами от Джоти, но без каких-либо упоминаний об Анджали или Бхитхоре. Кода Дад тоже написал – правда, для того лишь, чтобы сообщить, что у него все в порядке и что со времени их последней встречи положение дел в целом не изменилось. Из этих слов Аш заключил, что ситуация, обрисованная Кодой Дадом прошлым летом, остается прежней и не обнаруживает признаков улучшения.

Капитан Кримпли, иногда видевший приходившие письма (почта ежедневно выкладывалась на столик в прихожей), язвительно высказывался в клубе о корреспондентах Панди Мартина и намекал, что государственной разведывательной службе стоило бы заняться ими. Но, кроме майора Райкса, никто не обращал внимания на подобные заявления. Капитан и его близкий друг не пользовались популярностью у сослуживцев и едва ли сумели бы сильно навредить Ашу, если бы не история с мистером Эдрианом Порсоном, известным лектором и бывалым путешественником…

Январь и февраль пришли и прошли. Дни стали теплыми и солнечными, и вместе с последними перелетными птицами в Равалпинди появился мистер Порсон, намереваясь покинуть страну задолго до первого апреля. Он провел несколько месяцев в разъездах по Индии, пользуясь покровительством таких высокопоставленных лиц, как губернаторы, резиденты и члены совета, и в данный момент остановился у комиссара Равалпинди на своем пути к последнему пункту назначения – Пешавару, откуда собирался вернуться в Бомбей и далее на родину. Целью предпринятой поездки был сбор материала для цикла критических лекций на тему «Наша Восточная империя». К настоящему времени мистер Порсон уже считал себя крупным специалистом по Индии и как-то ранним мартовским вечером решил изложить свои взгляды группе членов Пиндского клуба.

– Вся беда в том, – сказал мистер Порсон хорошо поставленным, звучным голосом профессионального лектора, – что из всех индийцев вы желаете знаться только с махараджами и крестьянами. Вы не прочь водить дружбу с правящим князем и называть его вполне порядочным малым, но возникает вопрос: почему вы не пытаетесь подружиться с индийскими мужчинами и женщинами из вашего сословия? Это, прошу прощения за прямоту, непростительно, так как свидетельствует об известной недальновидности и предвзятости, не говоря уже о расовом снобизме, каковой любому мыслящему человеку представляется в высшей степени оскорбительным. Особенно при сравнении с вашим покровительственно-снисходительным отношением к «преданным старым слугам», о которых вы столь благосклонно отзываетесь, – к раболепным «дядям Томам», которые усердно прислуживают вам и заботятся об удовлетворении всех ваших жизненных потребностей…

Именно здесь Аш, зашедший в клуб оплатить счет и остановившийся послушать речь мистера Порсона, счел нужным вмешаться.

– Интересно знать, сэр, – произнес Аш едким тоном, пресекая плавный поток красноречия, – почему вы насмехаетесь над преданностью? Я всегда полагал, что это одна из христианских добродетелей, но, видимо, я заблуждался.

Внезапная атака привела мистера Порсона в замешательство, однако ненадолго. Овладев собой, он повернулся, смерил Аша взглядом и любезно произнес:

– Вовсе нет. Я просто пытался проиллюстрировать следующую мысль: в этой стране все вы, проживающие в Индии англичане, отлично ладите с людьми, низшими по положению, и находите удовольствие в общении с вышестоящими лицами, но совершенно не стараетесь подружиться с равными.

– Позвольте поинтересоваться, сэр, – осведомился Аш обманчиво мягким тоном, – сколько лет вы прожили в этой стране?

– Ох, заткнись, Панди! – с тревогой пробормотал его знакомый, предостерегающе дергая Аша за рукав.

Мистер Порсон сохранял невозмутимость – не потому, что привык к беспардонным репликам из зала (аудитория, перед которой он обычно выступал, была слишком благовоспитанна, чтобы перебивать лектора), просто он с первого взгляда распознавал выскочек и сейчас откинулся на спинку кресла, одернул жилет и, сложив вместе кончики пухлых пальцев, приготовился поставить на место невоспитанного молодого англичанина.

– Ответ на ваш вопрос, дорогой сэр, – нисколько. Ваш покорный слуга лишь гость в сих краях и…

– И по-видимому, гостит в первый раз? – вставил Аш.

Мистер Порсон нахмурился, но, решив проявить терпимость, рассмеялся:

– Совершенно верно. Я прибыл в Бомбей в ноябре и, увы, отбуду на родину в конце этого месяца: я не хозяин своего времени, вы же понимаете. Но с другой стороны, именно человек вроде меня, приезжий со свежим взглядом на вещи и непредубежденным умом, способен лучше любого другого разглядеть изъяны системы, ибо поистине верна поговорка: «Со стороны виднее».

– Только не в данном случае, – отрезал Аш. – Изъян, выделенный вами, и прежде замечали и осуждали многочисленные путешественники и приезжие, но, насколько мне известно, ни один из критиков не задержался здесь на достаточно длительное время, чтобы применить свои убеждения на практике. Иначе они бы очень скоро обнаружили, что в девяти случаях из десяти в таком положении вещей повинна другая сторона. Средний класс в Индии, как и в любой другой стране, весьма консервативен, и чаще всего именно они, а не живущие здесь англичане задают тон. Боюсь, сэр, вы впадаете в ошибку, обычную для поверхностных наблюдателей, когда обвиняете своих соотечественников в неприязни к индийцам. Все не так просто, как вам кажется, ведь дело это отнюдь не одностороннее, знаете ли.

– Если вы имеете в виду то, что я думаю, – раздраженно вмешался майор Райкс, – тогда, черт возьми, хочу вам заметить…

– Минуточку! – властно произнес мистер Порсон, останавливая майора решительным жестом пухлой руки, и снова повернулся к Ашу. – Дорогой мой юноша, я, конечно, готов поверить, что многие индийцы из среднего класса не решаются приглашать к себе в дом некоторых британцев, с коими я познакомился здесь. Называть имена нет необходимости, не правда ли? Нет имен – нет наказания! Но бесспорно, долг каждого из вас – приложить все усилия к тому, чтобы сокрушить расовые и национальные перегородки и сойтись ближе с этими людьми. Только тогда вы начнете понимать взгляды друг друга и поспособствуете упрочению тех уз дружбы и взаимного уважения, без которых Британия не может надеяться сохранить власть над этой страной.

На сей раз рассмеялся Аш, искренне забавляясь, что привело мистера Порсона в холодное раздражение.

– У вас все очень просто получается, сэр, и я не стану делать вид, будто такое невозможно. Разумеется, такое возможно. Но с чего вы взяли, что они действительно хотят подружиться с нами? Вы можете привести мне хотя бы одну причину, одну-единственную причину, почему они должны хотеть этого?

– Ну, в конце концов, мы… – Мистер Порсон вовремя прикусил язык и даже покраснел.

– Их завоеватели? – закончил за него Аш. – Понятно. По-вашему, будучи представителями покоренного народа, они должны радоваться, получая приглашения от нас, и гореть желанием принимать нас в своих домах?

– Ничего подобного! – рявкнул мистер Порсон, чье побагровевшее лицо ясно свидетельствовало, что он подумал именно это, хотя, безусловно, облек бы мысль в другие слова. – Просто я имел в виду… я хотел сказать… Ну, нельзя не признать, что мы… мы можем много дать им в части… в части западной культуры, например. Наша литература. Наши открытия в области медицины, науки и… и тому подобное. Вы не имели права говорить за меня, мистер… э-э?

– Пелам-Мартин, – подсказал Аш.

– О!

Мистер Порсон несколько смешался. Он имел честь водить знакомство с несколькими Пелам-Мартинами и однажды обедал в Пелам-Аббасе, где в продолжение двух блюд говорил без умолку, не давая никому слова вставить, после чего получил язвительный выговор от сэра Мэтью. Воспоминание о неприятном эпизоде было все еще свежо в его памяти, и если этот прямолинейный молодой человек состоял в родстве с этим семейством…

– Если я допустил несправедливость в отношении вас, прошу меня простить, – сказал Аш. – Это предположение напрашивалось само собой, поскольку очень многие приезжие, похоже, считают именно так… – Остановись он здесь, то, скорее всего, вернулся бы в Мардан ближайшим летом и многих из последовавших далее событий не произошло бы – или они произошли бы иначе. Но предмет разговора представлял для него большой интерес, и он продолжил: – Но возможно, вы бы переменили взгляды, если бы попробовали на минуту поставить себя на место другого.

– Поставить себя на… – Мистер Порсон был неприятно поражен. – Каким образом, позвольте поинтересоваться?

– Ну, посмотрите на дело так, – серьезно сказал Аш. – Представьте себе Британские острова завоеванной территорией, как это было во времена Древнего Рима, но на сей раз – частью Индийской империи. Имперской колонией, где все по-настоящему важные посты занимают индийцы, а генерал-губернатор и совет принимают и проводят в жизнь законы, совершенно чуждые вашему образу жизни, но принуждающие вас учить язык завоевателей, коли вы надеетесь получить хорошо оплачиваемую должность под их начальством. Индийцы контролируют все государственные учреждения, вводят в вашу страну свои войска, набирают ваших соотечественников для службы в различных полках, которыми сами командуют, объявляют любого выступающего против их власти опасным смутьяном и жестоко подавляют любое восстание с помощью всех вооруженных сил, какими располагают. И не забывайте, сэр: последнее из таких восстаний произошло менее двадцати лет назад, когда вы сами были уже взрослым человеком. Вы хорошо помните восстание, ведь даже если вы сами не участвовали в нем, вы знали людей, которые сражались и погибли – или были повешены в ходе последовавших репрессий за участие в мятеже, или по подозрению в участии, или же просто потому, что у них белая кожа. Учитывая все это, ответьте: вы сами горели бы желанием войти в близкие и добрые отношения с вашими индийскими господами? Если да, могу сказать только, что вы истинный христианин и для меня великая честь познакомиться с вами. К вашим услугам, сэр.

Он поклонился, круто развернулся и вышел, не дожидаясь, найдется ли мистер Порсон что ответить.

Мистер Порсон не нашелся. Он никогда прежде не смотрел на дело с такой стороны и потому на время умолк. Но майор Райкс и его друг капитан Кримпли, присутствовавшие при разговоре, много чего сказали. Ни одному из них нисколько не нравился мистер Порсон, чьи суждения и критические замечания насчет проживающих в Индии англичан они сочли обидными, но взгляды Аша и беспардонная прямота, с какой он изложил их незнакомому человеку, по возрасту годившемуся ему в отцы, задели обоих за живое.

– Возмутительная наглость и чертовски дурные манеры! – кипятился Лайонел Кримпли. – Вот так влезть в чужой разговор и наболтать кучу бунтарского вздора джентльмену, которому его даже не представили! К тому же гостю комиссара! Это умышленное оскорбление, нанесенное всему клубу, и комитет должен заставить этого молодого негодяя либо извиниться, либо выйти из членов нашего сообщества.

– Да плевать на комитет! – раздраженно махнул рукой майор Райкс. – Комитет может сам о себе позаботиться, а что касается этого тупицы Порсона, то он всего лишь чванливый сноб. Но ни один офицер не имеет права говорить подобные вещи или даже думать о них. Все эти дикие разговоры насчет Британских островов, занятых индийскими войсками, носят подстрекательский характер, скажу я вам, подстрекательский и изменнический. Пора дать этому молокососу крепкого пинка, и чем скорее это случится, тем лучше.

В любом гарнизоне – как в любом селении или городе в мире – непременно найдется кучка скучающих и мускулистых мужланов, которые любят махать кулаками и только и ждут случая «проучить» любого, чьих взглядов они не разделяют. Майору Райксу не составило труда заручиться содействием полудюжины таких недоумков, и через два дня они ворвались в спальню Аша среди ночи, чтобы вытащить его из постели и избить до потери сознания. По крайней мере, так было задумано.

На деле все получилось совсем не так, как они планировали. Они не учли, что Аш очень чутко спал и в силу необходимости давно научился обороняться и что, когда дело доходило до драки, он не признавал никаких правил честного боя и не руководствовался ложными представлениями о спортивном поведении.

По несчастью, они также не сообразили, что шум неминуемо разбудит не только спящего чокидара, но и слуг, которые, решив, что на бунгало напала шайка разбойников, похватали имевшееся под рукой оружие и отважно бросились на помощь Пеламу-сахибу. Чокидар с убийственной силой орудовал цепью и латхи, Гулбаз наносил направо и налево удары железным прутом, а Кулурам, Махду и метельщик доверились клюшке для поло, кочерге и метле соответственно…

К тому времени, когда принесли лампы и свалка прекратилась, обе стороны понесли урон и Аш действительно находился в бессознательном состоянии, хотя не стараниями майора Райкса и его бандитов, как планировалось, а из-за того, что споткнулся в темноте об опрокинутое кресло и при падении сильно ударился головой об угол туалетного столика. Сам майор получил перелом носа и растяжение лодыжки, и ни один из участников схватки не вышел из нее невредимым, кроме быстрого и верткого Кулурама.

Драка, пусть и короткая, была слишком шумной, а внушительный перечень последствий в виде переломов, синяков, ссадин, шишек и растяжений слишком бросался в глаза, и дело нельзя было оставить без внимания или замять. Начальство задало ряд вопросов и, найдя ответы неудовлетворительными, затеяло расследование, в ходе которого вскрылся вопиющий факт, что слуги принимали участие в схватке, нападая на британских офицеров и обороняясь от них. Начальство пришло в ужас.

– Я не намерен терпеть ничего подобного, – заявил бригадный командир, который служил в полку Хейвлока в Канпуре и Лакхнау во время Восстания и не забыл тех дней. – Такие дела до добра не доведут. Не доведут! Нам нужно избавиться от этого молодого смутьяна, и поскорее!

– Какого из них? – спросил один пожилой майор с простительным недоумением. – Если вы имеете в виду Пелам-Мартина, то я не вижу, в чем его можно обвинить…

– Да знаю, знаю, – раздраженно перебил командир. – Я не говорю, что виноват он, хотя можно сказать, что он спровоцировал нападение своими неуместными речами в клубе и грубым обхождением с парнем, который гостит у комиссара. Но нельзя отрицать, что он, умышленно или нет, постоянно мутит воду и всегда мутил – командование его собственного полка перевело парня к нам и до сих пор не изъявляет желания взять обратно. Вдобавок именно его нокер-логи напали на Райкса и компанию, не забывайте. Возможно, они имели все основания поступить так, и если бы в конечном счете оказалось, что на бунгало действительно напала шайка бандитов, мы бы назвали их преданными слугами, пришедшими на помощь хозяину. Но при данных обстоятельствах нам совершенно не нужно, чтобы подобная история ходила по гарнизону или рассказывалась в городе, как анекдот, а потому чем скорее мы от него избавимся, тем лучше.

Майор Райкс, с загипсованными носом и лодыжкой, получил суровый выговор за участие в деле и приказ уйти в отпуск, пока не заживут травмы. Его сообщники были подвергнуты жестокому разносу, которого не забудут до конца жизни, и посажены под домашний арест на тот же срок, что и майор. Но Ашу, который, казалось бы, не заслуживал никаких порицаний, будучи жертвой, а не зачинщиком, дали двадцать четыре часа, чтобы собрать вещи, расплатиться с долгами и отбыть со слугами и багажом в Джелам, где они сядут на почтовый поезд, идущий в Дели и Бомбей.

Он будет временно прикомандирован к Роуперовской коннице – кавалерийскому полку, квартирующему в городе Ахмадабаде, расположенном в Гуджарате, почти в четырехстах милях к северу от Бомбея – и в двух с лишним тысячах миль пути от Равалпинди…

В целом Аш не испытывал сожаления, покидая Равалпинди. Некоторых вещей ему будет недоставать: общения с несколькими друзьями в городе; предгорий, до которых так легко добраться верхом; вида высоких гор, четко вырисовывающихся на фоне неба; слабого запаха дыма и сосновой хвои, изредка приносимого северным ветром. Но зато от Ахмадабада немногим больше семидесяти миль до границы Раджпутаны и чуть больше ста по прямой до Бхитхора. Аш будет ближе к Джали, и, хотя он не сможет пересечь границу владений раны, это в какой-то степени утешало, как и тот факт, что, сколь бы несправедливым он ни считал свое изгнание из Равалпинди, у него не возникло желания оспаривать решение, избавлявшее его от необходимости делить бунгало с Лайонелом Кримпли.

Известное утешение давала также мысль, что у него все равно не было бы возможности в ближайшее время видеться с Уолли и Зарином. С недавних пор разведчикам перестали давать отпуска в связи со слухами о волнениях среди афридиев, возражавших против каких-то изменений в условиях договоренности, согласно которой они получали от правительства деньги за соблюдение спокойствия.

Эта новость содержалась в письме из Мардана, пришедшем на следующий день после налета на бунгало, и мысль, что ни один из друзей не сумеет вырваться в Равалпинди, пока проблема с афридиями не разрешится, значительно остудила негодование Аша, вызванное несправедливой ссылкой в Ахмадабад. Но, перечитав письмо от Уолли, он снова вспомнил все, что говорил Кода Дад на крыше дома Фатимы-бегумы в Аттоке, и с горечью осознал, что в случае войны разведчики непременно примут участие в боевых действиях. Весь корпус пошлют воевать, и многие не вернутся обратно. А он, Аш, останется в стороне от всех событий, томясь ожиданием в скучном и пыльном военном городке в далеком Гуджарате.

Такая перспектива не радовала, но, немного поразмыслив, Аш решил, что история с афридиями вряд ли выльется во что-нибудь серьезное и она никак не связана с событиями, описанными Кодой Дадом. Просто Кода Дад старел, а старики склонны делать из мухи слона и смотреть в будущее с пессимизмом. Придавать значение этим рассказам не стоит.

Последний день Аша в Равалпинди был загружен делами. Он договорился о продаже двух своих лошадей, отправил Бадж Раджа на попечение Уолли в Мардан, нанес визиты друзьям в городе и торопливо написал несколько писем, сообщая, что уезжает в Гуджарат и, вероятно, останется там не меньше чем на одиннадцать месяцев.

«И коли в течение этого времени вам доведется навестить племянниц, – писал Аш Кака-джи, – могу ли я надеяться, что вы соблаговолите проехать чуть дальше, дабы я имел счастье вновь увидеться с вами? Дополнительное расстояние будет невелико – не свыше пятидесяти косов по прямой. Конечно, если ехать до дороге, выйдет в полтора раза больше, но все равно оттуда до Ахмадабада всего четыре-пять дней пути, и я сам проделаю две трети его, чтобы встретить вас. Более того, если вы позволите… впрочем, я боюсь, что не позволите…»

Кака-джи, безусловно, не позволит. Да Аш и не особо надеялся, что старик вообще соберется в Бхитхор. Однако не исключено, что все-таки соберется, а тогда он непременно увидится и пообщается с Джали, и, хотя в письме об этом не будет ни слова, он наверняка не откажется при встрече с Ашем поговорить о ней, прекрасно понимая, что порой Аш готов отдать глаз или руку, лишь бы услышать, что она жива-здорова и не очень несчастна, или узнать хоть какие-нибудь новости о ней.

– Я уже слишком стар для подобных путешествий, – ворчал Махду, наблюдая за погрузкой багажа Аша в почтовый поезд следующим вечером. – Мне пора выйти на пенсию и осесть где-нибудь, чтобы провести последние годы жизни в покое и праздности, а не носиться взад-вперед по всему Индостану.

– Ты серьезно, ча-ча-джи? – спросил Аш, глубоко изумленный.

– Зачем мне шутки шутить? – огрызнулся старик.

– Возможно, чтобы наказать меня? Но если ты говоришь серьезно, то утром отсюда отходит дак-гхари, и через три дня ты будешь в Абботтабаде.

– А что станется с тобой, когда я уеду? – сердито осведомился Махду, поворачиваясь к нему. – Неужто ты будешь спрашивать советов у Гулбаза, как спрашивал у меня? Или следовать его советам, как часто следовал моим? Кроме того, я связан с тобой обещанием, которое много лет назад дал Андерсону-сахибу, а также обещанием, данным Алаяру. Да и узами любви тоже, которые даже крепче… Но я действительно становлюсь старым, усталым и бесполезным, и мне нисколько не улыбается закончить свои дни на юге среди идолопоклонников, чьи сердца так же черны, как их кожа. Когда настанет мой час, я хотел бы умереть на севере, где ветер приносит с гор запах снега.

– Ну, это уж будет как Бог даст, – беззаботно сказал Аш. – Да и меня отсылают в Гуджарат не на всю жизнь, а на короткий срок, ча-ча, по истечении которого мне наверняка разрешат вернуться в Мардан. И тогда ты возьмешь сколь угодно продолжительный отпуск или выйдешь в отставку, если пожелаешь.

Махду фыркнул и пошел проследить за погрузкой собственного багажа, бормоча что-то себе под нос и явно не убежденный словами Аша.

Той ночью поезд был полупустым, и Аш с облегчением обнаружил, что занимает четырехместное купе один, а следовательно, избавлен от необходимости вести светскую беседу. Но вот колеса завращались, огни железнодорожной станции медленно поплыли назад мимо окон поезда, уступая место темноте, и Аш пожалел об отсутствии попутчика. Сейчас, когда он остался в одиночестве и праздности, оптимизм, поддерживавший в нем бодрость духа последние два дня, внезапно пропал, и он уже не чувствовал прежней уверенности, что проведет в Гуджарате всего год или одиннадцать месяцев. А что, если это будут два года, или три, или четыре? А что, если разведчики по долгом размышлении решат, что вообще не готовы взять его обратно?

Поезд грохотал и трясся, и лампа, раскачивавшаяся при каждом толчке, мерзко воняла, наполняя закрытое купе запахом горячего керосина. Аш встал, увернул фитиль, а потом снова улегся на полку в громыхающей тьме и задал себе вопрос, когда же он снова увидит Хайбер. В следующий миг у него возникло неприятное впечатление, будто в перестуке колес он слышит ответ – резкий, насмешливый голос, повторяющий с раздражающим упорством: «Никогда! Никогда! Никогда…»

Путешествие по железной дороге в Бомбей показалось гораздо более долгим, чем в прошлый раз, когда он совершал такую же поездку пять с лишним лет назад. Тогда он ехал в противоположном направлении – и в обществе Белинды, ее матери и несчастного Джорджа. Пять лет… Неужели прошло всего пять лет? По ощущениям, так все десять… или двадцать.

По идее, с той поры на железных дорогах должны были произойти значительные изменения к лучшему, но Аш не замечал особой разницы. Конечно, средняя скорость в пятнадцать миль в час являлась достижением, но вагоны оставались все такими же пыльными и неудобными, остановки в пути происходили так же часто, и, поскольку прямой поезд до Бомбея по-прежнему не ходил, пассажирам приходилось делать пересадки, как и раньше. Что же касается попутчиков (свободные места в купе недолго пустовали), то общества скучнее было и не представить. Но в Бомбее, где поезд остановился и Аш со слугами и багажом пересел в другой, идущий в Бароду и Ахмадабад, удача улыбнулась ему. Он оказался в двухместном купе с тщедушным, безобидным на вид джентльменом, чьи спокойные манеры и кроткие голубые глаза никак не вязались с рыжими бакенбардами и изуродованным ухом. Голосом таким же кротким, как глаза, он представился Бертом Стиггинзом, отставным офицером британского военно-морского флота, а ныне капитаном и владельцем «Моралы», небольшого торгового судна каботажного плавания, стоящего в Порбандаре на западном побережье Гуджарата.

Однако кротость Стиггинза оказалась обманчивой. Перед самым отправлением поезда в купе ввалились два припоздавших пассажира и громко заявили о своих правах на места, якобы незаконно занятые Ашем и мистером Стиггинзом. Оба посягателя – партнеры известной торговой фирмы, – по всей видимости, слишком хорошо пообедали перед отъездом на железнодорожную станцию, так как были не в состоянии уразуметь, что номер зарезервированного ими купе не совпадает с номером того, занять которое они пытались. А может, парни просто нарывались на драку, и если они хотели помахать кулаками, Аш с великой охотой пошел бы навстречу их желанию. Но он не успел.

Мистер Стиггинз, мирно сидевший на своей полке, пока Аш и кондуктор безуспешно пытались воззвать к здравому смыслу, поднялся на ноги, когда один из незваных гостей сделал кондуктору подсечку и повалил спиной на платформу, а другой занес кулак, собираясь ударить Аша, бросившегося на помощь кондуктору.

– Предоставь это дело мне, сынок, – посоветовал мистер Стиггинз и без видимого усилия отодвинул Аша в сторону.

Через две секунды задиры лежали на платформе, пытаясь сообразить, что же такое сбило их с ног, а мистер Стиггинз вышвырнул из купе их вещи, извинился за их поведение перед взъерошенным кондуктором, закрыл дверь купе и спокойно вернулся на место.

– Будь я проклят! – выдохнул Аш, не в силах поверить своим глазам. – Как это у вас получилось, черт возьми?

Мистер Стиггинз, который даже не запыхался, со смущенным видом пояснил, что научился драться во флоте и поднаторел в этом деле в портовых тавернах и прочих заведениях, главным образом в Японии.

– Японцы знают кучу разных приемов, и очень полезных, – сказал мистер Стиггинз. – Они позволяют противнику сделать все за них и вырубить самого себя, так сказать. Дело нехитрое, если знаешь, как к нему подступиться.

Он подул на ссадину на костяшке и, бросив взгляд в окно на все еще распростертых гладиаторов, с легким беспокойством заметил, что, если бедолаги не поторопятся, они опоздают на поезд, так как никто из толпы зевак, похоже, не выказывает желания отнести их в нужное купе.

– Будем надеяться, это научит обоих в будущем не злоупотреблять спиртным. Как говорится в Библии, «вино глумливо, а сикера буйна».

– Вы трезвенник, мистер Стиггинз? – спросил Аш, глядя на попутчика с глубоким почтением.

– Капитан Стиггинз, – мягко поправил джентльмен. – Нет, я люблю время от времени пропустить рюмашку, но я не одобряю невоздержанности. Умеренность во всем – вот мой девиз. Когда выпиваешь лишнего, начинаешь лезть в драку с каждым встречным-поперечным и в конце концов оказываешься в кутузке. Или опаздываешь на поезд, как сейчас опаздывают эти молодые пьянчужки… Ну вот, что я тебе говорил?

Кондуктор, злорадствуя над своими обидчиками, подул в свисток, и поезд отошел от Центральной Бомбейской железнодорожной станции, оставив позади двух несостоявшихся пассажиров, которые, держась за голову и стеная, сидели на платформе среди разбросанного ручного багажа и ухмыляющихся кули.

За оставшиеся дни путешествия Аш многое узнал о тщедушном капитане, и к его глубокому восхищению умением драться, продемонстрированным капитаном, вскоре прибавилось такое же глубокое уважение к самому человеку. Герберт Стиггинз, получивший прозвище Рыжий не только из-за цвета волос (он был известен по всему побережью под кличкой Дерущийся-до-крови), расстался с военно-морским флотом почти полвека назад, когда ему не стукнуло еще и двадцати, и ныне занимался каботажной торговлей, курсируя главным образом между Синдом и Гуджаратом. «Морала» недавно пострадала при столкновении с одномачтовым судном, шедшим без огней, и ее владелец объяснил Ашу, что ездил в Бомбей переговорить с адвокатом насчет иска о возмещении ущерба и теперь возвращался обратно.

Речи Стиггинза, соленые и бодрящие, как море, были густо пересыпаны цитатами из Библии и молитвенника – единственных двух книг, помимо учебников по мореходству и навигации, которые он когда-либо читал, – и в целом Стиггинз оказался столь интересным попутчиком, что ко дню прибытия в Ахмадабад они стали закадычными друзьями.

35

Ахмадабад, величественный город, построенный султаном Ахмад-шахом в первой половине XV века, сохранил мало следов своей легендарной красоты и великолепия. Он располагался на плоской равнине на берегу реки Сабармати, и эти плодородные земли так же сильно отличались от суровой, песочного цвета приграничной местности, как совары Роуперовской конницы отличались от служащих пограничных войск, а гуджаратцы были от природы миролюбивым народом, чья самая распространенная поговорка гласила: «Подружись со своим врагом».

Старшие офицеры кавалерии показались Ашу старыми, степенными и гораздо более консервативными, чем офицеры его собственного полка, а командир части полковник Помфрет с растрепанной седой бородой и взглядами, устаревшими, самое малое, лет на пятьдесят, здорово смахивал на Рип Ван Винкля.

Сам военный городок, однако, мало отличался от десятков таких же военных городков, разбросанных по всей Индии: древняя крепость, пыльный, выжженный солнцем плац-парад, казармы и конюшни, маленький базар, несколько европейских лавок и офицерские бунгало, стоящие в тенистых дворах, где длиннохвостые попугаи, голуби и вороны вили гнезда в кронах деревьев, а маленькие полосатые белки шмыгали среди корней.

Жизнь здесь текла в согласии со знакомым распорядком: подъем, конюшни, стрелковая подготовка и служебные часы. Но в плане светского общения Аш сделал приятное открытие: присутствие старой знакомой по пешаварским дням, не кого иного, как миссис Виккари, чьего мужа недавно перевели в Гуджарат. Удовольствие от встречи было взаимным, и вскоре бунгало Эдит Виккари стало для Аша вторым домом, ибо она по-прежнему оставалась заинтересованным и сочувственным слушателем. В последний раз Аш виделся с ней еще до отступничества Белинды и своего побега из полка за границу в Афганистан, и у него было что рассказать ей.

Что касается работы, тут у Аша возникли трудности в части владения местным наречием. Когда-то давным-давно он научился гуджарати от одного из участников отцовской экспедиции, но с тех пор все забыл, а потому ему пришлось начинать с нуля и, как любому новичку, усиленно заниматься, чтобы овладеть языком. Возможно, то, что в раннем детстве он говорил на нем, помогло Ашу сделать бо́льшие успехи, чем он сделал бы в ином случае, – безусловно, товарищи-офицеры, не знавшие его истории, хотя прозвище Панди последовало за ним в Ахмадабад, были поражены скоростью, с какой он изучил гуджарати. Впрочем, полковник Помфрет, тридцать лет назад встречавшийся с профессором Хилари Пелам-Мартином, а впоследствии прочитавший по меньшей мере один том из монументального труда профессора «Языки и диалекты Индийского субконтинента», не видел ничего странного в том, что его сын унаследовал лингвистические способности. Полковнику оставалось лишь надеяться, что молодой человек не унаследовал в придачу оригинальных взглядов своего родителя.

Но поведение Аша в первые несколько месяцев службы не давало никаких поводов для тревоги. Он выполнял свои обязанности в высшей степени удовлетворительно, пусть и без особого энтузиазма, и прослыл среди младших офицеров скучным малым, поскольку не выказывал ни малейшего интереса к карточным играм и вечерним попойкам в офицерском собрании. Все сходились во мнении, что, возможно, виновата здесь жара – летняя температура воздуха могла повергнуть в уныние самого жизнерадостного человека – и с наступлением холодного сезона он станет более общительным.

Однако холодный сезон наступил, а ничего не изменилось, разве только мастерство, проявленное Ашем на поле для поло, оказалось достаточно незаурядным и отчасти искупило тот факт, что он оставался все таким же замкнутым и по-прежнему не пытался принимать участие в увеселительных мероприятиях военного городка, при каждой возможности отказываясь от приглашений на карточные вечера и пикники, а равно от участия в различных играх типа «заяц и собаки» или в любительских спектаклях.

Гарнизонные дамы, поначалу выказавшие живой интерес к новичку, в конечном счете сошлись с младшими офицерами во мнении, что он либо прискорбно скучен, либо нестерпимо высокомерен (вердикт варьировался в зависимости от возраста и темперамента судьи) и вообще представляет собой не самое ценное приобретение для местного общества. Этот вывод он подтвердил своим бесстыдным поведением, когда пригласил на обед в английский клуб некоего вульгарного господина, по всей видимости шкипера торгового судна (Рыжий Стиггинз ненадолго приезжал в Ахмадабад по делам и случайно встретился с Ашем в городе).

Сей эпизод положил конец всем дальнейшим попыткам привлечь Аша, уговорами или силой, к участию в сугубо светской жизни гарнизона. С тех пор он был предоставлен самому себе и получил возможность распоряжаться досугом, как душе угодно, что весьма его устраивало. Значительную часть свободного времени он посвящал учебе, а почти все остальное время исследовал окрестности города, изобилующие следами великого прошлого, ныне заросшими травой и почти забытыми: руинами древних гробниц, храмов и водохранилищ, сооруженных из камня, добытого в горах за много миль к северу оттуда.

Крупный полуостров Гуджарат, по большей части занятый плоскими равнинами, не представлял особого интереса для любителя живописных пейзажей. Из-за обильных дождей земля здесь была плодородная, сплошь покрытая пышной растительностью: тучными хлебными полями, банановыми, манговыми, апельсиновыми и лимонными рощами, пальмами и хлопком. Эта местность разительно отличалась от Раджпутаны, памятной Ашу, однако низкая горная гряда на северо-востоке обозначала границу земли царей, а за ней – всего в ста с небольшим милях по прямой – находился Бхитхор. Бхитхор и Джали…

Аш старался не думать об этом, но не думать об этом было трудно в течение томительно долгих, дышащих жаром летних месяцев, когда к работе приходилось приступать с первыми проблесками зари, чтобы закончить дела прежде, чем температура воздуха достигнет дневного максимума, при котором практически невозможно заниматься любыми видами физической и умственной деятельности и приходится проводить все время от полудня до раннего вечера в комнатах с закрытыми ставнями, защищающими от невыносимого зноя и ослепительного солнечного света, не имея чем заняться, кроме как сидеть сложа руки – или спать при возможности.

Большинству горожан и всем европейцам, похоже, не составляло труда делать одно или другое, но для Аша эти жаркие свободные часы были самой ужасной частью дня. Слишком много времени – эоны времени, – чтобы думать, вспоминать и сожалеть. Дабы убить двух зайцев одним выстрелом, он прилежно изучал гуджарати и овладел языком поразительно быстро, изумив своего мунши и снискав восхищение соваров… но он по-прежнему не мог удержаться от ненужных мыслей.

Казалось бы, он уже должен был привыкнуть к такому положению, ибо мучился подобным образом более года. Но почему-то Ашу было легче мириться с этой необратимой ситуацией, когда его отделяли от Джали многие сотни миль и ничто вокруг не напоминало о ней. Кроме того, в Равалпинди, даже после отъезда Уолли, оставались своего рода болеутоляющие средства: пять-шесть добрых товарищей, любимые лошади, редкие выходные в Мари, откуда он видел снега Кашмира… Даже вражда с Кримпли и его другом Райксом имела свои плюсы. По крайней мере, она отвлекала от тягостных мыслей, и почти незаметно для него боль утраты начала постепенно стихать, гложущее чувство тревоги стало понемногу ослабевать, и в конце концов наступило время, когда иногда целыми днями он вообще не думал о Джали.

Но здесь, в Ахмадабаде, все переменилось, и порой Аш задавался вопросом, влияет ли на мысль расстояние, измеренное в милях. Не потому ли, что теперь он находится ближе к Джали в буквальном смысле, воспоминания о ней снова ожили в памяти и неотступно его преследуют? Отсюда до Бхитхора всего три дня пути… от силы четыре… Если он выедет прямо сейчас… «Вы меня не слушаете, сахиб! – укоризненно говорил мунши. – Прочитайте это предложение еще раз и помните, что я говорил вам насчет временно́й формы глагола».

Аш с трудом отвлекался от мыслей о прошлом и сосредоточивался на настоящем, а после урока искал себе еще какое-нибудь дело, какое угодно, лишь бы занять ум до времени, когда дневная жара спадет и он сможет отправиться на конную прогулку. Но в октябре жара пошла на убыль, и Аш несколько воспрянул духом. Холодный сезон был периодом напряженной активности армейской жизни, и теперь, словно с целью наверстать упущенное за несколько месяцев вынужденной праздности и апатии, тренировочные походы, маневры и военные учения следовали один за другим, а все свободное время посвящалось таким видам активного отдыха, как скачки, поло и прочие спортивные игры.

Что самое главное, Аш приобрел две вещи, которые успешнее всего остального отвлекли его от личных проблем и стали компенсацией за изгнание с границы и из Корпуса разведчиков: друга по имени Сарджеван Десаи, сына местного землевладельца, и коня по кличке Дагобаз.

Сарджеван (для близких друзей просто Сарджи) был внучатым племянником рисалдар-майора – свирепого и мудрого седовласого воина, ставшего живой легендой Роуперовской конницы, поскольку прослужил в ней около сорока лет, с первых дней формирования части, поступив в нее пятнадцатилетним мальчишкой во времена, когда Гуджаратом правила Ост-Индская компания.

Рисалдар-майор, ревнитель строгой дисциплины и превосходный наездник, состоял в родстве чуть ли не со всеми представителями местной аристократии, в том числе и с покойным отцом Сарджевана, сыном одной из его многочисленных сестер. Сам Сарджи не служил в армии. Он унаследовал большое поместье, а вместе с ним отцовскую страсть к лошадям, которых разводил скорее для собственного удовольствия, нежели для получения прибыли, и не продавал никому, кроме людей знакомых и любимых.

Его двоюродный дед, составивший благоприятное мнение о вновь прибывшем британском офицере, познакомил Сарджи с лейтенантом Пелам-Мартином, наказав обеспечить сахиба лошадьми, которые не посрамили бы доброго имени полка – и Гуджарата. К счастью для Аша, они сразу понравились друг другу. Они были ровесниками, и общая любовь к лошадям упрочила взаимную симпатию, в скором времени переросшую в дружбу, вследствие чего Аш приобрел по умеренной цене нескольких прекрасных лошадей, ставших предметом зависти для всех офицеров, в том числе породистого вороного жеребца арабских кровей по кличке Дагобаз, то есть Хитрец.

С далеких дней своей службы в должности подручного конюха у Дуни Чанда в Гулкоте Аш повидал много лошадей, на многих ездил и многими впоследствии владел. Но еще никогда прежде не видел он скакуна столь красивого, горячего и резвого. Даже Бадж Радж, ныне находившийся под опекой Уолли в Мардане, не шел с ним ни в какое сравнение. Дагобазу было почти три года, когда он перешел в собственность Аша, и поначалу Сарджи не хотел продавать его – не потому, что жеребец обладал великолепными статями и подавал большие надежды, но потому, что он недаром получил кличку Дагобаз. Пусть с виду он казался образцом совершенства, но характер у него не соответствовал внешнему облику: он имел пылкий, капризный нрав и питал к хождению под седлом отвращение, которое никак не удавалось истребить в нем, сколько его ни выезжали.

– Я не говорю, что он злобный, – сказал Сарджи, – или что на нем нельзя ездить. Можно. Но в отличие от других лошадей он до сих пор не терпит седока на своей спине. Ты это нутром чуешь, когда едешь на нем, – ощущение не из приятных. Он обладает собственной волей, этот конь, причем волей железной, и к настоящему времени даже самые лучшие мои саисы готовы признать свое поражение. Они говорят, он знает тысячу хитрых способов сбросить седока, и когда ты думаешь, что уже изучил все их – глядь! – он применяет новый прием, и ты снова валяешься в пыли или в терновых кустах, поставленный перед необходимостью в очередной раз возвращаться домой на своих двоих. Тебя пленяет красота Дагобаза, но если ты его купишь – а я не продал бы его никому другому, – тебе, возможно, еще придется пожалеть об этом. И не говори потом, что я не предупреждал тебя!

Но Аш только рассмеялся и купил вороного жеребца по смехотворной, если учесть его стати и родословную, цене. И ни разу не получил повода пожалеть о таком приобретении. Сарджи всегда отлично ладил с лошадьми и превосходно ездил верхом, но, будучи сыном богатого человека, он приобрел опыт не столь трудным путем, как Аш, работавший с ними еще ребенком в низкой должности конюшонка.

Аш не пытался сесть на Дагобаза по меньшей мере десять дней, но каждую свободную минуту он проводил в конюшне или в примыкающем к ней загоне, ухаживая за конем, чистя его скребком, кормя сырой морковкой или кусками гура и разговаривая с ним по целому часу. Дагобаз, поначалу отнесшийся к незнакомцу недоверчиво, вскоре привык к нему, потом сам начал предпринимать осторожные попытки подружиться с ним, а по прошествии еще нескольких дней уже навострял уши, заслышав голос Аша, отвечал тихим ржанием и рысью шел навстречу, чтобы приветствовать хозяина.

Когда взаимопонимание установилось, остальное не составило особого труда, хотя Аш потерпел несколько неудач и один раз очутился перед необходимостью пройти пешком пять миль, возвращаясь в военный городок. Однако в конечном счете даже Сарджи пришлось признать, что Хитрецу дали неверную кличку и теперь его следует переименовать в Святого. Но Аш оставил прежнее имя, так как в некоторых отношениях оно по-прежнему подходило своему обладателю. Дагобаз признал в нем друга и хозяина, но ясно показывал, что он однолюб и намерен любить и слушаться только Аша, и никого другого. Никто больше не мог сесть на него безнаказанно, даже хозяйский саис Кулурам, хотя жеребец неохотно позволял последнему выезжать себя в редких случаях, когда Аш не имел такой возможности, причем по ходу дела старался причинить седоку побольше неприятностей, так что в конце концов Кулурам заявил, что это не конь, а дьявол в лошадином обличье. Но если в седле сидел Аш, Дагобаз вел себя как ангел.

Для арабского скакуна Дагобаз имел крупные размеры, и длина шага у него была феноменальная. Аш обнаружил, что при необходимости он может перегнать любое четвероногое, включая ручных охотничьих гепардов Сарджи, и это притом что гепарды считаются самыми быстрыми животными в мире и легко настигают антилопу. Вдобавок ко всему у Дагобаза были бархатные губы, манеры принца и поистине царственный вспыльчивый нрав, который напрочь отбивал охоту у посторонних людей – и саисов – допускать вольности по отношению к нему. Но, как справедливо заметил Сарджи, в нем не было злобы, и после того, как Аш сумел завоевать его сердце, он оказался нежным и ласковым, как котенок, и умным, как хорошо выдрессированный охотничий пес. До такой степени, что через два месяца после покупки Дагобаза и несмотря на всем известные его недостатки Аш получил не меньше полудюжины предложений продать коня, причем по цене, значительно превосходящей ту, которую заплатил сам, – и на все предложения ответил отказом.

Во всей Индии, заявил Аш, не найдется столько золота, чтобы купить Дагобаза. В подтверждение он научил жеребца брать препятствия, выступил с ним на соревнованиях по кроссу и выиграл, опередив ближайшего соперника на пятнадцать с лишним корпусов (к великому расстройству букмекеров, которые, зная, что этот конь прежде не участвовал в скачках, опрометчиво предлагали ставить против него), и почти целый месяц ездил на плац-параде на нем, а не на более опытном коне, которого приобрел по прибытии в гарнизон. Дагобаз, хотя и незнакомый с тонкостями строевой подготовки, быстро приноровился держать шаг и, если не считать одной попытки вырваться из строя вперед, вел себя так, словно учился этому с рождения.

– Для него нет ничего невозможного! – заявил Аш, хвастаясь Дагобазом перед Сарджи. – Этот конь разумен, как человек. И вдобавок гораздо умнее большинства людей. Клянусь, он понимает каждое мое слово. Он думает головой, честное слово. Из него получился бы отличный поло-пони, но мне не нужен еще один, а потому я буду на нем просто ездить и… Ты видел, как он перемахнул через ирригационный канал с колодцем на ближнем берегу? Перелетел, точно птица. Ей-богу, его нужно было назвать Пегасом. Полковник говорит, я могу выступить с ним на бомбейских скачках следующей зимой, если еще буду здесь.

– А ты собираешься покинуть Ахмадабад раньше?

– Не собираюсь, – сухо поправил Аш. – Всего лишь надеюсь. Разве я не говорил тебе, что отбываю здесь наказание? Я временно прикомандирован к части. В марте будет год, как я здесь, и существует вероятность, что равалпиндские силы смилостивятся и дадут знать, что я могу вернуться в свою рисалу.

– Что за силы такие? – с любопытством спросил Сарджи.

– Боги, – беззаботно ответил Аш. – Оловянные боги, которые одному говорят «уйди» – и он уходит, а другому говорят «приди» – и он приходит. Я получил первый приказ и по необходимости подчинился; теперь я надеюсь получить второй.

– И что тогда? – Сарджи пришел в легкое замешательство, но говорил вежливо. – Что будет с Дагобазом? Ты возьмешь его с собой?

– Разумеется. Ты же не думаешь, что я расстанусь с ним, правда? Если я не смогу взять его с собой иным способом, то поеду на нем. Но если меня оставят здесь чахнуть еще на год, я возьму его в Бомбей на скачки, и весь полк собирается поставить на него все до последней рубашки.

– Рубашки?

– До последней рупии. Они поставят на него все деньги, какие найдут.

– А! Я тоже. Я поеду в Бомбей с тобой, поставлю на тебя сто тысяч рупий в первом заезде и разбогатею!

– Мы все разбогатеем. Ты, я, твой дед рисалдар-сахиб и все солдаты и офицеры полка. А потом Дагобаз получит серебряный кубок размером с ведро, чтобы пить из него.

Мнение Аша о вороном коне разделяли многие, но только не Махду, который отказывался восхищаться животным и открыто сожалел о его покупке.

– Мне кажется, ты заботишься об этом исчадье ада больше, чем о ком-либо другом, – раздраженно посетовал Махду, когда Аш, вернувшись с вечерней прогулки, кормил Дагобаза сахаром, прежде чем отправить обратно в конюшню. – Негоже отдавать свое сердце животному, не имеющему души.

– Однако Аллах сотворил лошадей для нас, – со смехом возразил Аш. – Разве в Коране, в суре о боевых конях, не говорится: «Клянусь быстробегущими с пыханьем и выбивающими искры: пускающимися в набег с раннего утра, поднимающими во время его пыль, врывающимися во время его в середину толпы: истинно человек пред Господом своим неблагодарен»? Неужто ты хочешь, чтобы я был неблагодарен за такие подарки, ча-ча?

– Я хочу, чтобы ты проводил поменьше времени за разговорами с неразумной скотиной и побольше общался с теми, кто искренне печется о твоем благополучии. Например, с Гамильтоном-сахибом, которому, как мне известно, ты отослал всего одно коротенькое письмо с тех пор, как купил это отродье дьявола.

Аш изумился и, надо отдать ему должное, заметно смутился:

– Неужели? Я не сознавал… Я напишу ему сегодня же вечером.

– Сперва прочитай, что он тебе пишет. Это все пришло с утренней почтой, но, похоже, ты слишком спешил и даже не взглянул на письма перед уходом в конюшню. Думаю, вот это, толстое, от Гамильтона-сахиба; и нам с Гулбазом тоже хотелось бы узнать новости о нем и о наших друзьях в Мардане.

Старик протянул медный поднос с полудюжиной писем, и Аш схватил самое толстое из них, вскрыл конверт и вошел в освещенное лампой бунгало, чтобы прочитать послание.

«Последнее время кавалерия изнывала от безделья, – писал Уолли, – но пехотинцы, счастливчики, повеселились на славу. Не помню, говорил ли я тебе о проблемах с афридиями, возникших в связи с неожиданным решением правительства прекратить задабривать их взятками (прошу прощения, мне следовало сказать „выплачивать им денежное пособие“), чтобы они не перекрывали дорогу через перевал Кохат, и регулярно выдавать такие же суммы за охрану Кушалгархской дороги и телеграфной линии.

Они не пришли в восторг от этой идеи и в самом скором времени начали выражать свое недовольство: грабили и поджигали деревни, нападали на эскорты и полицейские участки. Потом они спалили мост на Кушалгархской дороге, и, похоже, это задело за живое власть имущих – последняя капля, переполнившая чашу августейшего терпения. Они решили, что афридиям надо крепко дать по рукам, но, к сожалению должен сказать, на том дело почти и кончилось. Стремительный бросок на их территорию тремя колоннами (одна из них наша: 201 штык под началом Кэмпбелла, со Стюартом, Хэммондом, Уиграмом и Фредом в резерве), пара сожженных деревень – и деру назад. Довольно! Колонны находились под ружьем двадцать часов в чудовищную жару, прошли почти тридцать миль и понесли потери убитыми и ранеными в количестве одиннадцати человек – двое из наших получили ранения. Быстро и мило – и явно пустая трата времени, ибо афридии нисколько не испугались и продолжают бесчинствовать с неослабным задором.

По-видимому, это означает, что в скором времени мы предпримем еще одну попытку утихомирить их. Коли так, я надеюсь, наши „шишки“ позволят кавалерии принять участие в боевых действиях. Зарин передает привет и просит сказать, что, к сожалению, его отец был прав. Он говорит, ты поймешь, что он имеет в виду, и я надеюсь, ты понял, потому что я не понимаю. Ты еще не ответил на мое последнее письмо, а в последний раз я получил весточку от тебя месяц назад. Но поскольку отсутствие вестей – хорошая весть, я полагаю, ты жив-здоров и весело проводишь время. Кланяйся от меня Махду и Гулбазу…»

– Когда будешь писать, передай поклоны от нас, – сказал Махду и брюзгливо добавил: – И спроси, не нужен ли ему еще один слуга: старик, в прошлом хороший повар.

Прочие слуги устроились вполне удовлетворительно. В Ахмадабаде не было проблем с жильем, и Аш получил в свое распоряжение целое бунгало с просторным двором и большим количеством хижин для прислуги – роскошь, какую редко может себе позволить младший офицер в любом военном городке. Кулурам изволил одобрить конюшню, а Гулбаз, оставивший жену и семью в Хоти-Мардане, поселил в лачуге за собственной хижиной местную женщину – тихое, робкое существо, которое держалось особняком, стряпало, стирало и удовлетворяло потребности своего временного покровителя.

Махду, однако, был слишком стар, чтобы свыкнуться с новой обстановкой, и он ненавидел в Гуджарате все, за исключением, возможно, большой ахмадабадской мечети, где покоился прах основателя города, султана Ахмад-шаха. Что касается остального, то он ненавидел жару и сырость, буйную влажную растительность во дворе, дождевые облака, которые в сезон муссонов приносил пахнущий морем ветер и которые изливали свое содержимое на крыши, дороги и плац-парад военного городка, покуда не затопляли все вокруг так, что порой бунгало казались островками посреди безбрежного моря. Он плохо переваривал местную пищу и не доверял местным жителям, чьего наречия не понимал и чьи обычаи были ему чужды.

– Он слишком стар, чтобы меняться, – сказал Гулбаз, оправдывая раздражительность Махду. – Он тоскует по запахам и звукам севера, по пище, наречию и обычаям своего народа.

– Как и ты, – сказал Аш и чуть слышно добавил: – Да и я тоже.

– Верно, сахиб. Но если Бог будет милостив к вам и если я проживу еще много лет, тогда невелика беда, даже если мы с вами проведем здесь год-другой. Но с Махду совсем другое дело: он знает, что ему недолго осталось.

– Не нужно было привозить его сюда, – покаянно сказал Аш. – Но что я мог поделать, если он отказался остаться? Я бы немедленно отправил Махду в отпуск, когда бы полагал, что он согласится жить в своей деревне до времени, пока мы не вернемся на север, но я знал, что он не согласится. Поэтому, если нам придется провести здесь еще одно лето, для него будет лучше остаться здесь сейчас, пока прохладно, и отправиться на север в первой половине февраля. Тогда он избежит самых жарких и самых дождливых месяцев, а если мы все еще будем здесь, когда жара и дожди закончатся, возможно даже, я сумею передать старику весточку, что ему нужно подождать еще немного, а потом встретить нас в Мардане. К тому времени я уже наверняка буду знать свою участь.

В последнем отношении Аш оказался прав, хотя и совершенно непредвиденным образом.

В течение всего холодного сезона, когда полк находился не на маневрах, Аш вставал спозаранку и совершал утреннюю верховую прогулку на Дагобазе. Почти каждый вечер он выезжал из города один или в обществе Сарджи, чтобы исследовать окрестности, и возвращался в бунгало только после наступления темноты.

Посмотреть там было на что, ибо Гуджарат овеян дыханием истории и является легендарным местом главных подвигов и смерти Кришны, индийского Аполлона. Каждый холм и ручей связан с каким-нибудь мифологическим событием, и все равнины усеяны развалинами гробниц и храмов столь древних, что имена их строителей давно стерлись из людской памяти. На надгробных памятниках – величественных куполах, поддерживаемых колоннами, для высшей знати и украшенных рельефами плитах для людей рангом пониже – внимание Аша привлек один любопытный мотив, повторяющийся снова и снова: женская рука, украшенная искусно вырезанными браслетами.

– Это? – сказал Сарджи в ответ на вопрос. – О, это увековечивает память сати. Вдовы, сжигающей себя на погребальном костре вместе с мужем. Очень старый обычай, который ваше правительство отменило – и правильно, на мой взгляд, хотя по-прежнему найдутся многие, кто не согласится со мной. Однако я помню, как мой дед, человек образованный и просвещенный, говорил мне, что многие мыслители, в том числе и он сам, считают, что обычай этот появился в результате ошибки писца, допущенной много веков назад, когда законы впервые излагались на бумаге. Первоначальный закон гласил, что, когда мужчина умирает, его тело следует предать огню, а его жена должна «затем войти в дом» – иными словами, прожить остаток жизни в затворничестве, – но писец, впоследствии переписывавший закон, по недосмотру пропустил последние два слова, и в результате все стали считать, что «затем войти» означает «войти в костер». Возможно, это правда, и в таком случае хорошо, что радж приказал положить конец этой практике. Сгореть заживо – ужасная смерть, хотя тысячи и тысячи наших женщин не устрашились и приняли ее с честью.

– А миллионы женщин взошли на костер по принуждению, если хотя бы половина слышанных мною историй правдивы, – мрачно заметил Аш.

Сарджи пожал плечами:

– Возможно. Но с другой стороны, останься они жить, жизнь была бы им в тягость, а потому, может, оно и лучше, что они умерли. И не забывай: та, кто становится сати, возводится в ранг святой. Ее имя почитается, и самому ее праху поклоняются. Вот, взгляни туда.

Он указал хлыстом на яркое пятно, выделявшееся на фоне темного камня и зеленых зарослей.

Кто-то повесил гирлянду из ноготков на одну из источенных непогодой каменных рук, безмолвных свидетельств страшной смерти жены, которая, исполняя свой долг, «завершила жизнь нерушимой супружеской верности обрядом саха-гамана» и последовала за телом мужа в огонь. Камень был наполовину скрыт травой и ползучими растениями, но кто-то – какая-то женщина? – украсил его цветами, и, хотя вечер стоял безветренный и очень теплый, Аш зябко передернул плечами и горячо сказал:

– Пусть мы не сделали больше ничего хорошего, но по крайней мере одно мы можем поставить себе в заслугу: то, что положили конец такому ужасу.

Сарджи снова пожал плечами (это могло значить что угодно или вообще ничего) и, когда они повернули лошадей и двинулись к открытой местности, заговорил о других вещах.

Вдвоем они выезжали на верховые прогулки не меньше одного-двух раз в неделю, а по выходным и праздникам совершали более длительные поездки, отсутствуя ночь или две и выбирая маршрут наобум. Иногда они ездили в Патри и к солончакам Качский Ранн, где воздух пахнет солью, водорослями и гниющими рыбьими головами, которые рыбаки выбрасывают на берег для прожорливых чаек. Порой направлялись на восток, к Бароде, столице махараджи Саяджирао, или на юг, к Камбейскому заливу, куда из Аравийского моря катились могучие волны между двумя форпостами Португальской империи, островами Диу и Даман, и где несколько раз они находили стоящее на якоре грузовое судно «Морала» и поднимались на борт поболтать с его владельцем, капитаном Рыжим Стиггинзом. Но только в одиночестве Аш ездил на север, в сторону далеких синих горных гряд, пролегающих между Гуджаратом и Раджпутаной.

Сарджи был жизнерадостным и занимательным спутником, но в северном направлении Аш предпочитал ездить один. В таких случаях он обычно добирался до увенчанного развалинами одинокого холма над рекой, откуда смотрел на зубчатые очертания древних гор, зная, что Джали стоит только выглянуть из окна Рунг-Махала, чтобы тоже увидеть их…

Они казались столь легко преодолимыми с виду: низкая гряда, тускло-золотая в лучах предзакатного солнца или сине-зеленая в дрожащем знойном мареве полудня. Однако Аш знал, что там очень мало троп и еще меньше перевалов, по которым можно пройти пешком, а тем более проехать верхом. Опасности, подстерегающие на горных перевалах, и мили непроходимых, населенных тиграми джунглей в нижней части склонов отбивали у желающих добраться до Раджпутаны всякую охоту сократить путь и заставляли большинство поворачивать на запад и двигаться в обход через Паланпур или же направляться на юг, в Бомбей, и ехать поездом через гхаты[40]. Но Аш совершенно не рассчитывал когда-нибудь снова пересечь границу Раджпутаны, так что трудности поиска пути через эти горы не имели значения. Даже если бы между Ахмадабадом и Бхитхором пролегала мощеная дорога, это не изменило бы ничего: земля царей была запретной территорией, и, подобно Моисею, он мог лишь смотреть издали на Землю обетованную, но не мог вступить в нее.

Погруженный в свои мысли, Аш часами неподвижно сидел на холме – настолько неподвижно, что птицы, белки и даже робкие ящерицы часто приближались к нему на расстояние вытянутой руки. И только когда Дагобаз, отпущенный щипать траву среди развалин, начинал проявлять признаки нетерпения и беспокойно тыкаться носом ему в грудь, Аш словно пробуждался от глубокого сна, с трудом поднимался на затекшие ноги, садился в седло и возвращался по равнине обратно в Ахмадабад и в свое бунгало в военном городке.

В такие дни Махду неизменно поджидал Аша, тихо сидя на корточках в углу веранды, откуда он мог видеть передние ворота и одновременно бдительно наблюдать за кухней и хижинами для прислуги, чтобы его помощник, молодой Кадера, не отлынивал от работы.

Махду пребывал в подавленном настроении. Он чувствовал бремя прожитых лет, а также очень переживал за Аша. Нет, он не имел понятия, куда Аш ездит или чем занимается во время таких отлучек. Старик плохо знал географию, зато он хорошо знал Аша, и когда ему стало известно, что от Ахмадабада до границы Раджпутаны меньше дня пути, интуиция подсказала ответ, глубоко его встревоживший. Бхитхор находился недалеко от границы.

Близость княжества сильно обеспокоила Махду. Хотя до него ни разу не доходило ни самого туманного слуха, касающегося Анджали-Баи, он давно понял, что там произошло нечто более серьезное, чем вероломные попытки шантажа, предпринятые раджой. Что-то глубоко личное для Аша-сахиба, лишившее его счастья и душевного покоя.

Махду был не глуп. Напротив, он был весьма проницательным стариком, который много лет знал и любил Аша, и это сочетание проницательности, любви и знания позволило ему совершенно точно догадаться о причине угнетенного состояния его мальчика. Он очень надеялся, что ошибается, иначе ситуация представлялась не просто трагической, но в высшей степени ужасной. Несмотря на многолетнюю службу у сахиб-логов и длительное пребывание в их стране, Махду по-прежнему твердо верил, что все порядочные женщины, особенно молодые и красивые, должны соблюдать строгий парда, кроме европейских, разумеется, ведь у них другие обычаи и едва ли их можно осуждать за манеру расхаживать с открытыми лицами, если у их мужчин хватает ума допускать столь неприличное поведение.

Старик осуждал тех, кто позволял раджкумари и придворным дамам столь часто встречаться и столь непринужденно разговаривать с Ашем-сахибом, который, понятное дело, в конце концов влюбился в одну из них, что было ужасно. Но все уже осталось в прошлом, и скоро он забудет эту женщину, как забыл другую – желтоволосую мисс-сахиб из Пешавара. Наверняка забудет, думал Махду, если учесть огромное расстояние, отделяющее Равалпинди от Бхитхора, и тот факт, что Ашу вряд ли когда-нибудь представится случай еще раз посетить Раджпутану.

Однако чуть больше года спустя, по несчастливому стечению обстоятельств, Аша-сахиба опять отправили на юг, причем не куда-нибудь, а в Ахмадабад, и теперь они снова находятся в пределах досягаемости от зловещего средневекового маленького княжества, откуда сам Махду в свое время убрался с такой радостью. И что еще хуже, его мальчик определенно несчастлив и подвержен приступам странного настроения, а сам он полон дурных предчувствий. Безусловно, Аш-сахиб не настолько глуп, чтобы пересечь границу Раджпутаны и попытаться снова посетить Бхитхор. Или нет?.. Влюбленные молодые люди способны на любое безрассудство, но если он сунется на территорию раджи, на сей раз один, без поддержки вооруженных солдат, без данных правительством полномочий (или хотя бы разрешения), может статься, он не выберется оттуда живым.

По мнению Махду, раджа был не из тех, кто способен простить человека, взявшего над ним верх, а тем более угрожавшего ему в присутствии советников и придворных, и ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем известие, что его противник тайно (и, вероятно, в костюме местного жителя) вернулся без ведома и согласия властей. Разве можно будет предъявить какое-либо обвинение княжеству, если сахиб просто бесследно исчезнет? Все решат, что он заплутал в горах и умер от жажды или погиб в результате несчастного случая, и кто сможет доказать, что он пересекал границу Бхитхора или хотя бы имел такое намерение?

Махду проводил бессонные ночи, терзаемый тревожными мыслями. Он всю жизнь служил только у холостяков и всегда держался низкого мнения о мэм-сахиб, но теперь вопреки всему начал надеяться, что его мальчик встретит в британском обществе Ахмадабада какую-нибудь красивую молодую мэм-сахиб, которая заставит его забыть неизвестную девушку из Каридкота, причинившую ему столько горя.

Но Аш по-прежнему раз в неделю уезжал один в сторону гор и предпочитал общество Сарджи или миссис Виккари обществу любой из подходящих мисс-сахиб в военном городке. А Махду продолжал волноваться по поводу возможных последствий этих одиноких верховых прогулок и опасаться худшего. Когда в конце января Аш велел ему взять длительный отпуск и отправиться в родную деревню на весь жаркий сезон, старик возмутился:

– Что-о? Оставить тебя на попечение юного Кадеры, который без моего присмотра запросто может накормить тебя пищей, способной вызвать расстройство желудка? Да никогда! Кроме того, если я уеду, некому будет следить за тем, чтобы ты не совершал никаких глупостей. Нет-нет, мой мальчик. Я останусь.

– Послушать тебя, ча-ча-джи, – сказал Аш, отчасти позабавленный, отчасти раздраженный, – так любой подумает, что я неразумный ребенок.

– И он будет отчасти прав, сын мой, – отпарировал Махду. – Временами ты ведешь себя именно так.

– Неужели? Однако ты уже не раз брал отпуск и предоставлял мне обходиться без тебя, но никогда прежде не поднимал шума из-за этого.

– Возможно. Но тогда ты был в Пенджабе, среди своих соотечественников, а не здесь, в Гуджарате, земле чужой и для тебя, и для меня. Помимо всего прочего, я знаю то, что знаю, и боюсь, ты не избежишь неприятностей, коли меня не будет рядом.

Но Аш рассмеялся и сказал:

– Дядюшка, а если я торжественно поклянусь до твоего возвращения вести себя благоразумно и осмотрительно, как добродетельная матрона, ты уедешь? Речь идет всего о нескольких месяцах, а если еще до истечения этого срока удача улыбнется мне и меня призовут обратно в Мардан, ты сможешь встретить меня там. Ты сам прекрасно знаешь, что тебе нужно отдохнуть, и лучше всего провести пару месяцев в горах, в кругу родственников, которые будут о тебе заботиться и усердно тебе прислуживать. Тебе надо отъесться на хорошей пенджабской пище и набраться сил на свежем горном воздухе после здешней жары и духоты. Хай май, как бы мне хотелось поехать с тобой!

– Мне бы тоже этого хотелось, – горячо сказал Махду.

Но больше он не возражал, так как тоже надеялся, что срок ссылки Аша подходит к концу и он вот-вот получит приказ вернуться в Мардан. Если учесть старания Гамильтона-сахиба и Бэтти-сахиба, защищающих его интересы и настаивающих на его скорейшем восстановлении в полку, день этот определенно не за горами, а в таком случае ему, Махду, вообще не придется возвращаться в этот дрянной городишко.

Он уехал десятого февраля, в обществе одного из саисов, чья родная деревня находилась недалеко от Равалпинди, и Аш проводил его до железнодорожной станции. Он стоял на полной народа платформе, глядя вслед медленно отходящему поезду, раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, он жалел, что старик уезжает: ему будет не хватать ироничных советов и вечерних разговоров, приправленных сплетнями и сопровождаемых привычным бульканьем кальяна. С другой стороны, он не мог отрицать, что даже рад ненадолго избавиться от неусыпного надзора. Махду явно знал или подозревал многое и начинал слишком ясно показывать это, тем самым действуя на нервы. Временная разлука пойдет на пользу им обоим, и, несомненно, переезд в Гуджарат, отвращение к этой стране и неприязнь к местным жителям пагубно сказались на здоровье и настроении старика. Но все равно…

Аш смотрел вслед поезду, исчезающему вдали, и даже когда последний клуб дыма расплылся и бесследно рассеялся, он еще долго стоял, устремив взгляд вдаль и вспоминая первую встречу с Махду, Алаяром и полковником Андерсоном, сообща взявшими его под свое крыло и проявившими доброту к нему, сбитому с толку маленькому мальчику, который называл, считал и чувствовал себя Ашоком и был не в силах поверить, что в действительности он ангрези с непроизносимым именем и что его везут в чужую страну, чтобы там из него сделали сахиба незнакомые люди, которые являются родственниками его отца.

Вспоминая тот день, он видел мысленным взором лица и фигуры троих этих мужчин так ясно, словно они во плоти стояли перед ним на платформе: полковник Андерсон и Алаяр, ныне покойные, и Махду, по-прежнему очень даже живой, которого он всего несколько минут назад посадил на поезд и помахал рукой, когда почтовый Бомбей – Барода отъехал от станции. Однако с лицами у них было что-то не так, и в следующий миг Аш сообразил, что именно. Он видел Махду не таким, каким он стал сейчас, – седым, сморщенным и усохшим вдвое против прежнего, – но таким, каким он был, когда полковник Андерсон и Алаяр были живы и все трое казались высокими, сильными и несколько крупнее, чем в натуральную величину. Такое впечатление, будто Махду неким образом присоединился к ним и стал частью прошлого… что, конечно же, нелепо.

Гулбаз, приехавший с ними на станцию, деликатно кашлянул, давая понять, что время идет, и Аш вышел из задумчивости, резко повернулся и быстро зашагал по платформе туда, где ждала тонга, чтобы отвезти их обратно в бунгало.

Часть 6. Джали

36

Пожалуй, Махду повезло, что он уехал. Его тревога за Аша значительно возросла бы, присутствуй он в военном городке двумя днями позже, когда в бунгало Аша прибыл нежданный гость.

В тот день полк выходил на учения, и Аш, вернувшись через час после заката, обнаружил в тени у ворот наемную тонгу и Гулбаза, поджидающего на ступеньках веранды с докладом о посетителе.

– Это хаким из Каридкота, – сказал Гулбаз. – Хаким Рао-сахиба, Гобинд Дасс. Он ждет в доме.

Да, это действительно был Гобинд. Но внезапный приступ ужаса, от которого у Аша замерло сердце, когда он услышал имя врача, разом прошел при виде гостя. Аш увидел перед собой не вестника, присланного сообщить дурную весть, что Джали больна, или при смерти, или просто терпит жестокое обращение со стороны мужа. Гобинд был, по обыкновению, элегантен, спокоен и благодушен. Он объяснил, что направляется в Бхитхор по настоятельной просьбе Шушилы-рани, которая беспокоится о здоровье своего супруга и не доверяет личному врачу раны, престарелому господину семидесяти восьми лет от роду, чьи методы, утверждает она, устарели на несколько веков.

– А поскольку сама рани наконец понесла и сейчас должна быть избавлена от лишних волнений, – сказал Гобинд, – мой господин Рао-сахиб не счел возможным отказать ей в просьбе. Посему я направляюсь в Бхитхор, хотя не знаю, смогу ли помочь и позволят ли мне помочь: вряд ли собственные хакимы раны примут с распростертыми объятиями чужака, приглашенного лечить их пациента.

– Так, значит, он серьезно болен? – спросил Аш с надеждой.

Гобинд пожал плечами и выразительно развел руками:

– Понятия не имею. Вы же знаете Шушилу-рани. Она вечно поднимает шум из-за самой незначительной болячки или малейшего неудобства и, скорее всего, сейчас делает то же самое. Тем не менее меня послали посмотреть, чем я могу помочь, и наказали оставаться в Бхитхоре, пока нужда в моих услугах не отпадет.

В сопровождении всего одного слуги, толстого, туповатого с виду мужлана по имени Манилал, Гобинд добрался до Бомбея, а оттуда двинулся к месту назначения через Бароду и Ахмадабад.

– Рао-сахиб знает, что вас перевели сюда, и велел мне поехать этим путем, сказав, что его племянницы рани будут рады услышать новости о вас, а вы, в свою очередь, пожелаете узнать новости о ваших каридкотских друзьях. Вот письма: Рао-сахиб не доверяет общественной почте, а посему доверил послания мне, строго-настрого наказав отдать их лично в руки вам, и никому другому… что я и делаю.

Он привез три письма: кроме Кака-джи, Ашу написали также Джоти и Мулрадж, пусть и коротко, потому что все новости, сказали они, сообщит ему Гобинд. В письмах последних двух не содержалось ничего такого, что нельзя было бы прочитать вслух любому: Джоти писал в основном об охоте и лошадях, а заканчивал фривольным описанием британского резидента, которого, похоже, невзлюбил по той пустяковой причине, что сей господин носил пенсне и смотрел на мальчика свысока, а Мулрадж просто передавал наилучшие пожелания и выражал надежду, что Аш изыщет возможность навестить их в следующий свой отпуск.

Зато письмо Кака-джи представляло значительный интерес. Ознакомившись с ним, Аш понял, почему Кака-джи предпочел передать его с таким надежным человеком, как Гобинд, а не посылать по общественной почте, а также почему он посчитал нужным отправить Гобинда в Бхитхор через Ахмадабад.

В первой части письма более подробно излагались обстоятельства, в общих чертах обрисованные Гобиндом: настоятельная просьба Шушилы прислать врача, которому она может доверять, и необходимость исполнить эту просьбу, продиктованная нынешним положением Шушилы. Далее следовала обращенная к Ашу просьба помочь Гобинду с лошадьми, проводником и всем прочим, что еще может понадобиться для благополучного путешествия хакима в Бхитхор; деньги на покрытие всех расходов находятся в распоряжении Гобинда.

Покончив с этими вопросами, далее Кака-джи признавался, что беспокоится за своих племянниц и скорее именно по этой причине, чем по указанной выше, сразу согласился отправить Гобинда в Бхитхор.

«Там нет никого, кому они могут доверять, – писал Кака-джи, – и мы здесь не можем полагаться на правдивость сообщений об их благоденствии, поскольку Шушила не умеет писать, а от ее сводной сестры мы до сих пор не получили ни единой весточки, что представляется странным. У нас есть основания считать, что евнух, пишущий от их имени, не заслуживает доверия: в нескольких полученных нами письмах не говорится ничего, помимо того, что обе рани здоровы и счастливы, однако нам стало известно, что дай Гита и по меньшей мере две придворные дамы из числа последовавших за ними в Бхитхор (все трое были преданными служанками и очень любили моих племянниц) умерли, хотя ни в одном из писем об этом не упоминалось ни словом.

Вряд ли мы вообще узнали бы об этом, если бы один торговец, посещавший Бхитхор, не услышал о случившемся и не поведал другому торговцу в Аджмере, который рассказал человеку, чей двоюродный брат живет в Каридкоте. Таким образом, известие дошло до нас в виде всего лишь слухов, но семьи трех упомянутых женщин сильно встревожились и обратились к Джоти с просьбой спросить у раджи, правда ли это. Он так и сделал, и после длительной задержки пришло ответное послание, в котором сообщалось, что две придворные дамы умерли от лихорадки, а дай сломала шею, упав с лестницы.

Раджа сделал вид, будто крайне удивлен, что ни старшая, ни младшая рани не обмолвились о произошедшем в письмах к своему дорогому брату, и высказал предположение, что они не сочли смерть служанок настолько важным событием, чтобы сообщать о нем. Здесь он, раджа, полностью с ними согласен…

Но мы-то с вами знаем: будь мои племянницы вольны писать по своему усмотрению, они непременно упомянули бы о случившемся. Посему в глубине души я уверен, что евнух пишет под диктовку раджи или его приспешников, хотя не исключено, что я тревожусь попусту и у них действительно все в порядке. Тем не менее мне стало бы легче, если бы я получил возможность узнать все наверное, и, похоже, боги предоставили мне удобный случай. Раджа остался доволен Гобиндом, который, как вы помните, излечил его от чирьев, когда бхитхорские хакимы оказались бессильны помочь, и, по всей видимости, он сильно недомогает, если позволил Шушиле-Баи попросить Гобинда срочно приехать в Бхитхор, чтобы исцелить его.

Боги вняли моим молитвам, ибо Гобинд сумеет узнать, как обстоят дела у сестер Джоти, и я велел ему измыслить способ передать вам вести о них, ведь вы проживаете близ границы Раджастхана и сможете переслать сведения в Каридкот. Я бы не стал беспокоить вас, когда бы не знал, что вы тоже имеете причины волноваться на сей счет и, как я, пожелаете удостовериться, что все в порядке. Если же дело плохо, вы сообщите нам, и тогда Джоти со своими советниками решит, какие меры они примут».

«Если вообще примут хоть какие-нибудь», – мрачно подумал Аш. Хотя князья по-прежнему держали личные армии – «вооруженные силы княжества», огромное расстояние, отделявшее Каридкот от Бхитхора, исключало всякую вероятность военных действий одного против другого, даже если бы правительство Индии дало разрешение на подобные меры, чего оно, разумеется, не сделает. Джоти мог единственно подать жалобу в надлежащие инстанции – в данном случае британскому резиденту, – откуда она будет переправлена в политический департамент, который перешлет ее в Аджмер и попросит представителя генерал-губернатора поручить должностному лицу, ответственному за часть Раджпутаны, включающую Бхитхор, провести расследование в связи с жалобой и доложить о результатах.

Помня нерасторопность и недоверчивость офицера из политического департамента, решительно отказывавшегося думать плохо о радже или предпринимать любые действия, которые могли бы не понравиться начальству в Аджмере, Шимле и Калькутте, Аш сильно сомневался, что из расследования выйдет какой-нибудь толк. Особенно если учесть, что чиновнику (да и никому другому) ни за что не позволят увидеться и поговорить с любой из рани, которые, разумеется, соблюдают строгое затворничество. Любая попытка настоять на подобной встрече вызовет страшное возмущение не только в Бхитхоре, но и во всей Индии, и в самом лучшем случае будет дано разрешение (да и то вряд ли) на разговор с некой невидимой женщиной, сидящей за занавесом и, несомненно, окруженной людьми из числа приспешников раджи, следящих за каждым произнесенным ею словом.

При таких обстоятельствах она едва ли скажет правду, да и не будет никаких доказательств, что за занавесом сидела действительно одна из рани, а не какая-нибудь хорошо подготовленная к разговору женщина из зенаны. Принимая все это в расчет, подумал Аш, остается лишь глубоко сожалеть, что Джоти решил проникнуться глупой детской неприязнью к британскому резиденту в Каридкоте…

Он поднял глаза от письма и, встретив спокойный внимательный взгляд Гобинда, спросил:

– Вы знаете, что здесь написано?

Гобинд кивнул:

– Рао-сахиб оказал мне честь, прочитав послание вслух, прежде чем запечатать, дабы я понял, насколько важно беречь его как зеницу ока и не допустить, чтобы оно попало в чужие руки.

– А-а, – произнес Аш и взял лампу.

Поднесенные к отверстию стеклянной ламповой колбы, два листа толстой индийской бумаги почернели и свернулись, а потом вспыхнули. Аш поворачивал их так и этак, чтобы они лучше горели, а когда наконец язычки пламени подползли к самым пальцам, бросил тлеющие остатки письма на пол и растер подошвой в порошок.

– Вот так. Теперь у Рао-сахиба стало хотя бы одним поводом для тревоги меньше. Что же касается остального, то его опасения вполне обоснованны, но несколько запоздали. Если бы в свое время он расторг брачные соглашения, никто не стал бы его винить. Но он этого не сделал, и уже ничего не поправить. Закон и местные обычаи на стороне раджи, как и сахиб из политического департамента, в чем мы имели случай убедиться.

– Возможно, оно так, – спокойно согласился Гобинд. – Но вы несправедливы к Рао-сахибу. Если бы вы знали покойного махараджу, то поняли бы, что у Рао-сахиба не было иного выбора, кроме как поступить так, как он поступил, и позаботиться о том, чтобы бракосочетание состоялось.

– Да, знаю, – сказал Аш, резко вздохнув. – Прошу прощения. Я не должен был так говорить. Я прекрасно понимаю, что в тех обстоятельствах он не мог поступить иначе. К тому же дело сделано, и мы не в силах изменить прошлое.

– Такое не под силу даже богам, – невозмутимо согласился Гобинд. – Но Рао-сахиб надеется, да и я тоже, что мы с вами, сахиб, сумеем хоть как-нибудь повлиять на будущее.

Тем вечером они больше не разговаривали, потому что Гобинд валился с ног от усталости. Ни он, ни его слуга Манилал прежде не путешествовали по железной дороге и были настолько ошеломлены и утомлены поездкой, что еще спали, когда следующим утром Аш отправился на построение. Он получил возможность продолжить разговор с Гобиндом лишь после службы, ближе к вечеру, но, поскольку он почти не спал ночью, у него было время хорошенько подумать над письмом Кака-джи, а потом, когда страхи за безопасность Джали, вызванные подобными мыслями, стали совсем невыносимыми, над более практическими вопросами – приготовлениями к тому, чтобы Гобинд благополучно добрался до Бхитхора. К осуществлению этого он приступил с самого утра, отправив своего старшего саиса Кулурама выбрать и купить пару лошадей у местного барышника и послав Сарджи записку с вопросом, не знает ли он человека, готового стать проводником для двух путешественников, направляющихся в Бхитхор и желающих двинуться в путь завтра же.

Лошади и ответ Сарджи – равно удовлетворительные – уже ждали Аша, когда он вернулся в бунгало: Сарджи писал, что посылает своего собственного шикари Букту (охотника, знающего все звериные тропы и кратчайшие пути через горы), который доведет друзей Аша до Бхитхора, а лошади, купленные Кулурамом, оказались крепкими, внушающими доверие животными, совершенно здоровыми и способными, по словам Кулурама, покрывать по столько косов в день, сколько будет угодно хакиму-сахибу.

Оставалось решить последний, самый важный вопрос: как наладить сообщение между Гобиндом в Бхитхоре и Ашем в Ахмадабаде, не вызывая подозрений у раджи.

Несколько часов кряду они обсуждали возможные варианты во время верховой прогулки по берегу реки, предпринятой якобы с целью испытания приобретенных лошадей, но в действительности для того, чтобы их никто не подслушал. А позже они разговаривали до полуночи в спальне Аша так тихо, что Гулбаз, поставленный на веранде с наказом отсылать прочь незваных гостей, не слышал ничего, кроме приглушенного невнятного бормотания.

Времени оставалось мало, а сделать предстояло еще многое. Для письменного сообщения, коли вообще удастся установить таковое, требовался некий кодовый язык – достаточно простой, чтобы запомнить, и неспособный вызвать подозрений, если послание перехватят. Договорившись насчет условных слов и фраз, они принялись обдумывать возможные способы и средства отправки донесений из Бхитхора, поскольку, если у раджи есть что скрывать, он, несомненно, прикажет пристально следить за Гобиндом. Впрочем, эту проблему придется решать одному Гобинду и только после того, как он прибудет в Бхитхор, оценит ситуацию и выяснит, какая степень свободы ему предоставлена (или предоставлена ли хоть какая-то). Но планы все равно следовало составить заранее: даже если почти все они на поверку окажутся неосуществимыми, по меньшей мере один вдруг да и сработает.

– Есть еще мой слуга Манилал, – сказал Гобинд, – которого по причине безграмотной речи и глуповатого вида все принимают за простачка, за тупоумного мужлана, неспособного на хитрость, а это далеко от истины. Думаю, он может оказаться нам полезным.

К полуночи они обсудили не меньше дюжины планов, и для подготовки к осуществлению одного из них Гобинд в девять часов утра отправился на поиски некой лавки в городе, принадлежащей европейцу.

– В самом худшем случае, – сказал он накануне, – я всегда смогу заявить, что мне надо съездить в Ахмадабад за дополнительными лекарствами для раджи. У вас здесь есть хорошая аптека? Предпочтительно иностранная.

– В военном городке есть одна: «Джобблинг и сыновья, фармацевты», где все сахибы и мэм-сахиб покупают зубной порошок, лосьон для волос и разные патентованные медикаменты из Билайта. Но раджа ни при каких обстоятельствах не позволит вам поехать самому.

– Возможно. Однако любой, кого пошлют сюда, привезет с собой бумагу с составленным мной списком необходимых лекарств. Завтра утром я наведаюсь в аптеку, узнаю, какими медикаментами там торгуют, а также попробую наладить добрые отношения с управляющим лавкой.

Гобинд покинул Ахмадабад вскоре после полудня, взяв с собой набор таблеток и микстур, купленных по совету евразийца мистера Перейры, управляющего ахмадабадским филиалом фирмы «Джобблинг и сыновья», с которым он быстро установил дружеские отношения. Аш вернулся из части вовремя, чтобы проводить гостя, и они коротко переговорили на веранде, после чего Гобинд и Манилал, вместе с присланным Сарджи шикари по имени Букта, собиравшимся проводить их до Бхитхора через Паланпур и предгорья Абу, двинулись верхом прочь от бунгало и скрылись среди огненных деревьев, растущих вдоль длинной дороги военного городка.

Через два дня Сарджи запиской известил Аша, что шикари вернулся, оставив хакима со слугой в миле от границы Бхитхора. Хаким щедро вознаградил Букту за оказанную услугу и на словах передал Пеламу-сахибу, что будет денно и нощно молиться, чтобы боги даровали сахибу здоровье и удачу во всех делах и чтобы все шло гладко в ближайшие месяцы. Благочестивая надежда, не требующая расшифровки.

По мере того как дни становились жарче, Аш вставал утром все раньше и раньше, чтобы успеть выгулять Дагобаза час-другой перед рутинным времяпрепровождением в конюшне и канцелярской работой, которой стало больше после окончания сезонных учений. Вечерами он обычно играл в поло. Эта игра, только начавшая входить в моду, когда он вступил в Корпус разведчиков, распространилась по всей Индии с быстротой огня – теперь даже кавалерийские полки на юге страны увлеклись поло, и Аш, знавший в ней толк, был очень востребован.

Посему он был занят с утра до вечера – к счастью для него, хотя он не понимал своего счастья и, наверное, отказался бы понять, укажи ему кто на это. Каждодневные дела отвлекали Аша от мыслей о возможной участи Джали и утомляли настолько, что по ночам он спал, а не доводил себя до нервного истощения тревожными раздумьями над письмом Кака-джи и ужасными предположениями, из него вытекающими. Тяжелая работа и изнурительные физические упражнения служили своеобразным болеутоляющим средством, за которое ему следовало бы благодарить небо.

Махду через посредство базарного писца сообщил, что благополучно добрался до места назначения и рад снова оказаться в Мансере. Он пребывает в добром здравии и надеется, что Аш тоже и что Гулбаз присматривает за ним должным образом. Вся его семья (у него появилось еще три внука, два из них – мальчики) шлет Ашу искренние пожелания крепкого здоровья, счастья, благополучия и т. д. и т. п.

Аш написал ответное письмо, но не упомянул о визите Гобинда. Как ни странно, ни словом не обмолвился о нем и Гулбаз, который выполнил свое обещание и написал старику, дабы сообщить последние новости о Пеламе-сахибе и заверить Махду, что у них все в порядке. Правда, Гулбаз обошел данное обстоятельство молчанием чисто интуитивно – ни Аш, ни Гобинд не советовали ему помалкивать об этом. Но он тоже был встревожен.

Гулбаз, как и Махду, питал глубокое недоверие к Бхитхору и не хотел, чтобы сахиба снова вовлекли в какие-либо дела, связанные с этим беззаконным и зловещим княжеством беспринципного правителя. Однако он опасался, что именно это и старается сделать хаким из Каридкота, хотя зачем и каким образом, он понятия не имел. Гулбаз знал об Аше гораздо меньше, чем Махду, а мудрый старик ни с кем не делился некоторыми своими подозрениями.

Казалось бы, тревога, вызванная у него неожиданным визитом Гобинда, должна была утихнуть после отъезда последнего. Но этого не произошло, так как Гулаз заметил, что сахиб взял за обыкновение делать множество мелких покупок в одной ангрези-аптеке – той самой лавке, куда по случайному стечению обстоятельств (или не по случайному?) наведывался хаким утром перед отъездом и где, по словам возницы наемной тонги, болтливого парня, впоследствии допрошенного Гулбазом, провел более получаса за разговором с управляющим и в конечном счете купил ряд иностранных лекарств.

Сам по себе этот факт не казался странным, поскольку ни для кого не являлось секретом, что хаким послан лечить раджу Бхитхора, которого не так давно исцелил от мучительного недуга и глубоко впечатлил своими способностями. Но с чего вдруг сахиб, обладающий отличным здоровьем, начал делать в аптеке покупки по три-четыре раза на неделе, если раньше всегда предоставлял Гулбазу обеспечивать его мылом, зубным порошком и тому подобными вещами?

Гулбазу все это не нравилось. Но он ничего не мог поделать и не желал ни с кем обсуждать сей вопрос. Ему оставалось лишь помалкивать и вопреки всему надеяться, что в скором времени из Мардана придет приказ, призывающий сахиба обратно в Корпус разведчиков и на северо-западную границу. Гулбаз тоже рвался поскорее убраться отсюда и страшно тосковал по своим родным краям и родному языку.

Однако Аш, совсем недавно одержимый столь же страстным желанием поскорее распрощаться с Гуджаратом, внезапно испугался, как бы не пришлось уехать отсюда в ближайшем будущем: если его вызовут в Мардан прежде, чем Гобинду удастся тайно передать вести из Бхитхора, он, вполне вероятно, так и не узнает о произошедших там событиях и не сможет сообщить Кака-джи о положении дел или помочь чем-нибудь.

Эта мысль казалась настолько невыносимой, что в настоящее время Аш испытал бы облегчение, если бы узнал, что должен прослужить в Гуджарате еще пять лет, или даже десять, или двадцать. Уехать сейчас значило бы бросить Джали именно тогда, когда она нуждается в помощи больше всего и когда самая ее жизнь может зависеть от его присутствия здесь, в Ахмадабаде, и готовности прийти к ней на помощь.

Он уже дважды бросал Джали: сначала в Гулкоте, когда она была ребенком, а потом в Бхитхоре – хотя в последнем случае решительно против собственной воли. Он не сделает этого в третий раз. Но если ему прикажут вернуться в Мардан – что тогда? Имеет ли смысл послать Уолли и Уиграму Бэтти письмо с просьбой употребить все свое влияние, чтобы приказ о его возвращении отсрочили, коли им станет известно, что такая возможность рассматривается? С другой стороны, сообщив обоим о страстном желании поскорее вернуться в корпус, как он теперь собирается объяснить столь резкую перемену настроения? «Извините, я не могу сказать, почему передумал и не хочу возвращаться в корпус, но вы просто поверьте на слово, что мне крайне необходимо задержаться здесь на некоторое время…»

Они решат, что Аш заболел или спятил, а Уолли посчитает, что уж он-то вправе знать правду. Но открыть правду нельзя, а значит, писать не имеет смысла.

Аш искал утешения в надежде. При удачном раскладе «оловянные боги», изгнавшие его в Гуджарат, вообще забыли о нем и не вспомнят. Или, что еще лучше, Гобинд сумеет связаться с ним и сообщит, что их страхи оказались беспочвенными и на самом деле у обеих рани Бхитхора все в порядке, а тогда будет не важно, как скоро его отзовут обратно в корпус. На самом деле чем скорее, тем лучше, потому что последнее письмо Уолли усилило в нем желание вернуться в Мардан почти в той же мере, в какой письмо Кака-джи отбило охоту уезжать из Ахмадабада.

Уолли писал, что разведчики снова ходили в бой и Зарин получил ранение, но не серьезное. Он подробно описывал сражение с бандитами из племени утманхель, которые два года назад убили нескольких кули, работавших на строительстве канала на реке Сват, и пел дифирамбы инициатору боевых действий, некоему капитану Каваньяри, помощнику комиссара Пешавара. Тот узнал, что главарь и несколько членов банды живут в деревне Сапри, милях в пяти выше по течению от форта Абазай и на самой границе племенной территории утманхелей, и послал деревенскому старосте требование о выдаче бандитов вкупе с крупной денежной суммой, предназначенной на пенсии семьям убитых кули.

Жители Сапри, наивно полагавшие свою деревню неприступной, ответили оскорбительным отказом. Капитан Каваньяри решил захватить их врасплох и разработал план нападения. Под командованием Уиграма Бэтти три офицера разведчиков, двести шестьдесят четыре совара из кавалерии и дюжина сипаев из пехоты – последние верхом на мулах – выступили однажды ночью под покровом темноты к Сапри вместе с Каваньяри, которому удалось сохранить предстоящую операцию в такой глубокой тайне, что двое из офицеров до последнего играли в теннис и ушли в поход практически с корта.

Первая часть марша была простой, но за восемь миль до цели местность стала сильно пересеченной, и лошадей и мулов пришлось отправить в форт Абазай, а разведчики двинулись ощупью в темноте на своих двоих. Жители Сапри, по-прежнему уверенные, что нагромождения скал, пропасти и пробитые реками глубокие ущелья служат вполне достаточной защитой от любого нападения, пробудившись на рассвете, обнаружили, что деревня окружена, и схватились за оружие, но после короткого сражения, в ходе которого убитые кули были полностью отомщены, главарей и девятерых других бандитов, принимавших участие в той резне, взяли в плен.

«Наши потери составили всего семь человек ранеными, – писал Уолли, – и Уиграм представил Джагата Сингха и дафадара Турабаза к ордену „За заслуги“ за похвальную отвагу в бою. Так что сам видишь: мы тут ведем не совсем праздную жизнь. А как ты там? Знаешь, мне неприятно говорить это, но в своих письмах ты очень много рассказываешь об образце совершенства среди лошадей, недавно тобой приобретенном, но почти ничего о себе, тогда как меня интересуют новости о тебе и твоих делах. Или в Ахмадабаде и хваленой Роуперовской коннице вообще ничего никогда не происходит? Уиграм передает тебе привет. Зарин тоже. Ты слышал про молодого болвана Рикки Смита из 75-го туземного пехотного полка? Ты не поверишь, но…» Заключительная часть письма посвящалась разным сплетням.

Аш со вздохом отложил письмо в сторону. Он должен написать Зарину и попросить его впредь быть поосторожнее. Было здорово получить весточку от Уолли и узнать все последние новости и сплетни полковой жизни, но еще лучше было бы получить возможность снова разговаривать с ним лично – и служить в полку, постоянно занятом в боевых действиях, а не в полку, который со времени Восстания редко участвовал в таковых, если вообще участвовал, и к которому он, Аш, лишь временно прикомандирован – незваный гость, навязанный начальством и в любой момент могущий получить приказ о возвращении в свой корпус. «Только бы не слишком скоро, – молился Аш. – Не раньше, чем придут известия от Гобинда…»

Но мучительно долгие дни тянулись один за другим, а из Бхитхора все не приходило никаких известий, хотя уже была весна и минуло более года со дня, когда он прибыл в Ахмадабад, временно прикомандированный к Роуперовской коннице. Временно – это на сколько? На год, на два, на неопределенный срок?.. Чем там занимается Гобинд?

Аш нанес очередной визит в аптеку Джобблинга, купил бутылку жидкой мази якобы для лечения растяжения и провел какое-то время с мистером Перейрой, заядлым сплетником, который без всяких наводящих вопросов непременно упомянул бы о любом интересном факте (как то особый заказ на лекарства для правящего князя).

Мистер Перейра, по обыкновению, болтал без умолку, и Аш много чего узнал о хворях разных известных людей в городе, но ровным счетом ничего о радже Бхитхора. Однако поздним вечером того же дня, вернувшись в бунгало, он застал на веранде толстого мужчину в покрытой дорожной пылью одежде – личного слугу Гобинда, Манилала, который наконец-то принес новости.

– Этот болван торчит здесь уже два часа, – возмущенно доложил Гулбаз на пушту (снова Бхитхор!), – но отказывается есть или пить, пока не поговорит с вами, хотя я двадцать раз повторил: когда сахиб вернется, он примет ванну, переоденется и пообедает, прежде чем говорить с кем-либо. Но этот человек глуп и ничего не желает слушать.

– Это слуга хакима, и я приму его сейчас же, – сказал Аш, знаком приказывая Манилалу следовать за ним. – Наедине.

Новости из Бхитхора не были ни хорошими, ни плохими, о чем ясно свидетельствовало то, что Манилала отпустили в Ахмадабад. Но Гобинд не осмелился передать с ним письмо, опасаясь, что его обыщут. «Что они и сделали, – сказал Манилал с чуть заметной улыбкой. – Очень тщательно». Посему послание было устным.

Раджа, сообщал Гобинд, страдает от чирьев, несварения желудка и головных болей, главным образом по причине хронических запоров. Состояние пациента, как и следовало ожидать, учитывая его образ жизни, было плачевным, но сейчас улучшилось: иностранные медикаменты оказались в высшей степени эффективными. Что же касается рани, то у них, насколько он понял, все в порядке.

Младшая и главная рани, которая вот-вот должна разрешиться от бремени, говорят, чувствует себя хорошо и с нетерпением ждет появления ребенка на свет – прорицатели, астрологи и повитухи с уверенностью предрекают, что родится сын. Уже делаются приготовления к пышным торжествам в честь этого радостного события, и нарочный готов в любой миг поскакать к ближайшей телеграфной конторе (до нее много миль пути), чтобы оттуда послать новости в Каридкот. Но Гобинд несколько встревожился, узнав, что это не первая беременность главной рани, как он предполагал, а третья.

Он терялся в догадках, почему до Каридкота не дошло никаких сведений о двух предыдущих беременностях. Казалось бы, столь приятную новость надлежало сообщить немедленно. Однако факт оставался фактом: в первые месяцы супружества у Шушилы-рани дважды произошел выкидыш. По мнению Гобинда, причиной этого явилось горе и потрясение, поскольку первый выкидыш совпал по времени со смертью двух придворных дам, а второй – со смертью преданной старой дай Гиты, что едва ли можно назвать стечением обстоятельств. Но хотя он по-прежнему подозревал, что со всеми тремя смертями связана какая-то тайна, одно представлялось несомненным: главная рани не больна и не несчастна.

Как ни странно, супружество, начавшееся для нее столь неблагоприятно, оказалось, если верить слухам (а он склонен верить), в высшей степени удачным: маленькой рани взбрело в голову безумно влюбиться в своего непривлекательного мужа, а раджа нашел сочетание утонченной красоты и безудержного обожания столь живительным для своего пресыщенного вкуса, что потерял всякий интерес к наложникам и, дабы угодить юной жене, удалил от себя двух красивых и порочных юношей, прежде ходивших у него в любимчиках. Все это было хорошей новостью.

Второй рани, однако, повезло меньше. В отличие от сестры она не снискала благосклонности раджи, и он отказался осуществить с ней брачные отношения, во всеуслышание заявив, что не желает иметь ребенка от полукровки. Поначалу Джали-Баи изгнали в крыло одного из маленьких заброшенных дворцов за пределами города и только спустя месяц, по настоянию главной рани, перевели в Рунг-Махал. Позже она снова покинула зенану и на сей раз поселилась в Жемчужном дворце, а после нескольких месяцев разлуки с сестрой вернулась обратно. С тех пор она получила позволение остаться в Рунг-Махале и теперь тихо и уединенно живет в своих покоях.

Гобинд считает, что раджа собирается развестись с ней и отправить обратно в Каридкот, как только ее сестра, главная рани, станет меньше от нее зависеть, а такое вполне может произойти, когда появятся маленькие сыновья и дочери, которые займут внимание Шушилы-Баи. Разумеется, это не более чем предположение: сахиб наверняка понимает, что для человека в статусе Гобинда почти невозможно (и уж конечно, крайне опасно) задавать наводящие вопросы насчет двух рани Бхитхора или выказывать повышенный интерес к их обстоятельствам и взаимоотношениям с раджой. Посему он запросто может ошибаться в этом своем предположении, как и во всех прочих. Но по крайней мере, вторая рани, пусть и являясь женой лишь номинально, судя по всему, находится в безопасности и пребывает в добром здравии, и вскоре то же самое можно будет сказать и о главной рани.

Гобинд надеется, что сахиб безотлагательно напишет в Каридкот, дабы успокоить Рао-сахиба. В настоящее время, похоже, никаких поводов для волнения нет, и, если бы не факт сокрытия смерти дай Гиты и придворных дам от их родственников, он, Гобинд, сказал бы, что в Бхитхоре все в порядке – во всяком случае, в том, что касается двух рани. Тем не менее он признался, что эти смерти по-прежнему его тревожат: было в них что-то странное… что-то необъяснимое.

– Что он имеет в виду? – спросил Аш.

Манилал пожал плечами и медленно проговорил:

– Да слишком много разных историй рассказывают… и среди них нет двух одинаковых, что само по себе подозрительно. Я, как и мой хозяин, тоже родом из Каридкота, а значит, человек чужой и не внушающий доверия. Я не могу задавать слишком много вопросов или обнаруживать слишком большой интерес, я могу только слушать. Но исподволь направить разговор в нужную сторону – дело нехитрое, и, сидя среди дворцовых слуг или разгуливая вечерами по базарам, я время от времени ронял словечко-другое, и от него, как от брошенного в пруд камушка, расходились широкие круги… Если женщины и вправду померли от лихорадки, с какой стати толковать об этом? Зачем беспокоиться по поводу чего-то, что происходит очень часто и с очень многими? Однако об этих трех смертях не забыли, и люди говорят о них только шепотом: одни называют одну причину смерти служанок, другие – другую, но все сходятся в одном: подлинной причины никто не знает.

– А что говорят насчет третьей женщины, дай Гиты? – спросил Аш, всегда вспоминавший старую даму с благодарностью.

– По слухам, дело представили так, будто она случайно упала с лестницы, или выпала из окна, или свалилась с крыши королевского дворца – здесь тоже все истории разные. Иные шепотом говорят, что ее столкнули, а другие утверждают, что она была мертва еще до падения – задушена, отравлена или убита ударом по голове, а потом сброшена с высоты, чтобы создать видимость несчастного случая. Но никто не высказал ни одного соображения, зачем понадобилось убивать старуху – или кому, или по чьему приказу. В общем, вполне возможно, все это лишь праздные домыслы болтунов и сплетников, которые любят делать вид, будто знают больше, чем все остальные. Но все-таки странно… странно, что разговоры не прекращаются, хотя две женщины умерли гораздо больше года назад, а старая дай – почти год.

Это были все новости из Бхитхора, и, если не считать смерти старой Гиты, они оказались лучше, чем ожидал Аш. Но Манилал сомневался, что его отпустят в Ахмадабад во второй раз.

Люди, остановившие и обыскавшие его, не нашли ничего, кроме двух пустых бутылочек из-под лекарства и денег. Они принялись допытываться, какие сведения и кому велел передать хозяин, на что он попугайской скороговоркой затараторил: «Мне надобно купить еще шесть бутыльков такой микстуры, какая прежде содержалась в бутыльке, что побольше, и два бутылька такой, какая была в том, что поменьше, и вот деньги на покупку». Далее он добавил, что собирается также купить несколько кур, потому как Рао-сахиб любит яйца, и еще, возможно, несколько дынь и кое-какие сласти, и еще…

Когда они пресекли это словоизвержение, заломив Манилалу руку и грубо осведомившись, какие сообщения и кому приказал передать сахиб, он залился обильными слезами (в числе прочих он владел и этим умением) и жалобно спросил: да какие такие сообщения? Хозяин строго-настрого велел явиться в аптеку в Ахмадабаде, показать лавочнику бутыльки и сказать: «Мне нужно пять бутыльков такого лекарства…» – или то были три бутылька?… ну вот, они сбили его с толку своими вопросами, у него все вылетело из головы, и хаким рассердится.

В конце концов они сдались и отпустили его, решив, что он слишком глуп, чтобы держать в уме более одной вещи зараз.

– Вдобавок, – задумчиво сказал Манилал, – мне кажется, раджа теперь доверяет хакиму-сахибу, чьи целительские способности и лекарства принесли ему значительное облегчение, и когда хаким-сахиб сказал, что должен закупить еще медикаментов в одной ангрези-аптеке и хочет, чтобы за ними послали меня, знающего, где находится лавка, никаких возражений не последовало. Правда, поначалу они приказали мне купить пятьдесят или сто бутылок, однако хаким-сахиб сказал, что прежде, чем будет использована малая часть от такого количества, все остальные испортятся. Но даже восьми хватит надолго, а потому мой хозяин, сообразно с предложением сахиба насчет голубей, поручил мне купить пару птиц у друга сахиба и забрать с собой.

Последнее имело отношение к одному из многих планов, обсуждавшихся во время короткого визита Гобинда. Сарджи держал почтовых голубей, и Ашу пришло в голову попросить у него пару птиц, чтобы Гобинд взял их в Бхитхор.

Гобинд отказался делать такую глупость: это возбудит подозрение, что он собирается посылать сообщения кому-то за пределами княжества. Но он согласился, что идея может оказаться полезной, и они с Ашем решили, что по прибытии в Бхитхор он начнет изображать повышенный интерес к птицам и собирать их в большом количестве, в том числе голубей, которых полно в любом индийском городе.

Когда все привыкнут к виду каридкотского хакима, кормящего попугаев, сооружающего скворечники и голубятни, он посмотрит, можно ли найти способ тайно переправить в Бхитхор пару почтовых голубей Сарджи.

С прибытием Манилала эта проблема разрешилась. Гобинд успел приобрести репутацию большого любителя птиц, так что Ашу оставалось лишь купить голубей, хотя ввиду полученной от хакима информации он находил данную меру излишней, не видя необходимости сообщать добрые новости из Бхитхора с особой срочностью – это можно спокойно предоставить радже и телеграфной конторе. Но если Гобинд считал такой шаг целесообразным, Аш не собирался спорить, и той же ночью он приобрел птиц, доехав верхом до поместья Сарджи при лунном свете и вернувшись с двумя голубями в маленькой проволочной клетке.

Он взял с Сарджи обещание хранить тайну, предварительно рассказав по возможности меньше (и не совсем правду), и следующим утром Манилал отбыл, взяв с собой полдюжины бутылок специального средства Поттера от несварения желудка, две бутылки лучшего касторового масла фирмы «Джобблинг и сыновья», а также разных фруктов и сластей и большую плетеную корзину, в которой, как выяснилось при проверке, содержалась живая домашняя птица: три куры и петушок. Тот факт, что там были и два голубя, остался незамеченным благодаря хитроумному двойному дну и присутствию громко кудахчущих наседок.

37

– Можно подумать, в Бхитхоре не достать яиц, – фыркнул Гулбаз, глядя вслед уезжающему слуге хакима. – А с этого дурака, наверное, содрали втридорога за кур.

Гулбаз радовался отъезду Манилала и опасался, как бы его визит не оказал на сахиба такое же гнетущее действие, какое оказал визит хакима. Но он напрасно беспокоился. Принесенные Манилалом новости избавили Аша от тяжкого бремени тревоги и привели в прекрасное настроение. Джали жива и здорова – и она не снискала благосклонности раджи.

Услышав эти несколько слов, Аш испытал такое огромное облегчение, что у него закружилась голова. Все невыносимые муки Джали, которые он рисовал в своем воображении, мысли о возможных унижениях, какие ей приходится терпеть, безобразные картины, встававшие перед его внутренним взором всякий раз, когда он не мог уснуть, – все это не соответствовало истине. Раджа не посягает на нее, и возможно, Гобинд прав: как только родится ребенок, Шу-Шу перестанет цепляться за сестру, раджа разведется с Джали и отправит ее обратно в Каридкот. Она будет свободна. И вольна снова выйти замуж…

Лежа без сна в темноте после поездки за голубями, Аш знал, что теперь он сможет ждать, и ждать спокойно, потому что будущее, казавшееся таким безрадостным и бессмысленным, внезапно озарилось светом надежды и у него снова появилось желание жить.

– У Панди в последние дни отличное настроение, – заметил старший субалтерн неделю спустя, глядя из окна офицерского собрания на Аша, который сбежал по ступенькам, вскочил в седло и поскакал прочь, распевая «Славный Джонни был уланом». – Как по-вашему, что с ним стряслось?

– Что бы там с ним ни стряслось, это положительно на него повлияло, – произнес адъютант командира, поднимая глаза от потрепанного номера «Бенгал газетт». – До сих пор он был отнюдь не солнечным человеком. Может, он получил большое наследство?

– Да он не нуждается в деньгах, – слегка раздраженно буркнул женатый капитан.

– Нет, дело не в наследстве. Правду сказать, я спрашивал Панди об этом, – признался субалтерн.

– И что он ответил? – с интересом спросил адъютант.

– Обрезал меня. Сказал, что получил нечто гораздо лучшее – будущее. Видимо, тем самым он хотел сказать: «Если задаешь глупый вопрос – услышишь глупый ответ». Иными словами, «не лезь не в свое дело».

– Вот как? – изумился адъютант. – Но мне кажется, вы не правы. Думаю, он узнал одну новость, хотя провалиться мне на месте, если я знаю, каким образом. Мы сами получили приказ всего час назад, и командующий еще не утвердил его.

– Какой такой приказ?

– Не вижу причин скрывать от вас то, что самому Панди уже известно. Он возвращается в свой полк. Приказ пришел сегодня с утренней почтой. Но наверное, какой-нибудь служащий равалпиндского штаба проболтался и один из друзей Панди сообщил ему добрую весть неделю назад, чем и объясняется столь неожиданный подъем духа.

Адъютант ошибался. Напротив, к тому времени, когда Аш узнал о своем скором отъезде, все офицеры и большинство рядовых Роуперовской конницы уже знали новость, так что в действительности он услышал ее одним из последних. С точки зрения Аша, она пришла в самое удачное время. Две недели назад она повергла бы его в смятение, но теперь у него не было веских причин задерживаться здесь, и новость, пришедшая именно сейчас, показалась Ашу предзнаменованием долгожданной удачи.

Словно подтверждая это, приказ об отзыве заканчивался следующим приятным сообщением: лейтенант Пелам-Мартин вправе взять любой полагающийся ему отпуск до возвращения в полк, а не после. Это означало, что при желании он мог взять по меньшей мере три месяца, поскольку, если не считать выходных дней и короткого визита в Кач, он не уходил в отпуск с лета 1876 года, когда совершил поход в Кашмир на пару с Уолли, – они двое решили не брать отпусков до возвращения Аша на границу, чтобы снова отправиться в путешествие вместе, на сей раз в Спити, а потом в Тибет через высокие перевалы.

– Когда вы собираетесь покинуть нас, Панди? – спросил адъютант у Аша, который проходил через приемную после разговора с полковником.

– Как только позволят обстоятельства, – коротко ответил Аш.

– О, сейчас вполне подходящее время. Работы у нас мало, так что вам решать. И нет необходимости ходить с таким чертовски довольным видом!

– У меня довольный вид? – рассмеялся Аш. – Прошу прощения. Не могу сказать, что я рад убраться отсюда, – я неплохо провел здесь время, но… все-таки последние четыре года я отбывал наказание, «тянул срок». Теперь все закончилось, я возвращаюсь в свой полк, к старым друзьям и в свой мир, – и не могу не радоваться этому. Я ничего не имею против Роуперовской конницы. Вы отличные ребята.

– Да ладно, мы не в обиде, – любезно сказал адъютант. – Хотя, насколько я понимаю, мы не идем ни в какое сравнение с разведчиками. Впрочем, наверное, на вашем месте я бы испытывал такие же чувства. Удивительное дело, как человек привязывается к своей собственной компании. Полагаю, вы не станете продавать коня?

– Дагобаза? Нет, это вряд ли!

– Я так и думал. Даже если мы не станем особо убиваться из-за вашего отъезда, Панди, мы будем скучать по вашему черному дьяволу. Он бы пришел первым во всех заездах в следующем сезоне, и мы бы обобрали дочиста всех букмекеров в провинции. Как вы собираетесь доставить Дагобаза в Мардан?

– Поездом. Ему это не понравится, но при необходимости я буду ночевать рядом с ним. В любом случае у него будет свой собственный саис.

– Я бы советовал вам, – сказал адъютант, – сегодня же вечером поговорить с начальником станции. Заказать грузовой вагон не так просто, и, если вы планируете уехать скоро, вам лучше позаботиться о этом заранее. Иначе вы задержитесь здесь гораздо дольше, чем рассчитываете.

– Спасибо за совет, – поблагодарил Аш.

Он безотлагательно отправился на железнодорожную станцию, где обнаружил, что адъютант был прав. Если он собирается ехать тем же поездом, что и Дагобаз, то едва ли сумеет покинуть Ахмадабад в ближайшие десять-пятнадцать дней. И даже такой вариант предполагает необходимость умеренных взяток и подкупа.

– Организовать перевозку четвероногого – дело весьма трудное и долгое, поскольку надо сделать много предварительных заказов, – пояснил начальник станции, евразиец. – Видите ли, мистер Мартин, составов очень много, и все они рассчитаны на разную ширину колеи. Если я достану для вас грузовой вагон на Бомбейско-Бародской железнодорожной линии – отлично. Но ведь это лишь малая часть вашего пути, и что, спрашивается, вы станете делать, когда прибудете на Центральный Бомбейский вокзал и обнаружите, что на Центральной Индийской железной дороге, куда вы будете пересаживаться, нет ни одного свободного грузового вагона? Или когда в Алигархе вы будете пересаживаться на Восточно-Индийскую линию и там снова не найдется грузового вагона? Боюсь, сэр, вы не избежите многочисленных досадных задержек в пути, коли сейчас поторопитесь с отъездом, не сделав предварительных заказов.

Аш рассчитывал уехать через день-два, но охотно согласился с доводами начальника станции. Никакой нужды в безумной спешке нет, решил он. А значит, он получит больше времени, чтобы избавиться от остальных лошадей, да и Уолли успеет уладить все свои дела в Мардане. Торопить события не имело смысла, да и вообще, лишняя неделя-другая в Ахмадабаде не особо тяжкое испытание для него.

Он вернулся в бунгало в прекрасном расположении духа и перед сном написал несколько писем. Длинное письмо, полное планов на совместный отпуск, предназначалось Уолли, короткое было адресовано Зарину – в нем он передавал привет Коде Даду и выражал надежду, что скоро с ним увидится, третье письмо было для Махду – он сообщал старику добрые новости и настоятельно просил оставаться на месте до дальнейшего уведомления и приготовиться к возвращению в Мардан через два-три месяца: Гулбаз возьмет отпуск и приедет за ним, когда наступит время.

– Старик будет рад, – с довольной улыбкой сказал Гулбаз, забирая законченные письма. – Я велю Гокалу немедленно отнести их на почту, чтобы они ушли утром, без задержки.

Ответная телеграмма от Уолли пришла через несколько дней. Она гласила: «Связи непредвиденными обстоятельствами не могу взять отпуск раньше конца мая тчк могу встретить тебя лахоре тридцатого тчк молодец что написал».

Ввиду мрачного прогноза начальника станции относительно времени, необходимого на организацию перевозки Дагобаза по железной дороге, это известие не особо расстроило Аша. В худшем случае оно означало, что ему придется отложить отъезд еще на несколько недель – разве что он уедет при первой же возможности, направится прямиком в Мардан, оттуда за день доберется до деревни Коды Дада и проведет там свободное время, пока Уолли не выйдет в отпуск.

Перспектива была заманчивой, но по здравом размышлении Аш от нее отказался, сообразив, что поступит весьма недипломатично, если, возвратившись на северо-западную границу после четырехлетней ссылки, проведет первые несколько дней отпуска по другую ее сторону. Вдобавок подобное путешествие изрядно затянулось бы, поскольку ехать пришлось бы через Лахор.

С учетом двух этих обстоятельств Аш принял разумное решение, и оно оказалось жизненно важным, хотя тогда он этого не знал. Только спустя долгое время, оглядываясь в прошлое, Аш осознал, сколь многое от него зависело. Если бы он уехал в Пенджаб при первой же возможности, то не получил бы послания Гобинда, а тогда… Но в конечном счете он предпочел остаться и, взяв месячный отпуск перед отъездом в дополнение к трем месяцам, уже испрошенным, отправился охотиться на львицу в Гирский лес вместе с Сарджи и его мудрым, высохшим от старости шикари Буктой, предоставив Гулбазу упаковывать вещи.

Львица эта была печально известным людоедом: она уже два года терроризировала район, превосходивший размерами остров Уайт, и, по слухам, убила свыше пятидесяти человек. За голову зверя назначили награду, и два десятка охотников и шикари ходили на него, но людоед был слишком хитер, и к настоящему времени единственный охотник, видевший львицу, умер и ничего не мог рассказать.

Тот факт, что Аш преуспел там, где столь многие потерпели неудачу, объяснялся отчасти везением новичка, но главным образом талантом Букты, у которого, по утверждению Сарджи, в кончике мизинца содержалось больше знаний о шикаре, чем в головах любых десяти шикари между заливами Кач и Камбейский. В знак признания и памятуя об услуге, оказанной им Гобинду и Манилалу, Аш подарил старику винтовку «ли-энфилд» – Букта никогда прежде такой не видел и все время с завистью на нее поглядывал.

Восторг Букты от винтовки и ее качеств даже превосходил удовольствие Аша от убийства людоеда, хотя он радовался бы своему успеху больше, если бы накануне дня, когда они отправились на охоту в лес, не вернулся один из голубей, увезенных Манилалом в Бхитхор.

Сарджи увидел птицу, прилетевшую в голубятню над конюшней, и прислал в бунгало Аша слугу с запечатанным пакетом, в котором содержался клочок бумаги, что был привязан к ноге голубя.

Записка была короткой: Шушила родила дочь, мать и ребенок чувствуют себя хорошо. Вот и все. Но у Аша внезапно упало сердце. Дочь… дочь вместо долгожданного сына… Сможет ли девочка завладеть мыслями и сердцем Шу-Шу в той же мере, в какой завладел бы мальчик? Настолько, чтобы она избавилась от своей зависимости от Джали и позволила ей покинуть Бхитхор?

Он пытался утешиться мыслью, что ребенок – не важно, сын или дочь, – является первенцем Шушилы и, если девочка пошла в мать, она прехорошенькая, а следовательно, как только Шушила оправится от разочарования, вызванного полом младенца, то непременно горячо его полюбит. Тем не менее сомнение осталось – маленькая тень, притаившаяся в глубине души и несколько омрачившая удовольствие от последующих дней и ночей в Гирском лесу, проведенных в нервном напряжении, возбуждении, пьянящем сознании близкой опасности.

С триумфом возвратившись в Ахмадабад с выскобленной и засоленной шкурой людоеда, Аш встретил на улице икку, с грохотом катящуюся в противоположном направлении, и уже почти проехал мимо, как вдруг узнал одного из седоков и резко осадил лошадь.

– Рыжий! – гаркнул Аш. – Здорово, капитан Рыжий!.. А ну, завернуть!

Икка остановилась, и Аш встал с ней бок о бок, чтобы осведомиться, что здесь делает капитан Стиггинз, куда направляется и почему не предупредил о своем визите в Ахмадабад.

– Виделся с агентом. Возвращаюсь в Малиа. До последней минуты не знал, что поеду сюда, – сказал капитан Стиггинз, отвечая на вопросы в порядке поступления.

Он добавил, что накануне заглядывал в бунгало Аша и Гулбаз сообщил ему, что сахиб взял отпуск перед возвращением на северо-западную границу и отправился в Гирский лес.

– Так почему же ты не подождал? – возмутился Аш. – Он наверняка сказал тебе, что я должен вернуться сегодня, и ты прекрасно знаешь, что в моем бунгало всегда найдется для тебя кровать в любое угодное тебе время.

– Никак не мог, сынок. Мне надо спешно вернуться к моей старушке «Морале». Завтра мы везем груз хлопка в Кач. Но я страшно расстроился, узнав, что ты отбываешь на границу, а я не успел попрощаться с тобой и пожелать тебе удачи.

– Давай со мной, Рыжий, – настойчиво попросил Аш. – Хлопок может подождать, верно? В конце концов, будь на море шторм, или туман, или что-нибудь вроде, ему пришлось бы подождать. Черт возьми, ведь нам с тобой, возможно, никогда больше не доведется увидеться!

– Не удивлюсь, коли так, – кивнул капитан. – Но такова жизнь. Сегодня ты здесь, завтра – там. «Человек убегает, как тень, и не останавливается». Нет, сынок, не могу, никак не могу. Но у меня есть идея получше. Раз уж ты сейчас в отпуске, почему бы тебе не прокатиться со мной? Доставлю тебя обратно в следующий вторник, вот те крест!

Аш охотно принял приглашение и следующие несколько дней провел на борту «Моралы» в качестве гостя капитана, нежась на палубе в тени парусов, ловя акул и барракуд или слушая истории о старой Ост-Индской эскадре времен расцвета «компании Джона»[41].

То были мирные и спокойные дни, и, когда Стиггинз сообщил, что через несколько недель «Морала» отправится к побережью Белуджистана, и предложил Ашу вместе с Гулбазом проделать половину пути морем и высадиться в Кати на Инде, откуда они смогут на лодке подняться по реке до Аттока, Аш почувствовал искушение согласиться. Но следовало подумать об Уолли – и о Дагобазе тоже. «Морала» неподходящее место для лошади, и на открытой палубе Дагобазу придется худо даже при самой легкой качке. Пришлось отклонить предложение, хотя Аш сделал это с сожалением, поскольку понимал, что едва ли еще увидится с Рыжим Стиггинзом, в знакомстве с которым находил подлинное удовольствие.

Вот чем было плохо заводить друзей вроде Рыжего и Сарджи, людей, не являвшихся «членами клуба» – закрытого общества англичан, которые разъезжали по всей Индии, перебираясь из одного военного городка в другой по приказу из Шимлы, Калькутты или какого-нибудь другого оплота власти, так что со временем большинство из них узнавали друг друга понаслышке, если не лично.

Всегда существовала вероятность, что в ходе военной службы он снова встретится с миссис Виккари или с кем-нибудь из офицеров Роуперовской конницы. Но вряд ли ему доведется когда-нибудь свидеться с Сарджи или Рыжим, и эта мысль угнетала Аша, ведь оба они, каждый на свой лад, сделали его пребывание в Гуджарате гораздо более приятным, чем оно могло бы оказаться. Причем Сарджи в большей степени, чем Рыжий: если капитан Стиггинз был чем-то вроде кометы, внезапно прилетающей невесть откуда и стремительно исчезающей, то Сарджи был постоянным и ценным спутником и собеседником. Веселый и словоохотливый или благодушно молчаливый в зависимости от ситуации, редко теряющий (если вообще когда-нибудь теряющий) самообладание, он был незаменимым союзником во дни тревог и отчаяния и помогал бежать от скуки строго упорядоченной гарнизонной жизни.

«Я буду скучать по Сарджи, – подумал Аш. – И по Рыжему тоже». Но в Лахоре его будет ждать Уолли, а в Мардане – Зарин, и всего в нескольких часах пути оттуда – Кода Дад. И старый Махду будет с нетерпением ждать его на квартире в Мардане, довольный, что снова оказался на знакомой территории. Это была приятная перспектива, и внезапно Ашу безумно захотелось поскорее уехать.

Однако ему было не суждено снова увидеть Махду. Письмо, в котором он сообщал старику о том, что скоро вернется в Мардан, опоздало: Махду умер во сне всего за сутки до того, как должен был получить его, и, когда оно пришло, уже лежал в могиле. Родственники Махду, не понимавшие принципа действия телеграфа, прислали печальную новость почтой молодому Кадере, помощнику старика, и Аш узнал о случившемся от Гулбаза по возвращении в Ахмадабад.

– Это большая потеря для всех нас, – сказал Гулбаз. – Он был хорошим человеком. Но срок его жизни истек, и он вознагражден в полной мере, ибо в суре о Милостивом говорится: «Награда за добро не добро ли?» Так что не горюйте о нем, сахиб.

Но Аш глубоко горевал, скорбя об утрате человека, который стал частью его жизни с того далекого дня, когда его передали на попечение полковника Андерсона и отправили в долгое путешествие в Бомбей и Англию – оно обернулось бы для него сущим кошмаром, если бы не присутствие Махду и Алаяра, разговаривавших с ним на родном языке. В последующие годы Махду не раз помогал советом, утешал и поддерживал в трудную минуту. Они оба вернулись вместе с ним в Индию, а когда Алаяр умер, Махду остался на своем посту. Теперь он тоже умер, и Аш испытывал невыносимую боль при мысли, что больше не увидит этого доброго морщинистого лица и не услышит бульканья кальяна в сумерках.

Удар стал тем страшнее, что обрушился на него тогда, когда будущее начало рисоваться в розовых красках, и сразу после восхитительных дней в Гирском лесу и мирного путешествия на «Морале». Аш очень тяжело переживал и пытался найти забвение в долгих одиноких верховых прогулках. Он пускал Дагобаза во весь опор, с лету перемахивал через насыпи, ирригационные каналы, терновые кусты, вымоины на дорогах и несся с такой безрассудной скоростью, словно пытался убежать от мыслей и воспоминаний. Но ни те ни другие не отпускали, и тревога и беспокойство, на время оставившие Аша, снова вернулись.

Однако, сколь бы далеко он ни уезжал и сколь бы усталым ни возвращался, он все равно не спал по ночам. Гулбаз, приходивший будить своего хозяина с утренней кружкой чая, обычно заставал его на веранде – тот стоял и глядел неподвижным взором вдаль, за акр деревьев и пыльной травы, сходивший здесь за сад, и по изможденному лицу и кругам под глазами сразу было понятно: сахиб опять провел бессонную ночь.

– Негоже так убиваться, – укоризненно проворчал однажды Гулбаз, – ибо в Священной Книге написано: «Всем живущим на земле суждено умереть». А потому горевать столь сильно – значит сомневаться в мудрости Бога, который по доброте своей позволил Махду-джи дожить до мирной и почтенной старости и предопределил час и образ его смерти. Прогоните прочь печаль и возрадуйтесь, что столь много лет достойной жизни на земле было даровано человеку, который нынче пребывает в раю. К тому же скоро вы вернетесь в Мардан, к старым друзьям, и это все останется в прошлом. Я сейчас еще раз наведаюсь на станцию и узнаю, заказаны ли вагоны. Все вещи уже упакованы, и мы можем ехать хоть завтра.

– Я сам наведаюсь, – сказал Аш.

Он отправился верхом на станцию и там получил долгожданное известие, что все места для него наконец забронированы, но только на следующий четверг, а это означало, что ему придется провести в Ахмадабаде еще почти неделю.

Перспектива сидеть без дела в бунгало среди груд собранного и перевязанного багажа повергала в уныние, и Аш решил съездить к Сарджи и спросить, нельзя ли немного погостить у него. Но ему не пришлось никуда ехать. Вернувшись в бунгало, он застал там Сарджи, который поджидал его на веранде, удобно устроившись в плетеном кресле.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал Сарджи, лениво поднимая руку. – Сегодня утром вернулся второй голубь, а так как у меня были дела в городе, я решил выступить в роли гонца и самолично доставить тебе послание.

Аш выхватил у него клочок бумаги, торопливо развернул и прочитал первые строки с радостным замиранием сердца. «Раджа неизлечимо болен, и дни его сочтены, – писал Гобинд. – Теперь это ясно всем…»

«Умирает! – подумал Аш и невольно улыбнулся широкой мрачной улыбкой, оскалив крепко стиснутые зубы. – Возможно, уже умер. Она станет вдовой… она будет свободна». Он не испытывал жалости к радже и не сочувствовал Шу-Шу, по слухам полюбившей этого человека. Он мог думать лишь о том, что означает смерть раджи для Джали и для него самого: Джали овдовеет и получит свободу…

Справившись с волнением, он стал читать дальше, и в следующий миг внутри у него все похолодело, свет дня померк перед глазами и сердце мучительно сжалось.

«…И я узнал, что, когда он умрет, его жены станут сати и сгорят вместе с ним на погребальном костре в согласии с обычаем. Об этом уже говорят, ибо подданные раджи следуют древним законам и ни во что не ставят законы раджа, и вдов точно сожгут, если только вам не удастся предотвратить это. Я изо всех сил постараюсь поддерживать в нем жизнь. Но долго он все равно не протянет. Предупредите представителей власти, что действовать нужно быстро. Манилал через час отправится в Ахмадабад. Пришлите с ним еще пару голубей и…»

Написанные мелким почерком строчки расплылись и запрыгали у него перед глазами, и он больше не мог разобрать ни слова. Аш машинально повернулся, нашарил дрожащей рукой спинку ближайшего кресла и крепко схватился за нее, чтобы не упасть.

– Нет… это невозможно! – задыхаясь, прошептал он. – Они не могут сделать это!

Слова прозвучали чуть слышно, но ужас в голосе Аша угадывался безошибочно, и лениво развалившийся в кресле Сарджи вздрогнул и рывком подался вперед:

– Так, значит, новости скверные? В чем дело? Что невозможно?

– Саха-гамана, – прошептал Аш, не оборачиваясь. – Сати… Раджа при смерти, и, когда он умрет, они собираются сжечь с ним его жен. Я должен срочно увидеться с комиссаром… с полковником… я должен…

– А, ерунда! – нетерпеливо бросил Сарджи. – Не расстраивайся, дружище. Они этого не сделают. Это противозаконно.

Аш резко повернулся и яростно уставился на него:

– Ты не знаешь Бхитхора! – Голос его возвысился до крика, и Гулбаз, появившийся в дверном проеме с подносом, застыл на месте, услышав ненавистное слово. – Ты не знаешь раджу! Не знаешь…

Он осекся, круто развернулся и слетел по ступенькам веранды, во все горло крича Кулураму привести Дагобаза обратно.

Мгновение спустя Аш вскочил в седло и как сумасшедший помчался галопом по подъездной дороге, взвихряя облака пыли и сажи, а Сарджи, Гулбаз и Кулурам смотрели ему вслед, охваченные смятением.

38

– Мне остается лишь предположить, что вы повредились рассудком, – сурово сказал полковник Помфрет. – Нет, разумеется, я не могу послать в Бхитхор своих людей. Подобные действия совершенно неправомерны, и я не пошел бы на такое, будь даже они правомерны. Подобные вопросы входят в компетенцию гражданских властей или полиции, но никак не армии, хотя я не советовал бы вам столь беспардонно врываться к кому-нибудь еще и отвлекать от дел нелепыми слухами, которые ни один человек, находящийся в здравом уме, не воспримет серьезно. Я вообще не понимаю, что вы здесь делаете. Я думал, вы взяли отпуск и поехали охотиться.

На впалых щеках Аша проступили два белых пятна, но он усилием воли сохранил самообладание и коротко ответил:

– Я ездил, сэр.

– В таком случае вам лучше вернуться обратно. Нечего болтаться по военному городку без дела. Вам уже забронировали места на поезда?

– Да, сэр. На следующий четверг. Но…

– Хм… Я бы не отпустил вас в отпуск, когда бы знал, что все это время вы будете слоняться тут, не зная, чем заняться. Итак, если вы сказали все, что хотели, я попросил бы вас удалиться. У меня много работы. Всего доброго.

Аш удалился и, невзирая на совет полковника, отправился к комиссару. Но комиссар полностью разделял взгляды полковника Помфрета, особенно те, что касаются младших офицеров, которые настаивают на встрече с ним незадолго до полудня, а когда им говорят, что время неудобное и надо прийти либо сегодня попозже, либо завтра пораньше, врываются к нему в кабинет с какой-то бредовой историей и требуют, чтобы он, комиссар, немедленно принял меры.

– Чушь собачья! – фыркнул комиссар. – Я не верю ни единому слову. Вы бы тоже не поверили, если бы знали туземцев так же хорошо, как знаю я. Не стоит принимать на веру и малой доли того, что они говорят вам. Большинство из них всегда скорее солгут, нежели скажут правду, а пытаться установить истину – все равно что искать пресловутую иголку в стоге сена. Этот ваш друг – Гуптар, или Гобинд, или как там его – либо морочит вам голову, либо чересчур легковерен. Уверяю вас, в наше время никто не решится принять участие в таком деле, о каком вы говорите, и сразу видно, что ваш простодушный друг стал жертвой розыгрыша. И вы тоже, полагаю! Позвольте напомнить вам: на дворе тысяча восемьсот семьдесят восьмой год и закон, запрещающий сати, действует вот уже сорок лет. И едва ли будет нарушен сейчас.

– Но вы не знаете Бхитхор! – выкрикнул Аш, как прежде кричал Сарджевану и полковнику Помфрету. – Бхитхор живет не в этом веке, а тем более не во второй его половине. Вряд ли они вообще понимают, что есть такая вещь, как британский радж, или что он имеет к ним какое-либо отношение.

– Вздор! – раздраженно отрезал комиссар (он обычно обедал в полдень, а уже шел первый час). – Вы преувеличиваете. Совершенно очевидно, что…

– Но вы там не были! – перебил Аш.

– Ну и что с того? Бхитхор находится не в моей провинции и не под моей юрисдикцией, а потому, будь я даже склонен верить в эту нелепую историю – а я, увы, не склонен, – я все равно ничем не смог бы помочь вам. Вашему осведомителю нужно бы обратиться к чиновнику из политического департамента, ответственному за ту часть Раджпутаны, если, конечно, он сам верит в свою историю, в чем я сомневаюсь.

– Но, сэр, я же сказал вам: он не может передать никаких сообщений из Бхитхора, – в отчаянии настаивал Аш. – Там нет ни телеграфа, ни почтовой конторы, и хотя они разрешают его слуге приезжать в Ахмадабад за лекарствами, но никогда не позволят ему самому поехать еще куда-нибудь. Если бы вы отправили телеграмму политическому представителю…

– Этого я не сделаю, – раздраженно сказал комиссар и поднялся на ноги, давая понять, что разговор закончен. – Мой департамент всегда проводил политику невмешательства в дела других провинций и считал недопустимым давать указания лицам, которые за них ответственны и, поверьте мне, вполне способны компетентно разобраться со своими проблемами.

– Так, значит, вы не хотите что-либо предпринять? – медленно проговорил Аш.

– Не столько не хочу, сколько не могу. А теперь я попросил бы вас…

Аш проигнорировал просьбу и еще добрых пять минут доказывал, умолял и объяснял. Но безрезультатно: в конечном счете комиссар просто вспылил и, коротко уведомив Аша, что он лезет в дела, в которых ни черта не понимает и которые вообще его не касаются, приказал немедленно покинуть кабинет, или часовые выведут его силком.

Аш удалился, сознавая, что напрасно потратил почти два часа и что, будь у него голова на плечах, он отправил бы телеграмму, прежде чем пытаться говорить с кем-либо.

Телеграфная контора оказалась закрытой на время обеда и послеполуденного отдыха, но он вытащил из постели возмущенного служащего и заставил отстучать четыре срочные телеграммы: одну – Кака-джи, другую – Джоти, третью – тому самому майору Спиллеру, который не оказал никакой помощи в истории с попытками раджи оспорить условия брачных договоров, и, наконец, четвертую (на случай, если упрямый офицер окажется таким же бесполезным, как в прошлый раз) – представителю генерал-губернатора Раджпутаны в Аджмер. Решение отослать последнюю имело губительные последствия, хотя в тот миг казалось превосходным. Но тогда Аш не знал, кто занимает должность представителя генерал-губернатора в настоящее время, и не потрудился выяснить.

Уломать телеграфиста-евразийца отстучать телеграммы оказалось делом нелегким. Содержание всех четырех привело его в тревогу, и поначалу он решительно отказался отправлять столь серьезные депеши открытым текстом. Сообщения такого рода, считал он, следует передавать в зашифрованном виде или не передавать вовсе.

– Говорю вам, сэр, телеграммы – отправления не секретные. Они пересылаются из одного телеграфа в другой, и очень много разных нахалов прочитывают их по дороге, в том числе курьеры и прочая мелкая сошка, и они разболтают о них всем и каждому.

– И отлично, – коротко ответил Аш. – Я рад слышать это. Чем больше разговоров, тем лучше.

– Но сэр! – простонал телеграфист. – Пойдет много сплетен и толков. А что, если раджа-сахиб в конце концов не умрет? Тогда вы не оберетесь неприятностей, оказавшись виновным в обмане, клевете и тому подобных вещах. И я тоже, ведь именно я отправлял все эти сообщения. Меня могут обвинить в соучастии, и я попаду в беду, а если я потеряю работу…

Для того чтобы преодолеть сомнения телеграфиста, потребовалось пятнадцать минут и пятьдесят рупий, после чего телеграммы были отправлены. Затем Аш отправился в бунгало мистера Петтигрю, начальника полиции округа, в надежде (теперь слабой), что полиция окажется более полезной, чем военная или гражданская власть.

Мистер Петтигрю действительно отнесся к рассказу Аша не столь скептично, как полковник Помфрет и комиссар, но тоже указал, что данным делом должны заниматься власти Раджпутаны, и добавил, что они, вероятно, знают о нем гораздо больше, чем думает лейтенант Пелам-Мартин. Однако он пообещал отправить частную телеграмму коллеге в Аджмере – некоему Карнаби, своему хорошему другу.

– Ничего официального, вы понимаете, – сказал Петтигрю. – Никому неохота лезть на рожон и прослыть человеком, всюду сующим нос. Честно говоря, я не могу сказать, что воспринял эту вашу записку, пришедшую с голубиной почтой, очень уж серьезно. Скорее всего, на поверку все окажется розыгрышем. С другой стороны, возможно, она заслуживает внимания, а потому не будет ничего плохого, если намекнуть об обстоятельствах Тиму Карнаби – просто на всякий случай. Он не из тех, кто предпочитает игнорировать неприятные вопросы, и непременно позаботится о том, чтобы информацию проверили. Я безотлагательно телеграфирую ему, и можете быть уверены: если есть необходимость что-то сделать, он это сделает.

Аш горячо поблагодарил мистера Петтигрю и уехал с чувством изрядного облегчения. После мучительных утренних разочарований он воспрянул духом, найдя наконец человека, который не отмахнулся от предупреждения Гобинда, как от полной чепухи, и изъявил готовность сделать что-то, пусть это что-то заключалось лишь в неофициальном намеке личному другу.

Но, как оказалось, он мог бы и не наносить этого визита, ибо усилия начальника полиции не дали никакого результата. Упомянутый друг отбыл в отпуск за три дня до отправки телеграммы, а поскольку Петтигрю постарался избежать любых подозрений во вмешательстве в чужую работу, содержавшаяся в ней информация была изложена в небрежном разговорном стиле и не произвела впечатления сколько-нибудь важной. Как следствие, офицер, замещавший Тима Карнаби, не счел телеграмму достойной внимания и сунул в ящик стола к прочим письмам, которые Карнаби сможет прочитать по возвращении.

Собственные телеграммы Аша тоже остались без последствий. Джоти, с одобрения Кака-джи, послал телеграмму представителю генерал-губернатора Раджпутаны, получив которую заместитель телеграфировал британскому резиденту в Каридкоте, чей ответ звучал неопределенно. Всем известно, писал он, что раджа не отличается крепким здоровьем, но в Каридкоте впервые слышат о том, что он умирает, и у него есть основания полагать, что источник этой информации не вполне заслуживает доверия. Любые сведения, поступающие от данного лица, следует рассматривать критически, поскольку офицер, о котором идет речь, не только имеет большое влияние на юного махараджу, но и слывет эксцентричным и недисциплинированным.

К несчастью, телеграмма такого содержания пришла в Аджмер всего за несколько часов до письма от чиновника из политического департамента, и два этих послания, вместе взятые, успешно подорвали доверие к Ашу и исключили всякую вероятность, что его предупреждения будут восприняты серьезно. По недоброй причуде судьбы вновь назначенным представителем генерал-губернатора, вступившим в должность всего несколько недель назад, оказался тот самый Амброуз Подмор-Смит – ныне сэр Амброуз, – который шестью годами ранее женился на Белинде Харлоу. А все, что он в свое время узнал о молодом Пелам-Мартине от Белинды, ее отца и из сплетен Пешаварского клуба, заставило его проникнуться к бывшему поклоннику жены острой неприязнью, нисколько не ослабевшей с течением лет.

Сэр Амброуз крайне неодобрительно относился к отуземившимся англичанам, и путаный, искажающий факты рассказ жены о прошлом бывшего поклонника (по счастью, Белинда не смогла вспомнить название княжества, где жил Аш, да и вообще мало что помнила) страшно его шокировал. Неудивительно, что этот малый неуравновешен, не имеет понятия о моральных ценностях и навлек позор на своих соотечественников и свой полк, сбежав на племенную территорию с горсткой уволенных из армии сипаев. Остается только надеяться, что он найдет там быструю и легкую смерть и никто никогда больше не услышит о нем.

Сэр Амброуз был неприятно изумлен, получив из Ахмадабада посланную открытым текстом и содержащую поразительные заявления телеграмму за подписью некоего Пелам-Мартина. Он не мог поверить, что это тот самый Пелам-Мартин, но, поскольку фамилия была редкой, имело смысл проверить, и он приказал помощнику немедленно это сделать, а также послать копию телеграммы чиновнику из политического департамента, в чьем ведении находится Бхитхор, с просьбой высказать мнение по данному поводу. Затем, с сознанием выполненного долга, он удалился в гостиную жены, чтобы пропустить рюмочку перед вторым завтраком, и там обмолвился о странном совпадении фамилий отправителя телеграммы и человека из прошлого.

– Ты имеешь в виду Аштона? – вскричала Белинда, которую Аш, увы, вряд ли узнал бы. – Так, значит, он все-таки вернулся живым! Честно говоря, я не верила, что он вернется. Никто не верил. Папа сказал: и слава богу, дурная трава с поля вон. Но я не считаю Аша дурным человеком – просто сумасбродным. Нет, ну подумай-ка: он снова объявился!

– Вовсе он не объявился, – желчно произнес сэр Амброуз. – Нет никаких оснований полагать, что это тот самый малый. Может, какой-нибудь его родственник, хотя я сомневаюсь. Скорее всего, между ними нет никакой связи, и мы выясним…

– О, чепуха! – перебила жена. – Конечно это Аштон, ведь это так на него похоже. Он вечно вмешивался в дела, которые его не касались, и вечно путался с туземцами. Это наверняка он. Никто другой быть не может. Интересно, что он делает в этих краях? Как по-твоему, он все еще… – Она осеклась и, откинувшись на спинку кресла, окинула своего господина и повелителя недовольным взглядом.

Время и климат Индии не пощадили сэра Амброуза. Они превратили его из осанистого самодовольного мужчины в тучного, лысого и нестерпимо чванливого, и Белинда, разглядывая эту багровую физиономию с седыми бакенбардами и тройным подбородком, задалась вопросом: а стоила ли игра свеч? Она была леди Подмор-Смит, женой довольно богатого и влиятельного человека и матерью двух здоровых детей (обе девочки, в чем нет ее вины, хотя Амброуз, похоже, считает иначе), но она не была счастлива.

Участь супруги резидента оказалась далеко не такой интересной, как ей представлялось. Она тосковала по увеселениям военного городка в Британской Индии, ненавидела тяготы и муки деторождения, находила мужа занудным, а жизнь в туземном княжестве невыразимо скучной.

– Интересно, – вслух подумала Белинда, – как он сейчас выглядит? В прошлом он был очень привлекателен… и безумно любил меня.

Она по-прежнему гордилась собственной внешностью, в надменности своей не сознавая, что годы обошлись с ней еще более жестоко, чем с ее пожилым мужем, и что она уже не стройная юная девушка, некогда бывшая первой красавицей Пешавара, а дородная матрона с потускневшими желтыми волосами, злым языком и вечно недовольным выражением лица.

– Ну конечно, вот почему он сделал это – в смысле, убежал из полка. Я всегда знала, что он поступил так из-за меня: он хотел умереть – или забыть обо мне. Бедный Аштон… Я часто думала, что, будь я к нему немного добрее…

– Ерунда! – фыркнул сэр Амброуз. – Если бы ты хоть на миг вспомнила о нем за все минувшие годы, признаюсь, я бы крайне удивился. Что же касается его безумной любви к тебе… Ну-ну, Белинда, совершенно ни к чему устраивать сцену по такому поводу… зря я упомянул об этом малом. Я вовсе не кричу!..

Он в ярости вышел из гостиной, громко хлопнув дверью, и нисколько не обрадовался, когда в результате проведенного его помощником расследования выяснилось, что автор возмутительной телеграммы действительно не кто иной, как Аштон Пелам-Мартин, некогда домогавшийся руки его жены, а впоследствии вызвавший много толков своим поведением, которое нельзя назвать иначе как сумасбродным. И настроение у сэра Амброуза не улучшилось, когда чуть позже пришел ответ из политического департамента с комментариями по поводу телеграммы.

Аш, посеявший зерна недовольства, теперь пожинал плоды мести. Майор Спиллер, так и не простивший резкого и высокомерного письма, присланного из Бхитхора более двух лет назад, в первых строках послания сообщал, что получил аналогичную телеграмму от того же лица, а далее обстоятельно высказывал свое мнение по данному поводу, причем самое нелицеприятное.

В прошлом, писал майор Спиллер, ему приходилось иметь дело с капитаном, а ныне лейтенантом Пелам-Мартином, и он считает его назойливым смутьяном, любящим поднимать шум на пустом месте и вызывать раздоры. Несколько лет назад означенный человек сделал все возможное, чтобы испортить отношения между правительством Индии и княжеством Бхитхор, которые до того времени всегда оставались в высшей степени теплыми, и, если бы не его, майора Спиллера, непреклонность, он бы преуспел в своих стараниях. И теперь он снова, по каким-то непонятным причинам, пытается заварить кашу. Однако ни одному слову лейтенанта Пелам-Мартина нельзя верить, и лично он, майор Спиллер, намерен отнестись к этим диким заявлениям с презрением, какого они заслуживают, особенно ввиду того, что люди, по роду службы обязанные знать о происходящих в Бхитхоре событиях, заверили его, что болезнь раджи – всего лишь легкий рецидив малярийной лихорадки, приступы которой время от времени случались с ним последние несколько лет, и нет ни малейшей опасности смертельного исхода. Вся эта история – бред сивой кобылы, и, наверное, имеет смысл сделать лейтенанту Пелам-Мартину достаточно суровый выговор, чтобы отбить у него охоту впредь лезть в дела, которые его не касаются; и представляется непростительным…

Дальше сэр Амброуз читать не стал, так как мнение автора просто подтвердило его собственное: Белинда права и этот несносный молодой негодяй снова взялся за старое. Сэр Амброуз выбросил всю корреспонденцию в мусорную корзину, продиктовал успокоительный ответ махарадже Каридкота, в котором заверял, что поводов для тревоги нет, а затем отправил в штаб армии холодное письмо с жалобой на подрывную деятельность лейтенанта Пелам-Мартина и предложением выяснить его нынешние интересы и навести справки о его прошлом, дабы впоследствии выдворить из страны как неблагонадежного британского подданного.

Приблизительно в то время, когда телеграмма Аша (вкупе с телеграммой Джоти и депешами резидента и майора Спиллера) отправилась в мусорную корзину представителя генерал-губернатора, Аш приветствовал усталого запыленного путника, прибывшего утром из Бхитхора.

Манилал выехал в Ахмадабад всего через двадцать минут после того, как Гобинд выпустил второго голубя. Но если птица покрыла расстояние за несколько часов, Манилалу потребовалась почти неделя: его лошадь растянула сухожилие, и он был вынужден двигаться медленно, поскольку дороги, изрытые тележными колесами и покрытые толстым слоем пыли, не способствовали быстрой езде и в лучших обстоятельствах.

– Какие новости? – нетерпеливо осведомился Аш, сбегая по ступенькам навстречу усталому мужчине, спешивающемуся в тени веранды.

Три дня подряд Аш выезжал из города в надежде перехватить Манилала по пути и тревожился все сильнее по мере того, как время шло, а он все не появлялся и из Аджмера не приходило никаких известий от друга начальника полиции (Аш был не таким большим оптимистом и не рассчитывал получить ответ на собственные телеграммы). Искушая судьбу, сегодня утром он остался дома, и ближе к полудню судьба вознаградила его, прислав к бунгало слугу Гобинда.

– Да никаких, – прохрипел Манилал, чье горло пересохло от пыли, – если не считать того, что раджа был жив, когда я уезжал. Но кто знает, что могло произойти с тех пор? Сахиб уже предупредил правительство и махараджу Каридкота, к чему там идет дело?

– Конечно, в течение нескольких часов после прибытия голубя. Я сделал все, что в моих силах.

– Это хорошая весть, – хрипло проговорил Манилал. – Сахиб, вы позволите мне поесть, попить и маленько передохнуть, прежде чем продолжить разговор? Я глаз не сомкнул с того дня, как лошадь повредила ногу, шарахнувшись в сторону при виде тигра, который встретился нам по дороге.

Манилал проспал весь день и вышел из комнаты после заката, все еще сонный, сел на корточки на веранде и рассказал Ашу все, что Гобинд не смог сообщить голубиной почтой. Дворцовые лекари по-прежнему не сомневались в скором выздоровлении раджи и утверждали, что он всего лишь страдает необычайно сильным приступом малярийной лихорадки, которой подвержен уже много лет. Но Гобинд считал, что это не просто лихорадка, а неизлечимый телесный недуг и самое большее, что можно сделать, – это пользовать пациента лекарствами, облегчающими боль, и надеяться отсрочить неизбежный конец до времени, когда правительство пришлет облеченного властью представителя, который проследит за тем, чтобы смерть раджи не повлекла за собой еще две смерти.

Гобинду удалось окольным путем установить связь со второй рани через одну служанку, родственники которой слыли людьми продажными и которая сама, по слухам, прониклась сильной привязанностью к Каири-Баи. Она тайно пронесла в зенану несколько записок, и на две из них Гобинд даже получил ответные послания, правда краткие и малосодержательные, сообщавшие единственно о хорошем самочувствии второй рани и ее сестры. Это известие должно было бы удовлетворить Гобинда, но не удовлетворило, так как что-то в этих письмах вызвало у него тревогу – возможно, именно излишняя осторожность автора. Неужели Ними, служанка, не заслуживает доверия и Каири-Баи знает или подозревает это? Но коли так, значит у нее есть что скрывать… если только он не подозрителен сверх всякой меры.

Потом родился ребенок, и на следующее утро Гобинд получил письмо, не являвшееся ответом ни на одно из его собственных посланий. В нем содержалась отчаянная мольба о помощи, но не самой Каири-Баи, а Шушиле-рани, которая находится в тяжелом состоянии и срочно нуждается в услугах опытной сиделки – если возможно, европейской медсестры из ближайшего ангрези-госпиталя. Дело не терпит отлагательств, и Гобинд должен тайно послать за сиделкой, пока не стало слишком поздно.

В письмо был вложен сухой цветок дакх, символизирующий опасность. И при виде его Гобинд проникся ужасным подозрением, что первую рани, не сумевшую произвести на свет наследника, отравили, – по слухам, такая участь постигла предыдущую рани…

– Но что хаким-сахиб мог сделать? – пожав плечами, спросил Манилал. – Он никак не мог выполнить просьбу Каири-Баи. Даже если бы он сумел отправить подобное сообщение из Бхитхора, рана ни за что не позволил бы иноземке – врач она или нет – прорваться в зенану и обследовать его жену, разве что она прибыла бы с эскортом вооруженных солдат и полицейских-сахибов или сам раджа поддался бы на уговоры послать за ней.

Гобинд отважно попытался пойти последним путем, но раджа не пожелал даже слушать об этом и страшно разгневался на хакима, посмевшего обратиться к нему с подобным предложением. Он глубоко презирал всех чужеземцев как варваров и, будь его воля, не разрешил бы ни одному из них соваться в свое княжество, а тем более входить в личное соприкосновение с ним самим. Он единственный из всех правителей соседних княжеств отказывался появляться на дурбарах раджа по случаю провозглашения английской королевы императрицей Индии, ссылаясь на болезнь, не позволявшую ему путешествовать.

Предложение, чтобы он – он! – пригласил женщину-ангрези совать нос в дела его жены, просто оскорбительно. Кроме того, что может иностранка знать об индийской медицине и искусстве врачевания? У рани нет никакого недуга, какой не исцелили бы отдых и надлежащий уход, а если хаким сомневается, он может допросить дай, принимавшую роды.

Гобинд воспользовался этой неожиданной милостью и составил благоприятное мнение о дай, хотя она обнаружила странное нежелание говорить о своей предшественнице, старой Гите из Каридкота, и в ответ на вопрос о покойной пробормотала, что ничего не знает, совсем ничего, после чего поспешно перевела разговор на другую тему. В остальном она произвела на него впечатление здравомыслящей женщины, хорошо сведущей в повивальном деле.

Дай заверила Гобинда, что, вопреки ожиданиям, роды оказались легкими. Все прошло без осложнений, и рани находится в добром здравии. Разочарование, вызванное полом ребенка, пагубно сказалось на ее настроении, но этому удивляться не приходится: рани страстно мечтала о сыне, а астрологи и прорицатели, не говоря уже о собственных ее служанках, по глупости своей укрепили в ней такую надежду, заверив, что она непременно родит сына. Однако рани скоро преодолеет уныние, и, если боги смилостивятся, второй или третий ребенок будет мальчиком. Времени у нее много, ведь она молода, а также гораздо крепче и выносливее, чем кажется по ее болезненному виду.

Дай сообщила Гобинду много специальных сведений, касающихся физического состояния рани после родов, и после разговора с ней он перестал беспокоиться о здоровье Шушилы-Баи. Он пришел к заключению, что до Каири-Баи, по-видимому, дошли отвратительные слухи о смерти предыдущей жены раджи и она испугалась, что ее сестру, тоже родившую девочку, могут устранить таким же образом. Но это представлялось в высшей степени маловероятным, хотя бы по той причине, что Шушила-Баи чрезвычайно красивая женщина, снискавшая любовь раджи, тогда как ее предшественница, по всем отзывам, была невзрачной, жирной, тупой и напрочь лишенной обаяния.

Гобинд написал второй рани успокоительную записку, но не получил ответа. А через неделю младенец умер.

По дворцу ходили слухи, что дай тоже умерла, хотя иные утверждали, что ее просто уволили после ссоры со сводной сестрой рани, которая обвинила ее в нерадивом отношении к уходу за ребенком. Говорили также, что раджа, разгневанный вмешательством второй рани, запретил ей выходить из своих комнат и видеться с сестрой. Гобинд боялся, что этот запрет расстроит первую рани даже сильнее, чем вторую… если это правда.

Но с другой стороны, многие дворцовые слухи на поверку оказывались ложными. Рунг-Махал, сказал Манилал, погряз во зле и порождает слухи, как навозная куча порождает мух. Он полон праздных придворных, пролаз и прихлебателей, не говоря уже о толпах слуг, которые не особо обременены обязанностями и, чтобы рассеять скуку, враждуют между собой и творят разные пакости.

– Они болтаются без дела, жуют пан и сплетничают, – презрительно сказал Манилал. – И почти всегда врут. Каждый из них хочет сделать вид, будто знает больше, чем остальные, и придумывает какую-нибудь историю, чтобы привлечь к себе внимание и прослыть важной особой. Чем скандальнее история, тем лучше, ведь добродетель зачастую очень скучна.

Тем не менее слухи встревожили Гобинда, и он постарался выяснить, есть ли в них хоть доля правды. Но сколь бы охотно подданные раджи ни сплетничали о делах зенаны между собой, они избегали разговаривать на эту тему с людьми из Каридкота, и Гобинду удалось лишь узнать, что в смерти новорожденного никто не виноват. Младенец был хилым, болезненным существом, с самого начала еле цеплявшимся за жизнь, и первая рани безумно скорбит об утрате ребенка, которого горячо полюбила, когда оправилась от разочарования и свыклась с мыслью, что это дочь, а не сын.

О второй рани и дай ничего больше узнать не удалось, и Гобинду оставалось только надеяться, что, если Каири-Баи действительно снова отлучена от сестры, раджа вскоре отменит приказ ради блага убитой горем матери, потерявшей ребенка, – если, конечно, он не потерял интереса к молодой жене и не хочет таким способом наказать обеих женщин: одну – за вмешательство не в свои дела, другую – за рождение дочери вместо долгожданного сына. Такое было более чем вероятно.

– Но эта служанка Ними или ее родственники наверняка могли сообщить тебе или твоему хозяину сведения о второй рани! И о дай тоже!

Манилал помотал головой и объяснил, что, хотя Ними была посредницей при передаче писем, возможности поговорить с ней ни разу не представилось, поскольку хаким-сахиб сообщался с ней через ее родителей, которым отдавал деньги для нее и свои послания к рани и у которых забирал редкие ответы. Но они либо ничего не знали о положении вещей в зенане, либо считали нужным притворяться, что не знают, из соображений безопасности.

– Они уверяют, что ведать ничего не ведают, – сказал Манилал, – и у них мы не узнали ничего, помимо того, что Ними предана своей госпоже, второй рани, но жадна до денег и требует все большие и большие суммы за каждое следующее письмо, которое относит на женскую половину дворца.

– Если вы располагаете только словами родителей, – сказал Аш, – вполне возможно, она действительно помогает вам из любви к рани и ничего не знает о деньгах, которые они вытягивают из вас от ее имени.

– Будем надеяться, что это так, – серьезно ответил Манилал, – ибо во имя любви человек с готовностью идет на риск. Но тот, кто рискует ради денег, может предать, коли другой пожелает заплатить больше, а если станет известно, что хаким-сахиб состоит в тайной переписке со второй рани, всем нам не сносить головы – не только хакиму, но и рани, да и мне тоже, а также родителям служанки. Жизнь же самой служанки будет стоить не дороже пшеничного зерна.

Манилал невольно содрогнулся, и зубы у него застучали. Они так больше ничего и не узнали, сказал он, покуда состояние раджи не ухудшилось и всем не стало ясно, что болезнь может оказаться смертельной.

– И только тогда мы узнали из случайно подслушанных шепотков во дворце, а позже из открытых разговоров в городе и непристойных шуток на базарах, что после смерти раджи его жен сожгут вместе с ним, потому что до сих пор ни один правитель Бхитхора не отправлялся на погребальный костер в одиночестве, за исключением его отца, старого раджи, умершего от холеры, – да и здесь так вышло потому, что его жены и любимая наложница заразились холерой и умерли раньше его. Но по слухам, когда умер предшественник старого раджи – в год, когда Махаджи Шинде снова захватил Дели, – за ним в огонь последовали четырнадцать женщин, жен и наложниц, а до этого на погребальном костре всегда сжигали не менее трех-четырех, а зачастую и свыше двух десятков женщин. Теперь остряки говорят, что на сей раз сожгут только двух, поскольку у раджи нет наложниц, одни наложники. – Крепко сжатые губы Аша скривились от отвращения, и Манилал добавил: – Да, мерзкая шутка. И при этом вполне заслуженная. Но важно одно: даже шутники, как и все в Бхитхоре, полагают само собой разумеющимся, что рани станут сати. Таков обычай, говорят они, хотя простой народ больше его не соблюдает и лишь немногие из знатных семейств совершили сати при жизни нынешнего раджи. Однако люди по-прежнему считают, что княжеский дом обязан почитать древние законы ради чести Бхитхора и всех жителей княжества, особенно таких, кто не следует им. Когда жены раджи взойдут на костер, они станут символом и заменой всех вдов, которые уклонились от такой участи по собственной воле или по настоянию родственников.

– На самом деле, – яростно проговорил Аш по-английски, – просто до сих пор всем выгодно, чтобы один человек умирал за многих. В данном случае – две женщины. – Он поймал изумленный взгляд Манилала и снова перешел на местное наречие. – Что ж, они не умрут. На сей раз Бхитхору придется обойтись без своих козлов отпущения и жертвоприношений. Когда ты возвращаешься?

– Как только раздобуду голубей и еще шесть бутылок бесполезного лекарства в аптеке. А также свежую лошадь: моя еще несколько дней будет не на ходу, а я не хочу тянуть с отъездом. Я и так потерял уйму времени. Может ли сахиб помочь мне с лошадью?

– Конечно. Предоставь это дело мне. Вопрос с голубями и лекарствами тоже. Сейчас тебе необходим отдых, так что отоспись хорошенько, пока есть возможность. Дай мне пустые бутылки. Гулбаз купит все, что нужно, завтра утром, как только лавка откроется.

Манилал отдал Ашу бутылки, снова улегся на свою кровать и тут же заснул глубоким освежающим сном, от которого пробудился лишь после восхода солнца, когда вороны, голуби и попугаи громко ссорились из-за рассыпанного у конюшни зерна и пронзительный скрип колодезного ворота звучал аккомпанементом звону кастрюль и прочим знакомым звукам индийского утра. К тому времени Аш уже два часа как покинул бунгало, оставив Манилалу распоряжение приобрести все необходимое и встретиться с ним в доме Сарджи.

Распоряжение передал Гулбаз самым неприязненным тоном, вкупе с полудюжиной бутылок патентованного лекарства из аптеки «Джобблинг и сыновья, фармацевты». Манилал отправился на базар, где купил большую плетеную корзину, съестные припасы, свежие фрукты и трех кур. Эта корзина, как и отвезенная в Бхитхор ранее, имела двойное дно. Но на сей раз тайником не пришлось воспользоваться: Аш составил другие планы, не включавшие почтовых голубей.

В отличие от Манилала Аш не спал почти всю ночь. Предметов для размышлений у него было много, но он отмел в сторону самые существенные и сосредоточился на сравнительно пустяковом – на том, что Манилал использовал в разговоре старое и недоброе прозвище Каири. По милости какого недоброжелателя даже человек вроде Манилала, смешавшийся с толпой других слуг в Рунг-Махале и слушающий сплетни, стал машинально называть Джали по прозвищу? Это была мелочь. Но подобно тому как соломинка показывает, куда дует ветер, мелочь эта ясно свидетельствовала о презрении, с каким относились к Джали подданные ее мужа, и наводила на мысль (еще более тревожную), что только человек из Каридкота мог повторить жестокое прозвище и ввести его в обиход в зенане, откуда оно распространилось по всему дворцу.

В Бхитхоре с Джали и Шу-Шу остались полдюжины их собственных придворных дам, и Аш надеялся, что повинная в этом женщина входит в число трех ныне покойных (хотя он не мог заподозрить Гиту), иначе получается, что в ближайшем окружении двух рани есть предатель – такой же соглядатай, как шпион Нанду, Биджурам, только женского пола, который не вызывает подозрения у своих молодых госпожей, будучи родом из Каридкота, и заискивает перед раджой, очерняя вторую жену, столь глубоко им презираемую. Мысль неприятная и пугающая, она означает, что, даже если раджа не умрет или радж пришлет войска с целью проследить за соблюдением закона, запрещающего сожжение вдов, Джали с сестрой по-прежнему будут подвергаться большей опасности, чем думает Гобинд.

Аш не сомневался, что правительство Индии не допустит сати в случае смерти раджи. Но если раджа выживет, они не смогут защитить Джали (или Гобинда с Манилалом, коли о тайной переписке станет известно) от наказания, так как это будет сугубо семейным делом. Даже если все трое умрут или просто бесследно исчезнут, вряд ли британские власти вообще узнают об этом. А если все-таки узнают и начнут задавать вопросы, произойдет это не скоро, ибо в стране огромных расстояний и плохо налаженного почтового сообщения на подобные дела уходит много времени, а когда след остынет, будет принято любое объяснение – например, внезапная лихорадка или просто вежливое сообщение, что хаким со слугой покинули княжество и сейчас, вероятно, находятся по пути в Каридкот, – потому что не останется никаких улик. И никакой возможности доказать что-либо…

Аш невольно содрогнулся, как недавно сделал Манилал, и в панике подумал: «Я должен сам поехать туда. Я не могу сидеть здесь сложа руки, когда Джали… Манилал прав: Рунг-Махал погряз во зле, и там может случиться все, что угодно. К тому же, если Гобинду удается передавать ей письма, значит удастся и мне… если я буду находиться там… Я смогу предупредить Джали о необходимости соблюдать осторожность, так как одна из каридкотских женщин может оказаться предательницей, и смогу спросить у нее, что случилось с дай и что там в действительности происходит. Прежде она не захотела убежать со мной, но возможно, сейчас передумала, а коли так, я найду способ вытащить ее оттуда. Если же она по-прежнему не желает бежать, я, по крайней мере, лично удостоверюсь, что полиция и политический департамент предпринимают шаги к тому, чтобы в случае смерти этого животного никто не попытался силой заставить вдов взойти на костер».

А к Шу-Шу непременно придется применить силу. Им придется тащить ее волоком на площадку для сожжения или связать и нести на руках. И наверное, она умрет от страха задолго до того, как ее туда доставят. Джали однажды сказала, что Шу-Шу всегда приходила в ужас при одной мысли о сати и именно поэтому не хотела замуж, поскольку ее мать… «Надеюсь, – ожесточенно подумал Аш, – для людей вроде Джану-рани есть какой-нибудь особый ад».

На рассвете Гулбаз принес чай и застал сахиба уже одетым. Тот был занят упаковкой маленькой бистры – отделанного кожей куска парусины, который он обычно брал с собой в походы с ночевкой, скатывая и приторачивая к задней луке седла. Однако Гулбаз с первого взгляда понял, что хозяин планирует провести вне дома не одну ночь. Напротив, он собирается, сказал Аш, отправиться в путешествие примерно на месяц, хотя, возможно, вернется дней через восемь-десять – он еще не определился со своими планами.

В этом не было ничего необычного, если не считать того, что раньше упаковкой всегда занимался Гулбаз и вещей обычно было гораздо больше, чем помещается в маленькую парусиновую скатку, – для начала несколько смен белья. Но на сей раз Гулбаз увидел, что сахиб намеревается путешествовать налегке и берет с собой только кусок мыла, бритву и единственное одеяло местного производства в дополнение к служебному револьверу и пятидесяти патронам. Он брал с собой также четыре маленькие, но весьма увесистые картонные коробки, в каждой из которых содержалось пятьдесят винтовочных патронов.

При виде их Гулбаз позволил себе понадеяться, что сахиб снова отправляется на охоту в Гирский лес. Но зачем тогда брать револьвер и такое количество боеприпасов?..

Надежда погасла, когда Аш подошел к туалетному столику, отпер ящик и вынул оттуда маленький пистолет и пригоршню патронов (вещи, совершенно бесполезные на любой охоте), а также шкатулку с деньгами, которые высыпал на стол, заметив вслух, как ему повезло, что Хаддон-сахиб решил заплатить за двух лошадей наличными, ибо это избавляет его от необходимости наведываться в банк. Он принялся раскладывать серебро, золото и банкноты по разным кучкам, считая себе под нос, и не поднимал глаз, пока Гулбаз не произнес сдавленным голосом:

– Так, значит, сахиб едет в Бхитхор.

– Да, – сказал Аш. – Но это строго между нами… триста пятьдесят, четыреста, четыреста пятьдесят девять, пятьсот… шестьсот…

– Я так и знал! – горестно воскликнул Гулбаз. – Именно этого всегда боялся Махду, и, едва завидев хакима из Каридкота, подъезжающего к нашему бунгало, я сразу понял, что старик не зря боялся. Не ездите туда, сахиб, умоляю вас! Попытки соваться в дела этого проклятого княжества не доведут до добра!

Аш пожал плечами и продолжил читать, а Гулбаз после непродолжительного молчания сказал:

– Ну, если вам непременно надо ехать, возьмите с собой меня. И Кулурама.

Аш с улыбкой взглянул на него и помотал головой:

– Я бы взял, если бы мог. Но это опасно: вас обоих могут узнать.

– А как насчет вас? – сердито спросил Гулбаз. – Неужто вы полагаете, что вас, оставившего по себе столь недобрую память, так быстро забыли?

– На сей раз я отправлюсь в Бхитхор не как сахиб, а в обличье торговца или путешественника, совершающего паломничество к храмам у горы Абу. Или хакима из Бомбея… Да, пожалуй, лучше всего прикинуться хакимом, тогда у меня будет предлог для встречи со своим коллегой Гобиндом Дассом. И будь уверен, меня никто не узнает, но кто-нибудь наверняка узнал бы тебя, и многие узнали бы Кулурама, который часто ездил со мной в город. Кроме того, я еду не один. Со мной будет Манилал.

– Этот жирный дурак! – презрительно фыркнул Гулбаз.

Аш рассмеялся:

– Может, он и жирный, но далеко не дурак, поверь мне. Если он предпочитает казаться дураком, значит у него есть на то серьезные причины, и не сомневайся: с ним я буду в полной безопасности. Так, на чем я остановился?.. Семьсот… семьсот восемьдесят… восемьсот… девятьсот… тысяча шестьдесят два…

Он закончил считать, положил бо́льшую часть денег в карманы куртки, а остальные убрал в шкатулку, которую отдал Гулбазу, хранившему мрачное молчание.

– Ну вот, Гулбаз. Этого тебе с избытком хватит на жалованье для слуг и расходы по хозяйству до моего возвращения.

– А если вы не вернетесь? – холодно осведомился Гулбаз.

– Я оставил два письма – они в маленьком верхнем ящичке моего стола. Если через шесть недель я не вернусь и ты не получишь от меня никаких известий, отдашь письма Петтигрю-сахибу из полиции. Он предпримет необходимые действия и позаботится о том, чтобы у тебя и остальных не возникло никаких трудностей. Но ты не волнуйся: я вернусь. Теперь что касается слуги хакима: когда Манилал проснется, скажи ему, чтобы он собрался в дорогу и приехал в дом сирдара Сарджевана Десаи близ деревни Джанапат. Я буду ждать его там. И пусть он возьмет гнедую кобылицу вместо своей охромевшей лошади. Вели Кулураму проследить за этим… впрочем, нет, я сам с ним поговорю.

– Он будет недоволен, – заметил Гулбаз.

– Возможно. Но у меня нет выбора. Давай не будем ссориться, Гулбаз. Я должен поступить именно так. Просто обязан – и все тут.

Гулбаз вздохнул и проговорил, обращаясь отчасти к самому себе:

– Что ж, написанного в Книге Судеб не изменить.

И больше он не спорил. Он пошел сказать Кулураму, что сахибу нужны переметные сумы и что через четверть часа надо привести Дагобаза к крыльцу, а потом принес свежего чая – первая кружка уже остыла. Но когда он хотел принести охотничью винтовку, Аш помотал головой и сказал, что она не понадобится.

– Слишком необычное оружие для хакима.

– Тогда зачем патроны?

– Вот они мне понадобятся. Они такого же калибра, как патроны, какими пользуются индийские пехотные полки, а с течением лет много правительственных винтовок разошлось по чужим рукам, так что я спокойно могу взять другую.

Он взял кавалерийский карабин и в самый последний момент прихватил также дробовик и пятьдесят патронов к нему.

Гулбаз разобрал дробовик и уложил в бистру, а потом вынес тяжелую парусиновую скатку на веранду. Глядя вслед Ашу, вскочившему в седло и поскакавшему прочь в чистом свете зари, он спросил себя, как бы поступил Махду, будь он здесь.

Может, Махду сумел бы отговорить сахиба? Гулбаз сильно в этом сомневался. Но он впервые был рад, что старик уже умер и он, Гулбаз, избавлен от необходимости объяснять, почему стоял столбом, глядя, как Пелам-сахиб уезжает на верную погибель, и ничего толком не предпринял, чтобы помешать этому.

39

Сначала Аш заехал домой к начальнику полиции округа, которого застал в халате и шлепанцах на веранде, за чота хазри. Солнце еще стояло низко над горизонтом, но мистер Петтигрю, человек радушный, похоже, ничего не имел против столь раннего гостя. Взмахом руки он пресек извинения Аша и велел слуге принести вторую чашку, тарелку и еще кофе.

– Ерунда, дружище. Разумеется, вы можете задержаться на несколько минут. Зачем торопиться? Возьмите, пожалуйста, кусочек папайи… а как насчет манго? Нет, увы, от старины Тима по-прежнему никаких известий. Понятия не имею, почему он молчит. По идее, я уже должен был бы получить от него ответ. Полагаю, он слишком занят. Однако вам нет нужды волноваться: он не из тех, кто может сунуть телеграмму в ящик стола и забыть о ней. Скорее всего, он отправился в Бхитхор проверить, не творятся ли там какие темные дела. Еще кофе?

– Нет, спасибо, – сказал Аш, поднимаясь на ноги. – Мне пора. Надо еще сделать кое-какие дела. – И после минутного колебания он добавил: – Я уезжаю на охоту на несколько дней.

– Счастливчик, – с завистью сказал мистер Петтигрю. – Я бы тоже с удовольствием махнул куда-нибудь. Но у меня отпуск только в августе. Что ж, удачной вам охоты.

В телеграфной конторе Ашу повезло не больше. Дежурный телеграфист сказал, что для него нет никаких телеграмм, и снова заверил, что, если бы таковые пришли, их немедленно доставили бы к нему в бунгало.

– Я уже говорил вам, мистер Пелам-Мартин: мы никогда не теряем телеграмм, поверьте. Если ваши корреспонденты не удосужились вам ответить, что я могу поделать? Когда бы они послали вам ответ, вы бы мигом его получили.

Телеграфист был явно раздражен, и Аш извинился и удалился. Отсутствие ответов не особо беспокоило его. Он понимал, что, поскольку открытым текстом практически ничего нельзя сказать, он может лишь рассчитывать на сухое подтверждение того, что его сообщения получены. Но он все же надеялся хотя бы на такое подтверждение, по опыту зная, что даже самые срочные донесения порой кладутся под сукно по ошибке или нерадивости, как в случае с отчаянной телеграммой из Дели, предупреждавшей о начале Великого восстания: она была вручена во время званого обеда высокому должностному лицу, которое сунуло ее в карман, не потрудившись прочитать, и вспомнило о ней только на следующий день, когда было уже слишком поздно предпринимать какие-либо действия.

При данных обстоятельствах Аш обрадовался бы любому ответу, сколь угодно краткому: тогда у него стало бы спокойнее на душе. Но, как указал мистер Петтигрю, тот факт, что он ничего не получил, вовсе не означал, что никакие меры не принимаются. Напротив, он, скорее, свидетельствовал, что они именно принимаются и у людей просто не было времени отправлять ненужные сообщения.

Поместье Сарджи находилось в двадцати с лишним милях к северу от Ахмадабада, на западном берегу Сабармати, и, когда Аш добрался до дома своего друга, солнце поднялось уже высоко. Слуги, хорошо знавшие Аша, доложили, что хозяин с самого рассвета наблюдал за родами ценной породистой кобылы и только недавно вернулся. В данный момент сирдар трапезничает, так что не изволит ли сахиб подождать немного? Дагобаз, чья черная атласная шкура стала желто-серой и шершавой от пыли, позволил одному из конюхов Сарджи увести себя, а Ашу дали воды умыться и любезно провели за колышущуюся стеклярусную штору в боковую комнату, куда вскоре подали еду и питье.

Он не получил приглашения присоединиться к Сарджи и не рассчитывал получить. Хотя Сарджи был человеком широких взглядов и в походах, вдали от дома, позволял себе отступать от многих правил, здесь, на своей территории и под бдительным оком семейного жреца, он вел себя совершенно иначе. Домочадцы ожидали от него строгого соблюдения законов, и, поскольку кастовая принадлежность запрещала ему принимать пищу в обществе человека, имеющего статус парии, его друг-ангрези должен был есть в одиночестве, причем из тарелок и чашек, державшихся в доме специально для него.

Сарджи был близким другом, но нарушать суровые кастовые законы не подобало. И все же Аш испытывал болезненное чувство обиды и удивления всякий раз, когда сталкивался с этими законами в действии. То, что он понимал их лучше подавляющего большинство фаранги, не уменьшало невольной горечи от сознания, что к нему относятся как к парии – как к человеку, с которым даже близкий друг не может разделить трапезу, не рискуя подвергнуться остракизму, потому что этим простым и естественным действием он осквернит себя и, покуда не очистится от скверны, никто не пожелает с ним общаться.

Потягивая охлажденный льдом шербет и жуя овощное рагу, качорис и халву кела в прохладной комнате с земляным полом в доме Сарджи, Аш задавался вопросом, знает ли семейный жрец, что Сарджи частенько нарушает это табу во время их совместных походов. Почему-то он сомневался в этом. Когда блюда унесли и Аш снова остался в одиночестве, он закурил сигарету и сидел, пуская в потолок кольца дыма и предаваясь размышлениям.

Он вспоминал о том, что сказал ему однажды на охоте шикари Букта, провожавший Гобинда и Манилала в Бхитхор. Аш завел речь об этом путешествии, и Букта упомянул о существовании другого, более короткого пути к Бхитхорской долине – этот тайный путь, шедший в обход фортов и пограничных постов и приводивший к месту всего в одном косе от самого города, много лет назад был показан ему одним другом-бхитхорцем, который утверждал, что сам нашел его, и пользовался им для контрабандной доставки ворованного добра из владений раны в соседние княжества и обратно.

«Главным образом лошади, – сказал Букта и улыбнулся, вспомнив о прежних временах. – В Гуджарате или Бароде можно спокойно запросить хорошую цену за лошадь, украденную в Бхитхоре: бывшему владельцу никогда не придет в голову искать ее здесь, поскольку никто больше (во всяком случае, так утверждал мой друг) не знает о дороге через горы. В молодости я не особо почитал законы и часто помогал другу с большой выгодой для себя. Но потом он умер, а я стал человеком уважаемым. Минуло много лет с тех пор, как я ходил тайным путем, но я по-прежнему ясно его помню и знаю, что при необходимости прошел бы по нему с такой легкостью, будто пользовался им только вчера. Я не говорил о нем хакиму-сахибу, ибо ему не стоило прибывать в Бхитхор такой дорогой».

Когда через десять минут хозяин дома появился в дверном проеме, Аш был так глубоко погружен в свои мысли, что не услышал тихого стука стеклярусной шторы.

Сарджи вошел с извинениями, что заставил гостя ждать, но, увидев лицо Аша, осекся, не закончив вежливой фразы, и резко спросил:

– Что случилось?

Аш, вздрогнув, вскинул на него взгляд и поднялся на ноги:

– Да ничего не случилось – пока. Но мне необходимо попасть в Бхитхор, и я пришел просить тебя о помощи, так как мне нельзя появляться там в своем обычном обличье. Я должен изменить внешность и выехать по возможности скорее. Нужен проводник, который знает тайные тропы через джунгли и горы. Ты дашь мне на время своего шикари Букту?

– Конечно, – не раздумывая, ответил Сарджи. – Когда мы выступаем?

– Мы? О нет, Сарджи! Это не вылазка на охоту. Это дело серьезное.

– Знаю. Я понял это по твоему лицу, едва вошел. К тому же если тебе нельзя появляться в Бхитхоре иначе, как переменив внешность, значит тебе опасно вообще соваться туда. Очень опасно. – Аш нетерпеливо пожал плечами и ничего не ответил, а Сарджи задумчиво проговорил: – Я никогда не задавал тебе никаких вопросов о Бхитхоре. Мне казалось, что ты не желаешь разговаривать на эту тему. Но с тех пор как ты попросил меня дать Букту в проводники какому-то хакиму, направляющемуся туда, а позже затеял историю с голубиной почтой, признаюсь, я частенько ломал голову над этим делом. Ты можешь ничего не рассказывать, но, если тебе грозит опасность, я отправлюсь с тобой: два меча лучше, чем один. Или ты считаешь, что мне нельзя доверить тайну?

– Не болтай глупости, Сарджи! – рассердился Аш. – Ты прекрасно знаешь, что это не так. Просто… ну, это дело касается только меня одного… и я не хочу ни с кем говорить о нем. Но ты уже здорово помог мне и теперь снова готов помочь, не задавая никаких вопросов. Я очень тебе благодарен, и ты вправе ожидать от меня каких-то объяснений… насчет ситуации.

– Не говори мне ничего, о чем говорить не хочешь, – быстро сказал Сарджи. – Я все равно не передумаю.

– Не знаю. Возможно. Но может, и передумаешь, а потому будет лучше, если ты узнаешь о цели моей поездки, прежде чем решить, помогать мне или нет. Дело касается обычая, который твои соотечественники соблюдали на протяжении многих веков. Нас может кто-нибудь подслушать?

Сарджи удивленно поднял брови, но коротко ответил:

– Нет, если мы выйдем в сад.

Он провел друга в сад, где розы, жасмины и лилии увядали на жаре, и здесь, вне пределов слышимости для любого праздношатающегося слуги, выслушал историю о молодом британском офицере, которому два с лишним года назад поручили эскортировать двух принцесс Каридкота на бракосочетание в Бхитхор, историю о невзгодах и вероломстве, с которыми они столкнулись по прибытии туда, и о страшной участи, ожидающей обеих.

История была неполной и не вполне точной. Аш не счел нужным упоминать о своей прежней связи с княжеством Каридкот, а поскольку он не собирался рассказывать о своих отношениях со старшей принцессой, то привел не главную причину собственного желания возвратиться в Бхитхор, а второстепенную: ему необходимо лично убедиться, что принимаются меры к тому, чтобы жены раджи не стали сати, когда раджа умрет. Сарджи же, будучи индусом, едва ли пожелает участвовать в такой истории, ведь обычай сати свято чтился веками и даже в настоящее время, вероятно, приветствуется жрецами и соплеменниками Сарджи как похвальное деяние.

Кроме упомянутых упущений, поведанная Ашем история ни в чем не отступала от истины и включала рассказ о безуспешном разговоре с полковником Помфретом, комиссаром и начальником полиции, а также о телеграммах, оставшихся без ответа.

– Теперь ты понимаешь, почему я должен сам поехать туда, – в заключение сказал Аш. – Я не могу просто сидеть здесь и надеяться на лучшее, прекрасно зная, как медленно и осторожно порой действует радж и как неохотно в последнее время он вмешивается в дела правящих князей. Представители раджа потребуют доказательств и пальцем о палец не ударят, пока их не получат. Но в данном случае доказательством станет лишь горстка пепла и обугленных костей, а тогда они уже не смогут ничего поправить, ибо даже они не в силах воскресить мертвых… Как только разожгут погребальный костер, будет слишком поздно принимать какие-либо меры – они разве что посадят в тюрьму нескольких человек, наложат штраф на княжество да извинятся за свою нерасторопность, что нисколько не поможет бедным девушкам… Сарджи, ведь это я доставил их в Бхитхор! Ты скажешь, у меня не было выбора, но мне-то от этого не легче, и, если они сгорят заживо, я до конца жизни не избавлюсь от чувства вины. Однако для тебя это не причина вмешиваться в дело, и если ты предпочтешь остаться в стороне… я имею в виду, как индус…

– Вздор! – сказал Сарджи. – Я не фанатик, чтобы желать возвращения жестокого обычая, который был запрещен законом еще до моего рождения. Времена меняются, друг мой, а с ними меняются и люди, даже индусы. Разве твои христиане в Билайте по-прежнему сжигают на кострах ведьм или собратьев-христиан, которые поклоняются тому же самому Богу на другой манер? Я слышал, раньше у вас был такой обычай, но не слышал, чтобы он сохранился до наших дней.

– Конечно нет. Но…

– Но ты думаешь, что мы, жители этой страны, не способны на подобный прогресс? Это не так, хотя на многие вещи мы смотрим иначе, чем твои соплеменники. Я не принудил бы к самосожжению ни одну вдову, если бы только она сама не желала этого больше всего на свете, ибо любила мужа так сильно, что не в силах жить без него и потому предпочитает добровольно последовать за ним. Этому, признаюсь, я не стал бы препятствовать. В отличие от твоих соплеменников я не считаю себя вправе запрещать мужчине или женщине самоубийство, если они хотят расстаться с жизнью. Наверное, здесь дело в том, что мы дорожим жизнью не так сильно, как вы, которые, будучи христианами, живете на земле лишь один раз, тогда как мы – великое множество. Мы умираем и рождаемся сто тысяч или тысячу тысяч раз, а возможно, и больше – кто знает? Поэтому мы не видим ничего страшного в том, чтобы сократить одну из своих жизней по собственному желанию.

– Но самоубийство – преступление, – сказал Аш.

– Для твоего народа, но не для моего. И это моя страна, а не твоя. И моя жизнь тоже принадлежит мне. Но вот замышлять смерть другого человека – значит совершать убийство, которого я не оправдываю. Я виделся и разговаривал с хакимом из Каридкота, он показался мне хорошим человеком, совершенно не склонным ко лжи, и я готов поверить, что двум рани Бхитхора действительно грозит опасность сгореть на погребальном костре против своей воли. Посему я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе и ему, а также рани. Ты только скажи мне, что тебе нужно.

Манилал, прибывший в полдень, был встречен шикари Буктой и отведен к хозяину дома и мужчине, которого он признал не сразу, чему не приходилось удивляться. Сарджи и Букта основательно потрудились над внешностью Аша, а сок грецкого ореха, примененный должным образом, является превосходным красителем, пусть и недолговечным. Аш также сбрил усы, и теперь никому не пришло бы в голову, что он не соотечественник Сарджевана. Спокойный индиец из среднего сословия, чьи родители или предки родом из горной местности, где у людей кожа светлее, чем у жителей более жарких областей страны, и чье платье изобличает в нем человека умственного труда с хорошим положением в обществе. Возможно, вакил (законовед) или хаким из крупного города вроде Бароды или Бомбея.

Манилал, всегда флегматичный и невозмутимый, на сей раз ахнул от удивления и с разинутым ртом уставился на Аша, словно не веря своим глазам.

– Ай-ях! – наконец выдохнул он, потрясенный до глубины души. – Просто замечательно! И все-таки… все-таки дело не только в костюме и бритве. Однако что все это значит, сахиб?

– Ашок, – с ухмылкой поправил Аш. – В этом платье я ношу другое имя, и теперь я не сахиб.

– И что са… что Ашок собирается делать? – спросил Манилал.

Аш рассказал, и Манилал выслушал с явным сомнением, а потом осторожно заметил, что из этого может выйти толк, но сахиб – Ашок – должен принимать в соображение, что бхитхорцы недоброжелательны, недоверчивы и склонны в любом чужаке подозревать шпиона. Особенно в нынешних обстоятельствах.

– Они и в лучшие-то времена недолюбливают чужаков, – сказал Манилал. – А если раджа умрет, они без раздумий перережут глотку всем нам, коли посчитают, что мы мешаем им сделать то, что они хотят.

– То есть устроить праздник. – Последнее слово Аш произнес с таким отвращением, словно оно имело мерзкий вкус. – Ты имеешь в виду, что они с нетерпением ждут чудесного представления с участием двух высокородных красивых женщин, которых приведут с открытыми лицами на площадку для сожжения и сожгут заживо у них на глазах.

– Совершенно верно, – невозмутимо согласился Манилал. – Возможность увидеть лицо умирающей рани мало кому выпадает больше одного раза в жизни, и потому для многих это действительно будет великим праздником. Но для других – для большинства – это станет священным событием, которое возвышает всех при нем присутствующих. По этим двум причинам бхитхорцы придут в ярость, если кто-нибудь попытается предотвратить сати, и лишь отряд хорошо вооруженных солдат или полицейских сможет удержать их. Но один человек, или два, или три ничего не смогут сделать. Только понапрасну лишатся жизни.

– Знаю, – спокойно сказал Аш. – Я уже все хорошо обдумал. Я еду туда, потому что должен. Но никто не обязан ехать со мной, и мой друг, присутствующий здесь сирдар, знает это.

– Он также знает, – вставил Сарджи, – что ни один человек, имеющий такого коня, как Дагобаз, не пустился бы в путешествие без слуги или саиса. Я могу выступить в роли одного или другого, а при необходимости – обоих сразу.

Аш рассмеялся:

– Ну вот видишь? Сирдар едет по собственной воле, и я не в силах помешать ему, как ты не в силах помешать мне. Что же касается Букты, он просто покажет нам тайные тропы в Бхитхор, чтобы мы добрались туда быстро и не заблудились в горах или не наткнулись на солдат, охраняющих главную дорогу, которые могут остановить нас, допросить и даже развернуть обратно. Как только мы выйдем на последний участок пути, нужда в услугах Букты отпадет, и он сможет благополучно вернуться обратно. Ты же, разумеется, должен отправиться в Бхитхор той же дорогой, какой приехал, – пусть все видят твое возвращение. Тебе не следует возвращаться тайно.

– А вы? – спросил Манилал, все еще сомневаясь. – Что вы будете делать, когда доберетесь до города?

– То ведомо лишь богам. Откуда мне знать, пока я не оценил ситуацию, не поговорил с хакимом-сахибом и не узнал, какие меры принял сиркар?

– Если они вообще хоть что-нибудь предприняли, – скептически пробормотал Манилал.

– Вот именно. Поэтому-то я и еду в Бхитхор. Я должен выяснить, делают ли они что-нибудь, и если нет – приложить все усилия к тому, чтобы они начали действовать.

Манилал пожал плечами и сдался. Но он предупредил Аша о необходимости соблюдать крайнюю осторожность при попытках войти в общение с Гобиндом: его хозяин никогда не пользовался популярностью при дворе Бхитхора, советники и придворные раджи с самого начала относились к нему враждебно.

– У хакима много врагов, – сказал Манилал. – Одни ненавидят его, потому что он из Каридкота, другие – потому что он превосходит их в искусстве врачевания, а третьи – потому что он, чужестранец, пользуется благосклонным вниманием раджи. Меня там не любят, потому что я слуга хакима. Но по счастью, меня держат за недоумка, а значит, мы с вами сможем встречаться в любой день – как незнакомые люди и якобы случайно – на главном базаре или на улице Медников, где всегда полно народа.

Следующие четверть часа они подробно обсуждали свои планы, а затем Манилал уехал на одной из рабочих лошадей Сарджи вместо гнедой кобылы Аша, которую они сочли слишком породистым животным для слуги хакима. Дорога в Бхитхор должна была занять у него больше времени, чем у Аша и Сарджи, собиравшихся отправиться туда тайным путем через горы, но Манилал полагал, что разница составит всего два дня, от силы – три.

В действительности оказалось почти пять дней. Никто в Гуджарате не знал тропы через джунгли и горы лучше Букты, чей отец, в юности сбежавший в Гуджарат (по словам шикари, он убил одного влиятельного человека в своих родных краях, где-то в Центральной Индии), научил сына охотиться и выслеживать зверя, едва тот начал ходить.

Букта заставил Аша и Сарджи прождать полчаса, чтобы Манилал успел уехать подальше, и все равно умудрился довести их до опушки джунглей к часу заката. Несмотря на сильно пересеченную местность, они покрыли почти пятьдесят миль за шесть часов, переправившись на пароме через Хатмати, и Сарджи заметил, что такими темпами они достигнут Бхитхора уже завтра. Но Букта покачал головой и сказал, что, хотя до сих пор дорога была легкой (Ашу так не показалось), в покрытых джунглями предгорьях двигаться будет все труднее и труднее и по многим тропам придется ползти черепашьим шагом.

Они расположились лагерем у ручья и, сморенные усталостью, крепко проспали всю ночь, по очереди заступая в караул: в джунглях водились тигры и леопарды, и Букта боялся за лошадей. Сарджи, несший дежурство последним, разбудил товарищей на заре, и к середине утра они уже выехали из джунглей и оказались среди голых горных склонов, где, как и предсказывал Букта, им удавалось покрывать лишь по нескольку миль в час, двигаясь гуськом.

Аш взял с собой компас, но скоро понял, что даже с таким вспомогательным средством он безнадежно заблудился бы здесь. Отроги и хребты тянулись в разных направлениях подобием однообразного, никуда не ведущего лабиринта. Но Букта видел и узнавал ориентиры, незримые для спутников, и уверенно двигался вперед – верхом, где позволяла местность, а кое-где пешком, ведя в поводу своего пони по узким выступам на скалах или по крутым склонам, покрытым сланцеватой глиной или скользкой, пожухшей на солнце травой.

Один раз они на час задержались у источника среди диких скал, а позже, ближе к вечеру, когда ущелья и овраги погрузились в тень, они спустились с высокого, до жути крутого утеса в маленькую лесистую долину длиной менее мили, которая лежала среди суровых скалистых гор подобием затерянного оазиса. Здесь еще один источник бил в скалах наверху и изливался тонким серебряным водопадом в глубокое озерцо, окаймленное травой и камышом и затененное деревьями, – удивительное зрелище в этой безотрадной местности и желанное, ибо день был очень жарким и лошади умирали от жажды.

К озерцу вели многочисленные звериные следы, четко отпечатавшиеся на влажных берегах, но ничто не свидетельствовало о недавнем присутствии здесь человека. Это обстоятельство, казалось, успокоило Букту, хотя он наверняка давно понял, что вот уже много лет ни люди, ни лошади не ходили тропой, которой они следовали целый день, иначе здесь остались бы недвусмысленные следы: конский помет и зола от старых костров.

Ничего подобного здесь не наблюдалось, и, только порывшись в земле между корнями старого искривленного фигового дерева, Букта извлек несколько почерневших камней и с довольным смешком объявил, что именно здесь они с другом-контрабандистом обычно разводили костер.

– Тогда я был совсем молодым, а вы оба еще и на свет не появились. Но мне совершенно ясно: никто, кроме диких зверей, не наведывался сюда долгое время, и это радует. Значит, я могу без опаски разжечь костер.

Они провели там ночь, поддерживая огонь, чтобы отгонять прочь диких зверей, упомянутых Буктой, и двинулись в путь еще до того, как солнце позолотило горные вершины. Этот день в точности повторял предыдущий. Правда, теперь попадались места, где лошади могли идти легкой рысью, а потому в целом они двигались быстрее, чем накануне, и с наступлением вечера Аш настойчиво предложил продолжить путь. Но Букта решительно отказался, заметив, что все они устали и что усталым людям свойственно ошибаться, а усталым лошадям свойственно спотыкаться. К тому же впереди один из самых трудных участков пути, и пытаться преодолеть его ночью – значит нарываться на неприятности, так как они запросто могут сбиться с дороги.

Перспектива заблудиться в бескрайних диких горах ему, Букте, нисколько не нравилась, а кроме того, разве слуга хакима не сказал, что в Бхитхоре принято закрывать городские ворота через час после заката? Коли так, спешить не имеет смысла. Лучше приурочить время своего прибытия к сумеркам следующего дня, когда люди и стада домашних животных возвращаются в город с окрестных полей и пастбищ, и путники смогут смешаться с толпой и остаться незамеченными.

– Он прав, знаешь ли, – сказал Сарджи. – Вечером, когда растоплены очаги и воздух насыщен дымом и пылью, освещение слабое, да и люди меньше расположены любопытствовать, занятые мыслями о еде и отдыхе.

Аш неохотно согласился. Они нашли пещеру среди скал на высоком хребте и, отпустив лошадей пастись, поели холодной пищи (костер разводить не стали, опасаясь привлечь чье-нибудь внимание), провели ночь и тронулись в путь только после восхода солнца.

Тропы как таковой по-прежнему не было видно, и Аш не замечал даже козьих троп на голых склонах, где редкая зимняя трава уже бурела и засыхала в преддверии жаркого сезона. Но Букта двигался вперед все так же уверенно, и остальные следовали за ним – по большей части пешком, по крутым склонам, где люди и лошади постоянно поскальзывались на сухой ломкой траве или с трудом пробирались между нагромождениями валунов, и лишь изредка верхом, по какому-нибудь узкому ущелью между отвесными скалами.

Здесь не было источников, и они умирали от жажды, когда ближе к вечеру поднялись на высокий хребет и увидели внизу, в каменистой лощине, крохотное озерцо, сверкающее в косых солнечных лучах, точно алмаз в медной оправе. Над ним раскинула широкие листья одинокая и несовместная с суровым окружением пальма, которая каким-то образом умудрилась пустить корни среди камней. По всей видимости, озерцо питалось родником, потому что вода оказалась неожиданно холодной. Измученным жаждой людям и лошадям она показалась слаще нектара, и все напились вволю. Букта разрешил отдохнуть полчаса, после чего они взобрались по противоположному склону на гребень очередного хребта и снова начали спускаться.

Через час путники достигли дна узкого каньона, который петлял между складчатыми скалами, словно след, оставленный гигантской змеей, и впервые за весь день поехали резвым шагом по ровной земле, очень довольные такой переменой. Но радовались они недолго, так как меньше чем через милю неожиданно уперлись в преграду, с виду непреодолимую, – сорокафутовую стену из валунов и щебня, образовавшуюся в результате давнего оползня, завалившего каньон.

Аш и Сарджи натянули поводья и в смятении уставились на препятствие, решив, что Букта свернул не туда и теперь им придется возвращаться. Но шикари спешился, знаком велел спутникам сделать то же самое и уверенно зашагал вперед, ведя лошадь в поводу. Исполненные сомнения, они двинулись следом и, обогнув валун размером с маленький дом, а потом пройдя между двумя такими же, вступили в узкую расселину длиной футов двадцать, где седла задевали о каменные стены с обеих сторон.

Казалось, расселина, как и каньон, тоже закончится тупиком. Но Букта резко свернул налево, а через десять-двенадцать шагов направо – и внезапно Аш очутился под открытым небом и увидел перед собой ту самую долину, где два долгих года назад располагался каридкотский лагерь.

Почти ничто не свидетельствовало о том, что некогда здесь стояло несметное множество палаток и повозок. Остались лишь ветхие развалины крытых тростником навесов, сооруженных Мулраджем для защиты лошадей и слонов от нещадно палящего солнца; несколько из них все еще стояли, а остальные были повалены наземь совместными усилиями солнца, дождя, ветра и полчищ белых муравьев.

Букта услышал сдавленный возглас, вырвавшийся у Аша, и с ухмылкой повернулся к нему:

– Я же говорил, что путь тайный. Ни одному человеку, не знающему о нем, не пришло бы в голову, что в каменном завале есть проход, и не вздумалось бы искать его.

Аш оглянулся через плечо, но не увидел ничего, кроме нагромождения валунов да крутого горного склона, и вспомнил, что сам в свое время очень часто проезжал мимо этого завала и по меньшей мере сотню раз скользил по нему взглядом, даже не подозревая, что сквозь могучую стену из наваленных друг на друга громадных камней ведет тоннель, выходящий в скалистые горы. Он повернулся, внимательно осмотрелся кругом, чтобы в случае надобности узнать место, и подметил такие ориентиры, как трезубый гребень горы и чуть ниже его – покрытый сланцеватой глиной участок, по форме напоминающий острие стрелы.

Пятно сланцеватой глины наверняка видно издалека, поскольку оно заметно светлее горного склона. Кончик острия указывал вниз, прямо на место, где стоял Аш. А ближе, всего в дюжине ярдов от него, находился валун высотой футов двенадцать, испещренный полосками птичьего помета и увенчанный длинным пучком травы, проросшей из трещины на верхушке. «Валун будет легко узнать, – подумал Аш. – Трава в сочетании с параллельными белыми полосками придает ему сходство со шлемом, украшенным плюмажем». И он постарался получше запомнить положение камня относительно обломков скал, загораживающих вход в каньон.

Старый шикари, наблюдавший за ним, одобрительно кивнул:

– Сахиб правильно делает, что пытается запомнить место. Из долины найти проход непросто. Город находится вон в той стороне. Вы бы оставили мне пятьдесят патронов и дробовик. Вы вызовете разные ненужные толки, коли будете вооружены больше чем одним ружьем на брата. Я останусь здесь до вашего возвращения.

– Возможно, нам придется отсутствовать гораздо дольше, чем ты думаешь, – мрачно заметил Аш.

Шикари беспечно махнул рукой:

– Не важно. Здесь есть вода и пастбища, а с запасом съестного и дробовиком – и не забывайте про замечательную ангрези винтовку, подаренную мне сахибом, да мое собственное старое ружье! – мне не страшен ни голод, ни нападение, так что я могу ждать долго. Вдобавок, думается мне, у вас может возникнуть желание покинуть Бхитхор спешно и той же самой дорогой, потому что она единственная не охраняется, а вы вряд ли сумеете без меня найти путь обратно в Гуджарат.

– Это точно, – со смешком согласился Сарджи. – Тогда оставайся и жди нас здесь. Я тоже не исключаю, что нам придется удирать отсюда сломя голову.

Поскольку город находился всего в нескольких милях оттуда, а солнце стояло еще довольно высоко над горизонтом, они вернулись в каньон и отдыхали в тени, пока свет дня не начал угасать и тень от гор, вздымающихся позади, не наползла на долину, оставив лишь противоположную гряду сиять теплым золотом на фоне вечереющего неба. Только тогда они поднялись на ноги, свистом подозвали лошадей, прошли с ними по узкому тоннелю между камнями и, вскочив в седло и попрощавшись с Буктой, поскакали по долине к пыльной дороге, по которой Аш так часто ездил в те дни, когда он, Кака-джи и Мулрадж снова и снова мотались во дворец спорить с первым министром и советниками раджи по поводу условий брачных договоров каридкотских невест.

Долина не изменилась, не изменились и господствующие над ней форты, а также угрюмые стены и плоские скученные крыши Бхитхора, преграждавшего дальний выход из нее и заслонявшего от взора большое озеро и широкий замкнутый амфитеатр равнины. Ничто не изменилось – кроме него самого, иронически подумал Аш. По крайней мере внешне он не имел никакого сходства с молодым британским офицером, который однажды знойным весенним утром проехал по этой самой дороге, направляясь в Рунг-Махал, чтобы впервые увидеть отвратительного деспота, предназначенного в мужья Анджали.

Тогда он был в затейливо отделанной галуном полной парадной форме своего корпуса, у бедра звенел меч, на сапогах позвякивали шпоры, и за ним следовал эскорт из двадцати вооруженных солдат. А сегодня он ехал в сопровождении единственного спутника, такого же человека, как он сам. Неприметный индиец из среднего сословия, гладко выбритый и скромно одетый, располагающий добрым конем, как подобает путешественнику в долгом странствии, и вооруженный – на случай встречи с бандитами и прочими злоумышленниками – ржавым подержанным карабином армейского образца, какой можно купить по хорошей цене почти на любом черном рынке от мыса Кумари до Хайбера.

Аш постарался придать исправному оружию запущенный вид, обманчивый и нисколько не сказавшийся на качествах карабина. Дагобаз претерпел аналогичную трансформацию: перед отъездом Букта изменил его масть, местами отбелив шкуру известью и покрасив рыжевато-коричневой краской, так как опасался, что кто-нибудь может узнать коня, если не всадника, и считал целесообразным изменить внешность обоих, чтобы в случае чего было затруднительно установить личность Аша и принадлежность Дагобаза.

Вдобавок к этому некогда блестящая черная шкура жеребца потускнела и погрубела от пыли, а дорогое английское седло перед походом заменили на потрепанное, хотя и добротное, которым обычно пользовался один из посыльных Сарджи, и теперь конь, как и всадник, не привлекал к себе внимания. Конечно, любой знаток лошадей сразу оценил бы превосходные качества скакуна, но рядовой прохожий не удостоил бы его вторым взглядом, а в этот час, как и предсказывал Сарджи, все горожане, встречавшиеся по дороге, были заняты другими мыслями. Солнце уже почти зашло, и люди, весь день работавшие на полях, возвращались домой. Над землей висели клубы пыли и стелился голубой дым, в воздухе стоял крепкий запах домашнего скота и похлебки, кипящей в кастрюлях на бесчисленных очагах.

Старинную бронзовую лампу под аркой ворот Хатхи-Пол уже зажгли, и двое из троих стражников, отложив мушкеты в сторону, сидели на корточках на каменном выступе возле караульной, увлеченно играя в кости и не обращая никакого внимания на шумную толчею людей и животных. Третий же переругивался с возницей телеги, переднее правое колесо которой уперлось в воротный столб, и никто не остановил двух усталых, запыленных путников, смешавшихся с толпой людей, спешащих домой.

Почти никто даже не заметил их, а те немногие, кто заметил, не так уж заинтересовались, чтобы присмотреться повнимательнее. Только в маленьких деревнях все знают друг друга в лицо и по имени, а население Бхитхора составляло почти тридцать тысяч человек, по меньшей мере десятая часть которых служила в том или ином качестве при дворе, а поскольку все они проживали на территории княжеского дворца, многие из них были незнакомы подавляющему большинству горожан, особенно обитателям бедных кварталов.

Ашу были известны все повороты и изгибы улиц, ведущих от ворот Хатхи-Пол к Рунг-Махалу, так как в свое время слишком часто ездил по ним, но остальной город он знал плохо и полагался на сведения, полученные от Манилала. Здесь не было никакой гостиницы или караван-сарая, где путешественник мог бы остановиться на ночь. Бхитхор располагался в стороне от больших дорог, и не многие путешественники имели желание посещать город, да никто здесь и не ждал их.

Легкость, с какой Аш и Сарджи проникли в город, уравновесилась трудностью поисков пристанища, и к тому времени, когда им наконец удалось снять комнату над лавкой угольщика и получить разрешение поставить лошадей под ветхий навес в углу двора, уже спустилась ночь.

Угольщик был дряхлым стариком, который, как и большинство бхитхорцев, почитал за правило не доверять пришлым людям. Но он был жаден, и хотя зрение и слух у него ослабли с годами, они все же позволили ему увидеть блеск серебра и услышать звон монет. Он не стал задавать никаких вопросов, но не отказал себе в удовольствии немного поторговаться, после чего согласился пустить Аша и Сарджи на постой за сумму, при существующих обстоятельствах казавшуюся вполне приемлемой, и позволил остаться на сколь угодно долгое время – при условии, что они будут платить каждый день вперед.

Уладив этот вопрос и получив плату за первый день, он потерял к своим постояльцам всякий интерес. К счастью для них, остальные домочадцы тоже не страдали любопытством. Кроме самого угольщика, в доме проживали три женщины: робкая тихая жена, такая же тихая теща и древняя старуха-служанка – и единственный сын, туповатый парень, помогавший отцу в лавке и, судя по всему, немой – ни Аш, ни Сарджи ни разу не слышали, чтобы он разговаривал.

В общем и целом у них имелись все основания быть благодарными неизвестному самаритянину, который оказался невольным свидетелем того, как им отказали в постое в другом доме, и посоветовал попытать счастья в угольной лавке. Здесь все сложилось как нельзя лучше. Хозяин не потрудился спросить, откуда они прибыли и по какому делу, и явно не интересовался такими вещами. Столь же явным и гораздо более важным представлялось то обстоятельство, что ни сам он, ни его домашние не имели склонности сплетничать с соседями.

– Безусловно, боги помогали нам, когда привели нас в этот дом, – сказал Сарджи, опасавшийся подробного допроса. – Эти люди недружелюбны, но они не кажутся мне такими плохими, какими слуга хакима выставил всех бхитхорцев. По крайней мере, они безвредны.

– Покуда мы им платим, – сухо заметил Аш. – Но не приходи к ошибочному заключению, что, если наши хозяева старые, подслеповатые и нисколько нами не интересуются, все прочие бхитхорцы похожи на них. Они другие, и тебе следует помнить об этом и постоянно быть начеку вне дома. Нам нельзя привлекать к себе внимание.

В течение следующих нескольких дней они проводили все время, кроме часа утром и часа вечером, когда выгуливали лошадей, бродя по городу, приглядываясь и прислушиваясь, собирая все сведения, какие только могли почерпнуть из разговоров на базарах и в винных лавках. Тем, кто спрашивал, они рассказывали историю, о которой договорились заранее: мол, они входили в группу паломников, направлявшихся к горе Абу, но случайно отстали от спутников и заблудились в горах. Умирающие от жажды, они несказанно обрадовались, очутившись в столь благоприятном для здоровья и гостеприимном краю, и намерены задержаться здесь на несколько дней, чтобы оправиться после пережитых тягот и дать отдых лошадям.

Очевидно, история звучала правдоподобно, поскольку принималась всеми на веру без всяких вопросов. Но если это Аша успокаивало, то другое тревожило: выслушав историю, все до единого говорили, что ему придется задержаться гораздо дольше, ибо всего неделю назад вышел указ, запрещающий кому бы то ни было покидать княжество до дальнейшего уведомления. Таково распоряжение первого министра и советников, действующих от имени раджи, который временно недомогает. «Так что пройдет не несколько, а много дней, прежде чем вы получите возможность продолжить путешествие к горе Абу, – месяц или даже больше…»

– Но почему? – спрашивал Аш, обеспокоенный известием. – По какой причине?

На это собеседники либо пожимали плечами, либо давали ответ, обычный для любого, кто видит в каждом велении правительства или судьбы нечто выходящее за рамки понимания: «Кто знает?» Но один мужчина, случайно услышавший разговор Аша с торговцем, который отвесил сир[42] мушмулы и дал вышеупомянутый традиционный ответ, оказался более откровенным.

Причина, сказал сей горожанин, совершенно очевидна для любого осла. Первый министр, как и все бхитхорцы, знает, что раджа умирает, и не хочет, чтобы эта новость достигла слуха какого-нибудь назойливого фаранги, который сочтет необходимым заварить кашу с властями и начнет совать нос во внутренние дела Бхитхора. Поэтому первый министр поступил правильно, закрыв ворота княжества, дабы ни один шпион, состоящий на службе у правительства Индии, или какой-нибудь праздный болтун не смог донести лживые россказни и клеветнические измышления до сахиб-логов в Аджмере, да и вообще ни до кого, коли на то пошло. «Ибо что мы хотим делать и чего не хотим, никого не касается. И мы, бхитхорцы, не терпим вмешательства иноземцев в наши дела».

Так вот, значит, в чем дело: первый министр позаботился о том, чтобы из Бхитхора во внешний мир поступали лишь такие новости, какие будут одобрены им и его советниками, и чтобы все сообщения доставляли только его собственные люди, и никто другой. Аш задался вопросом, впустят ли Манилала на территорию княжества, и если не впустят, тогда как он, Аш, собирается установить связь с Гобиндом. Но этот повод для тревоги казался незначительным по сравнению с тем фактом, что здесь все еще не появилось ни одного отряда полицейских или солдат из Британской Индии и ничто не свидетельствовало о намерении правительства проявить интерес к делам Бхитхора.

Прошлый опыт заставлял Аша презрительно отзываться о политических управлениях, которые занимали по отношению к независимым княжествам Раджпутаны позицию «ничего плохого не вижу, ничего плохого не слышу» и деликатничали с правящими князьями. Но, зная, что подавляющее большинство чиновников из политического департамента выполняют чрезвычайно полезную работу и совершенно не заслуживают уничижительных отзывов, он ни минуты не сомневался, что в данном случае заинтересованные лица станут действовать быстро и решительно, едва лишь узнают о назревающих событиях. А поскольку и сам он, и мистер Петтигрю из полиции поставили их в известность о положении дел, Аш ожидал по прибытии в Бхитхор застать в городе хорошо вооруженный отряд солдат либо полицейских или хотя бы узнать, что майор Спиллер занимает один из княжеских гостевых домов в Рам-Багхе.

Меньше всего он ожидал обнаружить, что ни один полномочный представитель раджа в Бхитхоре не появился и, судя по всему, не собирается появляться. А теперь, когда ворота княжества закрыты и он, Сарджи и Гобинд отрезаны от внешнего мира, будет очень трудно или вообще невозможно передать какое-либо сообщение британским властям – разве только воспользоваться тайной дорогой Букты, но этот окружной и трудный путь до Аджмера займет слишком много времени и окажется бесполезным. Наступил жаркий сезон, и если раджа умрет, его кремируют уже через несколько часов, а вместе с ним Джали и Шушилу.

– Я не понимаю, – говорил Аш, расхаживая взад-вперед по комнате над лавкой, точно волк в клетке. – Положим, одна телеграмма могла затеряться, но не все же четыре! Такого быть не может. Кака-джи и Джоти, безусловно, предприняли какие-то шаги. Они-то уж знают, на что способны эти люди, и Мулрадж знает! Они наверняка предупредили власти в Шимле. На самом деле они, вероятно, телеграфировали прямо вице-королю и генерал-губернатору Раджпутаны. Однако, похоже, никто и пальцем не пошевелил. Я не могу понять. Не могу!

– Успокойся, друг мой, – увещевательно сказал Сарджи. – Кто знает, может, сиркар уже заслал сюда переодетых агентов?

– Да какой в этом толк? – раздраженно спросил Аш. – Что, по-твоему, могут сделать два или три шпиона – пусть даже шесть или дюжина – против всего Бхитхора? Здесь нужен какой-нибудь высокопоставленный сахиб из политического департамента или полиции, с двумя, самое малое, ротами солдат или с сильным полицейским подразделением, например сикхами. Но ничто не свидетельствует о намерении правительства Индии вмешаться в это дело, а теперь граница закрыта и его шпионы – если таковых сюда заслали, в чем я очень сомневаюсь, – не могут покинуть пределы княжества. А мы с тобой ничего не можем сделать. Ничего!

– Разве что молиться, чтобы боги и твой друг-хаким продлили жизнь раджи до времени, когда бара-сахибы в Шимле и Аджмере решат взяться за дело и навести справки о ситуации в Бхитхоре, – заметил Сарджи, нимало не утешив друга.

Он вышел из комнаты, оставив Аша мерить шагами комнату, и спустился во двор, чтобы позаботиться о лошадях, а потом отправился бродить по базарам в надежде услышать какие-нибудь новости и увидеть в толпе пухлое глуповатое лицо. Но Манилал так нигде и не показался, и Сарджи вернулся в каморку над лавкой угольщика в подавленном настроении, уверенный, что со слугой хакима приключилась какая-нибудь беда или что его остановили часовые на границе и запретили въезжать в княжество. В этом случае сахиб – Ашок – наверняка отправится в дом хакима и настойчиво попросит о встрече с ним, а тем самым привлечет к себе внимание врагов хакима – всех этих завистливых лекарей, которых он посадил в лужу, и многочисленных придворных, советников и жрецов, возмущенных благосклонностью раджи к чужаку с севера.

Сарджи пробыл в Бхитхоре пять дней, но уже через два дня убедился, что Аш ничего не преувеличил в своем рассказе о правителе и подданных княжества. И той ночью ему впервые пришло в голову, что маскарад, на который он столь легкомысленно согласился, скорее всего, окажется гораздо более опасным делом, чем он думал, и что, если этому хитрому толстяку Манилалу не удастся вернуться в Бхитхор, у него самого шансы выбраться отсюда живым слишком малы.

Лежа без сна в жаркой темноте и прислушиваясь к тихому дыханию Аша и заливистому храпу придурковатого парня в лавке внизу, Сарджи невольно задрожал и страстно возжелал снова оказаться в своем чудесном безопасном доме среди зеленых полей и банановых рощ недалеко от Джанапата. Сарджи любил жизнь и не хотел умирать, особенно от руки этих бхитхорцев с их темным средневековым умом. Он услышал лошадиное фырканье и глухой стук копыта о деревянную стенку сарая, когда Дагобаз или его собственный Моти Радж сердито дернулся при виде крысы или мангуста, и эти звуки напомнили ему, что путь к бегству все еще открыт для них: тайная дорога Букты. Она не перекрыта и не охраняется, и завтра, если жирный слуга по-прежнему не появится, он, Сарджи, займет твердую позицию.

Он поговорит с Ашоком начистоту и объяснит, что при данных обстоятельствах не имеет никакого смысла навлекать на себя подозрения и опасность разоблачения, оставаясь в Бхитхоре, и что для них разумнее всего покинуть княжество тем же путем, каким они прибыли, и отправиться в Аджмер через Дису и Сирохи. В Аджмере же Ашок, в собственном своем обличье, сможет встретиться и поговорить с высокопоставленными представителями политического департамента и полиции, обрисовать ситуацию и сообщить им, коли они еще не знают, что Бхитхор отгородился от внешнего мира и превратился практически в крепость.

Сарджи не доверял телеграфу и всем новомодным средствам связи и нисколько не удивлялся, что телеграммы друга остались без ответа. Письмо, доставленное надежным посыльным, он считал куда более верным делом. А еще лучше – разговор с глазу на глаз, исключающий всякую возможность недопонимания.

Но, как оказалось, у них не было необходимости ехать в Аджмер. Манилал уже находился в Бхитхоре. Он прибыл поздно вечером, как раз когда закрывались ворота. А на следующее утро он отправился на базар за разными мелкими покупками, где затеял разговор с двумя приезжими – высоким узколицым мужчиной из Бароды и сухощавым гуджаратцем, которые спорили о сравнительных достоинствах манго и папайи с владельцем фруктовой лавки.

40

Гобинд не обрадовался при виде сахиба.

Вопреки всему врач из Каридкота надеялся услышать от вернувшегося Манилала, что помощь уже в пути. Всю последнюю неделю он со дня на день ждал, что у ворот Хатхи-Пол появится представитель политического департамента или высокопоставленный полицейский-сахиб с многочисленным, хорошо вооруженным отрядом. Вместо этого он узнал, что Пелам-сахиб, отправив несколько срочных телеграмм и ни на одну не получив ответа, решил, невзирая на все советы, самолично приехать в Бхитхор и в настоящее время предположительно находится в городе под чужим обличьем и в обществе своего друга-гуджаратца, изображающего слугу.

Тревога Гобинда из-за бездействия властей по силе своей могла сравниться только со смятением, охватившим его при этом известии. Он редко терял самообладание, но сейчас вышел из себя, что было простительно, поскольку он жил в постоянном нервном напряжении, которое еще более возросло с присутствием Аша. Гобинд не видел решительно никакой пользы в приезде сахиба в Бхитхор – разве что он прибыл бы открыто и при полной поддержке правительства. Это было гибельное безрассудство: он все равно не в силах чем-то помочь, а если его вдруг опознают, то наверняка убьют, и никто из его соотечественников никогда не узнает, что с ним случилось, ведь, по словам Манилала, он уехал, никому не сообщив о своих намерениях.

По мнению Гобинда, вся эта авантюра была чистой воды безумием и могла лишь усугубить ситуацию, и без того чреватую бесчисленными опасностями, о которых он даже думать боялся. У него просто в голове это не укладывалось. До сих пор он считал Пелама-сахиба человеком здравомыслящим и ожидал, что в подобной ситуации тот отправится прямо в Аджмер, чтобы выяснить, почему телеграммы остались без ответа и какие меры приняты в связи с ними, а не переоденется индусом и явится в Бхитхор ломать комедию, как будто один человек в состоянии помешать нескольким тысячам осуществить задуманное.

– Он должен немедленно покинуть княжество! – набросился Гобинд на Манилала, давая выход гневу. – Своим присутствием он подвергает опасности всех нас: тебя, меня, нескольких оставшихся служанок из Каридкота и обеих рани, которые и так находятся в крайне угрожающем положении. Если сахиба или его друга разоблачат, никто не поверит, что мы не посылали за ним, и бхитхорцы позаботятся о том, чтобы ни один из нас не выбрался из княжества живым. Пользы от него не будет никакой, а вреда выйдет много. Тебе следовало так и сказать ему и сделать все возможное, чтобы отговорить его от этого безумия.

– Я старался как мог, – возразил Манилал, – но он рвался сюда всем сердцем и не желал меня слушать.

– Он выслушает меня, – мрачно пообещал Гобинд. – Завтра приведешь сахиба ко мне. Но подумай хорошенько, как это сделать. Сам знаешь, мы ходим по лезвию ножа, и нам нельзя привлекать внимание к сахибу или навлекать подозрение на себя.

Манилал действовал осторожно. На следующее утро, за час до его встречи с Ашем и Сарджи у фруктового прилавка, половина базара уже знала, что приезжий из Бароды изучал аюрведическую медицину в Каши (Бенаресе) и надеется стать врачом, практикующим методы сей древней науки. Поэтому никому не показалось странным, что такой человек пожелал встретиться и побеседовать с хакимом, представляющим другую школу, ибо всем известно, что ученые, исповедующие разные взгляды, находят удовольствие в спорах и дискуссиях. Манилал позаботился о том, чтобы все, кого он подозревал в слежке за хозяином, услышали эту историю, и во избежание всякого намека на секретность встречи условился о ней таким образом, чтобы гость явился к хакиму-сахибу открыто и при свете дня.

Последнее оказалось не так-то просто. Незадолго до назначенного часа встречи Гобинда вызвали во дворец, откуда он вернулся лишь во второй половине дня, усталый, удрученный и не расположенный принимать гостей, особенно человека, на которого он возлагал столько надежд, но потерпел жестокое разочарование.

Он без улыбки приветствовал Аша, молча выслушал объяснения, почему тот счел необходимым приехать в Бхитхор, а затем сказал бесцветным голосом:

– Я надеялся, что вы сумеете прислать подмогу. Поскольку помощь не пришла, я испугался, что сокол убил последнего почтового голубя по пути домой, а моего слугу остановили у границы и задержали по какому-нибудь ложному обвинению или же его постигло какое-нибудь бедствие, помешавшее добраться до вас. Но я не допускал мысли, что вы не получите ответа на свои предупреждения, отправленные сахиб-логам в Аджмер и махарадже Каридкота. Это выше моего понимания.

– И моего тоже, – с горечью признался Аш.

– Если хотите знать мое мнение, – сказал Сарджи, сопровождавший Аша на встречу с хакимом, – служащий, принимавший эти телеграммы, оказался жуликом: он просто прикарманил деньги, не отправив твои сообщения. Такое случается не в первый раз и…

– Ох, да какая теперь разница, куда делись телеграммы?! – раздраженно перебил Аш. – Они куда-то делись, и это главное. Вопрос в том, что же нам делать?

– Безотлагательно отправиться в Аджмер, – быстро сказал Сарджи, повторяя принятое бессонной ночью решение, к которому он ранее уже пытался склонить Аша. – Там мы потребуем встречи с самим генералом-сахибом, а также с полицейскими-сахибами и скажем им…

На сей раз его перебил Гобинд.

– Слишком поздно, – коротко произнес он.

– Потому что границы закрыты? Но из Бхитхора есть другой путь, которым мы прибыли сюда. Он по-прежнему открыт, так как о нем никто не знает.

– Мой слуга Манилал так и сказал мне. Но даже если бы вы могли покинуть княжество любым путем, каким пожелаете, все равно слишком поздно. Раджа умрет сегодня ночью.

У Аша перехватило дыхание на резком вдохе, прозвучавшем неестественно громко в наступившей тишине. Гобинд повернулся к нему, увидел мертвенно-бледное лицо и осознал – не в силах поверить в такое, – что сахиб испуган, безумно испуган. И в следующий миг он понял почему, понял так ясно, словно об этом прокричали во все горло.

Так вот она, причина присутствия сахиба в Бхитхоре! Не просто безрассудство и бравада или эгоистическая уверенность, что ни один «темнокожий» не посмеет поднять руку на представителя победившего народа и что только ангрези в состоянии внушить больший трепет, чем первый министр и советники, и вселить страх перед раджем в сердца местных жителей. Нет, сахиб приехал, потому что не мог поступить иначе. Потому что должен был приехать. Манилал говорил чистую правду, когда сказал, что он рвался сюда всем сердцем.

Подобного осложнения ситуации Гобинд ну никак не ожидал, и это открытие привело его в такой же ужас, в какой оно привело Кака-джи и Махду, и по тем же самым причинам. «Пария… иностранец… христианин», – подумал Гобинд, потрясенный до глубины своей ортодоксальной души. Вот что получается, когда смягчают правила парды и позволяют юным девам видеться и свободно разговаривать с посторонним мужчиной, сахиб он или нет. Если мужчина молод и привлекателен, а девушки красивы, чего еще можно ожидать? Этого нельзя было позволять ни в коем случае, и Гобинд винил Рао-сахиба, юного Джоти и всех остальных, кто был обязан заботиться о безопасности и благополучии будущих рани. А больше всего – Анпору-Баи.

Однако он понимал бесполезность подобных мыслей. Сделанного не воротишь, и к тому же у него нет оснований полагать, что на чувства сахиба ответили взаимностью. Скорее всего, девушка, которой он отдал свое сердце, осталась в полном неведении. Гобинду оставалось только надеяться на это. Но внезапная догадка о мотивах сахиба нисколько не умерила тревоги Гобинда, а, напротив, усугубила ее: кто знает, на какое безрассудство способен влюбленный мужчина?

Довольно долго в комнате царило молчание, и даже Сарджи, похоже, не хотел нарушать его. Гобинд увидел, как кровь медленно приливает обратно к лицу сахиба, и, прежде чем тот открыл рот, понял, что он сейчас скажет…

– Я должен сам увидеться с первым министром, – произнес Аш. – Это наш единственный шанс.

– Бесполезно! – резко ответил Гобинд. – Это я могу вам точно сказать. Если вы считаете иначе, значит вы не знаете первого министра и не имеете ни малейшего представления о нраве и настроениях придворных советников или жителей города.

– Возможно! Но по крайней мере, я предупрежу, что, если он разрешит сжечь рани, отвечать за это будет он и прочие советники и что радж пришлет сахиба из политического департамента и полк из Аджмера, чтобы арестовать его, захватить княжество и присоединить к Британской Индии.

– Он вам не поверит, – тихо сказал Гобинд. – И будет прав. Даже до такого маленького и удаленного княжества дошли слухи о беспорядках на севере и о палтанах, собирающихся на войну. Наверняка вы тоже слышали об этом, потому что ваш собственный палтан, безусловно, будет среди них, а раз слышали, значит вы должны понимать, что радж не станет вмешиваться в это дело, после того как сати состоится и уже ничего нельзя будет поправить. Они не захотят тревожить осиное гнездо в Раджпутане, когда у них ум занят такими серьезными проблемами, как война с Афганистаном. И учтите, сахиб: новости о сати могут не дойти до властей еще много дней или даже недель, а когда дойдут, будет поздно предпринимать что-либо – они разве только пришлют сюда Спиллера-сахиба поговорить с первым министром и советниками и, возможно, наложить штраф на княжество. Но от суровых слов никто не умирает, а штраф заплатят из казны или из дополнительных налогов, взятых с населения. Ни сам первый министр, ни его кошелек не пострадают.

– Есть еще одно обстоятельство, – вставил Сарджи, обращаясь к Ашу. – Если первый министр не дурак, он поймет, что ты прибыл сюда не в качестве уполномоченного представителя раджа, ведь тогда ты не стал бы пробираться в Бхитхор тайно. Как вор и в чужом обличье.

– Совершенно верно, – подтвердил Гобинд. – А поскольку первый министр не дурак, вы не отвратите его от задуманного и не спасете рани от костра. Вы просто напрасно пожертвуете своей жизнью, а заодно и нашими, ибо вы и ваш друг открыто явились в этот дом, за которым ведется наблюдение. Как только станет известно, кто вы такой, нам всем отрубят голову, дабы в живых не осталось никого, кто мог бы рассказать о вашей участи. Даже людей, у которых вы снимаете комнату, не пощадят, потому что за последние несколько дней они могли заметить больше, чем следовало, и почувствовать искушение разболтать об этом.

Аш мог бы оспорить некоторые предыдущие доводы Гобинда, но был вынужден признать справедливость последнего. Если бы речь шла лишь о том, чтобы рискнуть собственной жизнью в попытке спасти Джали, он сделал бы это охотно и без раздумий. Но он не имел права жертвовать жизнями еще восьми человек, ибо глотку перережут не только угольщику и его жене – всех пятерых обитателей лавки убьют за преступление, состоящее в сдаче ему комнаты для проживания.

Он сидел, уставившись невидящим взглядом в окно, на пламенеющие в лучах закатного солнца стены Рунг-Махала, и лихорадочно перебирал в уме дикие планы спасения Джали, один опаснее и неосуществимее другого…

Если бы он нашел способ проникнуть во дворец, то застрелил бы охраняющих зенану стражников, заложил засовом дверь за собой, схватил Джали и спустил на веревке со стены, а сам последовал за ней, а потом… Нет, это невозможно: придется связать два десятка визжащих женщин, иначе они отопрут дверь, едва он отвернется. Ему понадобится помощь…

Они с Сарджи располагают пятью единицами оружия на двоих, а Гобинд и Манилал, несомненно, смогут раздобыть мушкет или два. Тогда, если прогноз Гобинда относительно раджи верен, в суматохе, которая будет царить во дворце сегодня ночью, пятеро полных решимости мужчин сумеют пробиться в зенану и освободить двух женщин, поскольку почти все будут находиться в опочивальне умирающего или рядом с ней и подавляющему большинству будет не до женщин. Бдительность непременно ослабнет, и, возможно даже, им удастся пройти во дворец вместе с Гобиндом, которого впустят без всяких вопросов и…

Ну да, конечно: вот как это можно сделать! Гобинд представит его как своего коллегу, известного врача и знатока аюрведы, чье мнение может оказаться полезным в столь критический момент. Сарджи они выдадут за его помощника, а Манилала, как слугу хакима, несущего лекарства, едва ли остановят и подвергнут допросу. Как только они проникнут во дворец, худшее останется позади. Оттуда они наверняка сумеют пробраться к дверям зенаны, не прибегая к силе, а когда окажутся там, все остальное не составит особого труда. Если к тому времени раджа умрет или будет находиться при смерти, крики и вопли женщин не привлекут ничьего внимания, и там будет полно простыней и сари, чтобы заткнуть рты и скрутить руки самым буйным женщинам и связать веревки, по которым рани и их спасители спустятся в сухой ров за наружной стеной и обратятся в бегство, пока город спит. Конечно, план безрассудный, но он может сработать. И всяко лучше предпринять любые действия, сколь угодно безумные, чем бросить Джали на произвол судьбы. Но если попытка не удастся…

«Мне надо было отправиться прямиком в Аджмер, – подумал Аш. – Я бы заставил их выслушать себя. Я должен был предвидеть, что такое может случиться… что телеграммы затеряются или будут прочитаны и положены под сукно каким-нибудь мелким служащим, который не понимает… Мне нельзя было… Джали, о боже, Джали! Любимая моя… Нет, это невозможно… наверняка есть какой-нибудь способ… наверняка что-то можно сделать для ее спасения. Я не могу остаться в стороне и позволить ей умереть…»

Он не сознавал, что произнес последние слова вслух, пока Сарджи не спросил:

– Ей? То есть ты полагаешь, что только одну из них собираются отправить вслед за телом мужа на площадку для сожжения, а другую оставят в живых?

Взгляд Аша утратил бессмысленное выражение, и на щеках у него проступили два алых пятна. Он проговорил в замешательстве:

– Нет, я не имел в виду… Думаю, они обе станут сати. Но мы не должны допустить такого. Я думал вот о чем…

Он принялся излагать свой план. Слушая его, Гобинд сохранял бесстрастие, а более экспансивный Сарджи время от времени одобрительно кивал и изредка тряс головой. Когда Аш закончил, Сарджи заговорил первым:

– Из этого может выйти толк. Но выбраться из дворца недостаточно. Городские ворота закрываются и закладываются засовами на ночь, так что мы все равно останемся в западне. Даже если мы свяжем всех до единой женщин в зенане и тревога во дворце поднимется только после рассвета, нам не удастся выехать из города незаметно.

– Нам придется оставить лошадей за городской чертой, а покинуть город мы сможем таким же способом, каким покинем дворец: спустившись со стены по веревке. И если все сложится удачно, мы присоединимся к Букте и выберемся из долины еще до рассвета. Я понимаю, это дело трудное и опасное. Я знаю, риск велик и в любой миг все может пойти не так. Но это наш шанс.

– Воспользоваться которым у нас не получится, – бесцветным голосом сказал Гобинд.

– Но…

– Нет, сахиб. Выслушайте меня. Нужно было сказать вам это раньше: я больше не могу вернуться в Рунг-Махал. Сегодня я был там в последний раз.

По словам Гобинда, придворные советники уговаривали раджу усыновить наследника с того самого дня, как стало известно, что первая рани родила девочку, а когда он заболел, они принялись уговаривать с удвоенной силой, но тщетно. Раджа не верил, что болен смертельно: он выздоровеет и произведет на свет других детей, сыновей, которые вырастут и станут сильными мужчинами. Поскольку у него не было близких родственников, кроме двух болезненных дочерей, которые не смогли подарить ему внуков и мужей которых он презирал, раджа отказался рисковать будущим своего рода, усыновляя чужого отпрыска. Он оставался непреклонным.

Никакие доводы не оказывали на него действия… до сегодняшнего утра. Сегодня, в предрассветный час, он наконец признал, что умирает, и, устрашенный перспективой попасть в ад, куда обречен сойти любой мужчина, не имеющий сына, который зажег бы погребальный костер, он согласился усыновить наследника, но не ребенка из семьи первого министра или одного из нынешних фаворитов, как все опасались.

Раджа остановил выбор на младшем внуке своего дальнего родственника по материнской линии – того самого, который встречал невест из Каридкота по их прибытии в Бхитхор. За мальчиком послали в срочном порядке, и все необходимые церемонии были спешно проведены: хотя выбор правителя многих разочаровал, даже царедворцы, питавшие надежды относительно собственных сыновей, предпочитали, чтобы наследником оказался незначительный шестилетний ребенок, а не отпрыск какого-нибудь соперника. Раджа до конца находился в ясном уме, но напряжение, потребовавшееся от него при проведении обряда, лишило его последних сил, и он впал в бессознательное состояние.

– Он больше не узнает меня, – сказал Гобинд. – И вообще никого. Поэтому придворные жрецы и лекари, всегда питавшие ко мне глубокую неприязнь, воспользовались случаем и изгнали меня из комнаты больного. Они также убедили первого министра, не любящего Каридкот, запретить мне впредь показываться во дворце. Поверьте, они ни под каким видом не разрешат мне вернуться туда, так что вы не сможете прикрыться мной при попытке проникнуть в Рунг-Махал. А если вы собираетесь прорваться туда с оружием в руках, вы просто сумасшедший: правителям не позволяют умирать в одиночестве и покое, и сегодня ночью во дворце будет гораздо больше стражников и бодрствующих людей, чем в любое другое время, так как теперь все знают, что раджа умирает. Все коридоры и дворы будут заполнены придворными и слугами, ожидающими известия о кончине правителя, а поскольку во дворце много ценностей, первый министр распорядился поставить дополнительную охрану у каждой двери каждой комнаты, опасаясь, как поговаривают, что различные безделицы вроде нефритовых ваз и украшений из золота и слоновой кости успеют пропасть, прежде чем он сам сумеет их украсть. Это может быть всего лишь злостной клеветой, но одно представляется несомненным: любая попытка проникнуть во дворец с помощью оружия обречена на провал. – Аш ничего не ответил, но выражение его лица было красноречивее любых слов, и Гобинд мягко добавил: – Сахиб, я не настолько дорожу жизнью, чтобы побояться рискнуть головой, если бы видел хоть самый ничтожный шанс на успех вашего плана. Я не позволю вам предпринять такую попытку просто потому, что точно знаю: шансов нет. А также потому, что в случае неудачи – а ваш план обречен на неудачу – именно тех, кого вы надеетесь спасти, могут заподозрить в участии в заговоре и предать даже более страшной смерти, чем смерть на костре. Но если вы проявите терпение и воздержитесь от опрометчивых шагов, возможно, в самую последнюю минуту сиркар примет меры к тому, чтобы предотвратить сожжение вдов… Да-да, сахиб! Я знаю, это кажется маловероятным. Но откуда нам знать, не составило ли правительство тоже какие-то планы? Нам ничего не известно наверное, и если мы зря положим свои головы, неминуемо убив многих в сражении и тем самым подвергнув рани еще большей опасности, вполне может оказаться, что мы, как говорится, из-за рыбы потеряли Дели.

– Хаким прав, – подтвердил Сарджи. – Раз доступ во дворец для него отныне закрыт, нас туда не впустят ни при каких обстоятельствах, а пытаться пробиться туда с оружием в руках – чистое безумие. Возможно, я глуп, но не безумен. Надеюсь, и ты тоже.

Губы Аша искривились в слабом подобии улыбки, и он проговорил:

– Пока еще я в своем уме, но… но я по-прежнему не могу смириться с мыслью, что ничего не в силах сделать и мне придется увидеть…

Он осекся, невольно содрогнувшись, и вновь погрузился в молчание. Гобинд, наблюдавший за ним профессиональным взглядом, решил, что до безумия недалеко. Сахиб, вне всяких сомнений, претерпевал великие страдания последнюю неделю или две, и неослабное душевное напряжение, страх и тревога вкупе с упрямым нежеланием впадать в отчаяние и медленным угасанием надежды привели к тому, что сейчас нервы у него натянуты, точно струны, готовые лопнуть. В таком состоянии он представляет опасность для всех них, и у него наверняка зреет какой-нибудь дикий план, состоящий в том, чтобы похитить рани на пути к площадке для сожжения, полагаясь на преимущество внезапности и надеясь скрыться в сумятице и неразберихе, каковые неминуемо вызовет подобный поворот событий во взбудораженной и неуправляемой многотысячной толпе зрителей.

В действительности Гобинд уже рассматривал такой вариант, но по здравом размышлении отверг, осознав, что сами жители Бхитхора не дадут совершить ничего подобного. Крайне возбужденные в предвкушении удовольствия, они мигом превратятся в разъяренную толпу, если кто-нибудь попытается сорвать представление, посмотреть которое они собрались. Они растерзают нечестивцев на части, и спастись от них будет невозможно. Гобинд понимал это и мог лишь надеяться, что сумеет убедить сахиба в бесполезности и гибельности любой подобной попытки. Но ему не пришлось делать этого, хотя он не ошибся, предположив, что Аш непременно подумает о такой возможности.

Аш действительно подумал, но пришел к тому же заключению, что и Гобинд. Он тоже хорошо понимал, что толпа, приведенная в предельное возбуждение, зачастую опаснее раненого леопарда или взбесившегося слона – и сродни многоглавой гидре.

Он медленно, неловко поднялся на ноги, словно каждое движение давалось ему с трудом, и сказал сухим официальным тоном:

– Похоже, больше нам говорить не о чем. Если вам или Манилалу вдруг придет в голову какой-нибудь осуществимый план, я буду вам признателен, коли вы поставите меня в известность. Я, со своей стороны, сделаю то же самое. У нас еще осталось несколько часов до вечера и вся ночь, чтобы что-то придумать, а если раджа цепляется за жизнь крепче, чем вы думаете, возможно даже, у нас будет на раздумья еще целый день и целая ночь – кто знает?

– Только боги, – хладнокровно произнес Гобинд. – Давайте же молить их, чтобы завтра сиркар прислал нам полк или, по крайней мере, сахиба из политического департамента в Аджмере. Послушайтесь моего совета, сахиб: попытайтесь заснуть сегодня ночью. Усталому человеку свойственно составлять ошибочные суждения, а завтра вам могут понадобиться все ваши умственные способности и физические силы. Будьте уверены, я немедленно пришлю к вам Манилала, если узнаю какие-нибудь новости или придумаю выход из ситуации.

Он степенно поклонился, поднеся к лицу сложенные ладони, и Манилал проводил гостей и запер за ними дверь.

– Ты куда идешь? – подозрительно спросил Сарджи, когда Аш свернул в переулок, ведущий в противоположном направлении от квартала, где они снимали жилье.

– К Воротам сати. Мне надо посмотреть, каким путем они пойдут, по какой дороге. Я бы сделал это раньше, если бы не был уверен, что сиркар успеет вмешаться в дело, пока не поздно.

Переулок тянулся вдоль Рунг-Махала со стороны, где находилась зенана, и вскоре они подошли к узкому проему, прорубленному в толще дворцовой стены. Ворота были неприметными: они имели ширину, едва достаточную для двух человек, идущих плечом к плечу, и были украшены странным однообразным узором, состоявшим, как оказывалось при ближайшем рассмотрении, из отпечатков бесчисленных изящных ладоней – ладоней рани и наложниц, которые за долгие века прошли через эти ворота на своем пути к костру и святости.

Аш видел их еще во время предыдущего визита в Бхитхор и сейчас лишь скользнул по ним взглядом, проходя мимо. Его интересовали не сами ворота, а путь, которым процессия пойдет от них к погребальному костру. Площадка для сожжения находилась в отдалении от города, а поскольку городские ворота закрывались в час заката, нельзя было терять ни минуты, и он поторапливал Сарджи, быстро шагая вперед и запоминая все повороты и изгибы переулков, тянувшихся от Ворот сати Рунг-Махала до городских ворот Мори, ближайших к дворцу.

Через десять минут они вышли на открытую местность за городской чертой и зашагали по пыльной дороге, ведущей прямо в горы. Здесь не было домов или каких-то укрытий, но на дороге наблюдалось оживленное движение – в основном пешеходы, которые все направлялись в город. Вскоре Аш сказал:

– Где-то тут должна быть тропа, уводящая направо. В свое время я часто проезжал здесь, но ни разу не наведывался к чатри[43] и площадке для сожжения. Я тогда не думал, что…

Не закончив фразы, он остановил пастушонка, гнавшего стадо обратно в город, и спросил у него дорогу к площадке для сожжения.

– Вы имеете в виду Говидан? Вы что, нездешние, если не знаете, где находится площадка для сожжения раджей? – спросил мальчишка, изумленно уставившись на них. – Это вон там, где чатри. Вон они, виднеются над деревьями. Тропа прямо впереди, рукой подать. А вы что, святые люди? Или вы занимаетесь приготовлениями к сожжению раны? Да, это будет великий праздник. Но ведь он еще не умер: когда он умрет, станут бить в гонги, и мой отец говорит, они будут слышны даже в Рам-Багхе, и тогда все…

Аш дал мальчишке ану и двинулся дальше, и через несколько минут они приблизились к месту, где от главной дороги отходила боковая, ведущая направо, в сторону озера. Тропу, как и дорогу, покрывал толстый слой пыли, но следов от тележных колес на ней не было. Однако совсем недавно по ней проезжала туда и обратно группа всадников: оставленные здесь отпечатки конских копыт замел бы даже легчайший ветерок.

– Они приезжали, чтобы выбрать место для погребального костра, – сказал Сарджи.

Аш молча кивнул, пристально глядя на темнеющие впереди деревья. В вечернем воздухе у него за спиной разносились неумолчные звуки: блеянье коз, мычание коров, резкие возгласы пастухов, голубиная воркотня, громкие крики перепелок, пронзительный скрип и погромыхивание телег, катящихся в сторону города. Приятные для слуха повседневные звуки, столь непохожие на оглушительный гул тесно сбившейся, воющей, жадно глазеющей толпы, которая слишком скоро соберется здесь, встанет сплошной живой стеной по обеим сторонам вот этой самой пыльной тропы…

Если он приедет сюда верхом, ему придется оставить Дагобаза на привязи где-то поодаль, потому что, помимо великого множества зрителей, которые стекутся сюда наблюдать за кремацией, еще тысячи будут сопровождать похоронные носилки с эскортом, в толкотне и давке медленно двигаясь вперед приливной волной людского моря, неодолимой и ужасной. Нарисовав в воображении эту картину, Аш понял, что в данной ситуации единственным преимуществом для него будет анонимность. Никто не обратит на него внимания, если он присоединится к толпе. Он будет просто одним из многих, очередным зевакой, самым обыкновенным и ничем не примечательным – если только придет пешком. Всадник будет слишком бросаться в глаза, и к тому же Дагобаз не привык к таким шумным толпам и неизвестно как себя поведет.

– У нас ничего не получится, – пробормотал Сарджи, чьи мысли, очевидно, текли в том же направлении. – Если бы площадка для сожжения находилась по другую сторону от города, у нас еще был бы шанс. Но нам будет не скрыться отсюда, даже если мы сумеем пробиться через толпу: с одной стороны путь преграждают горы, с другой – озеро, а там, – он кивком указал на восток, – вообще нет никакой дороги. Значит, нам придется возвращаться к городу, и всем здесь будет об этом известно.

– Да, я знаю.

– Тогда что мы здесь делаем?

В голосе Сарджи слышались беспокойные нотки.

– Я хотел собственными глазами увидеть место, прежде чем принять решение. Я надеялся найти здесь что-нибудь… какую-нибудь особенность ландшафта, которой можно воспользоваться в своих интересах или которая наведет меня на какую-нибудь мысль. Не исключено, что мы еще найдем таковую. Если же нет, хуже нам не станет.

Следы лошадиных копыт обрывались на опушке густой рощи: здесь всадники оставили лошадей на привязи и двинулись дальше пешком. Аш и Сарджи прошли по тропе между тесными рядами деревьев и, снова выйдя на открытую местность, оказались на широкой площадке в центре своеобразного покинутого города – города из дворцов и храмов, расположенного посреди рощи.

Повсюду вокруг высились здания. Мемориальные чатри. Огромные пустые символические гробницы, построенные из местного песчаника и украшенные восхитительной затейливой резьбой; иные имели высоту в три или четыре этажа, и их воздушные, крытые куполами павильоны со сквозными узорчатыми стенками поднимались один над другим подобием фантастического карточного домика, возвышаясь над верхушками деревьев.

Каждая чатри была надгробным памятником одному из раджей Бхитхора и стояла на месте, где сожгли его тело. И каждая, на манер храма, располагалась вокруг водоема или фасадом к нему, чтобы любой пришедший помолиться мог совершить ритуальное омовение. Судя по всему, люди редко сюда наведывались: водоемы с зеленой стоячей водой изобиловали водорослями и ильной рыбой, а многие чатри лежали в руинах. Голуби, попугаи и совы свили гнезда в расселинах между камнями и среди источенного непогодой резного орнамента, украшающего цоколи, арки и купола; стайка обезьян прыгала по стенам, и в кронах деревьев гомонили, переругиваясь друг с другом, бесчисленные птицы, устраивающиеся на ночлег. Похоже, кроме птиц, обезьян и одинокого жреца, который читал молитвы, стоя по пояс в одном из водоемов, здесь не было ни души, и Аш осмотрелся по сторонам сосредоточенным взглядом генерала, составляющего план сражения.

Вон тот свободный участок определенно выбран под площадку для нового погребального костра: судя по многочисленным следам, испещряющим пыль, накануне его обследовала большая группа людей, которые исходили его вдоль и поперек, потом собрались вместе и довольно долго стояли и разговаривали, а затем ушли, не наведавшись ни в какую другую часть рощи. Эти следы свидетельствуют, что именно здесь кремируют очередного раджу и впоследствии построят чатри. Здесь достаточно места для нескольких тысяч зрителей, помимо главных участников представления, а также имеются превосходные условия для ведения прицельного огня, если стоять над толпой, например, на террасе находящейся поблизости чатри…

Сарджи дотронулся до руки друга и сказал шепотом, невольно понизив голос под влиянием царящей здесь тягостной атмосферы:

– Смотри, они повесили там чики. Как ты думаешь – зачем?

Аш перевел взгляд в сторону, куда указывал Сарджи, и увидел, что один этаж ближайшей чатри действительно закрыт чиками, которые висели между всеми колоннами, превращая второй сверху павильон в подобие маленькой комнаты.

– Наверное, для соблюдающих парду женщин, желающих посмотреть представление. Для жены и дочерей первого министра или кого-нибудь вроде. Оттуда им будет отлично видно, – сказал Аш и быстро отвернулся, содрогнувшись от омерзения при мысли, что не только невежественные женщины низкого происхождения, но и изнеженные высокородные дамы жаждут увидеть, как горят заживо две представительницы их пола, и почтут за великое благо присутствовать при сожжении.

Он обошел рощу по кругу, проходя между тесно стоящими чатри и безмолвными водоемами, в которых отражались стены, террасы и купола, возведенные задолго до эпохи Клайва и Уоррена Гастингса[44]. Когда он вернулся, центральную площадку уже накрывала густая тень.

– Пойдем отсюда, – настойчиво попросил Сарджи, зябко поеживаясь. – Это дурное место, а солнце почти зашло. Я не соглашусь задержаться здесь до ночи даже за все золото из сокровищницы раджи. Ты увидел все, что хотел?

– Да, все, – ответил Аш. – И даже больше. Теперь можно идти.

На всем пути до ворот Мори он не проронил ни слова, и Сарджи тоже не тянуло на разговоры. Пустынный, тесно окруженный деревьями город из гробниц нагнал на него больше страха, чем он хотел признаться, и он снова пожалел, что ввязался в это дело. Похоже, Ашок понял тщетность любой попытки спасти женщин в последний момент, но все же Сарджи не покидало тревожное ощущение, что у друга на уме еще что-то – какой-то план, который он намерен осуществить один, не обращаясь ни к кому за советом или помощью. Ну, если так, ничего не попишешь. Помешать ему невозможно. Но все закончится катастрофой, а в случае неудачи, как указал хаким, они все неминуемо погибнут. «Интересно, – подумал Сарджи, – сколько времени прождет Букта, прежде чем поймет, что хозяин и сахиб не вернутся?..»

Тем вечером на городских улицах было больше народа, чем обычно. Слухи о скорой смерти раджи дошли до всех селений и деревушек княжества, и подданные Бхитхора стекались в столицу, чтобы увидеть погребальный обряд, посмотреть на двух сати и возвыситься душой от своего присутствия при их переходе в ранг святых. На улицах только и говорили что о предстоящих церемониях, все храмы были битком набиты, и с наступлением темноты на площади перед дворцом собралась несметная толпа горожан и крестьян, глазевших на главные ворота Рунг-Махала в ожидании известий.

Даже угольщик и его тихая жена, похоже, заразились всеобщим возбуждением, потому что встретили своих постояльцев оживленной болтовней и градом вопросов, обнаружив неожиданную словоохотливость. Где они были и что видели и слышали? Правда ли, что они навещали чужеземного врача раджи, хакима из Каридкота, и если да, то сообщил ли он им какие-нибудь новости?

Знают ли они, что, когда умирает раджа Бхитхора, принято бить в большие бронзовые гонги, висящие в башнях на стенах Рунг-Махала, чтобы оповестить всех о кончине правителя? Если гонги загудят сегодня, в двух охраняющих город крепостях зажгут сигнальные огни, сообщая таким образом новость жителям всех селений и деревень Бхитхора, а в самом городе сразу же откроют все наружные ворота, чтобы душа правителя могла улететь прочь в любом угодном ей направлении – на восток или на запад, на север или на юг.

– А также чтобы город заранее могли покинуть все, кто хочет занять место у дороги, по которой понесут похоронные носилки, – сказал угольщик.

И добавил, что это разумная мера предосторожности, иначе люди, желающие оказаться в передних рядах, перед рассветом соберутся в великом множестве у ворот, устроят страшную давку и, вероятно, затопчут насмерть многих женщин, детей и стариков, когда стражники поднимут засовы.

– Я вот собираюсь пойти к Воротам сати и занять место во рву под стеной, – сказал угольщик. – Оттуда все будет хорошо видно, и я бы посоветовал вам сделать то же самое: тогда вы будете смотреть снизу и вам не придется вставать на цыпочки и вытягивать шею, пытаясь разглядеть что-нибудь поверх голов более высоких людей. Ах, зрелище будет поистине достойное внимания! Не часто представляется возможность увидеть рани с открытым лицом, а эта, говорят, красавица из красавиц. Хотя вторая, ее сестра по прозвищу Каири-Баи, неуклюжа и уродлива, – во всяком случае, я так слышал.

– Да, конечно, – сказал Аш, машинально заполняя паузу, но столь явно поглощенный своими мыслями, что Сарджи пристально посмотрел на него, а угольщик обиделся, отвернулся и принялся сердито кричать на придурковатого сына.

Шум пробудил Аша от задумчивости, и он резко спросил, не оставлял ли кто сообщений для него. Но весточки от Гобинда не пришло, и по-прежнему ничто не свидетельствовало о намерении правительства Индии осуществить свою власть и обеспечить соблюдение своих законов.

– Время еще есть, – утешительно сказал Сарджи, когда они вернулись в дом, и стал первым подниматься по узкой лестнице с зажженным фонарем и ключом в руках. – Раджа еще не умер, и не исключено, что палтан прибудет сюда нынче ночью. А если этот старый дурак говорит правду и гонги сегодня прогудят, солдаты найдут ворота открытыми.

– Да, – задумчиво проговорил Аш. – Тогда все будет гораздо проще.

Сарджи с ухмылкой оглянулся, приняв эти слова за сарказм, но лицо Аша оставалось серьезным и напряженным, как у глубоко сосредоточенного человека, и Сарджи не понравилось выражение его глаз – странное, застывшее выражение, явно не предвещавшее ничего хорошего. «Что у него на уме? – подумал Сарджи, охваченный внезапной паникой. – Конечно же, он больше не верит, что сиркар пришлет полк в Бхитхор. Тогда при чем здесь ворота? Что́ будет гораздо проще? И для кого?» Сарджи споткнулся о верхнюю ступеньку и долго не мог вставить ключ в железный висячий замок – так дрожали у него руки.

В комнатушке было душно, жарко и стоял тяжелый запах угля и стряпни, поднимавшийся снизу. Аш широко распахнул ставни единственного окна, впуская ночной воздух, перегнулся через подоконник и вдохнул знакомый запах лошадей. Двор внизу был окутан тьмой, и черный силуэт Дагобаза был неразличим в густой тени, но серая шкура Моти Раджа виднелась расплывчатым бледным пятном, и он услышал, как Дагобаз стукнул копытом и фыркнул, потревоженный крысой или москитами и обиженный на хозяина, который не вывел его сегодня на прогулку.

– Эти двое будут рады убраться отсюда не меньше меня, – заметил Сарджи, роясь в седельной суме в поисках спичек. – Уфф! Здесь жарко, как в печи горшечника, и воняет прогорклым гхи и тухлой капустой… и кое-чем похуже.

Аш отвернулся от окна и сказал:

– Не унывай. Если хаким-сахиб прав, сегодня ты в последний раз проводишь здесь ночь. А завтра в этот час будешь находиться в двадцати косах отсюда и спать под звездами, под охраной старого Букты.

– А ты? – спросил Сарджи. Он нашел спички, зажег вторую керосиновую лампу и поднял ее, чтобы осветить лицо Аша. – Где будешь ты?

– Я? О, я тоже буду спать. А как же иначе? – сказал Аш и рассмеялся.

Он не смеялся так (да и вообще никак) уже много дней, и Сарджи удивился, потому что смех казался совершенно непринужденным. Веселый беззаботный смех, обнадеживающий.

– Я рад, что ты все еще в состоянии смеяться, – заметил Сарджи. – Хотя не понимаю, что тебя развеселило. Видят боги, у нас мало причин для смеха.

– Если хочешь знать, – сказал Аш, – я смеюсь, потому что сдался. Я «выбросил белый флаг», как выражаются мои соотечественники. Я признаю свое поражение, и так здорово снова обрести способность трезво оценивать ситуацию и смотреть в будущее незамутненным взором. Говорят, тонуть довольно приятно, когда перестаешь дергаться и трепыхаться, и именно это я сделал. Кстати, у нас найдется что-нибудь поесть? Я голоден как волк.

– Я тоже, – рассмеялся Сарджи, мгновенно отвлекаясь на мысль о еде. Они не ели с самого утра, да и утром лишь легко перекусили: тревога не способствует хорошему аппетиту, а оба провели бессонную ночь. – Здесь должна быть пара чапати и немного пекоры. Ага, вот они, крысы до них не добрались.

Крысы не добрались, но муравьи оказались более предприимчивыми. Скудные остатки съестного отправились в окно, а поскольку Аш отказался посетить одну из городских харчевен, объясняя это тем, что сегодня ночью в них не протолкнуться, а он не в состоянии несколько часов ждать, пока освободится место, Сарджи пошел купить все необходимое на базаре, покинув дом со спокойной душой и в прекрасном настроении.

Он был счастлив оттого, что друг наконец-то образумился и понял тщетность всяких попыток, заведомо обреченных на неудачу. По мнению Сарджи, внезапное возвращение Аша в нормальное состояние и вновь обретенная им способность смеяться и чувствовать голод со всей ясностью доказывали, что он действительно принял решение и больше не мучается неопределенностью, не разрывается между страхом, надеждой и сомнениями. Им даже не нужно дожидаться смерти раджи: раз они все равно не в силах предотвратить последующие события, нет никакого смысла задерживаться в Бхитхоре хотя бы минутой дольше, чем необходимо.

Они уедут на рассвете, как только откроют городские ворота, и у Ашока нет причин винить себя. Он сделал все возможное, и не его вина, что он не сумел сделать невозможное. Если кто и виноват, так это правительство, которое получило предупреждение, но отказалось принимать меры, а также первый министр и придворные советники вместе со жрецами и жителями Бхитхора, которые намерены повернуть вспять колесо истории и следовать обычаям минувшей эпохи. Завтра в этот час Сарджи, Ашок и Букта – и, возможно, хаким со своим слугой – окажутся в безопасности среди гор. И если они будут двигаться быстро и по ночам, ибо теперь луна будет освещать путь, через два дня они пересекут границу Гуджарата.

«Я сделаю пожертвование храму в знак благодарности за благополучное возвращение домой: сумму серебром, равную стоимости лучшего коня из моих конюшен, – поклялся себе Сарджи. – И в жизни больше не сунусь в это зловещее княжество, да и вообще в Раджастхан, коли получится».

Он купил горячую пищу в съестной лавке. Дымящийся рис, обжигающе горячее овощное карри, дал, пекору и полдюжины свежеиспеченных чапати. А у торговца сластями в другой части базара взял халвы, приготовленной на персидский манер с медом и орехами, и хрустящих липких джелаби по ане за штуку.

Ходить пришлось долго: как и предсказывал Аш, на базарах было полно народа. Хотя многие фермеры и крестьяне, прибывшие в город, из соображений экономии принесли провизию из дому, другие пищей не запаслись, и теперь голодные покупатели осаждали базарные прилавки и съестные лавки. Но наконец Сарджи покончил с делом, выбрался из тесной толпы и, тяжело нагруженный покупками, направился домой, жуя джелаби и мурлыча припев песни, сочиненной одной из самых известных куртизанок Ахмадабада.

Он все еще напевал себе под нос, когда поднялся по расшатанной лестнице и распахнул дверь наемной комнаты. Но при виде Аша резко умолк и изумленно вскинул брови.

Аш сидел скрестив ноги перед седлом Дагобаза, заменяющим ему стол, и писал письмо, похоже последнее из нескольких – не меньше пяти аккуратно сложенных листов бумаги лежали на полу рядом с ним. Он пользовался чернилами и тростниковым пером, очевидно позаимствованными в лавке внизу, и писал на страницах, вырванных из дешевого растрепанного блокнота. И во всем этом не было бы ничего удивительного, если бы он не писал по-английски.

– Кому это? – спросил Сарджи, заглядывая ему через плечо. – Если какому-нибудь сахибу в Аджмере, ты не найдешь здесь посыльного. Во всяком случае, сегодня и в ближайшие несколько дней. Или ты забыл, что никому нельзя покидать княжество?

– Я помню, – сказал Аш, продолжая писать. Он закончил письмо, пробежал его глазами, сделал пару незначительных исправлений, поставил подпись внизу страницы и протянул перо Сарджи. – Напиши, пожалуйста, свое имя под моим. Полное имя. Таким образом ты просто засвидетельствуешь, что я самолично написал письмо и что это моя подпись.

Несколько мгновений Сарджи пристально смотрел на него, нахмурив брови, а потом присел на корточки и начертил свое имя внизу страницы – аккуратным стилизованным шрифтом, странно контрастирующим с небрежными западными каракулями. Он подул на влажные чернила и, вернув бумагу Ашу, спросил:

– Теперь ты объяснишь, в чем дело?

– Позже. Давай сначала поедим, а говорить будем потом. Где ты пропадал? Ты отсутствовал, наверное, несколько часов, а у меня желудок пустой, как высохшая тыква.

Они поели в приятном молчании. Аш рассыпал остатки своей пищи по подоконнику, чтобы вороны и голуби склевали поутру, но, когда Сарджи вознамерился последовать примеру, он быстро проговорил:

– Нет, не надо. Незачем тратить зря пригодную к употреблению пищу. Заверни остатки и положи в седельную суму. Возможно, они тебе понадобятся. Завтра утром на базарах будет не меньше народа, чем сегодня вечером, и тебе будет трудно купить съестное перед отъездом, а у Букты наверняка уже ничего не осталось.

Сарджи застыл на месте с вытянутой к подоконнику рукой и встревоженно уставился на Аша, взглядом задавая вопрос, произнести который у него язык не поворачивался. Но Аш ответил, как если бы вопрос прозвучал:

– Нет, я с тобой не поеду. Мне нужно еще кое-что сделать здесь.

– Но… но ты же сказал…

– Что я сдался. Так и есть. Я оставил всякую надежду спасти ее. Это невозможно. Теперь я ясно понимаю это. Но я, по крайней мере, могу избавить ее от страшной смерти на костре.

– Ее? – повторил Сарджи, как раньше в доме Гобинда, когда Аш непроизвольно употребил местоимение единственного числа вместо множественного.

Но сейчас он произнес это слово не случайно, а сознательно. Скрывать правду больше не имело смысла. Время таиться прошло, а вместе с ним и необходимость хранить тайну.

– Ее, – мягко сказал Аш. – Анджали-Баи, вторую рани.

– Нет… – выдохнул Сарджи, и в этом еле слышно произнесенном односложном слове было столько ужаса, словно он прокричал его во все горло.

Аш правильно понял друга и улыбнулся печальной, чуть горькой улыбкой:

– Ты потрясен? Но в Билайте есть поговорка: «Даже кошка может смотреть на короля». И даже пария-ангрези может без памяти влюбиться в индийскую принцессу и оказаться не в силах совладать со своими чувствами. Прости меня, Сарджи. Если бы я знал, что все так закончится, то рассказал бы тебе все раньше. Но я не предвидел подобного исхода и потому поведал тебе лишь часть правды. Я утаил от тебя – да и от всех прочих – то, что полюбил одну из невест, которых сопровождал в Бхитхор по приказу начальства… полюбил безумно. Она ни в чем не виновата, ведь она не могла предотвратить это. Я видел, как она сочетается браком с раджой… и уходит, забирая с собой мое сердце. С тех пор минуло более двух лет, но сердце мое по-прежнему принадлежит ей и будет принадлежать вечно. Теперь ты знаешь, почему я должен был приехать сюда и почему не могу уехать.

Сарджи протяжно выдохнул и схватил Аша за руку:

– Прости меня, друг мой. Я не хотел оскорбить тебя или ее. Я хорошо понимаю, что сердце не наемный слуга, готовый подчиняться нашим приказам. Оно обладает собственной волей, и мы над ним не властны. Видят боги, я терял свое сердце и вновь обретал дюжину раз. И имею причины радоваться этому. Мой отец раз и навсегда отдал свое сердце моей матери и, когда она умерла, превратился в бледную тень человека. Он бы понял тебя. Но он так же не мог предотвратить смерть моей матери, как ты не можешь предотвратить смерть рани.

– Знаю. Но я могу избавить ее от смерти на костре – и избавлю, – проговорил Аш сквозь зубы.

– Но как? – Сарджи сжал его руку и сердито тряхнул. – Это невозможно, ты сам знаешь. Если ты собираешься прорваться во дворец…

– Нет. Я хочу первым добраться до площадки для сожжения и занять позицию на террасе чатри, что возвышается над местом, где разложат погребальный костер. Оттуда мне будет все видно поверх толпы, и если ко времени прибытия туда женщин сиркар не вмешается в дело и я пойму, что конец близок, то сделаю единственное, что могу для нее сделать, – всажу пулю ей в сердце. Я меткий стрелок и не промахнусь с такого расстояния, и это будет мгновенная смерть, куда менее мучительная, чем смерть на костре. Она даже не поймет, что в нее выстрелили.

– Ты сумасшедший! – прошептал Сарджи. Его лицо посерело от ужаса. – Сумасшедший! – Он отдернул руку и возвысил голос: – Неужто ты полагаешь, что стоящие рядом люди не поймут, кто стрелял? Да они разорвут тебя на куски!

– Мое тело – возможно. Но какое это будет иметь значение? У меня в револьвере шесть патронов, из которых мне понадобятся только два: вторая пуля достанется мне. И когда я ее выпущу, мне будет уже все равно, что сделает со мной толпа. А если они, как ты говоришь, разорвут меня на куски, это даже лучше: тогда никто никогда не сможет сказать, кто я был такой и откуда приехал или даже был ли я мужчиной. Будем надеяться, что именно так они и поступят. Тем не менее тебе следует уехать как можно раньше – тебе, хакиму-сахибу и Манилалу. В письме к хакиму я сообщил, что ты встретишься с ним там, где дорога пересекает ручей, возле двух пальм и придорожной гробницы. Манилал хорошо знает это место. Они должны покинуть город через ворота Мори, чтобы создалось впечатление, будто собираются присутствовать при сожжении, а за городской чертой им нужно незаметно отделиться от толпы и направиться в долину. Я сам отдам письмо Гобинду, перед тем как покинуть город. Сегодня на площади будет слишком много народа – соглядатаи не смогут уследить за всеми, кто проходит мимо двери хакима-сахиба.

– А остальные послания? – медленно спросил Сарджи, бросая взгляд на стопку писем на полу.

– Их, я надеюсь, ты возьмешь с собой и отправишь по почте в Ахмадабаде. – Аш поднял письма и отдал одно за другим Сарджи. – Вот на этом ты поставил свою подпись: это мое завещание, адресованное адвокату в Билайте. А вот это, тоже написанное на ангрези, предназначается капитану-сахибу из моего полка в Мардане. Эти два адресованы одному старому патану, который был мне отцом, и его сыну, который много лет был мне другом. А это… нет, это письмо я тоже сам отдам хакиму-сахибу, а он отвезет его в Каридкот: оно предназначается дяде обеих рани. Последнее же адресовано моему носильщику Гулбазу. Ты позаботишься о том, чтобы он его получил? И чтобы он и остальные мои слуги благополучно вернулись домой?

Сарджи молча кивнул, внимательно рассмотрел письма и сунул за пазуху, больше не пытаясь спорить или упрашивать.

– Ты можешь сделать для меня еще одну вещь, в виде великого одолжения, – продолжал Аш. – Я бы многое отдал за то, чтобы не обращаться к тебе с такой просьбой, потому что она подразумевает отсрочку твоего отъезда, а промедление чревато опасностью. Но у меня нет выбора. Если я хочу избежать риска оказаться в давке в самой гуще толпы, откуда не смогу даже увидеть Анджали-Баи, мне надо добраться до площадки для сожжения первым, а значит, я не могу идти туда пешком. Но если городские ворота действительно откроются, как только сегодня ночью гонги возвестят о смерти раджи, я при первом же ударе гонга оседлаю Дагобаза и поскачу к ближайшим воротам, а оттуда – к чатри. Чем скорее я тронусь в путь, тем лучше, но тебе стоит выехать позже и не столь спешно, и… и, если ты согласишься дать мне час форы, я оставлю коня на самой удаленной от города опушке рощи, за разрушенной чатри с тремя куполами, где ты без особого труда его найдешь. Сарджи, ты возьмешь Дагобаза с собой? Ради меня? Я не стал бы просить тебя об этом, если бы мог смириться с необходимостью бросить коня здесь. Ты сделаешь это для меня?

– Тебе незачем спрашивать, – грубовато сказал Сарджи.

– Спасибо. Ты настоящий друг. А теперь, поскольку завтра нам многое предстоит сделать, давай последуем совету хакима-сахиба и хорошенько выспимся.

– И ты в состоянии спать? – с любопытством спросил Сарджи.

– Почему бы и нет? Я уже много ночей толком не спал – мысли не давали уснуть. Но теперь, когда все проблемы решены и будущее видится ясно, ничто не заставит меня бодрствовать. Кроме того, если Гобинд прав насчет раджи, завтра мне потребуются зоркий глаз и твердая рука.

Аш поднялся на ноги, потянулся с широким зевком, а потом подошел к окну и посмотрел в ночное небо, спрашивая себя, что сейчас делает Джали и думает ли она о нем. Скорее всего, нет. Шушила наверняка сходит с ума от ужаса, и Джали не в состоянии думать ни о ком и ни о чем другом. Ни о своем возлюбленном, ни о дяде, ни о горах и деодаровых лесах Гулкота. И уж тем более о себе самой, хотя ее ждет та же участь, что и Шу-Шу. Так всегда было, и так будет до самого конца. Милая Джали… милая, любящая, преданная Каири-Баи. Ашу не верилось, что завтра или послезавтра он снова увидит ее. Только на несколько мгновений, а потом…

Возвестит ли выстрел его револьвера о наступлении вечной тьмы и небытия? Или потом они снова встретятся и останутся вместе до скончания времен? Есть ли жизнь после смерти? Он всегда сомневался в этом, хотя все его близкие друзья, похоже, не питали сомнений на сей счет. Они были тверды в своей вере, и он завидовал им. Уолли, Зарин, Махду, Кода Дад, Кака-джи и Сарджеван могли расходиться во мнениях относительно природы своей следующей жизни, но никто из них не сомневался, что таковая есть. Ладно, скоро он узнает, правы ли они…

Уолли был верующим. Он верил в Бога, в бессмертие души, в «воскрешение тела и жизни в грядущем мире». А также в такие старомодные божества, как долг, храбрость, преданность, патриотизм и родной полк. По этой причине, не говоря уже о том, что времени писать пространное письмо не было, сказать ему правду не представлялось возможным.

Наверное, зря он вообще написал Уолли, подумал Аш. Наверное, было бы лучше просто исчезнуть из его жизни без всяких объяснений, предоставив ему думать что угодно. Но мысль об Уолли, ждущем, недоумевающем, надеющемся вопреки всему на возвращение своего друга и героя, казалась невыносимой. А кроме того, Аш руководствовался еще одним соображением: Уолли (и только он один), безусловно, сделает все возможное, чтобы по факту исчезновения друга возбудили следствие, а тогда сожжение вдов раджи не останется в тайне, как хочет Бхитхор…

Да, Гобинд будет знать о случившемся, а также Кака-джи, Джоти и еще несколько человек. Но Каридкот вряд ли станет разбираться с этим делом в официальном порядке, после того как сожжение состоится. В конце концов, все родственники рани – правоверные индусы, и едва ли этот обычай представляется им в таком свете, в каком видится иностранцам. Они могут сделать все возможное, чтобы предотвратить сати, но, потерпев неудачу, не сочтут целесообразным устраивать скандал, тем более что в глубине души они, как и большинство их единоверцев, наверняка по-прежнему относятся к означенному обряду как к похвальному и благочестивому.

Зарин и Кода Дад тоже будут молчать, потому что принятое Ашоком решение никого не касается, кроме него самого. А что до разведчиков и армейского начальства в Пешаваре и Равалпинди, то они обязательно проведут следствие, однако прошлое Аша будет свидетельствовать против него. Все скажут, что он уже делал нечто подобное прежде – исчез почти на два года и был сочтен погибшим, и потому, когда он не вернется в свой полк, его снова причислят к категории «находящихся в самовольной отлучке», а впоследствии вычеркнут из полковых ведомостей как «пропавшего без вести».

Но Уолли, вне всяких сомнений, будет по-прежнему надеяться, тормошить старших офицеров, докучать правительственным чиновникам и писать письма в «Таймс оф Индиа», пока кто-нибудь в конце концов не обратит внимания на это дело. И хотя подлинные обстоятельства исчезновения лейтенанта Пелам-Мартина вряд ли когда-нибудь станут известны, по крайней мере, в Бхитхоре больше не будут совершать сати.

Аш смотрел на лунный луч, медленно ползущий по стене соседнего дома, и вспоминал ночь среди руин Таксилы, когда несколько часов подряд рассказывал Уолли невероятную историю своего детства, которую прежде не мог поведать никому, кроме миссис Виккари. Было странно думать, что Уолли – единственный из всех друзей, кому он не смог бы открыть правду сейчас. С другими дело обстояло иначе: они не имели глубинного предубеждения против человека, лишающего себя жизни. Они не считали самоубийство грехом, как учат считать христиан. И не полагали, что человек властен над судьбой.

Но Уолли – ревностный христианин и преданный солдат, влюбленный в свой полк, – сочтет самоубийство непростительным грехом, преступлением не только против Бога, но и против разведчиков: в такой момент, когда на северо-западной границе война и слухи о войне у всех на устах, оно будет воспринято как проявление трусости, сравнимое с дезертирством перед лицом врага. Ведь если при первом же конфликте с Афганистаном начнутся масштабные военные действия, разведчикам понадобятся все до единого офицеры и солдаты, а поскольку в представлении Уолли трусость и оставление своих в беде – два самых страшных греха, он, безусловно, посчитает, что нужды королевы и страны должны превосходить по важности любые сугубо личные чувства, даже самые глубокие, и что, если Аш твердо решил умереть, он бы поступил правильно и благородно, если бы поспешил обратно в Мардан и вернулся к своим служебным обязанностям в надежде погибнуть в бою, ведя солдат в атаку.

С другой стороны, Уолли ничего не знал об Анджали-Баи, принцессе Каридкота и рани Бхитхора, а потому письмо к нему было очень коротким и позволяло предположить (если и когда он узнает о смерти друга), что Аш погиб от рук толпы при неудачной попытке предотвратить сожжение вдов. Таким образом, Уолли по-прежнему сможет считать друга героем – и сохранить свои иллюзии.

«С возрастом он избавится от них, – подумал Аш. – И никто больше не станет говорить о случившемся, – во всяком случае, бхитхорцы точно не станут. Бхитхорцы будут лгать, изворачиваться и искажать факты, пока даже те, кто присутствовал там и видел все собственными глазами, не начнут сомневаться, так ли все происходило, как они помнят, и вообще происходило ли что-нибудь. В конце концов, вероятно, они заявят, что рани умерли от тифозной лихорадки, и, возможно даже, представители власти сделают вид, будто поверили, чтобы спасти свой престиж и избежать необходимости принимать какие-либо меры».

Что же до него самого, то никто, кроме нескольких близких друзей, никогда не узнает, что с ним случилось, и не станет волноваться по данному поводу… «Завтра в этот час все уже закончится», – подумал Аш и удивился, что мысль о скорой смерти не вызывает у него никаких эмоций. Он всегда считал фразу об «осужденном на казнь, съедающем сытный завтрак» мрачной шуткой, но сейчас осознал, что, пожалуй, она соответствует истине, ибо, как только он оставил всякую надежду, в его душе воцарилось странное спокойствие. Он смирился с неизбежным и перестал бороться. Много дней он мучился страхом, надеждой, необходимостью составлять планы, которые неизменно оказывались неосуществимыми, и теперь, когда все закончилось, он испытывал лишь усталое облегчение, будто его освободили от ноши, ставшей непосильной.

По мере того как лунный свет становился все ярче, звезды бледнели и горная гряда за городом представлялась взору не расплывчатой темной тенью на фоне сине-фиолетового ночного неба, а четким силуэтом с серебряными контурами, словно на горах лежал снег. И на какой-то миг Ашу померещилось, будто он видит саму Дур-Хайму, чудом перенесшуюся в сей жаркий и засушливый уголок Раджпутаны, чтобы даровать последнее благословение своему бывшему почитателю. Он собрал в горсть крошки, рассыпанные по подоконнику, и снова высыпал их, бормоча старую молитву:

– О Бог, прости мне… Повсюду Ты, но я тебе свершаю поклоненье здесь…

Годы пролетели так быстро… так быстро. Но он прожил хорошую жизнь и за многое должен благодарить небо. Он унесет с собой много воспоминаний – куда бы он ни ушел. Если действительно, как считают иные, после смерти душа человека возвращается в места, которые он больше всего любил при жизни, тогда Аш очнется среди гор – возможно, в той самой долине, о которой Сита рассказывала так часто, что он видел ее словно воочию. В долине, где они построят себе дом из деодаровых бревен, насадят вишневых деревьев, станут выращивать маис, красный перец, лимоны и заведут козу. И куда возьмут с собой Каири-Баи…

Последняя мысль принесла Ашу первое за весь день утешение, и, когда он отвернулся от окна и лег в одежде на кровать, на его лице была улыбка.

41

Гобинд оказался прав: раджа не дожил до утра. Он испустил дух в предрассветный час, и вскоре ночную тишину нарушило гудение огромных бронзовых гонгов, которые возвещали о кончине всех правителей Бхитхора с тех пор, как Бика Рао, первый раджа, основал город.

Звук сотряс жаркую тьму, раскатился среди окрестных гор подобно рокоту грома и отразился многократным эхом в долине и над тихим озером. Он разбудил спящий город, вспугнул ворон, с истошным карканьем закруживших над крышами, и поднял с кровати Аша, мгновенно обретшего ясность мысли и готового действовать.

В каморке по-прежнему было жарко и душно – ночной ветер давно стих. Луна скрылась за горами, погрузив комнату в такую непроглядную темноту, что Ашу потребовалось несколько минут, чтобы найти и зажечь лампу. Но все остальное не составило труда, и через пять минут он уже находился во дворе и седлал Дагобаза.

Необходимости соблюдать тишину и осторожность не было. Ночь оглашалась низким, звучным гудением гонгов, во всех домах зажигались лампы, и толпы людей, спавших под открытым небом, пробудились и вовсю шумели.

Гонги не испугали Дагобаза. Уши у него были плотно прижаты к голове, и ноздри трепетали, словно он уподобился коню из Ветхого Завета: «…при трубном звуке он издает голос: гу! гу! и издалека чует битву, громкие голоса вождей и крик»[45]. Он вскинул голову и заржал, заслышав шаги Аша, и на сей раз стоял спокойно, не пятясь, не шарахаясь в сторону и не выкидывая обычных номеров.

– Впервые вижу, чтобы он так себя вел, – сказал Сарджи. – Он любит показывать, что обладает собственной волей и ходит под седлом не из кротости или за неимением выбора. Можно подумать, он знает, что вам предстоит серьезное дело.

– Конечно знает. Он все знает. Правда ведь, сынок?

Дагобаз опустил голову и ткнулся мордой в плечо Аша, словно в знак ласкового согласия, и Аш потерся щекой о бархатистый нос коня и сказал дрогнувшим голосом:

– Позаботься о нем, Сарджи. Не допусти, чтобы… – Он резко умолк, почувствовав спазм в горле, и следующие несколько минут затягивал ремни подпруги. Когда он снова заговорил, голос его звучал отрывисто и бесстрастно. – Ну вот, готово. Я оставил тебе карабин, Сарджи. Мне он не понадобится, а тебе и остальным может пригодиться, так что возьми его с собой. Ты знаешь, что делать, верно? Не нужно повторять все снова. Мы с тобой были добрыми друзьями, и мне очень жаль, что я втянул тебя в эту историю и подверг опасности… и что все так закончилось. Мне не следовало брать тебя с собой, но тогда я надеялся… Ладно, теперь это не важно. Но будь осторожен, Сарджи… будь осторожен. Если с тобой что-нибудь случится…

– Со мной ничего не случится, – быстро сказал Сарджи. – Не беспокойся, я буду осторожен, обещаю. Вот, возьми-ка мой хлыст. Возможно, он тебе пригодится, чтобы прокладывать путь в толпе. Ты взял револьвер?

– Да. Открой калитку для меня, хорошо? Прощай, Сарджи. Удачи тебе… и спасибо.

Они обнялись как братья, а потом Сарджи пошел впереди с фонарем и широко распахнул калитку, выпуская Аша и Дагобаза на улицу.

– Скоро станет светло, – сказал Сарджи, придерживая стремя, пока Аш садился в седло. – Звезды уже потускнели, и рассвет не за горами. Желаю тебе…

Он осекся с судорожным вздохом, и Аш, свесившись в седле, коротко сжал его плечо, а потом тронул Дагобаза пятками и поехал прочь не оглядываясь.

Добраться до дома Гобинда оказалось сложнее, чем он предполагал. Жутковатое гудение гонгов привлекло, наверное, половину населения Бхитхора к Рунг-Махалу, и не только площадь перед дворцом, но и все ведущие к ней улицы и переулки были запружены народом. Но Аш умудрился пробиться через толпу, безжалостно орудуя хлыстом Сарджи, погоняя Дагобаза и продвигаясь вперед фут за футом, а люди кричали, изрыгали проклятия и расступались перед ним.

Дверь дома Гобинда была заперта, а человека, поставленного наблюдать за ним, по всей видимости, подхватила и унесла собой толпа, как произошло бы и с Ашем, если бы он не приехал верхом. То, что он сидел на коне, дало ему еще одно преимущество: привстав на стременах, он сумел дотянуться до окна на втором этаже, которое оставили открытым из-за жары. В комнате за окном свет не горел, как и во всех прочих частях дома, насколько было видно. Но когда Аш постучал рукоятью хлыста по решетке, за ней появилось круглое бледное лицо Манилала.

– В чем дело? Кто там?

Вместо ответа Аш сунул в окно два письма и, не промолвив ни слова, развернул Дагобаза и принялся пробиваться обратно по улице, навстречу людскому потоку. Через десять минут он выбрался из толпы и пустился галопом по темным и почти безлюдным переулкам к воротам Мори. Здесь снова горели огни: керосиновые лампы, фонари и факелы. И снова были люди, хотя не очень много: пара стражников и ночных сторожей да несколько небольших групп крестьян из удаленных деревень – они, по всей видимости, ночевали под громадной аркой за воротами и теперь готовили ранний завтрак, прежде чем отправиться на дворцовую площадь и присоединиться к собравшейся там толпе.

В ярком сиянии факелов и неверном свете полудюжины маленьких костров, сложенных из сухого коровьего навоза, городские стены блестели, как полированная медь, и по контрасту с ними пейзаж в проеме ворот представлялся взору квадратом густой тьмы. Угольщик не солгал насчет ворот: они были широко открыты и не охранялись, дабы душа умершего правителя могла покинуть город через них, коли пожелает…

Согласно легенде, в таких случаях предпочтение чаще всего отдавалось воротам Тхакур, поскольку они располагались неподалеку от городского храма. До сих пор никто – даже жрецы – никогда не заявлял, что видел душу, покидающую город. Однако на сей раз все люди, которым повезло находиться рядом с воротами Мори, впоследствии утверждали, что своими глазами видели, как сам раджа в золотом облачении, верхом на черном как смоль коне, чьи копыта беззвучно касались земли, пронесся мимо них бесшумно и стремительно, как внезапный порыв ветра, и бесследно исчез.

Золотое облачение, конечно, было чистой воды вымыслом. Но следует помнить, что зрители были людьми простыми и видели то, что хотели видеть. Они не мыслили раджу иначе как в великолепном наряде. Не исключено также, что при свете факелов и маленьких костерков, да еще в тонкой пелене дыма, светло-коричневая одежда Аша могла на миг показаться великолепной. Что же касается остального, стук копыт Дагобаза потонул в скорбном рокоте гонгов, а риск быть остановленным стражниками заставил Аша проскакать через ворота во весь опор, и за пределами освещенного кострами и факелами пространства конь и всадник мгновенно растаяли во тьме.

Совершенно не подозревая, что он уничтожил одну легенду и создал другую, которая будет передаваться из уст в уста, пока живы суеверия и люди, верящие в призраков, Аш поскакал прочь от города по северной дороге, покрытой толстым слоем пыли.

После резкого перехода из света в темноту окрестная местность с минуту казалась чернильного цвета пустыней, и серая лента дороги еле виднелась на несколько ярдов вперед. Потом глаза Аша привыкли к перемене, и он осознал, что рассвет близок и горы четко вырезаются на фоне светлеющего неба, где звезды уже не сверкали и не блестели, но бледно мерцали, словно лепестки увядшего жасмина.

Легкий ветерок, предвестник утра, задул над полями, шелестя колосьями и создавая видимость прохлады, и стало возможно различать объекты на расстоянии двадцати-тридцати ярдов впереди: булыжник, куст, дерево кикар, пушистый пучок пампасной травы, а еще дальше – стадо черных антилоп, спокойной трусцой уходящих с равнины после ночи, проведенной в поисках корма на возделанных землях, и серого поджарого волка, торопливо бегущего к горам.

Дагобаз всегда любил скакать галопом по открытой местности ранним утром, а в последние дни он слишком много часов провел взаперти в загончике во дворе угольщика. Вдобавок непонятное пугающее гудение привело коня в крайне возбужденное состояние, а так как ветер дул со стороны города, он по-прежнему слышал странный рокот, приглушенный расстоянием, но все еще хорошо различимый. Он удвоил усилия в попытке спастись от тревожного шума, а поскольку они уже миновали пахотные угодья, свернули с дороги и поскакали по более пересеченной местности, всадник не пытался натянуть поводья.

Волк оглянулся назад и припустил во весь дух, вообразив, что за ним гонятся, а стадо антилоп испугалось и понеслось прыжками по окутанной тенью равнине. На несколько минут Аш забыл о том, что его ожидает, и на него нахлынуло знакомое упоение бешеной скачкой и ощущением полного слияния с конем. Безмерный, всепоглощающий восторг, от которого он напрягся всем телом, стиснул крепче поводья и словно сросся с седлом. Что с того, что он умрет сегодня? Он ведь жил. И он жив сейчас, он упоительно полон жизни, и если это последнее утро, которое он видит, то можно ли провести его лучше?

Тела вороного жеребца и Аша слились в единое целое, кровь пульсировала у него в жилах в такт топоту копыт, воздух свистел в ушах, и земля проносилась внизу плавно, как река. Звук гонгов постепенно стихал позади и вскоре стал не громче монотонного шепота ветра под дверью. Впереди широкий арык пересекал равнину подобием темной борозды. Дагобаз на полном скаку перемахнул через него и понесся к опасному препятствию в виде терновых кустов. Подобравшись, он взмыл в воздух, без труда взял препятствие, приземлился легко, точно птица, и помчался дальше, ни на миг не останавливаясь.

Вспугнутые перепелки, куропатки и редкие рябки врассыпную разлетались перед ним; грубо потревоженная молодая кобра с шипением поднялась из травы и яростно метнулась вперед, целясь в пролетающие мимо копыта. Но Дагобаз не обращал ни на кого внимания и несся во весь опор с раздутыми ноздрями, с развевающимися на ветру гривой и хвостом навстречу утру…

– Ты красавец, – нежно проговорил Аш. – Ты чудо!

Он запел во все горло, раскачиваясь в седле в такт мелодии и легкому размашистому шагу коня:

Господь, Ты души в вере укрепил,

Встал во главе победоносных сил,

Луч истины в кромешной тьме явил —

Аллилуйя!.. Аллилуйя!..

Аш громко рассмеялся: он непроизвольно затянул один из воодушевляющих церковных гимнов, которые Уолли столь часто распевал рано утром в своей ванной и во время совместных конных прогулок, когда они скакали галопом голова в голову по равалпиндским равнинам (Уолли называл особенно пригожие дни «днями для исполнения гимнов»). Но смех замер у него в горле, когда он услышал далекий и все же ясно слышный сквозь топот копыт голос, пропевший в ответ: «Ал-ли-лу-йя!»

Сердце у него екнуло, и он попытался остановить Дагобаза, на мгновение решив, что припев подхвачен Уолли. Но, едва успев натянуть поводья, он сообразил, что слышал всего лишь эхо собственного голоса, отразившееся от горных склонов. Это открытие несколько отрезвило Аша: в горах находились деревни, и если он услышал эхо так отчетливо, другие тоже вполне могли услышать, – и он перестал петь. Однако душевный подъем, побудивший его загорланить гимн, не прошел, и вместо печали или страха он чувствовал странное возбуждение, звенящее ледяное возбуждение солдата накануне битвы.

К тому времени как Дагобаз замедлил шаг, они находились далеко за темной рощей Говидана, и вокруг них простирался широкий амфитеатр равнины, окаймленной горами, облитыми рассеянным бледно-жемчужным светом, не порождающим теней. В зеркальной глади озера отражалось небо, уже пожелтевшее в преддверии восхода солнца. Когда стало еще светлее и послышались голоса проснувшихся куропаток и павлинов, гонги в городе перестали бить и Аш повернул обратно и направился к площадке для сожжения.

Он ехал медленно, упиваясь красотой раннего утра, его красками, звуками и запахами, словно измученный жаждой человек, утоляющий ее родниковой водой. Не многие люди нашли бы подобный пейзаж восхитительным, а большинству европейцев унылая плоская равнина в окружении голых гор показалась бы уродливой и зловещей. Но хотя Аш имел все основания ненавидеть Бхитхор, предрассветное небо, холодный бледный свет, медленно заливающий окрестности, крики куропаток и павлинов, запах пыли, дыма и цветущих кикаров были неотъемлемой частью мира, который он любил и собирался покинуть, и он воспринимал все с новой остротой, с неведомым доселе наслаждением и с глубоким чувством благодарности за столь щедрые дары.

Он ехал, отпустив поводья, и Дагобаз, растративший накопленную энергию, ничего не имел против того, чтобы какое-то время идти шагом. Необходимости в спешке не было: тело раджи едва ли доставят на площадку для сожжения раньше полудня. Конечно, из-за жары погребение постараются провести по возможности скорее, но на организацию похоронной процессии уйдет порядочно времени, и неизбежно возникнут задержки. С другой стороны, народ соберется там раньше, чтобы занять хорошие места, и в роще уже наблюдались признаки жизни. Крохотные мерцающие точечки, еле видные при быстро набирающем силу утреннем свете, отмечали местонахождение сложенных из коровьего навоза костров, и тонкая пелена дыма стелилась по земле, выползая из-за стволов деревьев, так что роща казалась островом, окруженным мелкой водой.

Подъехав ближе, Аш различил снующие там взад-вперед фигуры жрецов в шафранных одеяниях, а взглянув в сторону города, увидел на дороге всадников – они скакали галопом, если судить по облаку пыли, которое клубилось за ними и частично скрывало от взора пешеходов, идущих следом. Вскоре два форта на холмах справа и слева от города, озаренные первыми лучами солнца, загорелись красно-золотым на фоне прохладной небесной лазури, и теперь во всех уголках равнины показались расплывчатые бледные клубы пыли, свидетельствующие о группах людей, которые направлялись к площадке для сожжения на телегах и в повозках, верхом и пешком. Определенно настало время двигаться к роще, и Дагобаз, подчиняясь легкому толчку коленом, ускорил шаг.

Достигнув восточной опушки рощи, Аш спешился и провел коня к развалинам древней чатри, увенчанной тройным куполом. В массивном цоколе строения начиналось несколько тоннелеобразных проходов: одни вели к центральному водоему под открытым небом, а другие – в них прежде находились лестницы – круто поднимались наверх, к широкой террасе, выходящей на водоем. Лестницы давно обвалились, и никто больше не посещал разрушенную чатри, но один из проходов все еще оставался в хорошем состоянии, и в качестве временной конюшни он будет гораздо прохладнее и удобнее тесного загончика угольщика.

Аш привязал Дагобаза к выступавшему из стены камню кладки и принес воды из водоема в парусиновом ведре, которое прихватил с собой. Он также привез зерна и небольшой пучок соломы в седельной суме, зная, что Сарджи заберет коня только через час-другой и они не сделают остановки, покуда не покинут долину и не уйдут по тропе в горы на изрядное расстояние. Поэтому было необходимо обеспечить Дагобаза водой и кормом.

Вода была зеленой и затхлой, но после бешеной скачки по пыльной равнине Дагобаз томился жаждой и с благодарностью все выпил. Когда он закончил, Аш еще раз сходил за водой и аккуратно установил ведро между двумя блоками песчаника, чтобы оно не сложилось. Дагобаз почуял воду, но пить не стал; он проигнорировал солому и ласково потыкался мокрым носом в плечо хозяину, словно почувствовав что-то неладное.

– Тебе будет хорошо с Сарджи, – хрипло проговорил Аш. – Он о тебе позаботится… с тобой все будет в порядке.

Аш обхватил одной рукой черную голову, на мгновение крепко прижал к плечу, а потом оттолкнул и, круто повернувшись, вышел из погруженного в тень коридора на свет восходящего солнца.

По краям роща все еще оставалась безлюдной, но ближе к центру птичье пение сменилось человеческими голосами. Там, где за выходившими на широкую центральную площадку чатри кончались деревья, сновали люди: предприимчивые торговцы съестным и напитками устанавливали свои лотки в тени ветвей и уже обслуживали ранних покупателей. Но большого скопления зрителей пока не наблюдалось, и, хотя здесь находились два десятка жрецов и придворных и группа мужчин в форме дворцовой стражи, никто не обратил внимания на Аша, поскольку все увлеченно следили за сооружением погребального костра и разговаривали между собой.

Ближайшая к ним чатри представляла собой увеличенную и богаче орнаментированную версию гораздо более древней чатри, где Аш оставил Дагобаза: квадратная в плане, с открытым двором и большим водоемом в центре. Но здесь лестницы в толще наружной стены сохранились в отличном состоянии, и Аш беспрепятственно поднялся по одной из них на широкую каменную террасу и занял позицию в углу, между парапетом и стенкой маленького павильона, располагавшегося сбоку от большого центрального, который состоял из трех ярусов убывающей ширины, ограниченных изящными арками, причем последний ярус венчали несколько куполов.

Аналогичные, но меньших размеров строения украшали остальные три угла квадратной террасы, и от них во внутренний двор вели широкие низкие ступени, кончавшиеся у самого края водоема. Чатри была обращена фасадом на восток, к восходящему солнцу и тесно растущим деревьям, но сразу за ней простиралось открытое пространство, и сегодня западные павильоны гробницы выходили на торопливо сооруженную кирпичную платформу, находившуюся всего лишь ярдах в тридцати от стены террасы. Полдюжины жрецов раскладывали там погребальный костер из деодаровых и сандаловых бревен, обильно пересыпанных душистыми травами.

Взошедшее солнце исчертило землю яркими полосами света и длинными голубыми тенями, которые постепенно сокращались и меняли очертания. Предрассветный ветер стих, и внезапно воздух утратил утреннюю свежесть и стало душно и жарко. «Скоро снова подует», – подумал Аш. Но в тот день ветер не поднялся. Листья безжизненно висели в недвижном воздухе, и пыль лежала на земле, не тревожимая дуновениями, а за спиной Аша зеленая зеркальная поверхность водоема отражала каждую деталь чатри так отчетливо, что, если бы он отошел к внутреннему краю террасы, ему не пришлось бы поднимать взгляд, чтобы увидеть второй этаж павильона, закрытый со всех сторон занавесами и таким образом превращенный в подобие комнаты для соблюдающих затворничество женщин, ибо тот лежал бы под ним на водной глади.

Пока комната, похоже, пустовала: никаких признаков жизни не наблюдалось за тростниковыми чиками, выходившими на площадку для сожжения. Но в роще стало гораздо больше народа, чем прежде: первая партия жителей из ближайших деревень, несколько измазанных золой садху, пополнение в виде группы мелких дворцовых чиновников, преисполненных сознания собственной значимости и отдающих приказы людям, таскающим бревна, и солдатам, призванным сдерживать толпу, чтобы освободить путь для похоронной процессии.

Аш вовремя успел занять позицию. В скором времени людской поток, поначалу представлявший собой тонкий ручеек, широко разлился, и тысячи горожан хлынули в рощу, превратив открытое пыльное пространство и узкие проходы между деревьями в людское море, далеко простиравшееся по обеим сторонам от главной дороги.

Люди теснились, точно роящиеся пчелы, на стенах, террасах, лестницах и крышах чатри, и вскоре все до единой ветви ближайших деревьев несли свою ношу в виде отчаянных зрителей. Многие тысячи голосов сливались в единый голос множества – низкий и оглушительный, он набирал силу и стихал, точно мурлыканье гигантского кота. А ветер все не дул…

Пыль, взбиваемая беспокойными ногами толпы, висела в воздухе, подобно пелене дыма от утренних костров. Солнце раскаляло яркими лучами каменные чатри и ослепительно сверкало на глади водоемов, и с каждой минутой жара усиливалась. Но люди не обращали внимания на эти неудобства. Они привыкли к пыли, зною и тесноте, и им нечасто являлся случай стать очевидцами такой замечательной церемонии, какая состоится здесь сегодня. Если это сопряжено с некоторыми неудобствами – что ж, такую цену вполне можно заплатить за представление, о котором все, имевшие счастье при нем присутствовать, будут говорить еще много лет и рассказывать грядущим поколениям, ныне еще не родившимся. Даже здесь, в удаленном уголке Раджастхана, почти все начинали с тревогой осознавать, что в Индии за пределами родного княжества старинный уклад жизни меняется, древние обычаи отмирают и что, если радж настоит на своем, возможно, это сати станет последним в истории Бхитхора.

Аш на своей позиции на террасе точно так же не обращал внимания на пыль, оглушительный шум и невыносимую жару. Наверное, если бы вдруг пошел дождь или снег, он бы даже не заметил, всецело сосредоточенный на стараниях сохранять спокойствие. Ему будут необходимы зоркий глаз и твердая рука, потому что второго шанса не представится. Памятуя о словах Кака-джи насчет пользы медитации, он сфокусировал взгляд на трещине в парапете и стал считать удары сердца, дыша медленно и размеренно, усилием воли гоня прочь любые мысли.

Толпа напирала на него слева, но он плотно прижимался спиной к стене павильона, а в щель между его коленями и парапетом не протиснулся бы и малый ребенок. Эта сторона террасы пока оставалась в тени, и камень у него за спиной все еще хранил остатки ночной прохлады. Аш расслабился, привалившись к нему, и почувствовал странное спокойствие – и сильную сонливость, чему не приходилось удивляться, если учесть, как плохо он спал с самого дня прибытия Манилала в Ахмадабад. Впрочем, при нынешних обстоятельствах, когда через час-полтора ему предстояло погрузиться в вечный сон, клевать носом было довольно нелепо.

Нелепо или нет, но Аш, по-видимому, действительно задремал, ибо, очнувшись от резкого толчка в бок и острой боли в левой ноге, он открыл глаза и увидел, что солнце стоит прямо над головой и люди внизу больше не обращены спиной к нему – они повернулись и глазеют на чатри.

На самой террасе полдюжины дворцовых стражников в шлемах размахивали налево-направо посохами, прокладывая в толпе путь к лестнице, ведущей на второй этаж, и, когда толпа, расступаясь перед ними, подалась назад, тучный джентльмен слева от Аша навалился на него и разбудил, наступив на ногу.

– Простите, – пропыхтел толстяк, пытаясь восстановить и удержать равновесие.

Казалось, он вот-вот опрокинется за парапет и упадет на головы людей внизу, и Аш схватил его за руку, помогая принять устойчивое положение, и спросил, в чем дело.

– Да какие-то знатные дамы прибыли посмотреть на сожжение, – пояснил незнакомец, надевая слетевший с головы тюрбан. – Несомненно, родственницы первого министра. Или, может, наследника? Они будут смотреть сверху, из-за тех чиков. Сам мальчик пойдет с процессией и зажжет погребальный костер. Говорят, его мать…

Мужчина говорил без умолку, сообщая сплетни, строя догадки, высказывая суждения, и Аш время от времени кивал, но вскоре перестал слушать. Во рту у него пересохло, и он жалел, что не прихватил с собой флягу воды, притороченную к седлу Дагобаза. Но за годы, проведенные в Афганистане, когда он выдавал себя за патана и соблюдал мусульманский пост Рамадан, он среди всего прочего научился терпеть жажду. А поскольку Рамадан продолжается целый месяц (в течение которого ничего нельзя есть и пить с рассвета до заката), то является серьезным испытанием на выносливость, если приходится на жаркую погоду.

Джали тоже наверняка мучается жаждой, подумал Аш. Еще одна мука вдобавок ко всем прочим, которые ей придется претерпеть в ходе долгого последнего пути по пыльной дороге, под палящим солнцем, среди жадно глазеющих возбужденных толп. И она наверняка изнемогает от усталости… от страшной усталости. Не верится, что скоро он увидит ее во плоти – настоящую Джали, а не образ, являвшийся ему в воображении последние два года. Ее чудесные серьезные глаза и нежный рот, широкий безмятежный лоб и впадинки на висках и под высокими скулами, которые ему всегда безумно хотелось поцеловать. Сердце у него перевернулось при мысли о ней, и он подумал, что ради счастья снова увидеть возлюбленную не жалко и умереть…

Интересно, который теперь час? Судя по солнцу, уже далеко за полдень, а значит, в самом скором времени тело раджи вынесут из Рунг-Махала и оно двинется в свой последний медленный путь из города. А за ним пойдет Джали… Джали и Шушила, рани Бхитхора.

Они будут в своих свадебных нарядах: Джали в желто-золотом, а Шу-Шу в алом. Но на сей раз они не будут прикрывать лица свободным концом украшенных блестками сари, а пойдут с открытыми лицам, чтобы все видели… Сати. Святые…

Аш знал, что в прошлом многим вдовам перед сожжением давали наркотические средства, дабы они не страшились необходимости выполнить свой долг и не предпринимали никаких попыток избежать своей участи, но он не думал, что Джали пойдет на смерть, одурманенная наркотиками, хотя она, безусловно, позаботится о том, чтобы Шу-Шу находилась в оглушенном состоянии. Оставалось только надеяться, что наркотик подействует достаточно сильно и Шушила погрузится в оцепенение и утратит связь с реальностью, сохранив при этом способность передвигаться самостоятельно. Потому что им придется идти пешком. Таков обычай.

Он закрыл глаза, утомленные ослепительным блеском солнца, и обнаружил, что больше не в силах отрешиться от мыслей. Видения мелькали под опущенными веками, точно проекции диапозитивов на экране: Джали, в желто-золотом свадебном наряде, с распущенными волнистыми волосами до колен, поддерживает свою одурманенную маленькую сестру, украшенную рубинами… Они двое выходят из теней зенаны на яркий свет дня, идут к Воротам сати, останавливаются там, чтобы окунуть руки в сосуд с красной краской, а потом прижать к каменной стене сводчатого прохода, где отпечатки их ладоней и пальцев добавятся к отпечаткам, оставленным многими рани Бхитхора, которые в прошлом тоже проходили через эти ужасные ворота на пути к смерти.

Ладно, по крайней мере, новых отпечатков там не появится, подумал Аш. И возможно, в следующем веке, через пятьдесят, шестьдесят или сто лет, когда даже глухие средневековые княжества вроде Бхитхора смирят свой нрав и станут уважаемыми и законопослушными (и скучными), путешественники со всех концов света будут приходить поглазеть на эти ворота и услышать рассказ о Последнем Сати. О самом последнем в Бхитхоре. И о неизвестном безумце, который…

Аш не заметил, когда умолк тараторивший рядом голос или когда оглушительный гул толпы пошел на убыль и даже торговцы и малые дети прекратили кричать и стали напряженно прислушиваться. Именно неожиданная тишина вернула его к действительности. Зрители увидели клубы белого дыма и яркие вспышки в крепостях, охраняющих город, и теперь, когда воцарилась тишина, они услышали грохот орудий. Форты пушечными залпами отдавали почести мертвому ране, в последний раз покидающему свою столицу.

Кто-то в толпе пронзительно прокричал: «Слышите? Они идут!» И Аш услышал далекий, приглушенный расстоянием звук, резкий, переливчатый и неописуемо скорбный: вой раковин, в которые дули брамины, возглавлявшие похоронную процессию. А несколько мгновений спустя до него донесся другой звук, такой же далекий, но не оставляющий сомнений в своей природе: рев тысяч голосов, приветствовавших появление сати криками «Отличная работа! Отличная работа! Отличная работа!».

Тесная толпа на террасах и под ними заволновалась, точно хлебное поле при порыве ветра, и снова поднялся гул – не столь громкий, как прежде, но исполненный такого напряженного предвкушения, что самый воздух знойного дня, казалось, завибрировал, пронизанный токами возбуждения, исходящими от охваченных нетерпением людей.

Шум голосов заглушил далекие звуки, лишив возможности судить по ним, как скоро процессия достигнет рощи. Возможно, через полчаса? Расстояние по дороге от ворот Мори до рощи составляло менее полутора миль, хотя вою раковин приходилось преодолевать значительно меньшее расстояние по прямой. Но Аш понятия не имел, как далеко уже продвинулась процессия. Деревья, чатри, облака пыли и знойное марево не позволяли разглядеть дорогу, и возможно, похоронный кортеж находился ближе, чем он полагал.

Одно представлялось несомненным: процессия двигается очень медленно из-за напирающих с обеих сторон людей, бросающих гирлянды на похоронные носилки, почтительно кланяющихся вдовам покойного, пытающихся притронуться к подолу их сари, просящих у них благословения, падающих на колени, чтобы поцеловать землю, по которой они ступали… Да, это будет долгая история. И даже когда кортеж достигнет площадки для сожжения, у Аша еще останется с избытком времени, ибо он потрудился узнать все, что только можно, о ритуальных действиях, сопровождающих погребение.

Традиция предписывала сати облачиться в свадебный наряд и надеть лучшие украшения, но отнюдь не требовала, чтобы она забирала столь ценные вещи с собой в огонь. В конце концов, надо быть практичным. Следовательно, сначала Джали снимет все сверкающие драгоценности. Кольца, браслеты, серьги, заколки, ножные браслеты, ожерелья и броши – все придется снять. После чего она омоет руки в воде Ганга и трижды обойдет погребальный костер, прежде чем взойти на него. У него не будет нужды торопиться, и он сможет выбрать удобный момент.

Еще полчаса… или даже меньше. Но эти полчаса казались вечностью, и Ашу хотелось, чтобы минуты ожидания поскорее истекли и он покончил с делом. Покончил со всем!..

А потом нежданно-негаданно случилось невероятное.

Кто-то схватил Аша за руку, и он, подумав на своего разговорчивого соседа, раздраженно повернулся и увидел, что словоохотливого господина оттеснил в сторону один из дворцовых слуг, который и вцепился в него. В уме у Аша молнией пронеслась мысль, что, по-видимому, о его намерениях стало известно, и он инстинктивно попытался вырваться, но не смог, поскольку упирался спиной в стену и поскольку пальцы, сжимавшие его руку, стиснулись крепче. Прежде чем он успел что-то сделать, из-под складок муслина, прикрывающего нижнюю половину лица мужчины, раздался настойчивый знакомый голос:

– Это я, Ашок. Пойдем со мной. Быстро!

– Сарджи! Что ты здесь делаешь? Я же сказал тебе…

– Тише! – прошипел Сарджи, опасливо оглядываясь через плечо. – Ничего не говори. Просто следуй за мной.

– Нет! – Аш дернулся, стараясь высвободиться из цепкой хватки, и сказал приглушенным яростным голосом: – Если ты думаешь, что сможешь остановить меня, то напрасно тратишь время. Никто и ничто не остановит меня теперь. Я говорил совершенно серьезно, и я собираюсь выполнить задуманное, а потому…

– Но ты не можешь: она здесь. Здесь… с хакимом.

– Кто? Если это уловка, чтобы увести меня отсюда…

Он осекся, потому что Сарджи сунул что-то ему в ладонь. Что-то маленькое, плоское и твердое. Половинку перламутровой пластинки, вырезанной в форме рыбки…

Аш ошеломленно уставился на нее, не веря своим глазам. И Сарджи, воспользовавшись моментом, потащил за собой друга через тесную толпу, которая расступалась перед ними единственно из почтения к платью Сарджи – всем известным шафранному, алому и желтому цветам дворцового слуги.

За толпой зрителей стояли цепочкой солдаты бхитхорской армии, которые обеспечивали свободный проход от бокового выхода с террасы до лестницы, ведущей на закрытый тростниковыми занавесами второй этаж центрального павильона. Но они тоже узнали дворцовые цвета и пропустили двоих мужчин.

Сарджи повернул направо, по-прежнему крепко держа Аша за руку, и двинулся к лестничному пролету, круто ведущему вниз, в короткий тоннель вроде того, где стоял на привязи Дагобаз. Только привилегированным зрителям разрешалось ходить здесь, и на лестнице никого не было. У выходов снаружи стояли стражники: те, что внизу, высматривали похоронную процессию, а те, что наверху, сдерживали напор толпы. На полпути вниз в стене находился низкий проем – вход в узкий извилистый коридор, вероятно ведущий к центральному водоему, и там тоже никого не было, по той же причине. Сарджи нырнул в проем и, отпустив наконец руку Аша, ослабил широкий конец муслинового тюрбана, прикрывавший лицо, и бессильно привалился к стене, дыша часто и неровно, словно после быстрого бега.

– Уф! – выдохнул он, вытирая пот с лица. – Это оказалось проще, чем я предполагал. Будем надеяться, что и остальное не составит труда. – Он наклонился и поднял с пола какой-то узел. – Вот, надень это, живо. Ты тоже должен стать одним из нокер-логов Рунг-Махала, и нам нельзя терять ни минуты.

В узле оказался туго свернутый костюм, аналогичный надетому на Сарджи, и, пока Аш торопливо одевался, Сарджи коротко и сбивчиво, чуть слышным шепотом рассказал о последних событиях.

Он готовился к отъезду, сказал он, когда в лавку угольщика явился Манилал с новостями, расстроившими все их планы. Похоже, первая рани, поняв, что должна умереть, исполнилась решимости использовать все значительное влияние, по-прежнему у нее сохранившееся, чтобы спасти свою сводную сестру Анджали-Баи от той же участи. И она это сделала.

Прошлой ночью она распорядилась тайно перевезти сестру из Рунг-Махала в дом за пределами города и попросила только, чтобы Анджали-Баи присутствовала при заключительной церемонии, для каковой цели приготовят закрытое помещение, куда в день похорон ее доставит группа отборных стражников и слуг, известных своей преданностью первой рани. Все это сообщила сегодня утром служанка, прежде часто выступавшая в роли посредницы, и хаким немедленно послал Манилала за сахибом, но тот уже уехал.

– Мы вернулись пешком в дом хакима, – продолжал Сарджи, – и именно он придумал все это. У него даже одежда была наготове, поскольку, сказал он, много месяцев назад ему пришло в голову, что, возможно, им с Манилалом придется бежать из Бхитхора, а бежать, ясное дело, лучше всего в обличье дворцовых слуг, которых везде пропускают без вопросов. Он велел Манилалу купить на базаре ткани и сшить два костюма для такой оказии. А позже он подумал, что вдруг у него получится забрать с собой одну из рани или обеих сразу, и приказал сшить еще два, а потом еще два, на случай если кто-нибудь из каридкотских женщин пожелает бежать с ними. Смотри, чтобы конец тюрбана не соскользнул с лица. А теперь следуй за мной и молись своему Богу, чтобы к нам не пристали с расспросами.

К ним не пристали. Дело оказалось до смешного легким. Красота и простота плана, придуманного Гобиндом, обусловливалась тем, что Рунг-Махал и прочие королевские дворцы Бхитхора кишмя кишели слугами, которых было гораздо больше, чем нужно, и, безусловно, каждый из них мог узнать не свыше трети остальных, даже когда они не находились при исполнении служебных обязанностей и не прикрывали лица. Вдобавок сегодня происходило слишком много интересного, и стражники на террасе не обратили внимания, что по лестнице поднялись двое мужчин в форме дворцовых слуг, хотя несколько минут назад спустился по ней только один.

После царившего внизу полумрака солнечный свет показался таким ярким, что Аш прищурил глаза, следуя за Сарджи в нижний этаж центрального павильона, охраняемый полудюжиной личных стражников раны, которые не впускали туда посторонних. Но они тоже не выказали интереса к двум дворцовым слугам, и Сарджи смело прошел мимо них и стал подниматься по винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, закрытый со всех сторон тростниковыми занавесами.

Шедший за ним по пятам Аш услышал тихое бормотание друга и понял, что он молится – вероятно, благодарит богов. Потом они достигли лестничной площадки, и Сарджи отодвинул в сторону тяжелый занавес и жестом велел Ашу войти.

42

Во временной комнате было на удивление прохладно.

А еще там было очень темно: поверх всех тростниковых чиков, кроме одного, висели толстые красно-коричневые шторы, расшитые желто-черными узорами и украшенные маленькими круглыми зеркальцами на принятый в Раджпутане манер. Чик, являвшийся единственным исключением, висел в проеме между двумя центральными колоннами, выходящем на площадку для сожжения, и его узкие щелки впускали в комнату скудный свет и обеспечивали прекрасную видимость любому смотрящему изнутри, одновременно скрывая его от взоров всех находящихся снаружи.

Темное помещение площадью примерно пятнадцать квадратных футов казалось полным людей, часть которых сидела. Но Аш увидел только одного человека. Стройную фигуру, стоящую чуть в стороне от остальных в странной застывшей позе, мгновенно наводившей на мысль о диком животном, оцепеневшем от ужаса.

Джали…

До сих пор Аш не верил по-настоящему. Даже после торопливых сбивчивых объяснений и несмотря на доказательство, зажатое у него в руке, он по-прежнему подозревал, что это какая-то уловка, придуманная Сарджи и Гобиндом, чтобы выманить его с террасы и насильно удерживать, пока все не закончится и не станет слишком поздно для вмешательства.

Она стояла перед не затянутым тканью чиком, и потому сначала он увидел лишь темный силуэт на фоне светлого прямоугольника – безликую фигуру, одетую, как и все прочие, в форму дворцового слуги. Любой посторонний человек, зашедший сюда, принял бы Джали за мужчину. Но Аш узнал ее мгновенно. Он подумал, что узнал бы ее, даже если бы был слепым, потому что существующая между ними связь реальнее и глубже всего зримого и внешнего.

Он стянул вниз желто-красный муслин, прикрывавший лицо, и они посмотрели друг на друга через пространство затененной комнаты. Но хотя Аш спустил под подбородок свободный конец своего тюрбана, Анджали не последовала примеру, и ее лицо оставалось закрытым, не считая глаз.

Прекрасные, с золотыми крапинками глаза, которые он так хорошо помнил, были все такими же прекрасными – они не могли быть иными. Но как только его собственные глаза привыкли к полумраку, он осознал, что в глазах Анджали нет ни радости, ни тепла, – наверное, такие глаза были у маленького Кая из андерсеновской «Снежной королевы», чье сердце пронзил осколок зеркала. Этот бессмысленный, застывший взгляд привел Аша в ужас.

Он двинулся к ней, но кто-то быстро встал у него на пути и удержал за руку. Гобинд, почти неузнаваемый в костюме дворцового слуги, но с незакрытым лицом.

– Ашок, – произнес Гобинд.

Он не возвысил голоса, но своим тоном и жестом предостерег так красноречиво, что Аш резко остановился, вовремя вспомнив, что никто из присутствующих не знает об отношениях, существующих между ним и овдовевшей рани, и не должен знать – особенно сейчас, поскольку любой из них испытал бы такое же потрясение, какое испытали Сарджи и Кака-джи, а ситуация и без того достаточно опасная, чтобы еще настраивать союзников против себя.

Аш оторвал взгляд от Анджали, совершив над собой изрядное усилие, и посмотрел на Гобинда, который испустил протяжный вздох облегчения – он боялся, что сахиб вот-вот опозорит рани и приведет в замешательство всех присутствующих открытым проявлением чувств. По крайней мере эта опасность была предотвращена. Он отпустил руку Аша и сказал:

– Я благодарю богов, что вы пришли: надо еще многое сделать, а за присутствующими здесь необходимо присмотреть. В первую очередь за женщиной – она будет кричать, если сможет, а в пределах слышимости отсюда находятся, самое малое, два десятка стражников внизу и в павильоне над нами.

– Какая женщина? – спросил Аш, который пока видел лишь одну.

Гобинд указал тонкой рукой, и Аш только сейчас заметил остальных людей, находившихся в огороженном занавесами помещении. Их было семеро, не считая Манилала, среди них одна женщина, вероятно служанка Джали. Жирный, похожий на слизняка мужчина с гладкими, как у ребенка, щеками и тройным подбородком мог быть только одним из евнухов зенаны, а что касается прочих, то двое, судя по одежде, являлись дворцовыми слугами, другие двое – солдатами бхитхорской армии, а последний – стражником из личной охраны покойного раджи. Все они сидели на полу с заткнутыми ртами, связанные по рукам и ногам. Все, кроме одного – мертвого. Он был убит ударом кинжала в глаз, и рукоять тонкого стилетоподобного клинка, глубоко всаженного в мозг, все еще торчала из раны.

Работа Гобинда, подумал Аш. Никто другой не сумел бы нанести удар с такой смертоносной точностью, выбрав единственное уязвимое место. Кольчуга и толстый кожаный шлем, окаймленный длинной металлической сеткой, отразили бы любой удар, направленный в голову, горло или тело. Так что оставался всего один шанс…

– Да, – сказал Гобинд, отвечая на непроизнесенный вопрос. – Мы не могли оглушить стражника ударом по голове, как остальных, а потому пришлось его убить. Кроме того, он заговорил через занавес с евнухом, которого мы уже благополучно скрутили к тому времени, и из его слов стало ясно: кое-кто намерен позаботиться о том, чтобы Анджали-Баи понесла наказание за то, что избежала смерти на костре, а следовательно, не выполнила свой долг как рани Бхитхора. Она не получит разрешения вернуться в Каридкот или поселиться в одном из малых дворцов, а отправится обратно в зенану Рунг-Махала. А чтобы жизнь не казалась ей медом, они постановили ослепить ее сразу, как только первая рани умрет и больше не сможет заступаться за нее. – Аш задохнулся и стал судорожно ловить ртом воздух, словно легкие у него отказали, а Гобинд мрачно продолжил: – Да, ваша реакция понятна. Но они решили поступить именно так. Жаровня уже приготовлена, и железные штыри тоже. Когда огонь хорошо разгорится, дело сделали бы прямо здесь – вон те двое, евнух и мерзкая падаль, что валяется там с моим кинжалом в мозгу, а женщина и остальные помогали бы. Как подумаю об этом, начинаю жалеть, что не убил их всех.

– Это можно поправить, – сквозь зубы процедил Аш.

Он находился во власти холодной лютой ярости и жаждал придушить жирного евнуха и женщину – и остальных четверых, пусть связанных и беспомощных, – за бесчеловечное дело, которое они задумали сотворить с Джали. Но тихий повелительный голос Гобинда прорвался сквозь кровавый туман, окутавший сознание Аша, и вернул его к действительности.

– Пускай живут, – сказал Гобинд. – Они всего-навсего орудия в чужих руках. Те, кто заставил их приказом или подкупом сделать такое, пойдут в похоронной процессии, недосягаемые для нашей мести. Несправедливо убивать раба, выполняющего приказы, когда хозяин, повелевающий рабом, остается безнаказанным. Кроме того, у нас нет времени на месть. Если мы хотим выбраться отсюда живыми, нам понадобится обмундирование стражника, а также одежда одного из слуг. Мы с Манилалом займемся этим, коли вы и ваш друг приглядите за пленниками.

Не дожидаясь ответа, он отвернулся и принялся стаскивать с мертвеца предметы экипировки, начав со шлема, почти не запачканного кровью, поскольку Гобинд предусмотрительно оставил нож в глазнице и рана кровоточила совсем слабо.

Аш позволил себе бросить быстрый взгляд на Джали, но она по-прежнему смотрела на площадку для сожжения и людское море внизу. Стоя спиной к нему, она снова превратилась всего лишь в темный силуэт на фоне светлого прямоугольника. Он отвел от нее взгляд, вытащил револьвер и встал над пленниками, тогда как Сарджи занял позицию у входа. Гобинд и Манилал проворно и методично расстегивали пряжки и стягивали кольчугу с трупа – процесс, несмотря на все их старания, отнюдь не бесшумный.

Кольчуга с лязгом билась о мраморный пол и звенела у них в руках, и производимые ею звуки казались очень громкими в маленьком замкнутом пространстве. Но занавесы обеспечивали шумоизоляцию, а гула громадной толпы снаружи хватило бы, чтобы заглушить любой звук тише пронзительного вопля – или выстрела. Чтобы заглушить выстрел, потребовался бы изрядный шум, и Аш понимал, что револьвер сейчас бесполезен: если он спустит курок, стражники и слуги, находящиеся этажом выше и ниже, мгновенно прибегут сюда.

К счастью, пленники, похоже, не сознавали этого. Одного вида револьвера для них оказалось достаточно: они оставили всякие попытки освободиться от пут и неподвижно застыли на месте, уставившись вытаращенными от ужаса глазами на незнакомое оружие в руке Аша.

Гобинд и Манилал закончили раздевать труп и принялись помогать Сарджи снимать форму дворцового слуги и надевать форму стражника.

– Нам повезло, что вы с ним одного роста, – заметил Гобинд, натягивая на него кольчугу через голову. – Хотя лучше бы вы были потолще: эта тварь имела более плотное телосложение, чем у вас. Ну, здесь ничего не поделать, и, по счастью, люди снаружи будут слишком поглощены погребальным обрядом, чтобы заметить такую мелочь.

– Будем надеяться, – произнес Сарджи с резким смешком. – Но что, если они все-таки заметят?

– Тогда мы умрем, – бесстрастно сказал Гобинд. – Но я думаю, мы останемся в живых. Так, теперь давайте займемся этими…

Он окинул связанных пленников оценивающим взглядом.

Смуглое лицо женщины позеленело от страха, а бледная физиономия евнуха непроизвольно дергалась и кривилась. Никто из них не ждал пощады. Оно и понятно, ведь сами они не пощадили бы овдовевшую рани. Увидев гибель своего товарища-палача, они, вероятно, решили, что способ убийства – молниеносный удар кинжалом в глаз – является возмездием за увечье, которое сам он собирался причинить второй рани, и что с ними, как с соучастниками преступления, поступят точно так же.

Это вполне могло бы случиться, если бы не Гобинд (и не некий предмет, найденный Манилалом под складками платья женщины), поскольку Сарджи и Аш без малейшей жалости покончили бы с ними тем или иным способом, если бы они своим дальнейшим существованием угрожали безопасности Анджали или их собственной. Оба разделяли мнение Манилала, который решительно сказал:

– Лучше убить их всех: они заслуживают смерти и умертвили бы нас, если бы оказались на нашем месте. Давайте убьем их прямо сейчас, чтобы они уж точно не могли поднять тревогу.

Но Гобинд привык спасать жизнь, а не отнимать, а потому не согласился. Он убил стражника в шлеме единственно потому, что не видел иного способа обезвредить его: это было необходимо, и он не сожалел о своем поступке. Но хладнокровно умерщвлять остальных не имеет смысла при условии, что они лишены возможности позвать на помощь, ибо это уже умышленное убийство. В следующий миг Манилал, наклонившийся, чтобы потуже затянуть веревку на руках женщины, обнаружил, что в поясе из полосы ткани, обмотанной вокруг талии, она прячет некий твердый и увесистый предмет, который на поверку оказался золотым ожерельем с жемчугом и изумрудами. Столь великолепное украшение ни одной служанке не могло достаться честным путем.

Отдавая Гобинду ожерелье, Манилал заметил, что эта дьяволица еще и воровка ко всему прочему, но женщина лихорадочно затрясла головой, и Гобинд коротко ответил, что, скорее всего, драгоценность является платой за услуги.

– Взгляни на нее. – (Женщина съежилась и смотрела на него немигающими глазами, точно загипнотизированная.) – Это плата, выданная ей вперед за черное дело, которое она согласилась сотворить. Тьфу!

Он бросил ожерелье на пол с таким омерзением, словно это была ядовитая змея, и Аш быстро наклонился и поднял украшение. Ни Гобинд, ни Манилал не могли узнать легендарную драгоценность, но Аш видел ее дважды: первый раз – когда при нем проверяли по списку наиболее ценные вещи из приданого каридкотских невест, а потом на Анджали во время торжественного отъезда новобрачных из Жемчужного дворца. Он резко сказал:

– Там еще должны быть два браслета. Посмотрите, не у евнуха ли они. Быстрее!

У евнуха браслетов не оказалось (их нашли у двух дворцовых слуг), но у него обнаружили предмет, который Аш узнал без труда: бриллиантовое колье, по краям отделанное жемчугом.

Он смотрел на него невидящим взглядом. Так, значит, стервятники уже делили добычу! Раджа умер только сегодня ночью, но враги Джали, не теряя времени, завладели ее имуществом и использовали часть ее собственных драгоценностей в качестве платы ее будущим палачам. На столь циничный поступок способен лишь человек вроде первого министра, который в прошлом надеялся удержать приданое Джали, при этом разорвав брачное соглашение с ней и отправив ее с позором обратно в Каридкот. Зная коварный нрав и изощренный ум первого министра, Аш ни на миг не поверил, что тот стал бы столь щедро платить за работу, которую мог бы приказать выполнить даром.

Скорее всего, он не случайно расплатился со своими пособниками именно драгоценностями: после совершения ужасного злодеяния первый министр заявил бы, что ничего о нем не знал, и арестовал бы женщину и ее сообщников. А найденные у них украшения позволили бы обвинить их в том, что они ослепили рани, дабы она не узнала о похищении своей собственности, и приговорить к казни через удушение. Тогда у первого министра не осталось бы причин для опасений, и после смерти своих марионеток он спокойно прибрал бы драгоценности к рукам. «Коварный план, достойный Макиавелли», – цинично подумал Аш.

Он посмотрел на связанных людей, которых еще минуту назад хотел убить, и подумал: «Нет. Это несправедливо». И с этим старым, знакомым протестом его детства гнев на них утих у него в душе. Да, они порочны и греховны, но Гобинд прав: несправедливо мстить простому исполнителю, если направлявшие его рука и ум остаются безнаказанными.

Он склонился над евнухом, и тот выпучил глаза от ужаса, ожидая смерти, но Ашу просто нужен был кусок муслина. Он оторвал лоскут ткани от одежды мужчины, завернул в него драгоценности, положил сверток за пазуху и отрывисто сказал:

– Нам пора уходить. Но сперва надо позаботиться о том, чтобы эти паразиты не подняли тревогу слишком скоро. Они запросто могут подкатиться к занавесам и проползти под ними, едва мы уйдем. Их надо связать вместе и привязать к одной из колонн. У вас есть еще веревка?

– Нет, мы использовали всю, что принесли с собой, – сказал Гобинд. – Но здесь полно ткани.

Он поднял с пола тюрбан Сарджи, и с помощью его и тюрбанов пленников, чьи кушаки служили кляпами, они связали всех шестерых друг с другом, усадив в кружок спиной к одной из центральных колонн, а потом прочно прикрутили к ней, обмотав коконом разноцветного муслина.

– Ну вот. Больше они не представляют опасности, – сказал Аш, завязывая и туго затягивая последний рифовый узел. – А теперь, бога ради, пойдемте отсюда. Мы уже потеряли много времени, и чем скорее мы выберемся отсюда, тем лучше.

Никто не пошевелился. Связанная женщина шумно дышала со странным булькающим звуком; занавесы легко колебались от дуновений блуждающего ветерка, и маленькие зеркала на них сверкали и мигали, точно пристально наблюдающие глаза. Толпа на террасе и площадке для сожжения хранила относительное молчание, прислушиваясь к отдаленному гулу, сопровождавшему приближение похоронного кортежа. Но в огороженной занавесами комнате никто не пошевелился.

– Пойдемте же, – сказал Аш прерывающимся от напряжения голосом. – Мы не можем позволить себе ждать. Голова процессии будет здесь с минуты на минуту и произведет достаточно шума, чтобы заглушить стоны этих существ. Кроме того, нам нужно до темноты удалиться на значительное расстояние от долины. Чем позже мы уйдем, тем скорее после нашего ухода кто-нибудь явится сюда и обнаружит, что рани исчезла.

Но никто по-прежнему не шевелился. Аш окинул быстрым взглядом лица товарищей и был озадачен смешанным выражением недовольства, смущения и тревоги, которое увидел на них, а также тем, что все они смотрят не на него, а на Анджали. Он круто повернулся к ней и увидел, что она по-прежнему стоит спиной к ним и тоже не сдвинулась с места. Она не могла не услышать его последние слова, ибо он не понижал голоса. Однако она даже не повернула головы.

– Что такое? – резко спросил он. – В чем дело?

Вопрос был обращен скорее к Анджали, нежели к трем мужчинам, но ответил на него Сарджи.

– Рани-сахиб не уйдет, – раздраженно сказал он. – Мы поначалу решили, что, если наш план сработает, хаким-сахиб и Манилал выведут ее отсюда сразу, как только она переоденется дворцовым слугой, а я разыщу тебя, и мы последуем за ними. Так было бы лучше для всех нас, и сперва она согласилась. Но потом вдруг заявила, что не уйдет, пока не увидит, как сестра станет сати. Попробуй переубедить ее. Мы не сумели, хотя, видят боги, очень старались.

Гнев полыхнул в душе Аша, и, не обращая внимания на присутствующих, он стремительно прошагал через комнату, схватил Анджали за плечи и рывком развернул лицом к себе.

– Это правда?

Резкость его тона не передавала и малой доли ярости, владевшей им, и, поскольку Джали не ответила, он в бешенстве тряхнул ее:

– Отвечай!

– Она… Шушила… не понимает, – прошептала Анджали, чьи глаза по-прежнему хранили застывшее выражение ужаса. – Она не понимает, что… что ее ждет. А когда поймет…

– Шушила! – Аш выпалил имя так, словно это было непристойное ругательство. – Всегда Шушила, эгоистичная до самого конца. Полагаю, она взяла с тебя обещание сделать это? Очень на нее похоже! О, я знаю: она спасла тебя от смерти на костре вместе с ней, но если бы она действительно хотела отблагодарить тебя за все, что ты для нее сделала, то спасла бы тебя от мести первого министра, приказав тайно вывезти из княжества, а не попросила бы явиться сюда и присутствовать при своей смерти.

– Ты не понимаешь, – безучастно прошептала Анджали.

– О нет. Здесь ты ошибаешься. Я прекрасно все понимаю. Ты по-прежнему загипнотизирована этой истеричной маленькой эгоисткой, и ты готова рискнуть своим побегом из Бхитхора и подвергнуться ужасному увечью, заодно погубив всех нас: Гобинда, Сарджи, Манилала и меня, – чтобы только выполнить последнюю волю своей дорогой сестрицы и посмотреть, как она совершает самоубийство. Мне плевать, какое там обещание она взяла с тебя! Ты его не выполнишь. Если ты не пойдешь сама, я понесу тебя на руках!

Он испытывал неподдельный гнев, но одновременно часть его сознания говорила: «Это Джали, которую я люблю больше всего на свете и которую не надеялся больше увидеть. Наконец-то она здесь, со мной, а я в состоянии лишь злиться на нее…» Это не имело смысла. Как не имела смысла и угроза понести ее на руках, ибо если что-нибудь и привлечет к ним внимание, так именно это. Он не может нести Джали, она должна идти сама, и идти добровольно. Другого пути нет. Но если она не пойдет?..

Похоронная процессия находилась уже совсем близко. Нестройный резкий вой раковин и возгласы «Отличная работа!» и «Хари-бол!» становились все громче с каждой минутой, и отдельные голоса в толпе внизу начали подхватывать крики.

Анджали машинально повернула голову, прислушиваясь, и при виде этого медленного, заторможенного движения Аш внезапно осознал, что в нынешнем своем шоковом состоянии она не поняла ни слова из его гневных речей. Он глубоко вздохнул и овладел собой, его руки у нее на плечах расслабились и стали нежными. Ласково, словно уговаривая ребенка, он сказал:

– Ты должна понимать, милая: пока Шу-Шу думает, что ты здесь и молишься за нее, она чувствует удовлетворение. Послушай меня, Джали. Она не узнает, что тебя здесь нет. Хотя мы с тобой все видим сквозь чик, никто из находящихся снаружи нас не видит. Ты даже не сможешь подать ей знак. А если ты закричишь, она тебя не услышит.

– Да, я знаю. Но…

– Джали, ты только причинишь себе жестокую муку зрелищем, воспоминание о котором будет преследовать тебя до конца жизни. И это ей не поможет.

– Да, я знаю… но ты можешь. Ты можешь помочь ей.

– Я? Нет, дорогая. Ни я, ни любой другой из нас уже ничего не в силах сделать для нее. Мне очень жаль, Джали, но это правда, и ты должна смириться с ней.

– Нет! Это неправда!

Анджали схватила Аша за запястья, и глаза ее, прежде остекленелые, расширились, обрели осмысленное выражение и взглянули на него умоляюще, и он наконец увидел ее лицо, потому что конец тюрбана ослаб, когда он тряс ее за плечи, и сполз под подбородок.

При виде этого лица острая боль пронзила сердце Аша. Оно страшно изменилось – гораздо сильнее, чем он мог себе представить. Исхудалое до крайности, оно носило печать горя и отчаяния и было таким бескровным, словно последние два года Джали провела в подземной темнице, куда не проникал ни единый луч света. На нем появились скорбные складки и глубокие впадины, каких не было прежде, а темные круги у нее под глазами не имели ничего общего с искусным применением краски для век или сурьмы, но свидетельствовали о страхе, и о невыносимом нервном напряжении, и о слезах – океане слез…

Слезы и сейчас стояли у нее глазах и слышались в сдавленном, умоляющем голосе, и Аш отдал бы все на свете за возможность обнять ее и утешить поцелуем. Но он знал, что этого делать нельзя.

– Я хотела уйти, – задыхаясь от рыданий, проговорила Анджали. – Я сразу же хотела уйти с твоими друзьями, ибо не смогла бы вынести этого ужасного зрелища, и если бы они не пришли, я бы закрыла глаза и уши, чтобы ничего не видеть и не слышать. Но потом они – хаким-сахиб и твой друг – сказали мне, почему тебя нет с ними и что ты собирался сделать, чтобы я не сгорела заживо, а умерла быстро и без мучений. Ты можешь сделать это для нее. – Аш отпрянул назад и хотел отдернуть руки, но теперь Анджали крепко держала его за запястья и не отпускала. – Пожалуйста… пожалуйста, Ашок! Я не прошу о многом: просто сделай для нее то, что сделал бы для меня. Она всегда безумно боялась боли, и когда… когда огонь… Эта мысль меня убивает. Ты можешь избавить Шу-Шу от мучений, и тогда я с радостью уйду с тобой… с радостью.

Голос ее пресекся, и Аш хрипло проговорил:

– Ты не понимаешь, о чем просишь. Все не так просто. В случае с тобой дело обстояло бы иначе: я собирался уйти из жизни вслед за тобой, а Сарджи, Гобинд и Манилал ко времени нашей смерти уже находились бы далеко отсюда. Но сейчас мы все находимся здесь, и, если выстрел услышат и кто-нибудь заметит, откуда стреляли, мы все умрем гораздо более страшной смертью, чем Шушила.

– Но выстрел не услышат. Не услышат в таком шуме. И кто станет смотреть в нашу сторону? Никто… никто, уверяю тебя. Сделай это для меня. Я умоляю тебя на коленях…

Она отпустила руки Аша и, прежде чем он успел помешать ей, упала перед ним на колени и низко склонила голову, касаясь пола красно-оранжевым тюрбаном. Аш быстро наклонился и поднял Джали на ноги. Сарджи у него за спиной отрывисто сказал:

– Сделай, как она просит. Мы не можем нести ее на руках, а если она не пойдет с нами, пока ты не выполнишь просьбу, у тебя нет выбора.

– Ты прав, – согласился Аш. – Ладно, раз у меня нет выбора, я сделаю это. Но при одном условии: вы четверо уйдете сейчас же. Я последую за вами позже, когда покончу с делом, и встречусь с вами в долине.

– Нет! – В голосе Анджали послышалась паника, и она бросилась мимо Аша к Гобинду, который отвел глаза от ее неприкрытого лица. – Хаким-сахиб, скажите Ашоку, что ему нельзя оставаться здесь одному. Это безумие! Тогда некому будет следить за входом на случай появления других людей или помогать обезвредить их, как вы трое обезвредили этих семерых. Скажите, что мы должны остаться вместе.

Несколько мгновений Гобинд молчал. Потом кивнул, хотя и с видимой неохотой, и сказал Ашу:

– Боюсь, рани-сахиб права. Мы должны остаться вместе. Человек, глядящий сквозь чик и выбирающий удобный момент для выстрела, не может одновременно видеть, что происходит у него за спиной, или прислушиваться, не раздаются ли шаги на лестнице.

Сарджи и Манилал выразили согласие, и Аш пожал плечами и сдался. В конце концов, это было самое меньшее, что он мог сделать для бедной маленькой Шу-Шу, которую привез из дома на севере в это глухое средневековое княжество среди безводных гор и раскаленных песков Раджпутаны и передал порочному и развратному мужу, чья никем не оплакиваемая кончина стала для нее смертным приговором. И возможно, это было самое меньшее, что могла сделать для нее Джали: хотя она оказалась в таком положении только из-за истеричного отказа Шу-Шу расстаться со сводной сестрой, под конец маленькая рани все же сделала все возможное, чтобы загладить свою вину. Если бы не ее вмешательство, Джали сейчас шагала бы по пыльной дороге под палящим солнцем за похоронными носилками мужа навстречу мгновенной и безболезненной смерти от пули из револьвера своего возлюбленного. И если он был готов сделать это для Джали, несправедливо отказывать в такой милости ее маленькой сестре… хотя одна мысль об этом приводила Аша в ужас.

Поскольку он любит Джали, любит больше жизни и не мыслит жизни без нее, неотъемлемой части своего существа, он застрелил бы ее со спокойной душой и не почувствовал бы за собой вины. Но всадить пулю в голову Шушилы – это совсем другое дело. Жалость, пусть даже острая, не является столь сильным побудительным мотивом, как любовь. Вдобавок в данном случае о самоубийстве речи не пойдет. Он не пустит следующую пулю себе в висок и по одной этой причине будет чувствовать себя убийцей или палачом, хотя это абсурдно: ведь он знает, что Джали встретила бы смерть на костре куда с меньшим ужасом и вытерпела бы боль куда более стоически, чем бедная Шу-Шу, однако твердо намеревался спасти ее от мучений… а сейчас содрогается при мысли о необходимости сделать то же самое для Шу-Шу.

Сарджи отвлек Аша от смятенных раздумий, заметив обыденным тоном, что отсюда расстояние до цели больше, чем с края террасы, и стрелять придется вниз и с позиции, находящейся на двенадцать-пятнадцать футов выше прежней, так что попасть в цель будет непросто. Подобным тоном он мог бы обсуждать какой-нибудь трудный выстрел с мачана во время одной из вылазок на охоту в Гирский лес, и, как ни странно, ему удалось несколько умерить ужас этой в высшей степени жуткой ситуации. Потому что Сарджи говорил дело.

Если стрелять, то стрелять надо наверняка и в самый последний миг, чтобы все решили, что Шушила лишилась чувств, взойдя на погребальный костер. Промах обернется катастрофой не только для Шушилы, но и для всех них: если хлопок единственного выстрела потонет в шуме толпы, то второй или третий непременно привлекут внимание или выдадут позицию, откуда они производились.

– Как по-твоему, ты попадешь отсюда? – спросил Сарджи, подходя и вставая рядом с Ашем.

– Я должен. Промахиваться нельзя. У тебя есть нож?

– Для чика? Нет, но я могу воспользоваться вот этим… – Сарджи принялся орудовать коротким копьем, какие носили все стражники из личной охраны правителя, и прорезал в тростниковом занавесе маленькое продолговатое отверстие. – Ну вот. Пожалуй, этого достаточно. Тростник вряд ли изменил бы направление движения пули, но рисковать не стоит.

Он пронаблюдал, как Аш достает служебный револьвер и, прищурившись, смотрит вдоль ствола, и произнес приглушенным голосом:

– До цели будет добрых сорок шагов. Я никогда не имел дела с подобным оружием. Оно стреляет на такое расстояние?

– Да. Но я не знаю, насколько точно. Револьверы не рассчитаны на длинные дистанции, и я… – Он резко повернулся к другу. – Нет, так не годится, Сарджи. Я не рискну стрелять отсюда. Мне придется подойти ближе. Послушай, если я снова спущусь вниз, с тобой и остальными… да, точно. Почему нам раньше не пришло это в голову? Мы все выйдем отсюда, а когда достигнем террасы, вы трое пойдете дальше с рани-сахиб, а я вернусь на свое прежнее место у парапета и…

– Тебе туда не пробраться, – бесцеремонно перебил Сарджи. – Толпа слишком тесная. Я сам еле-еле к тебе пробился, а сейчас тебя ни за что не пропустят, даже несмотря на твою форму. Кроме того, уже слишком поздно. Слышишь?.. Они идут.

Снова резко загудели раковины. Но теперь сей заунывный нестройный вой звучал оглушительно громко, а последовавший за ним рев толпы доносился с последнего короткого участка дороги, пролегающей в самой роще. Через минуту-другую похоронный кортеж будет здесь, и у Аша не осталось времени, чтобы спуститься на террасу и попытаться пробиться через тесную, болезненно возбужденную толпу. Для этого было действительно слишком поздно.

Толпа на площадке внизу волновалась, подаваясь то вперед, то назад, точно приливная волна между опорами пирса. Люди толкались, пихались, вытягивали шеи в попытке разглядеть что-либо поверх голов или уворачиваясь от беспорядочных ударов латхи, которыми орудовали солдаты, расчищавшие путь для медленно ползущей процессии. Головной отряд выступил из-под тенистой сени деревьев на ослепительный золотой свет дневного солнца – фаланга бритоголовых браминов из городских храмов, в белых набедренных повязках, с бусами из семян тулси[46] на голой груди, со знаком в виде трех полосок на лбу, оставленным трезубцем Вишну.

Выступавшие впереди дули в раковины, шагавшие в заднем ряду крутили длинные веревки с нанизанными на них медными колокольчиками над головами шедших посередине, а за ними следовало разношерстное сборище других праведников, человек двадцать или больше: святые, садху и аскеты, звенящие колокольчиками и поющие, обнаженные и измазанные золой или облаченные в ниспадающие свободными складками одеяния шафранного, оранжевого, темно-красного или белого цвета; одни с обритыми головами, другие с косматыми спутанными волосами и бородами, никогда не знавшими ножниц и почти достигающими колен. Дикое сборище, какого Аш прежде не видел. Они собрались здесь, точно коршуны, видящие смерть с огромного расстояния, стеклись со всех уголков княжества, дабы присутствовать при сати. За ними высоко над толпой плыли похоронные носилки, колеблясь и покачиваясь в такт шагам носильщиков, словно лодка на волнах неспокойного моря.

Тело на них, обмотанное белыми пеленами и обложенное гирляндами, казалось поразительно маленьким. Раджа был тщедушного телосложения, но всегда щеголял в роскошных нарядах, сверкал драгоценностями и неизменно являлся центром внимания раболепного двора, а потому производил впечатление гораздо более рослого человека, чем был на самом деле. Но худой, запеленатый в белую ткань труп на носилках казался не крупнее тельца хилого десятилетнего ребенка. Незначительный объект – и очень одинокий, ибо сейчас внимание толпы было сосредоточено не на нем. Собравшихся здесь людей интересовал не мертвый мужчина, а еще живая женщина. И вот наконец она появилась, идущая следом за похоронными носилками, и при виде ее толпа взревела столь оглушительно, что стены чатри, казалось, сотряслись до самого основания от удара звуковой волны.

Аш не сразу увидел Шушилу. Взор его был прикован к усохшему мертвому существу, некогда бывшему его врагом. Но, заметив боковым зрением какое-то движение, он повернул голову и увидел, что Анджали подошла, встала рядом с ним и остекленелыми от ужаса глазами смотрит сквозь чик, словно загипнотизированная зрелищем, словно она не в силах смотреть, но не может не смотреть. Проследив за этим исполненным невыразимой муки взглядом, Аш увидел Шушилу. Не такую Шушилу, какую он ожидал увидеть, – сгорбленную, рыдающую, обезумевшую от страха, – но истинную царицу… рани Бхитхора.

Когда бы Аша спросили, он бы с уверенностью сказал, что Шу-Шу будет не в состоянии дойти до площадки для сожжения без посторонней помощи, и если она вообще пойдет на своих двоих, а не поедет в паланкине, то лишь потому, что ее оглушат наркотиками, а потом потащат туда чуть ли не волоком. Но маленькая сверкающая фигурка за похоронными носилками раны шла не просто одна – она шла твердой поступью, с расправленными плечами, и каждая линия хрупкого стройного тела дышала гордостью и достоинством.

Она высоко держала голову, и изящные босые ножки, никогда прежде не знавшие поверхности грубее персидского ковра и прохладного мраморного пола, ступали медленно и твердо, оставляя на раскаленной пыли аккуратные маленькие следы, которые восторженная толпа, теснящаяся позади нее, стирала благоговейными поцелуями.

Шушила была в наряде, в каком Аш видел ее на брачной церемонии, – в свадебном алом платье с золотым шитьем – и украшена теми же драгоценностями, какие надевала в тот день. Кроваво-красные рубины горели у нее на шее и запястьях, сверкали на лбу и пальцах, покачивались в ушах. Рубины пылали в золотых ножных браслетах, позвякивающих при каждом шаге, и солнце ослепительно блестело на золотом шитье традиционного раджпутанского платья с широкой юбкой и усыпанным драгоценными камнями корсажем. Но на сей раз она не прикрывала голову шалью, и ее длинные волосы были распущены, словно перед первой брачной ночью. Они ниспадали подобием шелкового черного занавеса, красотой своей превосходившего любую рукотворную шаль, и Аш не мог оторвать от Шушилы взгляда, хотя невольно весь сжался при виде столь трагического зрелища.

Казалось, девушка не замечала напирающих отовсюду людей, которые приветствовали ее громкими криками, просили у нее благословения, пытались прикоснуться к краю ее юбки и жадно пожирали глазами ее незакрытое лицо. Аш видел, как она шевелит губами, произнося заклинание, сопровождающее мертвых в последний путь: «Рам, рам… Рам, рам… Рам, рам…»

Он проговорил громко и недоверчиво:

– Ты ошибалась. Она не боится.

Шум толпы почти заглушил слова, но Анджали их расслышала и, решив, что он обращается к ней, а не к себе самому, сказала:

– Пока нет. Для нее это всего лишь игра. Нет, не игра – я неправильно выразилась. Но нечто, происходящее только у нее в воображении. Роль, которую она играет.

– Ты хочешь сказать, что она одурманена? Нет, я не верю.

– Не наркотиками, а эмоциями… а еще отчаянием и ужасом. И… и возможно… своим триумфом…

«Триумфом!» – подумал Аш. Да. Все происходящее больше напоминало триумфальное шествие, нежели похороны. Шествие в честь некой богини, соизволившей явиться взорам смертных один-единственный раз, дабы принять дань поклонения от кричащих, ликующих, обожающих почитателей. Он вспомнил, что мать Шушилы – до того, как она пленила своей красотой сердце раджи Гулкота, – входила в труппу артистов, зарабатывавших на жизнь умением завладевать вниманием зрителей и вызывать всеобщее восхищение, как сейчас делала ее дочь. Шушила, богиня Бхитхора, прекрасная, как заря, и сверкающая золотом и драгоценностями. Да, это был триумф. И даже если она просто играла роль, она играла ее превосходно.

– Отличная работа! – прошептал Аш, всем сердцем присоединяясь ко всем, кто приветствовал блистательную рани теми же словами. – Ах, отличная работа!..

Рядом с ним Анджали тоже бормотала себе под нос, повторяя вслед за Шушилой: «Рам, рам… Рам, рам…» В таком шуме слова звучали еле слышно, но все равно отвлекали внимание Аша, и он резко велел ей замолчать, хотя знал, что она молится не за мертвого мужчину, а за свою сестру.

Он снова пребывал в смятении и терзался сомнениями. При виде изящной ало-золотой фигуры, уверенно шагающей за похоронными носилками, Ашу показалось, что он не вправе выступать в роли Провидения. Это было бы простительно, если бы Шушилу притащили сюда рыдающую, охваченную ужасом или оглушенную наркотиками. Но не теперь, когда она не выказывала ни тени страха.

К настоящему моменту она уже наверняка сознавала, что ее ждет, а коли так, значит дошедшие до Гобинда слухи были правдивыми и Шушила действительно полюбила своего мужа настолько сильно, что предпочитала умереть, держа в объятиях его тело, чем жить без него, либо же она исполнилась решимости умереть на костре и упивалась перспективой стать святой и объектом поклонения. И в том и в другом случае какое он имеет право вмешиваться? Помимо всего прочего, она будет мучиться недолго. Наблюдая за сооружением погребального костра, Аш видел, как жрецы укладывают между бревнами груды хлопка и обильно поливают очищенным маслом, и даже подумал тогда: как только костер зажгут, бедная маленькая Шушила задохнется от дыма, прежде чем языки пламени подберутся к ней.

«Я не могу сделать этого, – решил Аш. – А даже если сделаю, она умрет не намного быстрее, чем на костре. Джали следует понимать это… О господи, ну почему они не поторопятся? Почему не покончат с делом побыстрее, а затягивают все таким образом?»

Внезапно он почувствовал жгучую ненависть ко всем собравшимся там: к руководящим церемонией жрецам, к возбужденным зрителям, к участникам похоронной процессии и даже к мертвому мужчине и Шушиле. В первую очередь к Шушиле, потому что…

Нет, это несправедливо, подумал Аш. Она просто не могла быть другой. Такой уж она уродилась и не могла не сидеть на шее у Джали, как Джали не могла не позволить садиться себе на шею. Люди такие, какие есть, и они не меняются. Однако, несмотря на весь свой эгоизм, под конец Шушила все-таки подумала о сестре, не стала требовать, чтобы та ушла из жизни вместе с ней, и избавила Джали от смерти. А чего ей это стоило, никто никогда не узнает. Он не должен забывать об этом…

Красный туман ярости, на мгновение застивший глаза, рассеялся, и Аш увидел, что Шушила успела пройти дальше, а там, где прежде находилась она, появилась другая маленькая одинокая фигурка. Маленький ребенок, мальчик пяти или шести лет, шел немного позади нее. «Наследник, вероятно, – подумал Аш, радуясь возможности отвлечься на какие-нибудь другие мысли. – Нет, не наследник – новый раджа Бхитхора. Бедняжка. Вид у него убитый».

Ребенок спотыкался от усталости и был явно сбит с толку незнакомой обстановкой и своим внезапным повышением в звании, о котором ясно свидетельствовал тот факт, что он шел сразу следом за вдовой рани и на несколько шагов впереди колонны примерно из сотни мужчин – вельмож, советников и старейшин Бхитхора, замыкавших шествие. Среди них выделялся первый министр – он нес в руке факел, зажженный от священного огня в городском храме.

Рев толпы усилился: люди, находившиеся ближе всех к рани, дрались за возможность прикоснуться к ней и попросить у нее благословения, а другие подхватывали крики «Хари-бол!» и «Отличная работа!» или вопили от боли, когда стражники осыпали их градом ударов, оттесняя назад.

– По крайней мере, выстрела не услышат, – заметил Сарджи. – Это радует. Сколько еще ты намерен ждать?

Аш не ответил, и вскоре Сарджи негромко пробормотал, что сейчас самое время уходить, если у них осталась хоть капля здравого смысла. Он не предназначал свои слова ни для чьих ушей, но конец фразы прозвучал на удивление отчетливо, ибо толпа снаружи вдруг умолкла и внезапно стало слышно тяжелое дыхание связанных пленников и воркотня голубей где-то под карнизом купола.

Процессия достигла погребального костра, и носилки водрузили на него. Шушила начала снимать с себя украшения одно за другим, отдавая мальчику, который в свою очередь передавал их первому министру. Она снимала драгоценности быстро, почти с радостью, словно они были всего лишь увядшими цветами или дешевыми безделушками, от которых она устала и спешила поскорее избавиться. Воцарилась такая тишина, что в ней явственно слышался звон браслетов и ожерелий, которые новый раджа принимал от Шушилы, а первый министр покойного раджи укладывал в украшенную вышивкой сумку.

Даже Аш в огороженном занавесами помещении слышал звон украшений и задавался вопросом, захочет ли первый министр расстаться с ними. Вероятно, нет, хотя они привезены из Каридкота и, будучи частью приданого Шушилы, должны быть возвращены обратно. Но Аш сильно сомневался, что родственники Шу-Шу или новый раджа увидят драгоценности после того, как первый министр прибрал их к рукам.

Сняв с себя все до единого украшения, кроме ожерелья из священных семян тулси, Шушила протянула изящные руки к жрецу, пролившему на них воду из Ганга. Вода сверкнула в лучах низкого солнца, когда она стряхнула блестящие капли с пальцев, и собравшиеся жрецы хором затянули погребальный гимн…

Под заунывное пение Шушила трижды обошла погребальный костер – так в день своего бракосочетания, одетая в то же самое платье, она обходила священный огонь, привязанная шалью к усохшему существу, что ждало ее сейчас на брачном ложе из деодаровых бревен и душистых трав.

Гимн закончился, и в роще снова наступила тишина, которую нарушало лишь голубиное воркование – мягкий монотонный звук, который вместе с гудением гонгов и скрипом колодезного ворота является голосом самой Индии. Безмолвная толпа стояла неподвижно, и никто не пошевелился, когда сати взошла на костер и села в позу лотоса. Она расправила складки широкой алой юбки, чтобы показать свой наряд в самом выгодном свете, а потом нежно приподняла голову мертвого мужчины и положила к себе на колени так осторожно, так бережно, словно он спал и она не хотела разбудить его.

– Сейчас, – выдохнула Анджали сдавленным от рыданий шепотом. – Сделай это сейчас… быстро, пока… пока она не успела испугаться.

– Не будь дурой! – Резкий ответ прозвучал в тихой комнате, как щелчок кнута. – В такой тишине выстрел прогрохочет громче пушечного залпа, и все набросятся на нас, точно разъяренный осиный рой. Кроме того…

Он хотел сказать «я не собираюсь стрелять», но сдержался. Не имело смысла усугублять муки Джали, и без того невыносимые. Но при виде Шу-Шу, с бесконечной нежностью положившей эту ужасную голову к себе на колени, он принял окончательное решение не стрелять. Джали брала на себя слишком много: она забыла, что ее сводная сестра уже не хилый младенец и не болезненная, крайне нервная девочка, которую надо защищать, оберегать и баловать, и что сама она больше не несет за нее ответственности. Шу-Шу – взрослая женщина, отдающая себе отчет в своих поступках. Она также жена и царица и доказывает, что может вести себя, как подобает таковой. На сей раз она вправе самостоятельно сделать выбор.

Толпа по-прежнему безмолвствовала, но вот жрец начал раскачивать тяжелый храмовый колокол, привезенный из города, и его резкий голос разнесся над рощей и отразился эхом от стен и куполов многочисленных чатри. Один из браминов обрызгивал мертвого мужчину и вдову водой из священной реки Ганг – Матери Ганги, – а остальные поливали гхи и душистыми маслами деодаровые и сандаловые бревна, а также ноги покойного раджи.

Но Шушила не шевелилась. Она сидела спокойная и невозмутимая, опустив взгляд на серое, похожее на череп лицо мертвого раджи. Ало-золотое изваяние, отчужденное, бесстрастное и странно нереальное. Первый министр снова взял факел и вложил его в дрожащие руки мальчика-раджи, который готов был расплакаться. Факел, слишком тяжелый для слабых детских рук, закачался, опасно накренился, и один из браминов помог ребенку удержать его.

Яркость пламени служила живым напоминанием о близости вечера. Совсем недавно оно было почти неразличимым в ослепительном солнечном свете, но сейчас солнце пылало не так неистово, и пляшущий сноп огня не померк в золотом сиянии. Тени начали удлиняться, и день, еще недавно казавшийся бесконечным, скоро закончится, а с ним и короткая жизнь Шушилы.

Она потеряла отца, мать и брата, который, преследуя собственные интересы, отдал ее в жены человеку, живущему так далеко, что ей потребовались даже не недели, а месяцы, чтобы добраться до нового дома. Она была женой и рани, недоносила двух детей и родила третьего, прожившего всего несколько дней. А теперь она овдовела и должна умереть… «Ведь ей всего шестнадцать… – подумал Аш. – Это несправедливо. Несправедливо!»

Он слышал участившееся дыхание Сарджи и глухой стук собственного сердца, и, хотя Анджали не прикасалась к нему, он знал непонятно откуда, что она дрожит всем телом, словно от холода или в лихорадке. Внезапно Аша осенило: если он выстрелит, она не узнает, попала пуля в цель или нет, и надо просто целиться поверх голов зрителей. Если Джали утешит мысль, что сестра избежала мучительной смерти от огня, тогда он должен всего-навсего спустить курок…

Но деревья на противоположной стороне были полны мужчин и мальчишек, цеплявшихся за ветки, точно обезьяны, а на террасах всех чатри в пределах досягаемости выстрела толпились люди, и даже пуля на излете или отскочившая рикошетом могла стать причиной смерти. Целиться надо в сам погребальный костер: это единственная безопасная цель. Аш поднял револьвер, положил ствол на согнутую левую руку и сказал, не оборачиваясь:

– Мы уйдем, как только я спущу курок. Вы готовы идти?

– Мы, мужчины, готовы, – очень тихо произнес Гобинд. – И если рани-сахиб…

Он замялся, и Аш закончил фразу за него:

– …прикроет лицо, это сэкономит нам время. Кроме того, она уже видела более чем достаточно, и ей нет необходимости смотреть дальше.

Он говорил с нарочитой резкостью в надежде, что Джали примется обматывать свободный конец тюрбана вокруг головы и таким образом пропустит последний акт трагедии. Однако она даже не сделала попытки прикрыть лицо или отвернуться и продолжала стоять как вкопанная: с широко раскрытыми глазами, дрожа всем телом, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой и явно не понимая смысла произнесенных слов.

«Добрых сорок шагов», – сказал Сарджи. Расстояние казалось меньше, ибо теперь, когда в громадной толпе не происходило никакого движения, пыль улеглась, а поскольку солнце больше не слепило глаза, Аш видел лица главных действующих лиц трагедии так отчетливо, словно они находились всего в двадцати футах от него, а не в тридцати пяти – сорока шагах.

Маленький раджа плакал. Слезы катились по бледному детскому личику, искаженному от страха, недоумения и чисто физической усталости, и если бы стоящий рядом с ним брамин не сжимал крепко ладошки, обхватывающие факел, мальчик выронил бы его. Брамин явно увещевал малыша, тогда как первый министр хранил презрительный вид, а знатные вельможи обменивались взглядами, выражение которых варьировалось в зависимости от их характера и степени их разочарования в выборе следующего правителя. А потом Шушила подняла глаза… и внезапно переменилась в лице.

Вероятно, яркость факела или тихое гудение пламени в недвижном воздухе пробудили девушку ото сна наяву. Она резко вскинула голову, и Аш увидел, как глаза ее медленно расширились и стали огромными на маленьком бледном лице. Она осмотрелась по сторонам, не спокойно, но полным ужаса взглядом загнанного животного, и он ясно понял, в какой именно момент действительность вторглась в мир иллюзий и Шушила в полной мере осознала, что означает горящий факел…

Руки мальчика, направляемые руками брамина, опустили факел к погребальному костру, к самым ногам мертвеца. На дровах мгновенно расцвели яркие огненные цветы, оранжевые, зеленые и фиолетовые, – новый раджа выполнил свой долг перед прежним раджой, своим приемным отцом. Жрец забрал у него факел, быстро прошел к другому концу погребального костра и поджег бревна за спиной сати. Ослепительный язык пламени взмыл ввысь, и одновременно толпа обрела голос и вновь оглушительно взревела, выражая почтение и одобрение. Но их богиня столкнула голову покойного со своих колен, совершенно неожиданно вскочила на ноги, в диком ужасе уставилась на языки пламени и принялась визжать… визжать…

Этот истошный визг прорезался сквозь оглушительный шум, как пронзительный голос скрипки прорезается сквозь грохот барабанов и рев духовых инструментов. Анджали сдавленно вскрикнула, и Аш прицелился и выстрелил.

Визг разом оборвался, и ало-золотая фигурка вытянула вперед руку, словно нашаривая опору, а потом рухнула на колени и упала поперек трупа, лежащего перед ней. В следующий миг брамин швырнул факел на погребальный костер, языки пламени стремительно взмыли над пропитанными маслом дровами, и мерцающее марево жара и дыма задрожало между зрителями и распростертой ниц девушкой, одетой в свадебное платье из огня.

Выстрел прозвучал до жути громко в маленьком замкнутом пространстве, и Аш сунул револьвер за пазуху, круто развернулся и проговорил яростным голосом:

– Ну, чего вы ждете? Пошевеливайтесь!.. Давай, Сарджи, ты первый.

Анджали все еще находилась в оцепенении, и он грубо натянул свободный конец ее тюрбана до самых глаз, закрепил попрочнее и, таким же образом прикрыв собственное лицо, схватил ее за плечи и сказал:

– Слушай меня, Джали, и прекрати смотреть таким взглядом. Ты сделала для Шушилы все, что могла. Она умерла. Она спаслась, и, если мы надеемся спастись, нам надо перестать думать о ней и подумать о себе. Сейчас главное – это мы. Все мы. Ты понимаешь? – (Анджали молча кивнула.) – Хорошо. Теперь поворачивайся и иди с Гобиндом. И не оглядывайся. Я пойду следом за тобой. Ступай!..

Аш развернул ее кругом, подтолкнул к тяжелому занавесу, который Манилал раздвинул перед ними, и она вышла из комнаты вслед за Сарджи и стала спускаться по мраморной лестнице, ведущей на запруженную народом террасу.

43

Он скакал во весь опор по каменистой равнине, ограниченной низкими скалистыми горами, и на крупе позади него сидела девушка, которая крепко прижималась к нему и умоляла скакать быстрее… еще быстрее. Девушка, чьи распущенные волосы развевались на ветру, точно черный шелковый флаг, и потому, оглядываясь назад, он не видел преследователей, но слышал неуклонно приближающийся громовой топот копыт…

Аш проснулся, обливаясь холодным потом от ужаса, и понял, что слышал не топот несущихся галопом лошадей, а тяжелый частый стук собственного сердца.

Кошмарный сон был знакомым. Чего нельзя было сказать об обстоятельствах пробуждения: на сей раз он проснулся не в собственной постели, а на твердой земле, в густой тени от валуна. Каменистая осыпь под ним круто уходила вниз к лощине, залитой ярким лунным светом, а по обеим сторонам от него вздымались голые горные склоны, подпиравшие небо, точно листы полированной стали.

Аш не сразу вспомнил, как он оказался здесь и почему. Потом воспоминания нахлынули обжигающе горячей волной, и он резко сел и напряженно всмотрелся в тень. Да, она по-прежнему была там: свернувшаяся калачиком неясная фигура, лежащая в углублении, которое Букта выкопал для нее между двумя валунами и застелил своей попоной. По крайней мере, они благополучно доставили ее хотя бы досюда, и когда Букта вернется… если он вернется…

Мысль Аша резко остановила свой бег, встала как вкопанная, словно лошадь, внезапно осознавшая опасность препятствия и отказывающаяся прыгать через него. По положению луны он понял, что уже далеко за полночь и Букта, собственно говоря, должен был вернуться еще два часа назад.

Он осторожно поднялся на ноги, изо всех сил стараясь не производить шума, способного потревожить сон Анджали, и выглянул из-за валуна, но на голом горном склоне не наблюдалось никакого движения, и он не слышал никаких звуков, кроме шепота ночного ветра в сухой траве и между беспорядочными нагромождениями камней. Вряд ли он спал настолько крепко, что не услышал возвращающихся шагов, а даже если и так, здесь были бы лошади…

Но он не видел лошадей на пустом пространстве горного склона, как не видел нигде Букты и вообще никого, хотя вдали красное пульсирующее зарево в небе над долиной свидетельствовало о бивачных кострах, а следовательно, о присутствии многочисленного отряда, остановившегося там на ночь и только ждущего рассвета, чтобы продолжить преследование.

Аш положил руки на валун и, глядя поверх облитых лунным светом серых складчатых гор на далекое зарево, хладнокровно оценил их с Джали шансы выжить в практически безводной местности, где нет узнаваемых троп и ориентиров, во всяком случае таких, какие сам он смог бы узнать, даром что добирался до Бхитхора этим путем всего лишь неделю назад. Однако, если Букта не вернется, ему придется найти обратную дорогу через бескрайний однообразный лабиринт горных хребтов, причем пролегающую по местам, где в этом засушливом диком краю находятся родники, а потом через многие мили покрытых непроходимыми джунглями предгорий на подступах к северной границе Гуджарата.

Дорога и прежде была не из легких, но сейчас… Течение его мыслей снова резко прервалось, и Аш уронил голову на руки и закрыл глаза, отгораживаясь от лунного света. Но он не мог отгородиться от воспоминаний о последних событиях, и картины недавнего прошлого снова встали перед мысленным взором, словно отпечатанные на обратной стороне опущенных век…

Они вышли из огороженной занавесами комнаты следом за Сарджи и спустились на террасу, где тесно толпящиеся люди – зрители и стражники – вытягивали шеи, чтобы увидеть последние минуты сати, и под наплывом эмоций молились, кричали или плакали, когда языки пламени взметнулись ввысь и погребальный костер превратился в ослепительную, яростно пылающую огненную пирамиду. Никто даже мельком не взглянул на группу из четырех дворцовых слуг, возглавляемую стражником из личной охраны правителя. Никем не замеченные, они беспрепятственно покинули чатри и через несколько минут добрались до более древних и разрушенных строений.

Дагобаз стоял с настороженно поднятыми ушами. Похоже, несмотря на рев пламени и крики толпы, он услышал и узнал шаги Аша, потому что приветственно заржал до того, как увидел своего хозяина. У дерева поблизости стояли на привязи еще четыре лошади: Моти Радж Сарджевана, рабочая лошадь, одолженная Манилалу для обратного путешествия в Бхитхор, и две лошади Гобинда, одну из которых он купил в паре с другой несколько недель назад в надежде, что представится возможность спасти обеих рани.

– Я купил каждой рани по лошади, – объяснил Гобинд Ашу, потуже затягивая ремни подпруги, – но это лучшая из двух, а потому вторую я оставил в городе – невелика потеря. Мы не можем обременять себя лишней лошадью. Не соблаговолит ли рани-сахиб сесть в седло?..

Они выехали из рощи и поскакали по пыльной равнине обратно к обнесенному стеной городу, что стоял подобием громадной глыбы песчаника перед самым входом в долину. Солнце еще не скрылось за горами и, поскольку здесь их путь лежал на запад, висело над горизонтом прямо перед ними. Яркий солнечный свет слепил глаза всадникам и лошадям, на них накатывали волны жара, поднимавшиеся от каменистой земли, и Аш совсем забыл о безымянном торговце из Бхитхора, который много путешествовал по свету и узнал в чужеземных странах секретный прием, позволяющий людям переговариваться друг с другом на огромном расстоянии с помощью полированных серебряных щитов.

Впрочем, даже если бы он и помнил, это не особо помогло бы, разве что тогда он был бы заранее предупрежден об опасности. Так или иначе, наполовину ослепленный сиянием предзакатного солнца, бившего прямо в глаза, Аш не заметил короткой вспышки на одной из высоких крыш в городе и ответной вспышки на стене расположенного справа форта, которую можно было бы перевести как «вас поняли». А Сарджи, увидевший их, решил, что это всего лишь блеснуло солнце на оконном стекле или на полированном пушечном стволе.

Никто из них не узнал, почему о побеге стало известно так скоро, хотя объяснение было самым простым и подтверждало разумность совета Манилала, предлагавшего убить пленников. Кляп, сколь угодно надежный, не препятствует мужчине или женщине издавать определенные звуки, а когда шестеро человек стонут хором, они производят немалый шум. Пленники не могли двигаться, но могли стонать, чем они и занимались с таким успехом, что в скором времени один из стражников, поднимавшийся с террасы на верхний этаж чатри в надежде получше рассмотреть оттуда погребальный костер, остановился у занавешенного входа, привлеченный звуками, и, решив, что их издает вторая рани, не устоял против искушения чуть отодвинуть занавес и заглянуть в щелку одним глазом.

Через несколько минут все шестеро были освобождены от пут и взахлеб рассказывали дикую историю об убийстве, нападении и похищении. А еще через несколько минут два десятка солдат пустились в погоню, угадав верное направление по длинному шлейфу поднятой беглецами пыли, тянувшемуся через равнину белой полосой. Шансы нагнать их были невелики: они получили слишком большое преимущество во времени и успели удалиться на значительное расстояние. Но к несчастью, одному из стражников сегодня выдали сигнальный щит и велели поддерживать связь с городом и крепостями, дабы сообщить о благополучном прибытии похоронного кортежа. Воспользовавшись им, он чередой вспышек послал в город и крепости предупреждение, гласящее: «Враг. Пятеро. Верхом. Задержать».

Сигнал увидели и поняли, и, хотя расположенные на холмах форты мало что могли сделать, город немедленно принял меры. Сейчас там находилась лишь горстка солдат – почти всех отправили расчищать путь перед похоронной процессией или сдерживать толпы на площадке для сожжения. Но тех немногих, кто остался охранять дворец, спешно собрали и в срочном порядке послали к воротам Хатхи-Пол с приказом перехватить группу из пяти всадников, предположительно направляющуюся к границе.

Если бы не ретивый канонир в форту справа, так бы все и получилось, ибо к этому времени беглецы ехали по проходу между горным склоном и северной стеной города и едва успели поравняться с воротами Мори. Не заметив сигналов и не подозревая, что о побеге уже стало известно, они не слишком гнали лошадей: хлебные поля и стерни, вдоль и поперек пересеченные арыками, не самое безопасное место для бешеной скачки. Вдобавок впереди простиралась долина с высушенной солнцем твердой почвой, и там они рассчитывали прибавить ходу.

Внезапное появление группы вопящих всадников, которые, выехав через ворота Хатхи-Пол, не только находились далеко впереди, но еще и скакали наперерез, намереваясь преградить путь в долину, стало для них страшным ударом, как и частый треск выстрелов, раздавшийся где-то справа. Однако даже тогда они в первый миг решили, что ошиблись: не может быть, чтобы кричащим людям было до них дело или чтобы стреляли именно в них, ведь прошло еще слишком мало времени… Но в следующий миг они внезапно поняли без всякой тени сомнения, как понимает лиса, заслышав лай охотничьих псов, что охота началась и ведется она на них.

Поворачивать назад было слишком поздно, да и не имело смысла: по пятам за ними наверняка гнались другие преследователи. Оставалось только скакать вперед, и все пятеро как один пришпорили лошадей и понеслись во весь опор к ведущему в долину ущелью, которое стремились перекрыть люди из города.

Едва ли беглецы успели бы достичь долины первыми. Но за них вступилась судьба в лице канонира из форта.

Гарнизон форта увидел солнечные сигналы, и все солдаты высыпали на стены и стали возбужденно следить за приближением пятерых беглецов и ходом погони. Позиция на вершине холма давала наблюдателям преимущество: отсюда они видели не только преследуемых, но и преследователей, галопом скакавших по следу далеко позади, а также группу вооруженных всадников, которые внезапно вылетели из ворот Хатхи-Пол и помчались во весь опор к входу в долину.

Последние находились в поле зрения солдат гарнизона с того самого момента, как покинули город. Форт обеспечивал отличный обзор в сторону, где разыгрывалась драма, зато древние фитильные ружья и джезайлы, из которых гарнизон открыл огонь по беглецам, были практически бесполезны на таком расстоянии, а пыль и мерцающее знойное марево не благоприятствовали меткой стрельбе. Выстрелы не достигли цели, и с высоты солдатам показалось, что беглецы вот-вот выиграют скачку и достигнут долины первыми.

Огромные бронзовые пушки уже стреляли один раз в тот день, но, поскольку традиция предписывала приветствовать залпом нового раджу, возвращающегося в свой город, все они были заправлены порохом. Нетерпеливый канонир поспешно зарядил одну из них и принялся зажигать фитиль, а орудийный расчет, вдохновленный примером командира, навел бронзового монстра, целясь чуть впереди скачущей галопом мишени. Запал поднесли к запальному отверстию, и вспышка дульного пламени и грохот выстрела были, по обыкновению, впечатляющими. Но в своем возбуждении пушкари неверно оценили скорость всадников, и ядро пролетело мимо беглецов и упало прямо перед приближающимися солдатами из города.

Никто серьезно не пострадал, но фонтан пыли, земли, камней и мусора, внезапно и совершенно неожиданно взметнувшийся всего в нескольких шагах перед ними, страшно испугал и без того перевозбужденных лошадей, которые мгновенно взвились на дыбы и понесли. Несколько всадников выпали из седла, а к тому времени, когда остальные поймали и успокоили обезумевших от страха скакунов, беглецы уже промчались через ущелье и понеслись быстрее ветра по длинной прямой долине.

Это была невероятная скачка: наводящая ужас, бьющая по нервам, но одновременно наполняющая душу таким диким весельем, что, если бы не Джали, Аш испытывал бы от нее наслаждение. Сарджи, тот точно испытывал: он смеялся, пел во все горло и погонял Моти Раджа ободряющими возгласами и разными нелепыми ласковыми словами. Дагобаз тоже чувствовал себя в своей стихии, и если бы Аш отпустил поводья, он бы намного обогнал своих спутников на первой же полумиле. Но, охваченный тревогой за Джали, Аш крепко сжимал поводья, придерживал коня и каждые несколько секунд оглядывался, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке.

Ветер сорвал ткань с ее лица, и Аш увидел, что оно хранит спокойное, сосредоточенное выражение: бледная маска, только глаза горят. Она управляла лошадью с ловкостью, какая сделала бы честь ее деду-казаку, и Аш внезапно почувствовал глубокую благодарность к этому старому разбойнику и к отцу Джали, старому радже, который, несмотря на возражения Джану-рани, настоял на том, чтобы маленькую Каири-Баи обучили верховой езде. «Да благословит его Бог, где бы он ни находился сейчас», – пылко подумал Аш.

Гобинд тоже был хорошим наездником. Но вот Манилал сидел в седле посредственно и явно начинал уставать. Однако он с угрюмой решимостью цеплялся за поводья, предоставляя все остальное лошади. Насколько они могли видеть сквозь клубящееся за ними облако пыли, погоня все еще не оправилась от замешательства и отстала слишком далеко, так что не представляла серьезной угрозы.

Избегая ухабистой, изрытой колеями дороги, они держались на изрядном расстоянии слева от нее – именно по левую руку находился выход на тайную тропу Букты – и уже преодолели две трети пути, когда лошадь Анджали попала ногой в крысиную нору и рухнула наземь, а Анджали перелетела через ее голову и плашмя упала в пыль.

От удара у нее перехватило дыхание, и она лежала неподвижно, судорожно хватая ртом воздух, а лошадь поднялась на ноги и встала над ней, опустив голову и тяжело дыша. Манилал, скакавший следом, яростно дернул за левый повод, чтобы не наехать на Анджали, проскочил в нескольких дюймах от нее и помчался дальше на обезумевшей от страха, вышедшей из повиновения лошади, вцепившись в луку седла. Но остальные трое остановились и вернулись назад.

Спрыгнув с Дагобаза, Аш подхватил Джали на руки, и на какой-то ужасный, леденящий душу миг ему показалось, что девушка не дышит. Но одного взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться в обратном, и он круто развернулся с ней на руках и увидел, что преследователи по-прежнему скачут за ними и стремительно приближаются.

Гобинд тоже смотрел назад. Он не спешился, но держал поводья Дагобаза и Моти Раджа, пока Сарджи обследовал пострадавшую лошадь. Гобинд молчал – необходимости в словах не было, все прекрасно сознавали опасность.

– Она сильно растянула левую переднюю ногу. Дагобазу придется нести двоих. Дай мне рани, а сам садись в седло. Живо!

Аш подчинился. Джали все еще не пришла в себя после падения, но уже обрела способность дышать и не потеряла самообладания. Когда Сарджи закинул ее на круп Дагобаза, она обеими руками крепко обхватила Аша за талию, и они рванули с места и снова понеслись во весь опор вслед за Манилалом, который находился далеко впереди. Гобинд и Сарджи держались на корпус позади, на изрядном расстоянии справа и слева от них, чтобы не задыхаться от взметаемой ими пыли.

Дагобаз словно не почувствовал дополнительного веса и без всяких усилий летел вперед со скоростью сокола. Но задержка оказалась роковой: из-за нее расстояние между беглецами и преследователями сократилось всего до нескольких сотен ярдов, и вдобавок две другие лошади потеряли темп бешеной скачки, так что Гобинду приходилось вовсю орудовать хлыстом и шпорами, а Сарджи скакал, сгруппировавшись на манер жокея – сильно подавшись вперед и припав к напряженно вытянутой шее Моти Раджа, – и больше не пел.

Аш услышал треск выстрела, увидел фонтанчик пыли, взбитый мушкетной пулей, вошедшей в землю впереди и наискось от них, и понял, что один из преследователей пальнул в них. О чем он думал, когда сажал Джали позади себя? Надо было посадить девушку впереди, чтобы защитить своим телом от пули любого честолюбивого стрелка. Но сейчас уже поздно менять что-либо: они не могут остановиться, и в любом случае риск получить пулю минимален, так как стрелять на полном скаку из громоздких, заряжающихся с дула джезайлов крайне неудобно и перезарядить их в таких условиях невозможно.

Второй выстрел вряд ли последует, но первый, пусть и неудачный, показал, что погоня совсем близко, и заставил Аша вспомнить о собственном револьвере. Зная, что Дагобаз послушается малейшего движения его ноги, он отпустил поводья и лихорадочно порылся за пазухой, а потом толчком колена заставил коня взять немного в сторону от клубящегося за ними пыльного облака, велел Анджали держаться крепче и, развернувшись в седле, выстрелил в человека на поджарой мышастой лошади, который скакал впереди с отрывом в несколько корпусов от группы.

Стреляя, он вовсе не полагался на удачу: Кода Дад-хан был слишком хорошим наставником, и Аш даже не стал смотреть, попал он в цель или нет. Он снова устремил взгляд вперед и в следующий миг услышал глухой удар тела о землю, хриплые яростные вопли преследователей и торжествующий крик, испущенный Сарджи, когда мышастая лошадь без седока галопом пронеслась мимо.

Впереди показался трезубый гребень горы с пластом сланцеватой глины на склоне: бледное пятно в форме наконечника стрелы, точно указывающее местоположение увенчанного пучком травы, испещренного белыми полосами валуна, где – даст Бог! – шикари Букта все еще ждет их. Букта с лишним дробовиком, двумя коробками патронов к нему и пятьюдесятью винтовочными патронами.

Если бы удалось увеличить отрыв и достичь прохода сквозь каменный завал хотя бы минутой раньше преследователей, они смогли бы отразить нападение любого количества солдат и нанести им такой урон, что к наступлению темноты оставшиеся в живых были бы не в состоянии последовать за ними в горы. Но крики и громовой топот копыт позади звучали все громче, все ближе… и внезапно потрясенный до глубины души Аш осознал: это тот самый сон…

Все это происходило прежде. Много раз. Только на сей раз он не спал. На сей раз он бодрствовал и все было реальным: плоская каменистая равнина, низкие голые горы, оглушительный топот копыт по твердой земле и девушка на крупе, которая в прошлом была Белиндой, – разве что даже тогда волосы у нее были черными.

Кошмар наконец стал явью, и, словно подтверждая это, Джали начала умолять скакать быстрее… еще быстрее. Но когда Аш обернулся с револьвером в руке, то обнаружил, что не может выстрелить: при падении она потеряла тюрбан и ее распущенные волосы развевались на ветру, точно черный шелковый флаг, заслоняя от него мужчин, во весь опор мчавшихся следом за ними.

Явь была страшнее любого сна, потому что Аш знал: на сей раз он не проснется, обливаясь холодным потом от ужаса, но целый и невредимый. И он понятия не имел, чем все закончится. Оставалось только погонять Дагобаза и молиться, чтобы они успели вовремя добраться до укрытия среди камней.

Они въехали в тень высоких хребтов, и солнце скрылось с внезапностью задутой свечи. Цель была близка. Осталось еще полмили… четверть мили… четыреста ярдов… Белые полоски птичьего помета ясно виднелись на фоне фиолетового склона, и рядом с валуном, увенчанным пучком травы, кто-то стоял: человек с винтовкой. Букта, почти невидимый в густой тени в своем серовато-коричневом охотничьем костюме. Значит, он не ушел. Он дождался их и теперь стоял там, вскинув к плечу любимый «ли-энфилд».

На глазах у Аша Букта попадал в белку с пятидесяти шагов и убивал стремительно несущегося в густой траве леопарда с расстояния, вдвое большего. Сейчас, когда освещение благоприятствует и преследователи не знают о присутствии Букты, он наверняка уложит хотя бы одного из них, прежде чем они осознают опасность. Возникшее в их рядах замешательство даст беглецам возможность достичь укрытия.

Оставалось всего-навсего двести ярдов, и Аш невольно рассмеялся, ожидая вспышки дульного пламени. Но выстрела не последовало, и внезапно до него дошло, что Букта не станет стрелять: Сарджи, Гобинд и сам Аш находились на линии огня и загораживали противников столь успешно, что старый шикари не рисковал спустить курок.

Они все забыли про Манилала. Лошадь пронесла толстяка мимо скал, где ждал Букта, но в конце концов начала уставать, и он умудрился развернуть ее по широкой дуге и галопом поскакал в обратном направлении, хотя находился на значительном расстоянии от нужного места. Манилал видел происходящее и мог оценить ситуацию гораздо лучше всех прочих участников драмы.

Из описания Аша он знал местонахождение прохода сквозь каменный завал и, будучи человеком сообразительным, сразу понял, что его товарищи не успеют добраться туда с достаточным запасом времени и что шикари не в силах помочь им, поскольку не станет стрелять, пока они не окажутся у него за спиной, а тогда будет слишком поздно. Шпор у Манилала не было, но у него оставался хлыст, который он предусмотрительно закрепил в петле на запястье, и он стал безжалостно орудовать им, заставляя лошадь нестись во весь опор не к скалам, а навстречу сплоченной группе вопящих всадников из города.

Аш увидел, как Манилал пролетает мимо, и услышал глухой удар столкновения и смятенные крики, когда толстяк на полном скаку врезался в группу преследователей. Но ему некогда было оборачиваться и смотреть, что там происходит. У него едва хватило времени, чтобы остановиться, спрыгнуть на землю, поймать падающую Анджали и, схватив ее за руку, броситься к заветному тоннелю с Дагобазом в поводу. Сарджи и Гобинд, соскочившие с лошадей, бежали следом за ними, а Букта стрелял, перезаряжал винтовку и снова стрелял…

После бешеной скачки в клубах пыли погруженный в тень каньон за стеной из камня и щебня казался местом очень тихим и мирным. Букта жил здесь последнюю неделю, и его немногочисленные пожитки аккуратно лежали на выступе скалы вместе с дробовиком и двумя коробками патронов. Его лошадь, стреноженная на местный манер скрученной полосой ткани, безмятежно щипала сухую траву, и все вокруг дышало странным покоем. Безопасное укрытие, со всех сторон окруженное горами, до которого можно добраться через единственный проход, настолько узкий, что даже один человек с хорошим мечом, не говоря уже о револьвере, в силах удержать его от целой армии…

Во всяком случае, так Аш считал раньше. Но сейчас, столкнувшись с действительностью, он утратил былой оптимизм, ибо они могли держать оборону лишь ограниченное время, обусловленное количеством имеющихся у них боеприпасов и воды. Первых, возможно, окажется достаточно, но запасов воды в такую ужасную сухую жару хватит ненадолго, тем более что они должны позаботиться о лошадях. Вероятно, Букта напоил свою лошадь и сам вволю напился из ручья в долине, но теперь этот источник недосягаем для них, а ближайший водоем – крохотный прудик с одинокой пальмой среди скал – находится в часе пути отсюда. У них остается только содержимое фляг, которое позволит продержаться какое-то время людям, но ничем не поможет лошадям. А ведь прошло уже несколько часов с тех пор, как Дагобаз пил в последний раз, и еще больше времени – с тех пор, как пил он сам.

Внезапно Аш снова остро почувствовал жажду, прежде ощущавшуюся всего лишь как легкий дискомфорт по сравнению с мучительными переживаниями этого насыщенного событиями дня. Но он не решился утолить ее из страха, что не удержится и выпьет до дна всю флягу, а поскольку очень скоро у них наверняка возникнет гораздо более острая потребность в воде, он должен потерпеть еще немного. Ближе к ночи выпадет роса, и тогда будет легче, но две вещи представлялись очевидными: им нельзя оставаться здесь, потому что без воды тихий каньон вскоре превратится из надежного укрытия в западню, и чем скорее они уйдут, тем лучше. После наступления темноты даже Букта вряд ли сумеет отыскать едва заметную тропу, которая ведет через горы, пролегая по непреодолимым с виду крутым склонам, узким выступам отвесных скал и усыпанным камнями высоким гребням.

Однако после их ухода ничто не помешает преследователям проникнуть в каньон через тоннель и продолжить погоню. Если только кто-нибудь не останется здесь, чтобы держать оборону, пока остальные…

Аш быстро взглянул на узкую расселину, сквозь которую они прошли минуту назад, потом снова перевел взгляд на Анджали – она бессильно упала на землю, едва он отпустил ее руку, и сидела с закрытыми глазами, привалившись спиной к стене каньона. В ее растрепанных волосах, припудренных серой пылью, он увидел белоснежную прядь, похожую на серебряный луч, прорезающий темноту. Лицо у нее было таким изможденным, что посторонний человек принял бы ее за старую женщину и не поверил бы, что ей всего двадцать лет.

Аш очень хотел, чтобы Анджали отдохнула здесь немного. Она явно нуждалась в отдыхе, как и все они – всадники и лошади, и, хотя в каньоне, раскаленном за день палящими лучами солнца, стояла удушающая жара, тень создавала иллюзию прохлады, и усталые лошади уже начали щипать пожухлую сухую траву. Но ничего не поделаешь, придется спешно продолжить путь. Несмотря на крутые горные склоны по обе стороны от них и громадную стену из камня и щебня, вздымавшуюся между ними и долиной, они по-прежнему слышали приглушенный треск винтовки Букты и редкие ответные выстрелы, свидетельствующие, что преследователи остановились и открыли по нему огонь.

Собственный карабин Аша был приторочен к седлу Сарджи. Он взял его, зарядил и, засунув коробки с патронами в одну из седельных сум, отрывисто проговорил:

– Сарджи, вы с Гобиндом и рани двинетесь дальше, а я сменю Букту и прикрою ваш отход. Букта должен пойти с вами, ведь только он знает дорогу и… – Он осекся и осмотрелся вокруг. – Где Манилал? Что с ним случилось?

Ни Сарджи, ни Гобинд этого не знали. У них не было времени оглянуться, когда они вовсю погоняли своих выбившихся из сил лошадей, а достигнув укрытия среди валунов, они уже не видели, что происходит в долине.

– Букта не допустит, чтобы с ним приключилась беда, – уверенно сказал Сарджи. – Он никогда не промахивается, и скоро там будет полно мертвецов. Слышите? Он стреляет сразу, как только перезаряжает винтовку. Если мы трое вернемся и поможем ему, мы перебьем всех до одного.

– Нет, Сарджи! – отрезал Аш. – Предоставьте это дело мне. Мы явились сюда, чтобы спасти рани, и в первую очередь должны думать о ее безопасности. Мы не вправе рисковать ее жизнью. Пусть сейчас там всего лишь горстка солдат, но скоро к ним придет подкрепление с площадки для сожжения. Кроме того, с наступлением темноты все мы лишимся возможности продолжать путь, так что делайте, как я говорю, и не спорьте – у нас нет времени. Гобинд, позаботьтесь о том, чтобы рани-сахиб была готова тронуться в путь, как только здесь появятся Букта и Манилал. Ей придется ехать позади одного из вас, а потому, если есть сомнения относительно способности остальных лошадей вынести двух седоков, Сарджи должен сесть на Дагобаза и оставить мне какую-нибудь другую лошадь. Брось-ка мне вон тот карабин, второй мне не помешает… и патроны тоже… спасибо, Сарджи. Не останавливайтесь, пока не возникнет такая необходимость. Вы будете в безопасности, только когда удалитесь на изрядное расстояние от границы.

Он повесил на плечо два ружья, поднял с земли переметную суму и быстро ушел прочь, не взглянув на Анджали.

В узком извилистом проходе между камнями было очень тихо и царил полумрак. Тонкая полоска неба, видневшаяся высоко над головой, уже потускнела, и Аш подумал, что задолго до захода солнца здесь станет темно – слишком темно, чтобы видеть что-либо, – а тогда у него появится преимущество, поскольку любой человек, впервые здесь оказавшийся, наверняка застрянет у первого же резкого поворота, решив, что это тупик, тогда как сам он без особого труда проберется по расселине ощупью… если вернется обратно.

«Нет. Не „если“, а „когда“», – хладнокровно подумал Аш, вспомнив вдруг голос из прошлого, говорящий: «Сахиб-логи не понимают, что правдой нельзя злоупотреблять, и они называют нас лжецами, потому что, когда нам, жителям этой страны, задают вопросы незнакомцы, мы предпочитаем сперва солгать, а уж потом подумать, не лучше ли было сказать правду». И еще один голос, из совсем недавнего прошлого: «Не стоит принимать на веру и малой доли того, что они говорят вам. Большинство из них всегда скорее солгут, нежели скажут правду, а пытаться установить истину – все равно что искать пресловутую иголку в стоге сена».

Он должен вернуться обратно. Без всяких «если», ведь остальные, вернувшись в Гуджарат без него, попадут в очень сложное положение. Поведанной ими истории запросто могут не поверить или в лучшем случае отмахнуться от нее как от полных преувеличений россказней истеричной вдовы, хакима ее дяди, слуги хакима и местного коневода, ни один из которых не знает ни слова по-английски. Чиновников, как он знал по собственному опыту, всегда нелегко убедить, и, несомненно, все в Бхитхоре, начиная от первого министра и кончая самым ничтожным дворцовым слугой, будут врать самым бессовестным образом, чтобы скрыть правду. Возможно даже, не вернись он в Гуджарат, его друзей заподозрят в том, что они убили его с целью завладеть дробовиком и винтовкой.

На миг Аш почувствовал острое искушение повернуть обратно, но поборол соблазн. У Сарджи в Гуджарате много друзей, и его семья пользуется влиянием в провинции, тогда как Джали является законной принцессой, и она вместе с Гобиндом получит поддержку своего брата, махараджи Каридкота. Нелепо предполагать, будто они не сумеют обойтись без него.

Букта занимал позицию в укрытии между двумя валунами, защищенный спереди плосковерхим камнем, на котором покоился ствол винтовки. Ряд патронов у него в патронташе заметно поредел, на земле вокруг валялись стреляные гильзы. По долине носились взад-вперед несколько испуганных лошадей с пустыми седлами, а мертвые всадники лежали в пыли среди камней наглядным доказательством заверения Сарджи, что Букта никогда не промахивается. Но противник, хотя и понес значительный урон, не был истреблен полностью, и оставшиеся в живых попрятались в укрытиях и вели ответный огонь.

По части дальнобойности и меткости стрельбы древние ружья бхитхорских солдат не шли ни в какое сравнение с «ли-энфилдом», но бхитхорцы имели численное преимущество. На каждый выстрел Букты они отвечали четырьмя или пятью своими, и в воздухе вокруг него свистели пули, высекая из валунов острые осколки, взбивая фонтанчики пыли и мелких камешков и не позволяя высунуться наружу. Он мог благополучно отступить к каньону, но не более того, и хотя враги находились не в лучшем положении, время работало на них и подкрепление уже шло к ним на помощь.

Букта бросил быстрый взгляд на Аша и сказал:

– Возвращайтесь, сахиб. Здесь от вас мало пользы. Вы и остальные должны немедленно уйти в горы. Это ваш единственный шанс. Против целого войска нам никак не выстоять, а оно приближается – гляньте туда.

Но Аш уже увидел. По долине действительно мчалось целое конное войско. Низкое солнце сверкало на копьях, тулварах и джезайлах. Судя по размерам пыльного облака, клубившегося за передовым отрядом, добрая половина армии княжества была отправлена по следам вдовой рани и ее похитителей. Они находились еще далеко, но быстро приближались.

Пуля ударила в скалу всего в нескольких футах от головы Аша, он резко пригнулся, спасаясь от брызнувших в разные стороны осколков, и отрывисто проговорил:

– Мы не можем уйти без проводника. Ты это знаешь, Букта. Я останусь здесь вместо тебя, а ты уведешь остальных. Иди же, быстро!

Букта не стал тратить время на споры. Он, пятясь, выполз из своего укрытия, поднялся на ноги, отряхнул пыль с одежды и сказал:

– Не подпускайте никого близко, сахиб. Держите их на расстоянии и стреляйте по возможности чаще, чтобы они не могли понять, сколько нас прячется здесь среди валунов. Когда стемнеет, уходите, а я, коли получится, ворочусь и встречу вас.

– Тебе придется взять одну из лошадей: если Манилал ранен…

– Он убит, – коротко сказал Букта. – И если бы не он, вы все тоже погибли бы: эти псы были так близко, что настигли бы вас, пока вы спешивались, а я не мог стрелять. Но слуга хакима врезался в них на полном скаку, выбил из седла нескольких всадников и сам упал с лошади, и тут один из солдат подскочил к нему сзади и отрубил ему голову. Возможно, в следующей жизни он будет принцем и воином. Я вернусь за вами после восхода луны. Если же не вернусь…

Он пожал плечами и ушел, а Аш лег за плосковерхим камнем и внимательно осмотрел поле боя, держа винтовку и карабин наготове.

Подкрепление, находившееся теперь значительно ближе, все еще оставалось вне пределов дальности огня. Но один солдат из первоначальной группы преследователей, введенный в заблуждение двухминутным бездействием залегшего среди камней стрелка, решил, что противник либо убит, либо истратил все патроны, и, подбодренный такой уверенностью, имел неосторожность высунуться из укрытия. Карабин Аша моментально грохнул, и человек резко выпрямился, точно марионетка, дернутая за незримую нить, а потом упал мертвый. После этого его товарищи старались пригибать головы пониже, продолжая беспорядочно палить в сторону каменного завала, что дало Ашу возможность сосредоточиться на приближающихся всадниках.

Кавалерийский карабин бил метко в пределах трехсот ярдов, а на большем расстоянии при стрельбе из него приходилось полагаться скорее на везение, нежели на мастерство. Но, помня совет Букты, Аш начал стрелять наудачу с предельного расстояния, и весьма успешно, так как трудно промахнуться по мишени, которую представляют собой свыше пятидесяти всадников, скачущих плотно сомкнутым строем в несколько шеренг по десять-пятнадцать человек.

Первый же выстрел, даже произведенный с такого расстояния, не прошел даром, и, хотя Аш не мог разглядеть, во всадника он попал или в лошадь, неприятельский строй словно по волшебству рассыпался. Над землей поднялось пыльное облако, скрывающее от взора столпотворение, которое началось, когда одни всадники резко осадили своих лошадей и скакавшие за ними врезались в них, а другие круто свернули в сторону от греха подальше и принялись беспорядочно кружить на месте.

Аш усугубил замешательство противника, продолжая стрелять, и перезаряжал карабин уже в шестой раз, когда на плечо ему легла чья-то рука, и он резко повернулся, задохнувшись от ужаса:

– Сарджи! О боже, ты напугал меня! Какого черта ты здесь делаешь? Разве я не велел тебе…

Он осекся, увидев позади Сарджи Гобинда.

Над головой просвистели очередные несколько пуль, но он не обратил на них внимания.

– В чем дело? Что случилось?

– Ничего, – сказал Сарджи, забирая у него карабин. – Просто мы решили, что именно ты должен уйти вперед с рани-сахиб. Если вдруг дело примет дурной оборот, ты, будучи сахибом, сможешь успешнее выступить в защиту рани и всех нас и добиться справедливости от правительства. Решение принято тремя голосами против одного, Ашок, ибо Букта тоже считает, что так лучше. Он пойдет с вами и позаботится о вашей безопасности в пути. Теперь оставь нас и уходи: они ждут там и не тронутся с места без тебя.

– Но Гобинд не умеет обращаться с винтовкой, – начал Аш. – Он…

– Я буду перезаряжать оружие, – сказал Гобинд. – Из двух винтовок ваш друг сможет стрелять чаще, чем удавалось вам, и бхитхорцы решат, что нас здесь больше, чем они думали, и, как следствие, умерят свой пыл. Не теряйте времени, сахиб, уходите живо и доставьте рани-сахиб в безопасное место. За нас не беспокойтесь: скоро стемнеет, а до наступления темноты мы сможем держать оборону против всего Бхитхора. Возьмите с собой это… – Он сунул в руку Ашу маленький пакет. – Ступайте же.

Аш перевел взгляд с одного на другого и понял, что спорить бесполезно. Кроме того, друзья были правы: он сам думал то же самое. Вероятно, он сможет сделать для Джали больше, чем они.

– Будьте осторожны, – сказал он.

– Обязательно, – сказал Сарджи.

Они обменялись крепким рукопожатием и коротко улыбнулись друг другу, не разжимая губ. Гобинд кивком приказал уходить, и Аш послушно повернулся и зашагал прочь.

Невидимый враг снова открыл огонь. Аш услышал ответный выстрел винтовки и пустился бегом…

Теперь он не был нагружен оружием и патронами, и пробираться по узкой расселине между камнями было значительно легче, а у выхода из нее стояли в ожидании Букта и Анджали. Ашу осталось только вскочить на Дагобаза, помочь Анджали сесть на круп позади и легким галопом поскакать по погруженному в тень каньону следом за маленьким, неслышно ступающим пони Букты.

Треск выстрелов постепенно замер вдали, и вскоре они уже не слышали ничего, кроме глухого стука копыт, скрипа седел, позвякивания уздечек да протяжных вздохов вечернего ветра в сухой траве на склонах. И лишь когда они начали подниматься в гору, Аш вспомнил про маленький пакет, врученный ему Гобиндом. Вытащив пакет из-за пазухи, он увидел, что это письма, написанные им прошлой ночью. Все до единого. И понял, что это значит. Но к тому времени было слишком поздно возвращаться, даже если бы он мог сделать это.

Они поднимались все выше и выше, и вот долина осталась далеко внизу, скрытая от взора многочисленными травянистыми вершинами и высокими скалистыми грядами. В воздухе здесь не висела пыль, и ветер стал свежее, но Букта, похоже, не собирался останавливаться и быстро двигался вперед, уводя их все выше и дальше по тропам, которые Аш едва различал, и по покрытым сланцеватой глиной склонам, где им приходилось спешиваться и вести в поводу лошадей, чьи копыта скользили и разъезжались на каменистых осыпях.

Солнце зашло в янтарно-золотом блеске, и внезапно небо стало зеленым, а бледно-желтые горы окрасились в синий, фиолетовый и лиловый цвета – и под ними, в каменистой лощине, наполовину скрытый одинокой пальмой, блестел в последних лучах заката крохотный прудик.

Букта безошибочно привел их к единственному в засушливом горном краю месту, где они могли утолить жажду и собраться с силами, чтобы продолжить путь. Но одному из них было суждено навеки остаться здесь…

Дагобаз не мог увидеть прудик, потому что Аш шел впереди, ведя его в поводу. Но должно быть, конь почуял воду, и он тоже умирал от жажды и изнемогал от усталости. Лошадка Букты, хорошо знавшая горную местность и успевшая хорошо отдохнуть и вволю напиться в тот день, стала спускаться по крутому каменистому склону по-кошачьи легкой поступью. Но Дагобаз, из-за жажды забывший об осторожности, держался на ногах не так твердо. Он нетерпеливо рванулся вперед, застав своего усталого хозяина врасплох, беспомощно заскользил вниз, взрывая копытами сухую землю и щебень в отчаянных попытках найти опору и волоча за собой Аша, и в конце концов тяжело рухнул среди валунов у самой воды.

Анджали умудрилась отскочить на безопасное расстояние, а Аш отделался несколькими синяками и незначительными царапинами. Но Дагобаз не смог встать: он сломал правую переднюю ногу, и помочь ему никто не мог.

Произойди такое на равнине, коня можно было бы довезти до фермы Сарджи и поручить заботам опытного ветеринара. Он навсегда остался бы хромым и уже не смог бы носить на себе седока, но, по крайней мере, провел бы остаток жизни на почетной пенсии, среди тенистых деревьев на пастбищах.

Поначалу Аш отказывался верить в случившееся. А когда поверил, у него возникло такое ощущение, будто все события того дня – долгие часы ожидания на террасе чатри, убийство Шушилы, бешеная скачка по долине и смерть Манилала – постепенно накапливались, пока бремя переживаний не стало непосильным. Оно сломило Аша, повергло на колени рядом с упавшим конем, и он обнял руками припорошенную пылью, исчерченную струйками пота голову Дагобаза, уткнулся в нее лицом и расплакался навзрыд, как плакал лишь один раз в своей жизни: в то утро, когда умерла Сита.

Неизвестно, как долго Аш оставался бы там, ибо он потерял счет времени. Но в конце концов чья-то рука легла ему на плечо, и голос Букты сурово проговорил:

– Довольно, сахиб! Уже смеркается, а нам надо уйти отсюда, пока не сгустилась непроглядная тьма: это место хорошо просматривается со всех сторон, и, коли нас застигнут здесь, мы окажемся в ловушке, из которой не выберемся никакими силами. Нам нельзя останавливаться, пока мы не поднимемся выше в горы, где будет безопаснее.

Аш с трудом поднялся на ноги и несколько мгновений стоял с закрытыми глазами, отчаянно пытаясь совладать с собой. Потом он наклонился и вынул мундштук, снял сбрую, ослабил подпругу, чтобы Дагобазу было удобнее. Отвязав от седла флягу с водой, он вылил тепловатое содержимое на землю и набрал холодной воды из озерца.

Он напрочь забыл о своих собственных потребностях, но знал одно: Дагобаза довела до беды жажда и ее надо утолить. Вороной конь, оглушенный падением, страдал от боли, но с благодарностью выпил воду. Когда фляга опустела, Аш отдал ее через плечо, чтобы в нее снова набрали воды; он не оборачивался и не сознавал, что то не Букта, а Анджали стоит рядом с ним и раз за разом наполняет сосуд.

Букта тревожно наблюдал за тем, как быстро угасает свет. Увидев, что Дагобаз больше не хочет пить, он шагнул вперед:

– Предоставьте это мне, сахиб. Он ничего не почувствует, уверяю вас. Посадите рани-сахиб на моего пони и отойдите немного.

Аш повернул голову и резко сказал:

– В этом нет необходимости. Если я смог застрелить молодую женщину, безусловно, я в силах сделать то же самое для моего коня.

Он вынул револьвер, но Букта протянул руку и серьезно проговорил:

– Нет, сахиб. Будет лучше, если это сделаю я.

Несколько долгих мгновений Аш смотрел на него, а потом глубоко вздохнул:

– Да, ты прав. Но я останусь здесь: если я отойду, он попытается встать и последовать за мной.

Букта кивнул, и Аш отдал револьвер, а потом опустился на колени, чтобы погладить усталую голову Дагобаза и прошептать нежные слова ему на ухо. Дагобаз потерся мордой о плечо хозяина и тихонько заржал в ответ, а когда грохнул выстрел, он только дернулся раз – и все.

– Пойдемте, – коротко сказал Букта. – Пора уходить. Мы возьмем седло и сбрую?

– Нет. Оставь их.

Аш медленно и неловко, точно древний старик, поднялся на ноги и шаткой поступью дошел до озерца. Бессильно рухнув на колени, он опустил лицо в воду и принялся жадно пить огромными глотками, точно умирающее от жажды животное, обильно смачивая голову и плечи, смывая пыль, слезы и любимый, знакомый запах Дагобаза. Утолив жажду, он встал и резко помотал головой, стряхивая воду с волос и лица. Анджали уже сидела на пони, и Букта молча повернулся и зашагал вверх по крутому склону в сгущающихся сумерках.

Наткнувшись ногой на какой-то предмет, Аш опустил глаза и увидел пустую флягу. Он предпочел бы оставить ее здесь, поскольку после всего случившегося никогда уже не сможет пить из нее, не вспоминая с болью в сердце всю стремительность, красоту и силу, которые воплощал собой Дагобаз. Но у них не будет воды, пока они не доберутся до родника среди деревьев, а он находится во многих милях отсюда. Джали начнет мучиться жаждой раньше. Аш поднял флягу, снова наполнил, закинул за плечо и двинулся вслед за спутниками, не оглядываясь на Дагобаза, спавшего вечным сном в тени скал.

К тому времени, когда они достигли гребня горы, в небе высыпали звезды, но Букта продолжал быстро идти вперед и остановился только потому, что Анджали заснула в седле и непременно свалилась бы с лошади, если бы они в тот момент не двигались по горизонтальному участку местности. Но даже тогда он настоял на том, чтобы они расположились на ночь между громадными валунами, стоявшими кружком посреди широкого пласта сланцеватой глины, хотя место было труднодосягаемым и не особо удобным.

– Здесь вы сможете спать, ничего не опасаясь, – сказал Букта. – И вам не придется нести дозор: даже змея не приблизится к вам, не задев эти камни, которые сразу покатятся вниз и разбудят вас своим грохотом.

Он с ласковыми уговорами провел пони через предательски скользкий участок и, поставив его на привязь на травянистом склоне за дальней границей глиняного пласта, вернулся, чтобы расчистить пространство между валунами от крупных камней и устроить спальное место для Анджали. Покончив с этим, Букта достал пищу для всех них: чапати, испеченные им сегодня утром, пекору, холодный рис и хулду, которую Сарджи купил в городе и торопливо переложил в переметные сумы к Букте, когда было решено, что они с Гобиндом останутся прикрывать отход товарищей.

Ни Аш, ни Анджали с утра ничего не ели, но оба находились в состоянии тяжелого нервного и физического истощения и не чувствовали никакого аппетита. Букта заставил обоих поесть, сердито сказав, что им понадобятся все силы, коли они надеются завтра преодолеть значительное расстояние. Нет ничего глупее, чем морить себя голодом, потому что они совсем ослабеют и таким образом посодействуют врагу.

– И помимо всего прочего, после легкой закуски вы будете спать крепче и проснетесь освеженными.

Они съели, что смогли, а потом Джали свернулась калачиком на попоне, постеленной для нее Буктой, и мгновенно заснула. Старый шикари одобрительно хмыкнул и, заставив сахиба последовать примеру девушки, повернулся, намереваясь двинуться прочь.

– Ты возвращаешься за ними? – приглушенным голосом спросил Аш.

– А как иначе? Мы условились, что я встречу их в конце каньона и что пойду обратно сразу, как только доведу вас и рани-сахиб до этого места, безопаснее которого нет в этих горах.

– Ты идешь пешком? – спросил Аш, вспомнив, что пони стоит на привязи за дальней границей глиняного пласта.

Букта кивнул:

– Пешком получится быстрее. Если ехать верхом, придется ждать восхода луны: сейчас еще слишком темно для верховой езды. Но луна взойдет только через час, а я к тому времени рассчитываю добраться если не до самого ущелья, то до места, откуда оно уже видно. Кроме того, в этих горах не поведешь в поводу сразу двух лошадей, а может статься, либо сирдар-сахиб, либо хаким ранен или обессилен до крайности, и, коли так, я смогу вести в поводу его лошадь. Если все сложится удачно, мы вернемся до полуночи и двинемся дальше с первым проблеском зари. Так что постарайтесь выспаться, пока у вас есть такая возможность, сахиб.

Букта взял на плечо винтовку и пошел, осторожно ступая по сухой глине, которая трещала, расслаиваясь и осыпаясь под босыми мозолистыми ногами. Треск прекратился, когда Букта вышел на травянистый участок склона, а мгновение спустя он растворился в тусклом свете звезд, и в ночи снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра да тихим хрустом высохшей на солнце травы, которую щипал пони.

У Аша не было сна ни в одном глазу, но он понимал, что Букта прав и надо по возможности выспаться, а потому лег среди огромных валунов, сомкнул веки и попытался расслабить напряженные мышцы и не думать вообще ни о чем. Слишком много мучительных мыслей теснилось у него в уме: Шушила, Манилал, а теперь еще и Дагобаз… Но видимо, он устал гораздо сильнее, чем ему казалось. Сон быстро одолел его, а когда он увидел знакомый кошмар и проснулся, обливаясь холодным потом от ужаса, луна уже стояла высоко в небе и заливала горы серебряным светом.

Джали все еще спала, и спустя какое-то время Аш прекратил обследовать взглядом пустой склон, повернулся и посмотрел на нее. Странно, но он не испытал никаких чувств, которые, казалось бы, должны были переполнять его при виде девушки.

Она находилась здесь, рядом с ним, свободная наконец от уз, связывавших ее с ненавистным мужем и обожаемой сестрой, и, по идее, он должен был бы сходить с ума от радости и восторга. Но все чувства и ощущения словно угасли в душе, и он мог лишь бесстрастно смотреть на нее, думать: «Бедная Джали» – и испытывать к ней жалость, ибо она претерпела много страданий. Но он жалел и себя тоже. За то, что поневоле убил Шушилу и стал косвенно повинен в смерти Манилала и Дагобаза, чьи бренные останки скоро жестоко изуродуют шакалы, стервятники и прочие пожиратели падали.

Если бы он мог похоронить их!.. Или сжечь, как сожгли Шушилу, чтобы их тела, как ее тело, стали чистым пеплом, а не грудой истерзанной плоти и обглоданных костей…

Как ни странно, именно эта мысль причиняла самую острую муку. Он видел своего рода посмертное предательство в том, что обезглавленное тело толстого, преданного, отважного Манилала оставлено лежать в долине, отданное во власть разложению и коршунам, и что вся сила и грация, которые были Дагобазом, будут растерзаны шакалами и вороньем. Правда, Дагобазу, в общем-то, все равно. Но вот Манилалу…

Если бы судьба позволила Манилалу вернуться в родной дом в Каридкоте и прожить там жизнь в покое, его тело после смерти тоже предали бы огню. А потом пепел бросили бы в горный поток, который отнес бы его в реку Чинаб, а по течению Чинаба прах Манилала достиг бы Инда и, наконец, моря. Плохо, что его тело оставлено гнить под открытым небом, точно труп бездомного пса.

Что же касается Дагобаза… Но о Дагобазе Аш не хотел думать. Оглядываться в прошлое не имеет смысла. Сделанного не воротишь. Надо смотреть вперед и строить планы на будущее. Завтра… завтра они доберутся до маленького зеленого оазиса среди голых скал и остановятся там на ночь. А на следующий день они будут в покрытых джунглями предгорьях, откуда рукой подать до нормальной дороги. Правда, обратный путь займет больше времени, потому что они не смогут все время ехать верхом теперь, когда Дагобаз…

Куда подевался Букта? Он ушел еще до восхода луны, а теперь она снова спускалась к горизонту, и ветерок, постоянно дующий от заката до первых часов после полуночи, слабел в преддверии затишья, которое наступает на исходе ночи и кончается, когда поднимается предрассветный ветер. Букта давно должен был вернуться. Если только не… Холодная, неприятная мысль проскользнула в сознании Аша, и по спине у него пробежали мурашки.

Что, если с Буктой произошел несчастный случай по пути к каньону? Что, если он оступился в темноте, поскользнулся и упал, как Дагобаз? Возможно, он лежит сейчас, оглушенный падением и беспомощный, у подножия какого-нибудь крутого склона или со сломанной лодыжкой ползет на четвереньках по каменистому гребню горы. В этих предательских горах с ним могло приключиться все, что угодно, а поскольку Сарджи и Гобинд не решатся двинуться в путь без него, значит они по-прежнему ждут в каньоне. Но как долго они будут ждать?

Бледное пульсирующее зарево в небе над долиной свидетельствовало, что многочисленный отряд врагов все еще стоит там лагерем, а следовательно, Сарджи и Гобинду придется уйти оттуда до рассвета: как только станет светло, кто-нибудь обнаружит, что вход в каньон больше не охраняется, и через несколько минут сотня солдат снова пустится в погоню за ними. Если с Буктой произошел несчастный случай…

«Я должен отправиться на поиски, – подумал Аш. – Если он пострадал, я смогу вернуться за пони и посадить его в седло. В конце концов, я уже дважды проходил по этой местности, а потому вряд ли собьюсь с пути».

Но, снова взглянув на Анджали, он понял: уходить нельзя. Он не вправе оставить ее здесь одну, ведь если с ним что-нибудь случится – если он оступится на крутом склоне или заплутает в горах, а Букта вообще никогда не вернется, – что станется с ней? Сколько времени она протянет, покинутая на произвол судьбы в этом лабиринте суровых пустынных гор?

Она даже не знает, в какой стороне находится Гуджарат, и запросто может ненароком вернуться обратно в долину, где ее схватят и почти наверняка убьют. Бросить ее одну здесь слишком рискованно. Ему придется остаться, сохранять спокойствие и молиться, чтобы Букта и остальные вернулись до восхода солнца.

Следующие несколько часов показались вечностью. Луна спускалась все ниже к горизонту, и тени становились длиннее, а когда ночной ветерок улегся, в ночи воцарилась такая тишина, что Аш слышал тихое дыхание Джали и доносившийся откуда-то издалека слабый вой шакальей стаи. Но как он ни напрягал слух в попытке различить стук копыт по твердой земле или приглушенные человеческие голоса, он не слышал больше никаких звуков. Ничто не нарушало ночного безмолвия, покуда не задул предрассветный ветер, – сначала едва ощутимый, он постепенно набирал силу и проносился над горами, пригибая траву и сметая со склонов мелкие камешки, со стуком скатывавшиеся в ущелье.

Он стирал с небес ночную мглу, как домохозяйка стирает пыль тряпкой. Когда луна побледнела и звезды исчезли, заря разлилась потоком желтого света над восточной частью горизонта – и Аш увидел крохотную темную фигуру, которая появилась на гребне гряды и ненадолго вырисовалась на фоне шафранного неба, а потом начала медленно и устало спускаться к ущелью.

Аш бросился навстречу, спотыкаясь и поскальзываясь на сланцеватой глине, крича во все горло, испытывая головокружительное чувство облегчения и совершенно не думая о шуме, который производит. И только на полпути вверх по травянистому склону он резко остановился, и сердце у него мучительно сжалось, словно стиснутое безжалостной ледяной рукой. Он осознал, что фигура по-прежнему одна. Букта вернулся один. Он подошел ближе, и Аш увидел, что одежда шикари покрыта ужасными бурыми пятнами.

– Они оба были мертвы, – проговорил Букта бесцветным от изнеможения голосом и, не извиняясь, бессильно опустился на корточки в траву, похожий на старую усталую ворону.

Но одежда у него была испачкана не его кровью: он пришел уже после того, как все закончилось.

– Очевидно, эти песьи отродья поднялись в горы и, спустившись за каньоном, застигли наших товарищей врасплох. Там состоялось сражение, лошадей тоже убили, и врагов, я думаю, полегло немало, ибо земля между камнями покраснела от крови и была усыпана стреляными гильзами – судя по количеству гильз, они израсходовали все патроны до единого. Но к тому времени, когда я пришел, бхитхорские псы уже забрали своих мертвых и раненых. Должно быть, понадобилось много человек, чтобы отвезти всех их в город, потому что они оставили всего четырех солдат охранять вход в каньон.

Слабая улыбка мелькнула на смуглом морщинистом лице Букты, и он угрюмо сказал:

– Этих четырех я убил ножом. Одного за другим, совершенно бесшумно. Дураки спали, уверенные в полной своей безопасности, – оно и понятно. Они убили троих из пятерых и, вероятно, полагали, что оставшиеся двое, одна из которых женщина, спасаются бегством и находятся уже далеко в горах. Я понимал, что должен сразу же уйти из каньона. Но разве мог я оставить тела моего хозяина сирдара-сахиба, хакима и его слуги несожженными, на потребу диким зверям? Нет, никак не мог. А потому я перенес их одно за другим под заброшенный навес на берегу ручья, сделав четыре ходки, поскольку не мог утащить тело и голову Манилала зараз… Когда я перенес туда всех, я снял старый сухой тростник с крыши, сложил в большую кучу, уложил на нее тела рядком и посыпал их порохом из своих патронов, а потом подрубил опорные столбы так, что они упали внутрь. Затем я принес воды из ручья, прочитал надлежащие молитвы, с помощью кремня и трута зажег костер и ушел, оставив огонь гореть…

Он умолк, глубоко вздохнув, и Аш ошеломленно подумал: «Да. Я видел его. Я думал, это бивачные костры. Я понятия не имел…» Его ужаснула мысль, что он своими глазами видел пульсирующее зарево и не знал, что это горит Сарджи… Сарджи, Гобинд и Манилал…

– Пламя полыхало со страшной силой – тростник и дерево были старыми и сухими. И я надеюсь, что, когда костер догорит, ветер унесет пепел сирдара-сахиба и остальных в ручей, протекающий поблизости, и тогда, по милости богов, их прах в конце концов достигнет моря. – Он взглянул на сокрушенного горем Аша и мягко добавил: – Не убивайтесь так, сахиб. Для нас, поклоняющихся богам, смерть значит очень мало: всего лишь короткая остановка на долгом пути, на котором за рождением и смертью следуют новые рождение и смерть, и так далее, снова и снова, пока мы не достигнем нирваны. А потому зачем скорбеть о том, что эти трое завершили очередной этап своего пути и, возможно даже, уже начинают следующий?

Аш молчал, и старик снова глубоко вздохнул: он очень любил Сарджевана. А еще он изнемогал от усталости. Выполненная за ночь тяжелая работа изнурила бы и многих мужчин помоложе, и он предпочел бы остаться здесь и малость отдохнуть, но об этом не могло идти и речи.

Если бы все сложилось удачно, он и его спутники сейчас находились бы во многих милях отсюда и уже не опасались бы погони. Но события приняли плохой оборот, и в довершение всего он убил спящих часовых и сжег тела Сарджевана, Гобинда и Манилала, а значит, в самом скором времени погоня неминуемо возобновится, хотя, вероятно, только после рассвета.

Огонь погребального костра был хорошо виден в городе, но Букта не думал, что кого-нибудь отправили в долину выяснять, в чем дело. Все наверняка решили, что оставленные там часовые подожгли заброшенный сарай ради забавы или с целью отпугнуть ночных хищников, привлеченных запахом крови.

Но на рассвете туда, несомненно, вернется множество солдат, на сей раз с опытными следопытами, при содействии которых они продолжат погоню за рани и ее уцелевшими спасителями и от которых было бы мало толку, сложись все удачно, поскольку к этому времени Букта рассчитывал находиться уже далеко отсюда – достаточно далеко, чтобы не опасаться погони. Однако по возвращении в долину бхитхорцы обнаружат, что четверо оставленных там часовых убиты, а тела трех чужеземцев пропали, и сразу поймут, что беглецы не могли уйти далеко.

Букта с трудом поднялся на ноги и хрипло проговорил:

– Пойдемте, сахиб, мы понапрасну тратим время. Путь предстоит неблизкий, и нам необходимо поторопиться. Отныне нам с вами придется идти пешком, ведь у нас осталась всего одна лошадь.

Аш до сих пор не произнес ни единого слова, и сейчас он все так же молча повернулся, и они вдвоем стали спускаться по склону в свете занимающегося утра.

44

В конечном счете на пони поехал Букта, а не Анджали.

Анджали проснулась от поднятого Ашем шума, и, когда двое мужчин вернулись, она уже бодрствовала и ждала их. Глаза у нее расширились при виде окровавленной одежды шикари. Взглянув на изможденное лицо Аша, она все поняла без слов. Кровь отхлынула от щек девушки, чуть порозовевших после ночного сна, и она побледнела и разом осунулась еще сильнее прежнего. Однако она не задала никаких вопросов и хотела принести для них пищу, но Букта отказался задерживаться здесь даже минутой дольше. Они смогут поесть позже днем, сказал старик, а сейчас они должны немедленно тронуться в путь и двигаться со всей скоростью, на какую способны, потому что скоро бхитхорцы пустятся в погоню за ними.

Он взвалил на плечо переметные сумы, и Анджали пошла следом за ним по глиняному пласту к месту, где пасся пони. Но когда пони оседлали и Аш велел ей сесть в седло, она отказалась, сказав, что шикари валится с ног от усталости и, если сейчас скорость имеет жизненно важное значение, они будут двигаться быстрее, коли он поедет верхом. Сама она хорошо отдохнула и спокойно может идти пешком.

Букта не стал спорить. Он был слишком утомлен и слишком встревожен и не хотел тратить время на разговоры, к тому же Анджали была права. Он просто кивнул и велел своим спутникам следить, чтобы он не заснул: если он заснет, пони, будучи животным самостоятельным, выберет свой собственный путь и может завести их невесть куда. Рани-сахиб должна идти рядом и держаться за стремя при подъеме по склонам.

Аш, все еще оглушенный горем, согласился, хотя он беспокоился меньше Букты. Он считал, что они ушли вперед достаточно далеко и преследователи не сумеют настичь их, поскольку не знают дороги и будут вынуждены двигаться медленно, тщательно осматривая землю в поисках следов, оставленных беглецами.

Но Букта знал, что женщина, последние несколько лет прожившая в строгом затворничестве, и старый шикари, изнуренный усталостью, не смогут соперничать в скорости с разъяренными мужчинами, хорошо отдохнувшими, сытно поевшими и горящими жаждой мести. Он также прекрасно понимал, что, когда взойдет солнце и стервятники начнут слетаться к трупу Дагобаза, преследователи увидят спускающихся с высоты птиц и придут к озерцу, которое находится не очень далеко от каньона, где провели ночь сирдар и хаким.

Поэтому он поторапливал своих спутников, и только после того, как утреннее солнце стало палить в полную силу, а Анджали начала выказывать признаки усталости, он натянул поводья и поменялся с ней местами, заявив, что достаточно хорошо отдохнул и может продолжить путь пешком. Он позволил ненадолго остановиться лишь раз, вскоре после полудня, когда они съели по скудной порции пищи в тени нависающей скалы и он немного поспал.

Пробудившись от короткого сна, Букта сразу повел своих спутников дальше, упорно шагая вперед тяжелой размеренной поступью и оборачиваясь на каждом гребне горы, чтобы посмотреть, не показалась ли позади погоня. Но там не наблюдалось никакого движения, кроме дрожания знойного марева, и далеко позади в медном небе кружили несколько черных точек, которые говорили сами за себя. Стервятники, вспугнутые появлением людей – вероятно, значительного количества людей, – летали кругами, ожидая, когда незваные гости уйдут и они смогут продолжить пиршество.

– Они нашли озерцо, – пробормотал Букта, – и теперь знают, что у нас на троих осталась всего одна лошадь и, значит, мы двигаемся со скоростью пешего хода. Будем надеяться, что они задержатся там, чтобы напиться и поспорить, кому из них достанутся ваши седло и сбруя.

Вероятно, преследователи именно это и сделали. Во всяком случае, они так и не показались в поле видимости, и к тому времени, когда солнце спустилось низко к горизонту и на раскаленных склонах снова пролегли фиолетовые тени, стало ясно, что уже и не покажутся. Поэтому, когда беглецы при свете звезд добрались до старой стоянки Букты в маленькой, заросшей деревьями лощине, шикари счел возможным развести костер, чтобы испечь чапати и отпугнуть леопардов, рыщущих в поисках добычи. А также выстирать свою окровавленную одежду и повесить сушиться над огнем.

Все трое слишком сильно устали, чтобы спать хорошо той ночью, и Букта с Ашем по очереди несли дежурство: они обнаружили звериные следы на влажной земле у воды и опасались за пони. С первым проблеском зари они снова двинулись в путь, и, если не считать того, что нервное напряжение несколько ослабло и беглецы не так часто оглядывались назад, этот день ничем не отличался от предыдущего, хотя был даже жарче и утомительнее. Они останавливались на привал, только когда разрешал Букта, и в результате к вечеру достигли предгорий, изнуренные и умирающие от жажды, со стертыми в кровь ногами.

Той ночью старый шикари спал крепко, как и Анджали, совершенно обессиленная тяготами долгого знойного дня, проведенного в седле. Но Аш, несмотря на страшную усталость, спал плохо и снова мучился кошмарными снами – не о погоне и не о Дагобазе, а о Шушиле. Один и тот же бесконечно повторяющийся сон, от которого он пробуждался в холодном поту и который видел снова, едва лишь смежал веки и погружался в забытье.

Каждый раз, когда он засыпал, перед ним появлялась Шушила, в свадебном ало-золотом наряде, и со слезами умоляла не убивать ее, но он, не внимая мольбам, поднимал револьвер, спускал курок и видел, как кровь заливает прекрасное, страдальчески искаженное лицо. И снова просыпался…

«Разве я мог поступить иначе?» – гневно думал Аш. Неужели не достаточно того, что он несет ответственность за смерть Сарджи? Неужели его будет преследовать еще и укоризненный призрак Шушилы, которую он просто избавил от мучений, как Букта избавил от мучений Дагобаза? Но ведь Шушила была не животным, а человеческим существом, решившим добровольно принять смерть на костре и таким образом достичь святости, а он, Аш, коварно лишил ее такой возможности.

Более того, он вмешался в нечто предначертанное судьбой и сугубо личное. Он даже не был уверен, что убеждения Шушилы неправильны. Разве христианский календарь не полон имен мужчин и женщин, которых сожгли за веру и провозгласили святыми и мучениками?

«Если я не мог спасти ее, мне не следовало вмешиваться», – подумал Аш. Но поскольку он вмешался и уже ничего нельзя было поправить, он решил раз и навсегда выбросить из головы эту историю, повернулся на другой бок и снова заснул – и опять увидел девушку, которая ломала руки, рыдала и умоляла пощадить ее. Ночь прошла отвратительно.

На рассвете следующего утра они пересекли границу, а через три дня Букта и Аш вернулись в дом Сарджи, откуда выехали в такой спешке менее трех недель назад. Но Анджали с ними не было. Последней ночью в джунглях шикари дал Ашу дельный совет, предварительно дождавшись, когда она уснет, и заговорив приглушенным голосом, чтобы не разбудить девушку.

Он тут подумал о будущем, сказал Букта, и пришел к выводу, что лучше не раскрывать личность рани-сахиб. Она ни у кого не вызовет сочувствия: многие люди в глубине души одобряют старые обычаи и полагают, что каждая вдова должна становиться сати после смерти мужа, но даже те, кто не разделяет такого мнения, склонны видеть в молодой вдове существо про́клятое и немногим лучше рабыни.

Он также не считал целесообразным рассказывать кому-либо правду о смерти сирдара Сарджевана. Для всех будет лучше, если родственники и друзья сирдара останутся в неведении относительно того, что случилось в Бхитхоре: там не знают, кто он такой в действительности, и будет лучше, если никогда не узнают. Нельзя отрицать, что они втроем тайно проникли в княжество с целью похитить жен покойного раджи, убили стражника из личной охраны правителя, применили насилие к нескольким дворцовым слугам и, похитив вторую рани, открыли огонь по бхитхорским солдатам, предпринявшим правомерную попытку задержать беглецов, и убили многих из них…

– Не знаю, как вы, – сказал Букта, – но я не имею желания предстать перед судьей-сахибом по обвинению в подобных преступлениях и провести остаток своих дней в тюрьме, если, конечно, меня не повесят за убийства. Бхитхорцы, понятное дело, будут врать напропалую, и даже если им не поверят, сахибы все равно скажут, что мы не имели права самолично вершить правосудие и убивать этих свиных отродий. За это нас непременно накажут. Вы, возможно, отделаетесь всего лишь суровым выговором начальства, но меня наверняка посадят в тюрьму, а если когда-нибудь выпустят оттуда, то бхитхорцы позаботятся о том, чтобы я наслаждался свободой не долее одного дня. Об этом, кстати, тоже следует подумать, сахиб: мы нанесли им жестокое оскорбление, которого они не забудут и не простят, и если они узнают имена причастных к делу людей…

– Они знают имя хакима-сахиба, – коротко сказал Аш. – И Манилала.

– Верно. Но эти двое были из Каридкота, и все решат, что их сообщники тоже оттуда. У бхитхорцев нет причин считать иначе, они никогда не свяжут вас, офицера-сахиба из ахмадабадской рисалы, с побегом одной из вдов покойного раны. Не станут они мстить и родственникам рани: те слишком могущественны и слишком далеко находятся. Чего нельзя сказать ни о нас с вами, ни о рани-сахиб, покуда она не вернется в свое родное княжество, а если начнется полицейское следствие, это может произойти лишь через несколько месяцев. Закон медлителен, а когда станет известно, что она находится в Гуджарате и собирается дать показания в нашу пользу, ее жизнь не будет стоить и аны. Как и ваша жизнь, и моя. Если вы подумаете хорошенько, сахиб, вы поймете, что я прав.

– Да… да, я знаю, – медленно проговорил Аш.

Британским властям крайне не понравится вся эта история, хотя они несут значительную долю ответственности за случившееся, так как не потрудились принять никаких мер к предотвращению сати. Но факт оставался фактом: было убито много людей, и все выглядело совсем не так, как если бы группа благородных рыцарей спасла от смерти двух рани. На самом деле Аш собственноручно ускорил конец Шушилы, а Анджали, стараниями своей сестры, в любом случае избежала бы смерти на погребальном костре раджи. Взамен ее ослепили бы, но кто этому поверит, если весь Бхитхор станет категорически отрицать это?

Первый министр и все советники заявят также (не без основания), что первая рани настаивала на своем праве сгореть на погребальном костре супруга и никто не мог ни отговорить ее, ни удержать силой, так как она пользовалась поддержкой простого народа, который не потерпел бы вмешательства должностных лиц или стражников. Все это будет звучать очень правдоподобно – гораздо более правдоподобно, чем история самого Аша. В конечном счете суд наложит на Бхитхор штраф, который будет выплачен за счет увеличения поборов с крестьянства, а поскольку новый раджа совсем юн и с него не спросишь, политический департамент прочитает первому министру и его приспешникам лекцию о недопустимости нарушения закона и о серьезных последствиях любых других проступков, а также, вероятно, порекомендует на короткий срок ввести в княжество подразделение британско-индийской армии в качестве демонстрации силы. Этим Бхитхор и отделается.

Но как насчет лейтенанта Пелам-Мартина и шикари Букты? Как они выпутаются из этой истории? И Джали… Что станется с ней, коли правда откроется? Когда станет известно, что она, переодетая дворцовым слугой, сбежала из Бхитхора с группой мужчин, даже не состоящих с ней в родстве, в чьем обществе провела несколько дней и ночей, – назовут ли ее отважной молодой женщиной, заслуживающей сострадания? Или же бесстыдницей, которая, презрев свое звание и репутацию, тайно бежала с сахибом? С тем самым сахибом, который три года назад эскортировал ее с сестрой на бракосочетание! Конечно же, в ближайшее время и об этом тоже станет известно, и тогда умы возбудятся, языки пойдут болтать, и вскоре все поверят, что сахиб и рани много лет состояли в любовной связи.

Имя Джали станет «мерзостью и скверной» по всей Индии, ибо такая история звучала бы правдоподобно, даже если бы в ней не содержалось ни крупицы правды. Как еще объяснить чрезвычайное беспокойство лейтенанта Пелам-Мартина о судьбе рани? Его разговоры с командиром полка, комиссаром и окружным инспектором полиции? Телеграммы, которые он по собственной инициативе отправил нескольким высокопоставленным должностным лицам, и последующее путешествие в Бхитхор под чужим обличьем, похищение рани и стрельбу по солдатам, пытавшимся задержать беглецов?

А поскольку в данной истории содержится значительная доля правды, Ашу придется тщательно следить за своими словами и лгать насчет своих мотивов, причем лгать убедительно. И даже при этом…

«Наверное, я был не в себе», – подумал Аш, вспомнив, как он собирался вернуться в Ахмадабад и потрясти представителей власти рассказом о смерти Шу-Шу и о несчастьях Джали до такой степени, что они незамедлительно примут карательные меры против Бхитхора и возьмут в свои руки бразды правления княжеством до тех пор, пока новый раджа не достигнет совершеннолетия.

– Ну что? – спросил Букта.

– Ты прав, – с трудом проговорил Аш. – Мы не можем сказать правду. Нам придется лгать. Завтра я поговорю с рани-сахиб и объясню, что так оно лучше. Что же касается нашей истории, нам надо будет сказать, что ты, я и твой хозяин-сирдар поехали в джунгли на охоту, как не раз делали прежде, и, когда мы рискнули углубиться в горы, он на своем коне сорвался с крутой тропы и разбился насмерть. Мы сможем также сказать, вполне правдиво, что из-за невозможности привезти тело обратно мы сожгли его у ручья, который отнесет прах к морю.

– А рани-сахиб? Как мы объясним, кто она такая?

После минутного раздумья Аш сказал, что ей придется прикинуться женой его носильщика Гулбаза или, еще лучше, овдовевшей дочерью.

– Завтра, когда мы выберемся из джунглей и сможем купить еды, ты найдешь укрытие для меня и рани-сахиб, а сам на пони доедешь до военного поста и вернешься обратно с Гулбазом – и с мусульманской чадрой. Лучшей маскировки не придумать, ибо чадра скрывает все. Мы с Гулбазом придумаем правдоподобную историю, и рани-сахиб отправится с ним в мое бунгало, а мы с тобой поедем в дом сирдара-сахиба с нашей скорбной вестью.

– А что потом?

– Это зависит от рани. Но она очень любила свою сестру, сати. Если она согласится хранить молчание, смерть сестры останется неотмщенной, а первый министр и прочие избегут наказания. Поэтому не исключена вероятность, что ради своей сестры она предпочтет все рассказать и ответить за последствия.

Букта пожал плечами и философски заметил, что поступки женщины невозможно предсказать и остается только уповать на здравомыслие рани-сахиб. Как бы сильно она ни любила сестру, сделанного не поправить и сестра мертва.

– Давайте отложим решение до утра, сахиб. Может статься, утром вы передумаете, хотя я сомневаюсь: мы с вами хорошо понимаем, как опасно рассказывать правду.

Утром Аш не передумал. За это предприятие пришлось заплатить ужасающе дорого: оно стоило жизни Сарджи, Гобинду и Манилалу, не говоря уже о Дагобазе и любимом Моти Радже Сарджевана, а также значительному количеству бхитхорцев. Слишком высокая цена за спасение жизни Джали, коли она потеряет репутацию и станет притчей во языцех среди индийцев и британцев, тогда как Букта закончит свои дни в тюрьме, а сам Аш будет уволен со службы и выслан из страны. Какие бы чувства ни испытывала Джали в связи со смертью Шушилы, она должна внять голосу разума.

Предвидя трудности, Аш приготовил веские доводы, но они не понадобились. Как ни странно, Анджали не стала протестовать и безропотно согласилась со всеми предложениями, даже с предложением надеть чадру и прикинуться мусульманкой, хотя Аш предупредил, что в таком случае ей придется провести не одну ночь в хижине для слуг за его бунгало и изображать родственницу его носильщика.

– Какое это имеет значение? – равнодушно ответила Анджали. – Хижина для слуг ничем не хуже любого другого жилья, а я уже была служанкой во всех отношениях, разве что не называлась ею…

Букта, который ожидал, что она будет ожесточенно возражать против предложения притвориться родственницей Гулбаза (по причине кастовой принадлежности и княжеской крови), был обрадован ее согласием и доверительно сказал Ашу, что рани-сахиб – женщина не только отважная, но и трезвомыслящая, а это качество встречается гораздо реже.

Остановившись на окраине первого же маленького городка, Букта велел обоим спрятаться в стороне от дороги, а сам на пони отправился вперед, чтобы купить еду и более подходящую одежду (наряды, в которых они покинули Бхитхор, слишком привлекали внимание в Гуджарате), и они продолжили путь в скромном платье местных крестьян – Анджали по-прежнему в мужском костюме, поскольку Аш посчитал, что так безопаснее. Не желая рисковать без надобности, он предусмотрительно сжег дотла яркие формы дворцовых слуг.

Ближе к вечеру Букта окольными путями привел своих спутников к полуразрушенной гробнице, стоявшей среди зарослей терновых кустов и пампасной травы на невозделанной пустоши. Поблизости не пролегало никаких троп, и о существовании гробницы явно знали немногие: она находилась далеко в стороне от торной дороги, а в радиусе нескольких миль от нее не было ни одной деревни. Часть купола обвалилась много лет назад, но стены устояли, и внутри сохранилась лужа мутной вонючей воды, оставшаяся от дождей последнего муссона. Пыль, сухие листья, веточки и птичьи перья усыпали каменный пол, но под арками было темно и прохладно. Букта чисто подмел помещение, принес несколько охапок срезанной сухой травы и, рассыпав ее на полу и накрыв попоной, устроил постель для Анджали.

Он поторопится изо всех сил, сказал шикари, но едва ли вернется раньше заката следующего дня, и не надо волноваться, если он задержится. Ведя в поводу усталого пони, он двинулся прочь через густые заросли и высокую траву. Аш проводил Букту до открытой местности и пронаблюдал за тем, как тот садится в седло и уезжает в золотой от вечернего солнца пыли по направлению к Ахмадабаду. Когда шикари скрылся из виду, он повернулся и медленно зашагал обратно к гробнице.

В окружающих зарослях было полно птиц, которые в самое жаркое время дня отдыхали в тени, а над головой проносились стайки попугаев, выпархивающих из руин и направляющихся к отдаленной реке. Голуби, следуя их примеру, взлетали по спирали ввысь и устремлялись в ту же сторону. Павлин, пробудившийся от полуденного сна, важно расхаживал взад-вперед между высокими кустами пампасной травы.

Но из гробницы не доносилось никаких звуков движения, и Аш, войдя внутрь и никого там не обнаружив, похолодел от ужаса, но в следующий миг услышал над головой тихий шорох, вскинул глаза и увидел, что Анджали не сбежала. Она поднялась по лестнице в толще стены и теперь стояла наверху – темный силуэт на фоне неба – и пристально смотрела на горные гряды, вздымающиеся на северном горизонте. По выражению ее лица Аш понял, что она думает не о княжестве, лежащем за ними, и не о любимой маленькой сестре, умершей там, но о других горах – о настоящих горах, о могучих Гималаях с бескрайними лесами и сверкающими снежными пиками, которые высоко возносятся к хрустальному небу севера.

Он не произвел ни малейшего шума, но Анджали быстро повернулась и посмотрела на него, и он снова остро осознал, какой урон нанес ей Бхитхор.

Девушка, которую он знал и любил, чей образ носил в сердце долгих три года, исчезла, и на ее месте была незнакомка. Худая, изможденная женщина с огромными безумными глазами и поразительной белой прядью в черных волосах. Она выглядела так, будто вынесла жестокие пытки, голод и долго просидела в тюрьме, лишенная солнечного света и свежего воздуха. В ней чувствовалось еще что-то, не поддающееся точному определению. Странная опустошенность. Безжизненность. Несчастье и горе не сломили Анджали, но оглушили до полного бесчувствия.

Аш сознавал также, что чувства в нем остыли. Он по-прежнему любил ее: это была Джали, и он не мог перестать любить ее, как не мог перестать дышать. Но сейчас, когда они смотрели друг на друга, он видел не только ее лицо, но и лица троих мужчин – Сарджи, Гобинда и Манилала, которые пожертвовали жизнью, чтобы они могли бежать вместе. Трагедия этих смертей была открытой раной в душе Аша, и любовь казалась мелочью по сравнению со страшной жертвой, истребованной с его друзей.

Он нашел лестницу в стене, поднялся по ней и встал рядом с Джали на плоском участке крыши вокруг рухнувшего купола. Заросли колючих деревьев, кустов и высокой травы, окружающие гробницу, были полны теней, и в самой гробнице царил мрак, но здесь, наверху, предзакатное солнце ярко сияло среди верхушек деревьев, и равнина нежилась в насыщенном пылью золотом свете индийского вечера. Каждый прутик, камень, травинка отбрасывали длинную синюю тень. Скоро голуби и попугаи вернутся в свои гнезда, и на землю спустятся сумерки, принеся с собой звезды и очередную ночь. Завтра – или послезавтра – возвратится Букта, а потом начнется ложь…

Анджали вернулась к созерцанию гор на далеком горизонте. Аш постоял немного, потом протянул руку и дотронулся до девушки, но она вздрогнула, отпрянула назад и вскинула ладони, словно собираясь оттолкнуть его. Он отдернул руку, уставился на Джали, нахмурив брови, и резко сказал:

– Что, по-твоему, я собирался сделать? Ты же не думаешь, что я обижу тебя. Или… или ты разлюбила меня? Нет, не отворачивайся. – Он крепко схватил ее за запястья, не давая вырваться. – Посмотри на меня, Джали. Скажи мне правду. Ты меня разлюбила?

– Я пыталась, – печально прошептала Анджали. – Но… но, похоже, я ничего не могу с собой поделать.

В голосе ее звучало такое отчаяние, словно она признавалась в каком-нибудь физическом изъяне вроде слепоты, который нельзя ни исцелить, ни игнорировать и с которым надо смириться и научиться жить. Но это не поразило Аша, ибо он сам испытывал такие же чувства.

Он знал: их любовь не прошла и никогда не пройдет, но сейчас она временно угасла под тяжким, удушающим грузом вины и ужаса, и, пока они не избавятся от него и не смогут дышать свободно, у них не появится желания открыто демонстрировать свои чувства. Это вернется. Однако в настоящий момент они оба в известном смысле чужие друг другу, потому что не одна только Анджали изменилась. Столько воды утекло с тех пор, как они расстались, что, даже если бы встреча произошла при более счастливых обстоятельствах, они вряд ли оказались бы в силах мгновенно восстановить прежние отношения. Но время работает на них – все время в мире. Они прошли через самые страшные испытания, и они снова вместе… Остальное может подождать.

Он поднес к лицу руки Анджали, легко поцеловал одну и другую и, отпустив, сказал:

– Это все, что я хотел знать. Теперь, когда я знаю это, я знаю и другое: пока мы вместе, нам не страшны никакие невзгоды. Как только ты станешь моей женой…

– Твоей женой?..

– А как иначе? Ты же не думаешь, что я соглашусь потерять тебя во второй раз?

– Тебе никогда не позволят жениться на мне, – сказала Анджали с обреченностью в голосе.

– Бхитхорцы? Они не посмеют и пикнуть!

– Нет, твои соотечественники… и мои тоже.

– Ты имеешь в виду, они попытаются помешать нам? Но это не их дело. Это касается только нас: тебя и меня. Кроме того, разве твой дед не женился на индийской принцессе, хотя был иностранцем и иноверцем?

Анджали вздохнула и снова потрясла головой:

– Да. Но в те дни ваш радж еще не обрел всей полноты власти. На троне в Дели тогда сидел Могол, а Пенджабом правил Ранджит Сингх. К тому же мой дед был великим воином, который взял мою бабушку без спросу, в качестве военного трофея, когда разбил в бою войско бабушкиного отца. Мне рассказывали, что она ушла к нему по доброй воле, ибо они полюбили друг друга. Но времена изменились, и в наши дни такое невозможно.

– Такое случится сейчас, любовь моя. Никто не сможет запретить мне жениться на тебе. Ты уже не девственна, а потому тебя будут только рады сбыть с рук повыгоднее. И никто не запретит мне жениться на тебе.

Но Анджали осталась при своем мнении. Она считала невозможным любой религиозно узаконенный брак между представителями столь разных вероисповеданий, в том числе и в своем случае. Она вообще не видела причин для какого-либо узаконивания их отношений, потому что с радостью согласилась бы до конца жизни прожить с Ашоком, связанная с ним лишь узами любви, и никакая церемония, проведенная жрецом или мировым судьей, вкупе с документами, подтверждающими факт заключения брака, ничего не изменила бы для нее. Анджали уже принимала участие в одной такой церемонии, однако не стала женой ни в каком смысле, кроме сугубо юридического, – собственность раджи, презренная собственность, на которую он после свадьбы ни разу не соизволил даже взглянуть. Если бы не Ашок, она по-прежнему оставалась бы девственницей. Он и так уже был ее мужем, которому она отдалась не только телом, но и сердцем и душой и который мог распоряжаться ими как пожелает. Так разве есть у них необходимость в пустых фразах, не имеющих значения ни для одного из них? Или в бумажках, которые сама она даже не сумеет прочесть? Помимо того…

Отвернувшись от Аша, Анджали устремила взгляд на закатное солнце, окрашивающее верхушки деревьев в ярко-золотой цвет, и произнесла приглушенным голосом, словно обращаясь к самой себе:

– В Бхитхоре у меня было прозвище. Там меня называли… полукровкой. – Аш непроизвольно кивнул, и она, бросив на него взгляд через плечо, сказала без удивления: – Да, я должна была догадаться, что ты знаешь. – Анджали снова отвернулась. – Даже нотч никогда не называла меня так. Она не осмеливалась, пока отец был жив, а когда он умер и она попыталась дразнить меня полукровкой, Нанду в гневе накинулся на нее. Полагаю, это уязвляло его гордость: он приходился мне сводным братом и потому не желал, чтобы меня так называли. Но в Бхитхоре это прозвище бросали мне в лицо каждый день, и жрецы не разрешали мне входить в храм Лакшми, расположенный в саду зенаны, где совершают молитвы жены и наложницы…

Голос ее упал до шепота и пресекся, и Аш ласково сказал:

– Больше тебе не нужно беспокоиться о таких вещах, ларла. Выброси их из головы и забудь навсегда. С этим покончено.

– Да, с этим покончено. И мне, полукровке, не нужно беспокоиться о том, что скажут или сделают мои соплеменники или мои жрецы, – похоже, у меня нет ни первых, ни вторых. Отныне и впредь я буду просто полукровкой, женщиной без семьи и родины… для которой единственным богом является ее муж.

– Законный муж, – упрямо уточнил Аш.

Анджали повернулась и подняла к нему лицо, темное на фоне заката.

– Может быть… если ты действительно хочешь этого и если… Но пока ты не поговоришь со своим начальством и со своими священниками, ты не узнаешь наверное, возможно ли такое, а потому давай оставим эту тему. Солнце почти зашло, и мне надо сойти вниз и приготовить для нас еду, пока совсем не стемнело.

Проскользнув мимо него, она спустилась по темной лестнице, и Аш не попытался ее задержать. Он положил руки на парапет, устремил взгляд на горы, как недавно делала Джали, и стал размышлять о грядущих трудностях.

45

«Мне надо быть осторожным, – подумал Аш. – Крайне осторожным».

Прошлой ночью, после разговора с Буктой, он строил планы побега. Они с Джали должны немедленно покинуть Гуджарат, и ему ни в коем случае нельзя возвращаться в Ахмадабад. Если сесть на бомбейский поезд на каком-нибудь крохотном полустанке, то задолго до того, как люди первого министра нападут на их след, они покинут пределы Центральной Индии и Пенджаба и благополучно доберутся до Мардана.

Казалось бы, такой вариант напрашивался сам собой. Но как раз в этом и заключалась проблема: слишком уж он был очевиден. От Аша наверняка ожидают именно таких действий, а значит, он не должен этого делать. Ему придется придумать что-нибудь поумнее – и молиться, чтобы решение, им принятое, оказалось верным, иначе ни Джали, ни он сам не проживут достаточно долго, чтобы о нем пожалеть.

Аш еще не определился со своими планами, когда Анджали позвала его к ужину. Она разожгла маленький костер в углу гробницы, и, пока огонь не погас, Аш бросил в него пачку писем, которые написал в комнатушке над угольной лавкой в Бхитхоре и которые Сарджи и Гобинд не рискнули оставить при себе, потому что они стали бы уликой против него, если бы попали в руки к бхитхорцам. Он смотрел, как бумага скручивается, чернеет и превращается в золу. Позже, когда Джали заснула, Аш бесшумно вышел наружу, под звездное небо, сел у входа на выпавший из стены камень и принялся размышлять и планировать…

Он не сомневался, что Бхитхор с первым министром во главе потребует мести за гибель своих подданных и мучительной смерти для вдовой рани, которую обвинят во всем случившемся. Ее станут разыскивать, и поиски не прекратятся до тех пор, пока преследователи не убедятся, что она и два ее оставшихся в живых спасителя заблудились в непроходимых горах и умерли от жажды и голода. Только тогда Джали будет в безопасности. Джали и Букта. И он сам, к слову сказать.

Он позволил Букте считать, что у бхитхорцев нет никаких оснований связывать офицера-сахиба из стоящего в Ахмадабаде кавалерийского полка с исчезновением одной из вдов покойного раджи. Но это было не так. Разве не некий капитан-сахиб Пелам-Мартин эскортировал будущих рани на бракосочетание и перехитрил раджу и придворных советников в вопросе приданого и выкупа за невесту? И разве не некий офицер, носящий то же самое имя, недавно предупреждал нескольких представителей британской власти в Ахмадабаде, что, когда раджа умрет, его вдов сожгут на погребальном костре? И разве не он отправил несколько телеграмм аналогичного содержания, составленных в резких выражениях?

Вдобавок в Бхитхоре знают, что хаким-сахиб прибыл к ним через Ахмадабад и что его слуга Манилал впоследствии дважды ездил в этот город за лекарствами, поэтому бхитхорцы непременно пошлют туда шпионов на поиски пропавшей рани. На самом деле об Ахмадабаде они подумают в первую очередь, а как только окажутся там, мрачно сказал себе Аш, они найдут сколько угодно свидетельств того, что он живо интересовался участью вдов, и почти наверняка выяснят, что и Гобинд, и Манилал останавливались в его бунгало. Это обстоятельство станет последним звеном в цепи доказательств, и, если он не ошибается, следующим шагом бхитхорцев станет убийство. Убийство не только Джали, но и его самого. И вероятно, Букты тоже.

Перспектива повергала в уныние, так как было несомненно, что Бхитхор будет действовать быстро. Первый министр не позволит себе мешкать, и одни поисковые отряды наверняка уже спешат перекрыть все возможные пути бегства в Каридкот, тогда как другие скоро появятся в Гуджарате. Однако по здравом размышлении Аш решил, что самое лучшее и, пожалуй, единственное, что он может сделать, – это вернуться в свое бунгало и нагло отрицать свою причастность к делу.

Джали придется поехать вперед с Гулбазом, а они с Буктой последуют за ними через несколько дней и прибудут в город со стороны Катхиявара, что находится в южной части полуострова, а не со стороны северных областей, граничащих с Раджпутаной. Другой ложью будет объяснение смерти Сарджи и потери лошадей.

Они скажут, что в последний момент переменили планы и направились вместе на юг и что Сарджи и лошади утонули при переправе через приливо-отливную реку и их тела, унесенные в море, сгинули в водах залива Кач. Глубокая скорбь Аша о гибели друга (искренняя, видит бог), не говоря уже о потере весьма ценной лошади, более чем убедительно объяснит, почему он утратил интерес к судьбе бхитхорских рани.

У него еще осталась значительная часть отпуска – недели, которые он собирался провести с Уолли, путешествуя по горной местности за перевалом Ротанг. Путешествие придется отменить: следующие неделю-полторы он должен провести, праздно болтаясь по военному городку, избавляясь от ненужных вещей и неспешно готовясь к отъезду в Мардан, дабы продемонстрировать всем, кому интересно, что ему нечего скрывать и он не особо торопится покинуть Ахмадабад.

Появление новой женщины на половине слуг вряд ли возбудит особое любопытство, если вообще будет замечено. Кому придет в голову, что высокородная дама, дочь махараджи и вдова раджи Бхитхора, согласилась жить среди слуг-мусульман под видом жены носильщика? Скорее всего, соглядатаи понаблюдают за Ашем несколько дней, следя за каждым его шагом, и в конечном счете придут к заключению, что он не только не принимал участия в похищении, но и вообще выбросил из головы историю с бхитхорскими рани сразу после того, как отправил телеграммы, и больше ничего не намеревался для них делать. Они вернутся в Бхитхор и доложат об этом первому министру, который направит свое внимание в какую-нибудь другую сторону. И Джали будет в безопасности.

Жаль, путешествие по горам сорвалось. Уолли будет разочарован. Но он поймет, что друг ничего не мог поделать, и они смогут отправиться в поход в следующем году. У них полно времени…

Приняв решение, Аш лег у входа в гробницу, чтобы ни человек, ни животное не могли зайти внутрь, не разбудив его, и заснул еще до того, как взошла луна. Сегодня он спал спокойным сном без сновидений, зато с Анджали дело обстояло иначе: она трижды кричала ночью, одолеваемая кошмарами.

В первый раз Аш, разбуженный приглушенным воплем, стремительно вскочил на ноги и увидел, что гробница наполнена холодным сиянием. Взошедшая луна стояла над огромным проломом в куполе, и при лунном свете он увидел, что Анджали скорчилась у дальней стены и закрыла лицо руками словно в попытке отгородиться от невыносимого зрелища. Она стонала: «Нет! Нет, Шу-Шу, нет!..» – и Аш обнял ее, дрожащую всем телом, и крепко прижал к себе, укачивая и бормоча ласковые слова. Наконец ужас оставил Анджали, и впервые за последние несколько страшных дней она не выдержала и разрыдалась.

Постепенно поток слез иссяк, и он унес с собой часть нервного напряжения. Вскоре девушка расслабилась, затихла, и через минуту Аш понял, что она снова заснула. Двигаясь очень осторожно, чтобы не разбудить Анджали, он прилег рядом, не размыкая объятий и прислушиваясь к ее неглубокому дыханию, потрясенный ее худобой.

Они что, морили ее голодом?.. Зная раджу и первого министра, Аш не исключал такой вероятности. При этой мысли в голове у него помутилось от ярости, и он крепче обнял истощенное тело, некогда такое гладкое, упругое и пленительно изящное, каждый изгиб, каждую линию которого он исследовал руками и губами с замирающим от восторга сердцем.

Меньше чем через час Анджали начала ворочаться, метаться и снова проснулась, пронзительно выкрикивая имя Шушилы. А незадолго до рассвета, когда в гробнице царила тьма, ибо луна больше не заглядывала в нее, девушка оказалась во власти кошмара в третий раз и, проснувшись в непроглядном мраке, принялась отчаянно вырываться из рук Аша, словно вообразила, что это враги схватили ее и тащат к погребальному костру – или к жаровне, где среди углей зловеще светится добела раскаленная кочерга.

На этот раз Ашу потребовалось больше времени, чтобы успокоить Анджали. Она тесно прижалась к нему, дрожа от пережитого ужаса и умоляя обнять ее покрепче, и физическое желание, которое некогда пылало между ними живым огнем, а ныне казалось утраченным, внезапно вспыхнуло в нем с такой силой, что в тот миг он с готовностью пожертвовал бы надеждой остаться в безопасности, лишь бы овладеть девушкой и достичь состояния телесной умиротворенности – и на время забыть обо всех мучительных проблемах.

Но исхудалое тело в его объятиях не выказало ответного желания, и Аш понял, что если возьмет Анджали сейчас, то только насильно, потому что она отпрянет от него и воспротивится. Он понимал также, что, если даст волю своей страсти и сумеет вызвать у нее отклик, их ситуация, и без того тяжелая, еще более усугубится: как только стоящие между ними преграды рухнут, для них станет почти невозможно держаться порознь в ближайшие дни. Однако, если они хотят отвести от себя любые подозрения, совершенно необходимо, чтобы следующую неделю Джали провела в одной из хижин для слуг позади бунгало и чтобы он даже не приближался к ней. Если их увидят вместе, не миновать беды, а потому так даже лучше. У них будет вдоволь времени для любви, когда они поженятся и все кошмары останутся в прошлом.

Анджали наконец заснула, и вскоре Аш тоже погрузился в сон и не просыпался, пока она не пошевелилась в его объятиях и не отстранилась от него, разбуженная веселым гомоном попугаев, голубей и зябликов, приветствующих рассвет. Когда солнце взошло и они поели, он рассказал Анджали о своих планах, составленных ночью, и она выслушала все без всяких возражений, явно готовая согласиться с любыми принятыми им решениями. Но больше они почти не разговаривали. Анджали все еще не оправилась от потрясения и смертельной усталости, и к тому же в течение всего долгого дня, проведенного в гробнице, обоих неотступно преследовали мысли о Шушиле. Ни один из них не мог перестать думать о ней. Вопреки своей воле Аш раз за разом возвращался мыслями к Шу-Шу и под конец готов был поверить, что ее беспокойный маленький призрак последовал за ними сюда и наблюдает за ними, укрывшись в тени кикаров.

Ближе к вечеру вернулся Букта вместе с Гулбазом и двумя лишними лошадьми. Хотя Анджали бодрствовала и слышала их голоса, она осталась на крыше, дав мужчинам возможность поговорить наедине. Букта одобрил новый план. Они с Гулбазом подробно обсудили положение дел и пришли к такому же решению.

– Только я сказал, что история про жену или овдовевшую дочь не годится, – заявил Гулбаз. – У меня есть план получше…

У него действительно имелся план, и вдобавок он уже предпринял шаги к его осуществлению. Обдумав ситуацию, они с Буктой решили, что единственный выход для них – это заменить рани-сахиб робкую, тихую женщину, которую Гулбаз более года назад поселил в лачуге за своей хижиной и которая в любом случае готовилась вскоре покинуть бунгало, так как знала, что сахиб со своими слугами собирается возвращаться в Северо-Западную пограничную провинцию, и всегда понимала, что ее внебрачная, но полезная связь с носильщиком сахиба автоматически прекратится, когда он отбудет в родные края. Поскольку этот день был не за горами, речь шла всего лишь о том, чтобы расстаться с сожительницей немного раньше, чем предполагалось. Гулбаз так и сделал.

Он покинул бунгало рано утром в наемной тонге, взяв с собой женщину и сказав остальным слугам, что она хочет навестить мать в родной деревне и что они вернутся домой поздно вечером. На самом деле она вообще не вернется. Вместо нее обратно с ним приедет рани-сахиб, и никто не заметит подмены: все женщины в чадрах выглядят одинаково. Что же касается той, другой, то сахибу нет нужды опасаться: она получила хорошую плату за свои услуги и не представляет угрозы, потому как по природе своей не болтлива и к тому же в ближайшем будущем не вернется в военный городок или вообще в город, а когда вернется, они уже давно будут в Мардане.

– Но сегодня вечером все увидят, что она воротилась со мной, как я и говорил, а значит, если какие чужаки явятся с расспросами, они ничего не узнают, потому что рассказывать будет не о чем. Я привез чадру для рани-сахиб, старую, но чистую. Она принадлежала моей сожительнице, но я забрал ее, пообещав вместо поношенной и чиненой-перечиненой купить на базаре новую, что я и сделал. По счастью, она женщина рослая – шикари говорит, рани-сахиб тоже высокого роста. Мы вернемся после наступления темноты, и никто не заметит разницы, а уж оказавшись в лачуге, рани-сахиб будет в безопасности. Я скажу, что она малость занедужила и должна лежать в постели. Ей не придется ни с кем разговаривать или даже показываться на глаза кому-либо.

– А что будет, когда настанет время покинуть Гуджарат? – спросил Аш.

– Об этом мы тоже подумали, – ответил Букта. – Все очень просто. Ваш слуга скажет, что его сожительница хочет навестить родственников в Пенджабе и что он согласился довезти ее с собой до Дели или до Лахора, коли вам угодно. Он все устроит. У него есть голова на плечах, у этого патана. К тому же всем известно, что женщина жила под его покровительством более года, тогда как рани-сахиб исчезла всего несколько дней назад. Теперь что касается нашего собственного возвращения…

Минут через двадцать группа из четырех всадников ехала быстрой рысью через возделанные поля к пыльной широкой дороге, что пролегает между Кхедбрахмой и Ахмадабадом, а выехав на нее, пустилась галопом в южном направлении.

К наступлению сумерек их все еще отделяли многие мили от города Ахмад-шаха. Но они продолжали путь при свете звезд, а когда наконец впереди показались огни военного городка, всходила луна. Путники остановились возле купы деревьев, и Аш снял Джали с седла. Они не разговаривали, ибо уже сказали друг другу все, что надо, к тому же все четверо испытывали тревогу и изрядно устали. Гулбаз отдал свою лошадь Букте, поклонился на прощание Ашу и вместе с Анджали, которая, как положено женщине, держалась на шаг позади него, двинулся по залитой лунным светом дороге к расположенной на окраине военного городка деревушке, где собирался нанять тонгу, чтобы доехать до бунгало.

Через пять дней Аш вернулся в Ахмадабад верхом на одной из лошадей Сарджи, в сопровождении одного из саисов Сарджи.

Прежде чем отбыть обратно с лошадью, саис воспользовался гостеприимством Кулурама и других слуг, а перед отъездом поведал хозяевам со множеством подробностей историю о гибели своего господина, который трагически утонул, пытаясь переплыть на коне через одну из многих приливно-отливных рек, впадающих в залив Кач; конь сахиба тоже утонул, а сам сахиб спасся лишь чудом. История от деталей не пострадала, и позже Гулбаз доложил, что рассказчику – да и никому другому – явно и в голову не пришло усомниться в ней.

– Таким образом, еще одно препятствие успешно взято, – сказал Гулбаз. – Что же касается другого дела, здесь тоже все прошло как по маслу. Никто не поставил под сомнение личность женщины, вернувшейся со мной. И никто уже ничего не заподозрит, потому что рани-сахиб не выходит из комнаты, прикидываясь больной. Впрочем, мне кажется, она действительно нездорова: на вторую ночь она закричала во сне так громко, что я проснулся и бросился к ней в лачугу, испугавшись, что ее нашли и насильно увозят. Но она сказала, это просто страшный сон и… – Он осекся, увидев выражение лица Аша, и спросил: – Так, значит, с ней такое уже случалось?

– Да. Нужно было предупредить тебя, – сказал Аш, злясь на себя за недомыслие.

К нему самому Шушила во снах больше не являлась, но продолжала лежать тяжким бременем на совести: ее маленькое укоризненное лицо по-прежнему возникало у него перед глазами в самые неожиданные моменты. И если с ним происходит такое, то насколько же хуже должно быть Джали, которая любила свою младшую сестру?

Он спросил, не проснулся ли от криков кто-нибудь из слуг, но Гулбаз так не думал.

– Как вы знаете, моя хижина и бывшая хижина Махду-джи стоят поодаль от остальных, а лачуга, которую занимает рани-сахиб, находится сразу позади моей и потому надежно заслонена от построек, где живут остальные слуги. Но на следующий день я купил опиума и стал давать понемногу рани-сахиб после заката. С тех пор она спит крепко и больше не кричит по ночам, и это хорошо, ибо шикари не ошибался, когда высказал предположение насчет возможной слежки за сахибом.

По словам Гулбаза, накануне днем к бунгало приходили несколько незнакомцев: один спрашивал работу, другой назвался продавцом лекарств и лекарственных трав, а третий разыскивал неверную жену, которая вроде бы сбежала со слугой какого-то сахиба. Последний из них, узнав, что Пелам-сахиб пару недель назад уехал охотиться в Катхиявар и еще не вернулся, задал много вопросов…

– Мы ответили на все, – сказал Гулбаз. – Посочувствовали его беде и рассказали ему много разных вещей, хотя, боюсь, совершенно для него бесполезных. Что же касается продавца лекарств и прочего, то он, по счастью, сегодня снова торчал возле бунгало, когда сахиб вернулся, и остался послушать рассказ саиса. Потом он собрал свой товар и ушел восвояси, сказав, что должен обслужить еще многих других покупателей и больше не может здесь задерживаться. Едва ли парень вернется: он собственными глазами увидел, что сахиб вернулся, и узнал от саиса, который болтает языком не хуже старой сплетницы, что никакое третье лицо не сопровождало сахиба и шикари, когда они привезли семье сирдара Сарджевана Десаи печальное известие о трагедии в Катхияваре.

– Появятся и другие, – пессимистически заметил Аш. – Вряд ли шпионы первого министра так быстро успокоятся.

Гулбаз пожал плечами и высказал мнение, что соглядатаям скоро надоест ошиваться возле бунгало, обмениваясь сплетнями с людьми, которые явно не могут рассказать ничего интересного, и таскаться за сахибом по военному городку, убеждаясь, что он всего лишь занимается такими неподозрительными обыденными делами, как светские визиты, прощальные вечеринки и скучные, но необходимые формальности, которые надлежит уладить со служащими и кассирами железнодорожной станции в связи с поездкой обратно в Мардан.

– Вам нужно побольше ходить туда-сюда каждый день, – посоветовал Гулбаз, – всем своим видом показывая, что вам нечего скрывать и вы не торопитесь с отъездом, и соглядатаям скоро прискучит эта игра. Через неделю-полторы они потеряют к вам интерес, а потом мы спокойно сможем отряхнуть пыль этого зловещего города с наших ног и сесть на поезд, идущий в Бомбей. И да не допустит Всемилостивый, – горячо добавил он, – чтобы у нас когда-нибудь появилась причина вернуться сюда.

Аш рассеянно кивнул, поглощенный мыслями о Джали, которой придется провести еще восемь или десять дней в жаркой, душной крохотной лачуге, не смея высовываться наружу даже ради глотка свежего воздуха и не рискуя засыпать без помощи опиума. Но он внял совету Гулбаза и в последующие дни постарался постоянно находиться на виду, неспешно занимаясь разными безобидными делами, так как вскоре убедился, что кто-то, вероятно не один человек, а несколько, действительно проявляет интерес к нему. Хотя Аш не оглядывался через плечо, проверяя, не следует ли кто за ним, он почувствовал бы непрерывную слежку, даже если бы не получил предостережения. Дело было в инстинкте, в том самом инстинкте, который подсказывает животным в джунглях, что за ними крадется тигр, или предупреждает человека, проснувшегося в темноте и тишине, о том, что в комнате присутствует посторонний.

Аш уже испытывал такое чувство прежде и сразу узнал его: оно выражалось в ощущении холодка между лопаток и покалывания в области затылка в сочетании с напряженной и неприятной настороженностью. Он распорядился перенести свою кровать на плоскую крышу бунгало, чтобы любой желающий мог наблюдать за ним и видеть, что по ночам он не уходит из дому ни на какие тайные встречи.

История о безвременной смерти Сарджи и потере несравненного Дагобаза распространилась по военному городку, и Аш принял искренние соболезнования от офицеров и соваров Роуперовской конницы и многих представителей британского сообщества. А также от двоюродного деда покойного, рисалдар-майора, который был тронут скорбью сахиба о погибшем друге и настойчиво просил его не винить себя, но это было не в силах Аша, прекрасно понимавшего, что вина лежит именно на нем, ведь он легко мог запретить Сарджи ехать с ним в Бхитхор.

Тот факт, что родственники и друзья Сарджи поверили в историю, сочиненную Ашем с Буктой, и повторяли ее всем, кто приходил выразить соболезнования, сослужил хорошую службу. У всех складывалось впечатление, будто близкие покойного с самого начала знали, что сирдар и сахиб охотились в местности, которая расположена гораздо дальше к югу от Ахмадабада, чем граница с Раджастханом – к северу от него. Данное обстоятельство вкупе с поведением Аша и отсутствием свидетельств, что вдова раджи находится в Гуджарате или что она вообще жива, по всей видимости, убедило шпионов первого министра, что они идут по ложному следу, и к концу недели Гулбаз доложил, что наблюдение за бунгало больше не ведется.

Той ночью никто не прятался в тени кустов рядом с домом, а на следующее утро, когда Аш выехал верхом в город, он сам понял, что за ним больше не следят, просто нутром почуял. Тем не менее он не стал рисковать и продолжал вести себя так, как если бы опасность еще не миновала. Только по прошествии еще трех дней и ночей, в течение которых он не заметил никаких признаков слежки, он расслабился и стал дышать свободнее – и начал думать о будущем.

После того как наблюдение за ним прекратилось, у него не было причин задерживаться в Ахмадабаде дольше, чем нужно. Но он не мог уехать немедленно, так как две из трех предложенных начальником станции дат отъезда, которые давали возможность заказать билеты сразу на поезд до Бомбея и поезд, идущий оттуда в Дели и Лахор, уже прошли. Последняя дата предполагала задержку еще на несколько дней, но наконец Аш уладил вопрос с билетами и велел Гулбазу заняться подготовкой к отъезду, поскольку у него самого есть другие дела.

Несмотря на треволнения, омрачившие и без того напряженный период после возвращения Аша в военный городок, необходимость заняться обыденными делами оказалась благом. В сочетании с долгими часами вынужденной праздности и еще более долгими бессонными ночами она дала ему предостаточно времени, чтобы разобраться с проблемами будущего. Однако главная проблема оставалась нерешенной: что делать с Джали?

Раньше все казалось очень просто: будь она свободна, он женился бы на ней. Теперь она была свободна и от раджи, и от Шушилы, и вроде бы ничто не мешало Ашу жениться. Но трудность заключалась в том, что пропасть между мечтами об отдаленном будущем и реальной действительностью оказалась пугающе широкой, почти непреодолимой…

То же самое можно было сказать и о чувствах Аша по отношению к Корпусу разведчиков. В какой-то момент незабываемого путешествия со свадебным кортежем он всерьез подумывал дезертировать – покинуть Индию вместе с Джали, найти убежище в другой стране и никогда больше не увидеть Мардана и Уолли с Зарином. Сейчас у него в голове не укладывалось, как он мог, даже в первом угаре безумной страсти к Джали, помышлять о такой возможности. Впрочем, тогда он был в немилости, изгнан из полка, отослан с границы и понятия не имел, сколь долго продлится ссылка и сочтет ли нужным какой-нибудь будущий командующий корпусом вообще взять его обратно. Но теперь положение вещей изменилось: он получил приказ возвратиться в Мардан и снова приступить к своим служебным обязанностям, которые оставил, когда присоединился к охоте за Дилазах-ханом и похищенными винтовками. О том, чтобы отказаться вернуться, не могло идти и речи. С разведчиками Аша связывали слишком давние и слишком крепкие узы, и даже ради Джали он не мог заставить себя разорвать их и навсегда потерять Уолли и Зарина. Да это и не имело смысла, раз он все равно никогда не сможет открыто назвать Джали своей женой, даже если сумеет убедить кого-нибудь сочетать их браком.

– Проблема заключается вот в чем… – объяснил Аш, обсуждая ситуацию с миссис Виккари, которая была единственным человеком в Гуджарате, кому он мог не просто открыться, но и рассказать свою историю в полной уверенности, что почтенная дама сохранит ее в тайне и выслушает все беспристрастно, без всякого предубеждения насчет происхождения Джали или его собственного.

Он нуждался не в совете, прекрасно понимая, что не последует совету, идущему вразрез с его желаниями, а в собеседнике. В разумном и сочувствующем собеседнике, который любил Индию так же, как он сам, и с которым он мог обсудить ситуацию и благодаря этому привести в порядок собственные мысли. И миссис Виккари не обманула ожиданий: она не осудила и не похвалила желание Аша жениться на индусской вдове и не пришла в ужас ни от такого его намерения, ни от мнения Анджали, что в законном браке нет необходимости.

– Видите ли, – сказал Аш, – как только о нашем браке станет известно, она окажется в опасности.

– И вы тоже, – заметила Эдит Виккари. – Пойдут разговоры, а в Индии молва бежит быстро.

Разумеется, дело было именно в этом. И Аш проникся к миссис Виккари невыразимой благодарностью за то, что она сразу поняла суть проблемы, а не принялась приводить более очевидные доводы против подобного брака – начиная с того, что, покуда он не достигнет возраста тридцати лет или не дослужится до майора, он не вправе жениться без согласия своего командира (которого при существующих обстоятельствах точно не получит), и завершая тем, что в полку вроде Корпуса разведчиков, где служат мусульмане, сикхи, индусы и гуркхи, британский офицер, женившийся на индусской вдове, неминуемо станет предметом всеобщего порицания. Таким поступком он посеет раздоры среди подчиненных, оскорбив не только индусов с их кастовым сознанием, но, вероятно, и сикхов; мусульмане будут презирать его за неуважение к собственной религии, а сикхи, мусульмане и гуркхи, вместе взятые, станут подозревать его в симпатии к единоверцам жены всякий раз, когда ему придется разбирать споры между индусом и приверженцем иной веры либо представлять того или другого к присвоению очередного звания. Разведчики попросят его уволиться, и ни один полк Индийской армии не примет его по вышеперечисленным причинам.

Аш прекрасно понимал это, как понимала и миссис Виккари. Но обо всем этом не стоило беспокоиться по той простой причине, что, даже если у него получится жениться на Джали, такой поступок, совершенный открыто, будет равносилен подписанию ей смертного приговора (да и ему самому тоже), поскольку подобный брак, едва лишь о нем станет известно, неизбежно вызовет много разговоров, предположений и пересудов. В стране вроде Индии, где не только полки, но и государственные служащие, офицеры медицинской службы, полицейские, священнослужители, торговцы и прочие британцы – все в сопровождении большого количества слуг-индийцев – постоянно перебираются с одного места на другое по первому же требованию начальства, такого рода история непременно будет обсуждаться в клубах всех военных городков от Пешавара до Тривандрума и на всех базарах, где слуги сахиб-логов собираются посудачить о делах ангрези и рассказать сплетни своего военного городка. А в Индии слухи разносятся быстрее, чем в любой другой стране мира…

В скором времени в Бхитхоре узнают, что тот самый офицер разведчиков, который сопровождал невест покойного раджи на бракосочетание и находился в Гуджарате в то время, когда раджа умер, а одна из вдов исчезла, впоследствии женился на индусской вдове. Первый министр сложит два и два вместе, получит правильный результат и отправит своих шпионов расследовать ситуацию, после чего смерть Джали будет всего лишь вопросом времени, причем весьма непродолжительного. Бхитхор потребует мести за смерть своих подданных – всех солдат, погибших в сражении у прохода к тайной дороге Букты, – и за тяжкое оскорбление, которое нанесли княжеству похищением вдовы покойного правителя.

– Брак придется сохранить в тайне, – сказал Аш.

– Значит, вы все-таки намерены жениться на ней, хотя говорите, что сама она не видит необходимости в законном браке?

Но Аш всегда отличался крайним упрямством.

– А как же иначе? Неужели вы думаете, что она нужна мне в качестве любовницы, наложницы? Я хочу знать, что она моя жена, пусть даже я не смогу открыто называть ее так. Я… я просто должен жениться. Не могу объяснить….

– Вам не нужно ничего объяснять, – сказала Эдит Виккари. – На вашем месте я чувствовала бы то же самое. Конечно, вы должны жениться на ней. Но это будет непросто.

Трудность, пояснила она, заключается в следующем: поскольку брак является церковным таинством, ни один священник не согласится сочетать брачными узами христианина и индуску, пока не получит доказательств, что последняя действительно обратилась в христианство.

– Над Богом нельзя смеяться, знаете ли, – мягко заметила миссис Виккари.

– Я и не собирался смеяться. Но я никогда не считал Его англичанином, или евреем, или индийцем, или представителем любой другой национальности, которые мы придумали для себя. И я не думаю, что Он различает нас по национальному признаку. Но я с самого начала сознавал, что Церковь не поженит нас, как не поженили бы жрецы Джали, даже если бы я рискнул обратиться к ним с такой просьбой, чего я не сделаю. Может, мировой судья?..

Миссис Виккари решительно помотала головой. Она знала местного британского судью гораздо лучше, чем Аш. Мистер Чедвик, заверила она, не пойдет на такое ни под каким видом. Вдобавок он непременно доложит о просьбе Аша насчет брачной лицензии комиссару, который не только придет в неменьший ужас, но и примется задавать разные неприятные вопросы. А когда начнутся расспросы – пиши пропало.

– Да, – горько сказал Аш. – Нам нельзя идти на такой риск.

Казалось, выхода нет. Просто невероятно, глупо и несправедливо, чудовищно несправедливо, что два взрослых человека, желающие пожениться, не вправе этого сделать, хотя от их брака никому не станет хуже. Это ведь сугубо личное дело, и если люди могут сочетаться браком в море без мирового судьи и лицензий, как та пара на «Кентербери-Касл», наверняка есть такой же простой способ пожениться на суше, и он…

– Боже, ну конечно! – возбужденно выпалил Аш, вскакивая на ноги. – Рыжий Стиггинз! «Морала»! Как же я раньше не подумал об этом?

Рыжий вроде бы говорил, что отправляется в Карачи через несколько недель, и приглашал Аша присоединиться к нему. И если «Морала» еще не отплыла…

Задержавшись лишь на секунду, чтобы горячо обнять озадаченную миссис Виккари, он выбежал из ее гостиной, крича Кулураму, чтобы живо подал коня, и через десять минут любой, кому случилось находиться вне дома в самый жаркий час дня, мог увидеть некоего сахиба, скачущего во весь опор по залитой ослепительным солнечным светом дороге военного городка в сторону города.

Практичный и расчетливый гуджаратец, который вел дела капитана Стиггинза на полуострове, держал маленькую контору на улице рядом с Дарипурскими воротами. Он предавался обычному полуденному отдыху, когда к нему ворвался упомянутый сахиб и нетерпеливо осведомился, отплыла ли уже «Морала» в Карачи, и если нет, то когда она отплывает и откуда. На сей раз Ашу повезло: «Морала» еще не вышла в рейс, хотя собиралась выйти в самом скором времени – через день или два при благоприятном ходе событий и точно не позже конца недели. Судно стоит в Камбейском заливе, в его верхней оконечности, и если сахиб желает что-нибудь передать капитану…

Сахиб желал и был благодарен за предложение, ибо времени писать письма у него не оставалось.

– Скажите мистеру Стиггинзу, что я принимаю его приглашение: пусть он ждет меня завтра и ни в коем случае не отплывает без меня.

Предстояло еще многое сделать, а времени оставалось мало, потому что порт Камбей находился в добрых шестидесяти милях от Ахмадабада, и Аш поскакал обратно к своему бунгало с такой же головокружительной скоростью, с какой покинул дом миссис Виккари.

46

Капитан Стиггинз скреб мозолистым пальцем заросший медно-красной щетиной подбородок и задумчиво смотрел на Аша целых две минуты, обдумывая дело. Потом он медленно проговорил:

– Ну… не могу сказать, что я шибко похож на блестящего капитана парового пакетбота, да и старая «Морала» отнюдь не первоклассное пассажирское судно. Но тем не менее я полноправный хозяин этой посудины, и я не вижу, почему бы мне не сделать все то, что может сделать парень в сюртуке с медными пуговицами на борту какого-нибудь шикарного парохода.

– Так ты сделаешь это, Рыжий?

– Знаешь, сынок, я никогда прежде не занимался такими вещами, а потому не могу поручиться, что это будет иметь законную силу. Но полагаю, это твоя головная боль, а не моя. А поскольку мы с тобой друзья, я готов рискнуть головой и обвенчать вас… Тише, тише, придержи лошадей, сынок! Я сказал, что сделаю это в виде одолжения, но не собираюсь делать это здесь и сейчас. Ни ради тебя, ни ради кого-то другого я не стану притворяться, будто эта лужа – океан, так что тебе придется подождать, пока мы не окажемся достаточно далеко от суши и на полпути отсюда до Чахбара, ясно? Тогда запись в бортовом журнале будет выглядеть гораздо убедительнее. А по моему разумению, парень, тебе надобно сделать все возможное, чтобы эта твоя выходка выглядела делом вполне законным и честным. Таковы мои условия, сынок. Принимай их – или отказывайся от моих услуг.

– Где находится этот Чахбар, черт возьми?! Я думал, ты идешь в Карачи.

– Иду. На обратном пути. Планы изменились. Видимо, ты был слишком занят собственными проблемами и не заметил, что вот уже почти три года в стране свирепствует голод, особенно на юге. Вот почему я везу груз хлопка в Чахбар, расположенный на побережье Мекрана[47], а возвращаюсь с грузом зерна. Рейс длинноватый, но на обратном пути я могу высадить тебя на берег в любом угодном тебе месте. Ну как, ты согласен?

Аш надеялся жениться по возможности скорее, но понимал разумность доводов капитана Стиггинза, да у него и не было иного выбора, кроме как принять его условия. Они решили отложить церемонию бракосочетания до поры, когда Синд и устье Инда останутся далеко позади и «Морала» возьмет курс на север, к Рас-Джевану. Пока же Рыжий галантно предоставил свою каюту в распоряжение Анджали, а сам на все время плавания перебрался в каюту к своему помощнику, некоему Макналти. Впрочем, все трое мужчин (да и вообще все на борту, коли на то пошло) предпочитали спать на палубе, и только Анджали оставалась в каюте.

«Морала» могла похвастаться лишь четырьмя каютами, и, хотя каюта Рыжего, безусловно, была лучшей из них, она имела весьма скромные размеры и в это время года в ней было душно и жарко. Но первую часть путешествия Анджали безвыходно провела в ней, так как плохо переносила качку и сразу же свалилась с жестоким приступом морской болезни, продолжавшимся несколько дней, по прошествии которых они уже пересекли тропик Рака и поплыли по морю, испещренному пятнами ила, приносимого сюда течением Инда и остальных четырех больших рек Пенджаба.

Гулбаз, настоявший на том, чтобы сопровождать Аша, поначалу тоже тяжело недомогал, но довольно скоро привык к качке. Анджали же шла на поправку медленно. Ее продолжали мучить дурные сны, а поскольку днем кошмары казались менее страшными, она спала бо́льшую часть дня, а по ночам бодрствовала, держа две масляные лампы зажженными от заката от рассвета, даром что от них в тесной душной каюте становилось еще жарче.

Аш заботливо ухаживал за Джали и тоже взял за обыкновение спать днем, чтобы иметь возможность проводить с ней хотя бы часть ночи. Но, даже оправившись от морской болезни, она по-прежнему не обнаруживала склонности к разговорам и при любом, даже самом туманном и косвенном намеке на Бхитхор или события недавнего прошлого впадала в оцепенение и устремляла в пустоту прежний жутковатый остекленелый взгляд. Поэтому Аш ограничивался разговорами только о своих делах и планах на совместное будущее, однако он подозревал, что она не слышит и половины произносимых им слов, прислушиваясь к другим голосам.

Он несколько раз убедился в справедливости своего предположения, намеренно прерывая речь на полуфразе и обнаруживая, что Джали даже не заметила этого. Если он спрашивал, о чем она думает, Джали приходила в смятение и говорила: «Ни о чем», но однажды вечером, когда вопрос прозвучал внезапно и застал ее врасплох, она ответила: «О Шушиле».

Вряд ли Аш мог надеяться, что к настоящему времени Джали перестанет изводить себя мыслями о Шушиле, если он сам не сумел сделать этого. Но он молча встал и вышел из каюты, и через полчаса не Аш, а Гулбаз постучался к ней в дверь с ужином. Аш был занят другим делом.

Он пришел со своими проблемами к капитану Стиггинзу и, подбодренный крепчайшим капитанским бренди, изливал душу этому сочувственно настроенному джентльмену.

– Дело в том, что у нее сестра всегда стояла на первом месте, с самого начала, – горько объяснил Аш. – Раньше я считал, что я единственный, кого она по-настоящему любит, и что она осталась с Шу-Шу только из привязанности и сильного чувства долга. Но похоже, я ошибался. В свое время я пытался уговорить Джали бежать со мной, знаешь ли, но она отказалась из-за Шу-Шу… Господи, как я возненавидел самый звук этого имени!

– Ты ревновал, ясное дело, – кивнул Рыжий.

– Ну конечно. А ты бы не ревновал на моем месте? Черт побери, Рыжий, я любил ее! И по-прежнему люблю и буду любить всегда. Если бы не ее сестрица!..

– Но теперь бедняжка умерла, и у тебя больше нет причин для ревности, – успокаивающе заметил Рыжий.

– Очень даже есть, ведь и сейчас – а в действительности сейчас больше, чем когда-либо, – она стоит между нами. Говорю тебе, Рыжий, она с таким же успехом могла бы находиться здесь, на корабле, выжимая из Джали последние соки, плача, хныча, требуя сочувствия и внимания, как она всегда делала. Иногда я готов поверить, что призраки действительно существуют и что призрак Шушилы последовал за нами сюда и всячески старается отнять у меня Джали.

– Не болтай ерунды! – раздраженно рявкнул капитан. – В жизни не слышал такого вздора. Призраки, ну прямо! Чего еще придумаешь? – Он пододвинул бутылку к Ашу. – Лучше хлебни-ка еще бренди, сынок. Тебе не повредит хорошенько напиться для разнообразия и утопить все печали в спиртном. У меня такое впечатление, что в последнее время ты слишком крепко задраивал свои люки. Тебе пойдет на пользу, коли ты их отдраишь и маленько проветришься. Негоже держать все в душе так долго, чтобы под конец начать ревновать к бедной девчонке, которая давно умерла. Это вредно для здоровья.

– Да нет, дело не в этом, – сказал Аш, снова наполняя стакан неверной рукой. – Ты не понимаешь, Рыжий. Именно потому, что она умерла, я боюсь… я боюсь…

Его зубы застучали о край стакана, когда он глотнул неразбавленного спирта.

– Чего ты боишься? – нахмурившись, осведомился Рыжий. – Что твоя Джали не забудет свою сестру? Так разве ж это плохо? Если бы она забыла, ты наверняка счел бы ее бессердечной особой – и был бы прав. Дай бедной девушке немного времени, и ты увидишь, что тебе нечего бояться: рано или поздно она непременно перестанет горевать.

Аш осушил стакан и снова потянулся за бутылкой, раздраженно заметив, что, разумеется, она перестанет горевать когда-нибудь и что, конечно же, он не надеется, что она забудет сестру. Он боится не этого.

– Тогда чего же?

– А вдруг она не сможет забыть, что именно я убил Шушилу?

– Что ты сделал? – воскликнул Рыжий, глубоко потрясенный.

– Разве я не говорил тебе? Я застрелил ее.

Аш объяснил, почему так получилось, и Рыжий, прежде чем ответить, немного помолчал, тяжело дыша, и проглотил солидную порцию бренди. Наконец он высказал свое мнение, но оно мало утешило Аша.

– Трудно представить, что еще ты мог сделать, – задумчиво произнес капитан Стиггинз. – Но я тебя понимаю. В то время, видимо, она думала лишь о том, как избавить младшую сестру от мучительной смерти в огне. Теперь же, когда все осталось позади, она, наверное, винит себя за то, что не дала девушке поступить сообразно ее желанию, а тебя – за то, что ты выступил в роли палача, так сказать.

– Да. Именно этого я и боюсь. Тогда она была полна непреклонной решимости. Она умоляла меня сделать это. Но сейчас… сейчас я думаю, что она была не в своем уме. Она помешалась от горя, и, оглядываясь назад, я не уверен, что и сам я находился во вполне вменяемом состоянии. Наверное, все мы плохо соображали… но Джали пришлось гораздо тяжелее, чем остальным, ведь Шу-Шу значила для нее больше всех на свете и она не могла вынести мысль о страшных муках, какие предстоит претерпеть ее сестре. Она хотела, чтобы я застрелил ее прежде, чем языки пламени подберутся к ней, и я сделал это. Мне не следовало этого делать, и я безумно жалею о своем поступке, ибо я коварно лишил Шу-Шу возможности стать святой. А теперь, боюсь, Джали при виде меня всякий раз вспоминает, что именно я убил ее дорогую сестру.

– Чушь собачья! – грубо выпалил Рыжий.

– О, я не хочу сказать, что она винит меня в убийстве. Она прекрасно понимает: я сделал это только для нее и, будь моя воля, мне не пришло бы в голову рисковать нашими жизнями, задерживаясь там в ожидании удобного момента, чтобы застрелить несчастную. Но как бы ясно она ни понимала это умом, в глубине души она знает: мне было наплевать на Шу-Шу. И в этом-то все и дело.

– Да, понимаю, – задумчиво проговорил Рыжий. – Если бы ты любил девушку и пошел на такой шаг по этой причине – из любви к ней, так сказать, – тогда бы не имело особого значения, что ты… гм… убил ее.

– Вот именно. Но я ее не любил. Ты скажешь, я просто ревновал, но дело было не только в ревности: меня бесило влияние, которое она имела на Джали. И мне кажется, сейчас Джали вспоминает о том, как плохо я к ней относился, добавляет это ко всему прочему и понимает, что, независимо от своей воли, уже не в силах относиться ко мне как прежде. Ее трудно винить. Хотя я по-прежнему не вижу, что еще можно было сделать, меня ни на минуту не оставляют сожаления, что я застрелил эту чертову Шу-Шу! И если я испытываю такие чувства, то почему бы Джали не чувствовать то же самое? Боже, ну и дела! Давай откупорим еще одну бутылку, Рыжий. Я хочу последовать твоему совету и напиться.

Они оба изрядно напились. Правда, Рыжий, более привычный к спиртному, не так сильно, как Аш. И видимо, совет оказался стоящим, а может, дело в справедливости изречения «Признание облегчает душу», но впоследствии Аш почувствовал себя значительно спокойнее и стал меньше волноваться по поводу будущего, хотя уже не повторял прежней ошибки и не спрашивал Джали, о чем она думает. Она все еще оставалась болезненно худой и очень бледной, но это обстоятельство Аш относил на счет страшной духоты в каюте Рыжего. Он не сомневался, что, когда они поженятся и Джали, поддавшись на его уговоры, станет выходить на палубу, на свежий воздух, ее здоровье непременно поправится, а вместе с ним и настроение.

Они сочетались браком через два часа после того, как побережье Синда скрылось из виду и «Морала» взяла курс на Рас-Джеван и Чахбар. Церемония состоялась в два тридцать пополудни в маленькой, тесной кают-компании. Свидетелями стали помощник капитана Энгус Макналти (он был родом из Данди и высказал осторожное предположение, что он, возможно, пресвитерианин) и старый друг Рыжего Хаим Эфраим, пожилой еврей из Кача, который имел деловые интересы в Персии и договорился доплыть с капитаном Стиггинзом до Чахбара. Сам Рыжий называл себя вольнодумцем, что бы он ни подразумевал под этим, но по случаю бракосочетания он надел свой лучший костюм и говорил голосом столь серьезным и проникновенным, что Гулбаз, наблюдавший за короткой церемонией от двери, исполнился уверенности, что капитан «Моралы» в частной жизни является чрезвычайно мудрым и благочестивым гуру.

Праведный мусульманин, Гулбаз томился дурными предчувствиями. Но он не стал ничего говорить, поскольку было уже слишком поздно. Слишком поздно стало с того самого дня, когда хаким из Каридкота и его толстый слуга подъехали на наемной двуколке к бунгало сахиба и он, Гулбаз, не сумел отослать незваных гостей прочь. Эта индусская вдова была совсем не такой женой, какую он ожидал увидеть рядом со своим сахибом, а кроме того, он не одобрял смешанных браков точно так же, как Кода Дад-хан или мистер Чедвик. Вдобавок Гулбаза нисколько не радовала перспектива объяснять Коде Даду и его сыновьям, почему все так получилось и какое участие он сам принимал в этой истории, хотя он совершенно не представлял, как можно было отказать сахибу в помощи или вообще помешать ему отправиться в Бхитхор. Тем не менее сегодня он вознес свои собственные молитвы о безопасности, благополучии и счастье жениха и невесты и попросил Всемогущего даровать им долгую жизнь и много сильных сыновей.

Анджали, в прошлом набожная индуска, уже несколько лет не молилась, придя к мысли, что либо богов не существует, либо они отвернулись от нее по каким-то своим причинам (возможно, из-за ее смешанной крови). Не молилась она и сейчас, а вместо свадебного платья на ней была чадра. Впрочем, это обстоятельство никому из присутствующих не показалось странным, потому что западные невесты по традиции носят белое и идут к алтарю с закрытым вуалью лицом, а на Востоке вдовий траур не черного цвета, а белого.

С одного бока этого одеяния Аш сделал небольшой разрез, чтобы можно было взять Джали за руку. Все остальное скрывалось под чадрой, и присутствовавшие на свадьбе гости не видели ничего, кроме этой маленькой квадратной ладони. Но как ни странно, все они на основании одного только этого свидетельства тут же уверились, что невеста лейтенанта Пелам-Мартина – женщина редкой красоты и очарования. Они также не сомневались, что она говорит и понимает по-английски: Аш научил Джали нескольким словам, которые положено говорить невесте, и, когда настало время, она произнесла их тихим внятным голосом, воспроизведя интонацию столь точно, что любой человек, ничего о ней не знающий, запросто предположил бы, что под дешевой хлопчатобумажной чадрой скрывается благовоспитанная добропорядочная мисс.

Аш не догадался купить в Ахмадабаде кольцо, а сам он не носил печатки, поэтому он взял часть часовой цепочки и, соединив концы, получил тонкое колечко из золотых звеньев. Его-то он и надел на палец Анджали: «Этим кольцом я обручаюсь с тобой…» Церемония, сделавшая Анджали его женой, продолжалась менее десяти минут. После того как все закончилось, Джали вернулась в свою каюту, а Аш остался пить вино, выставленное Рыжим, и принимать поздравления и добрые пожелания.

День выдался чрезвычайно жаркий, и, даже несмотря на морской ветер, температура в кают-компании была выше тридцати градусов, но к вечеру она должна была упасть, и, когда сгустится темнота, полуют станет прохладным и приятным местом для первой ночи медового месяца, если, конечно, Анджали согласится покинуть каюту.

Аш надеялся, что уговорить ее не составит особого труда. Сам он не собирался париться в каюте. Джали пора уже перестать горевать о смерти Шушилы, пора обратить взгляд в будущее, а не в прошлое и осознать наконец, что хватит уже скорбеть. Скорбь не возвращает мертвых к жизни, и ей не в чем себя упрекнуть. Она сделала для Шу-Шу все, что могла, а теперь должна утешиться этим и найти в себе мужество оставить в прошлом черные годы и возлюбленный призрак младшей сестры.

Для начала Аш попросил Рыжего предоставить в их распоряжение полуют над его каютой, и сей благожелательный человек не только согласился сделать это, но и распорядился отгородить палубу полуюта парусиновыми полотнищами для большей уединенности, а также натянуть над ней тент, который бы днем давал тень, а ночью защищал от росы.

Аш ожидал, что новобрачная станет возражать против предложения покончить с затворничеством, и приготовился всячески уговаривать и упрашивать ее. Однако в этом не возникло необходимости. Анджали согласилась проводить бо́льшую часть дня на палубе, а не в каюте, но согласилась с равнодушием, свидетельствовавшим о полном отсутствии интереса к происходящему. У Аша вдруг создалось жутковатое впечатление, что она поглощена какими-то своими мыслями и что грядущая ночь – их первая брачная ночь – не имеет для нее особого значения: просто очередная ночь, и какая разница, проведет она ее вместе с ним на палубе или одна в каюте? На какой-то ужасный миг он по-настоящему испугался, что, будь у нее выбор, Джали предпочла бы последнее, и он не осмелился спросить у нее, так это или нет, страшась возможного ответа.

Уверенность Аша в своей способности заставить ее забыть прошлое и снова стать счастливой испарилась, и неожиданно для себя он снова задался вопросом: любит ли она его хоть сколько-нибудь, или же события последних нескольких лет истребили в ней любовь, как ветер и вода истачивают незыблемую с виду скалу? Внезапно он понял, что не знает ответа, и, устрашенный сомнениями, отвернулся от Джали и неверной поступью вышел из каюты. Остаток дня он провел в одиночестве на полуюте, глядя на медленно движущиеся тени парусов и содрогаясь при мысли о грядущей ночи: а вдруг она отвергнет его или отдастся ему без любви, что еще хуже?

К часу заката ветер посвежел, умеряя солоноватый дневной зной. По мере того как море темнело и небо меняло цвет с зеленого на фиолетовый, а потом на густо-синий, пена под водорезом начала фосфоресцировать, а натянутые парусиновые полотнища стали серо-стальными на фоне блистающего звездного неба. Гулбаз с каменным лицом принес на полуют поднос с ужином, а позже расстелил широкий толстый рисай на палубе под навесом, положил на него несколько подушек и сообщил бесстрастным тоном, что рани-сахиб, то есть мэм-сахиб, уже поела и будут ли у сахиба еще какие-нибудь распоряжения?

У сахиба таковых не имелось, и Гулбаз, налив кофе в медную кружку, удалился с почти нетронутым подносом. Корабельный колокол пробил очередную вахту, и откуда-то снизу Рыжий, его помощник и старый Эфраим пьяным хором проревели «доброй ночи», после чего Макналти добавил еще несколько слов, которых Аш не разобрал, но которые, похоже, изрядно развеселили его товарищей. Вскоре их хохот стих, а потом постепенно замер и гул голосов, доносившийся с кормы, где коротали вечер матросы-индийцы, и в ночи воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом моря да монотонным скрипом дерева, пеньки и туго натянутой парусины.

Аш долго сидел, прислушиваясь к этим звукам. Он не хотел уходить с полуюта, потому что по-прежнему не знал, как его примет жена, и безумно боялся встретить отпор. Сегодня сбылась его заветная мечта, и эта ночь должна была стать счастливейшим моментом его жизни. Однако он сидел здесь, терзаясь сомнениями, мучась неуверенностью и томясь страхом, какого не испытывал никогда прежде, ведь если Джали отвергнет его, это будет означать конец всему – последнюю и окончательную победу Шушилы.

Пока Аш колебался, собираясь с духом, он вдруг вспомнил, как Уолли декламировал строки, написанные два века назад одним из его многих героев, Джеймсом Грэмом, маркизом Монтрозом: «Боится он своей судьбы, его заслуги – вздор. Он не получит без борьбы победу иль позор…»

Аш криво улыбнулся, приветственно вскинул руку и сказал вслух, как если бы друг находился здесь собственной персоной:

– Ладно. Я спущусь вниз. Но боюсь, мои заслуги – вздор.

После свежего ночного воздуха маленькая, ярко освещенная каюта показалась нестерпимо жаркой и насквозь пропитанной запахом керосина. Анджали стояла у открытого иллюминатора, глядя на мерцающее великолепие фосфоресцирующего моря, и не услышала щелчка дверной щеколды. Что-то в ее позе – в наклоне головы и в линии длинной черной косы – так сильно напомнило Ашу маленькую девочку Каири-Баи, что почти непроизвольно он назвал ее детским именем, прошептав чуть слышно:

– Каири…

Анджали резко повернулась к двери, и в глазах у нее мелькнуло выражение, которое нельзя было спутать ни с каким другим. В следующий миг оно исчезло, но Аш успел увидеть его и узнать: это был дикий ужас. Точно такое же выражение он видел однажды в глазах Дилазах-хана – вора, предателя и в прошлом солдата Корпуса разведчиков. А позже, одной лунной ночью три года назад, видел его в безумном взгляде Биджурама, и совсем недавно – в вытаращенных от ужаса глазах шестерых связанных слуг с заткнутыми ртами, сидевших в чатри в Бхитхоре.

Увидеть сейчас такое выражение в глазах Анджали было все равно что подвергнуться яростной атаке с совершенно неожиданной стороны, и сердце у Аша оборвалось и кровь отхлынула от лица.

Лицо самой Анджали посерело от страха, и она проговорила, с трудом шевеля губами:

– Почему ты назвал меня так? Ты никогда… – Голос у нее пресекся, и она схватилась руками за горло, словно ей трудно было дышать.

– Наверное, потому, что ты напомнила мне ее, – медленно сказал Аш. – Прости меня. Я должен был помнить, что тебе не нравилось, когда я называл тебя этим именем. Я не подумал.

Анджали потрясла головой и бессвязно пролепетала:

– Нет. Нет, дело не в этом… Я не возражаю… Просто… Ты заговорил так тихо, и мне показалось… мне показалось, что это…

Она запнулась и умолкла, и Аш спросил:

– Ты подумала – это кто?

– Шушила, – прошептала Анджали.

Тихо плещущая за иллюминатором вода словно подхватила напевные шипящие звуки этого имени и принялась повторять снова и снова: Шушила, Шушила, Шушила… Внезапно в душе Аша вскипела лютая ярость, и он с грохотом захлопнул за собой дверь, в два шага пересек каюту, схватил жену за плечи и тряхнул с такой силой, что она задохнулась.

– Не смей произносить при мне это имя, – сквозь зубы процедил Аш. – Ни сейчас, ни когда-либо впредь! Ты поняла? Оно мне осточертело! Пока твоя сестра была жива, мне приходилось стоять в стороне и смотреть, как ты жертвуешь ради нее собой и нашим будущим, но и после ее смерти ты, похоже, по-прежнему полна решимости отравить нашу жизнь, беспрестанно думая, тоскуя и скорбя о ней. Она умерла, но ты отказываешься признать это. Ты не желаешь отпускать ее, так ведь? – Он в бешенстве оттолкнул Анджали, которой пришлось схватиться за стенку, чтобы не упасть, и прохрипел: – Отныне ты дашь бедной девушке упокоиться с миром и прекратишь призывать ее. Теперь ты моя жена, и будь я трижды проклят, если соглашусь делить тебя с Шу-Шу! Мне не нужны в постели две женщины, каждая из которых – призрак, а потому решай здесь и сейчас: я или Шушила. Ты не можешь жить с нами обоими. И если Шу-Шу по-прежнему значит для тебя гораздо больше, чем я, или если ты винишь меня в том, что я убил ее, тогда тебе лучше вернуться к своему брату Джоти и забыть, что ты вообще знала меня, не говоря уже о том, что вышла за меня замуж.

Анджали смотрела на него так, словно не верила своим ушам, а когда к ней вернулся дар речи, она, задыхаясь, проговорила:

– Значит, вот что ты думаешь!

И начала смеяться. Пронзительный истерический смех сотрясал ее изможденное тело так же сильно, как недавно сотрясали руки Аша, и он все продолжался, продолжался… пока Аш, испуганный истерикой, не отвесил ей пощечину. Тогда она умолкла, дрожа мелкой дрожью и хватая ртом воздух.

– Извини, – отрывисто сказал Аш. – Не стоило этого делать. Но я не хочу, чтобы ты уподоблялась своей истеричной сестре, точно так же как не хочу, чтобы ты делала из нее священного идола.

– Ты дурак! – выдохнула Анджали. – Дурак! – Она подалась к нему. Глаза ее утратили прежнее безучастное выражение и горели презрением. – Неужели ты не разговаривал ни с кем в Бхитхоре? Тебе следовало бы поговорить и узнать правду. Не сомневаюсь, об этом болтали на всех базарах. А даже если нет, хаким-сахиб наверняка все знал или, по крайней мере, подозревал. И все же ты – ты! – решил, что я горюю о ней!

– Тогда о ком же? – резко спросил Аш.

– Да о себе самой. О своей слепоте и глупости, не позволявшей мне видеть очевидное, и о своем самомнении, заставлявшем меня считать, что я для нее незаменима. Ты не представляешь, каково мне пришлось… и никто не в силах представить. Когда Гита умерла, у меня не осталось никого, кому я могла бы доверять, совсем никого. Иногда мне казалось, что я сойду с ума от страха, и несколько раз я пыталась покончить с собой, но мне не давали – она не хотела, чтобы я умерла: это был бы слишком легкий выход. Однажды ты предупредил меня, чтобы я никогда не забывала, что она дочь нотч. Но я не пожелала тебя слушать. Я не верила…

Голос у нее пресекся. Аш взял ее за руки, подвел к ближайшему креслу, усадил в него и принес ей чашку воды. Он стоял рядом, пока она пила, а потом сел на край койки напротив нее и спокойно сказал:

– Мне и в голову такое не приходило. Похоже, мы совершенно неправильно понимали друг друга. Расскажи мне все, ларла.

47

Это была долгая и мерзкая история, и, слушая ее, Аш уже не удивлялся, что вдова, которую он похитил из Бхитхора, так мало похожа на невесту, которую он сопровождал туда двумя годами ранее.

Ибо он оказался прав насчет Шушилы. Она действительно показала себя истинной дочерью Джану-рани – бывшей нотч, которая не останавливалась ни перед чем, чтобы добиться своего, и без малейших угрызений совести устраняла любого, кого считала помехой на своем пути.

Анджали рассказала обо всем так, словно с самого начала разгадала Шушилу, хотя в действительности дело обстояло иначе.

– Видишь ли, – начала она, – я поняла это уже под конец. Но многие вещи прояснились для меня только после побега из Бхитхора, когда я пряталась в лачуге за твоим бунгало и у меня не было иных занятий, кроме как сидеть и думать – и вспоминать. Вероятно, теперь мне известно все, и если я рассказываю свою историю так, словно я знаю мысли и слова Шушилы, а также прочих людей, с которыми почти или совсем не общалась, я не так уж грешу против истины. В определенном смысле я действительно все знала, ведь в зенане, где повсюду глаза и уши и слишком много длинных языков, почти ничего нельзя утаить. Гита, две мои камеристки и одна бхитхорская служанка, тоже желавшая мне добра, рассказывали мне обо всем, что слышали. А та гнусная мегера, которую ты оставил в чатри связанной и с заткнутым ртом, обожала сплетничать и непременно сообщала мне все, чем надеялась причинить мне боль. Но я не могла заставить себя плохо думать о Шушиле… не могла. Я считала, что она понятия не имеет о вещах, которые творятся от ее имени, и не сомневалась, что они делаются по приказу раджи, без ее ведома или согласия. Я полагала, что женщины, желающие мне добра, ошибаются, а мои зложелательницы все придумывают, чтобы помучить меня, и потому не слушала ни первых, ни вторых. Но в конце концов… в конце концов я поверила. Сама Шушила – моя сестра! – все сказала мне. Что касается раджи, то здесь я тоже должна была предвидеть, как все повернется, потому что уже видела такое прежде, но тогда на месте раджи был наш брат Нанду. Кажется, я тебе рассказывала. Нанду грубо обращался с Шушилой, и все думали, что она его возненавидит. Но она привязалась к нему всем сердцем, так сильно, что порой ее слепая преданность немного задевала меня и я стыдилась своих недостойных чувств. Однако это ничему меня не научило. Когда она влюбилась до беспамятства в порочное, развратное, источенное болезнями существо – своего мужа, я не могла понять этого, хотя безмерно обрадовалась за нее и, не задумываясь о возможных последствиях, от души благодарила богов, позволивших ей обрести счастье в браке, которому она отчаянно противилась и которого безумно страшилась.

– В том, что касается твоей сводной сестры, я готов поверить всему, – сказал Аш, – но только не тому, что она полюбила раджу. Вероятно, она притворялась.

– Нет. Ты не понимаешь. Шушила ничего не знала о мужчинах, а потому не могла верно судить о них. Да и как иначе, если, кроме своего отца, своих братьев Нанду и Джоти да своего дяди, с которым встречалась очень редко, из мужчин она прежде видела лишь двух евнухов зенаны, старых и жирных? Она знала одно: священный долг каждой женщины – во всем подчиняться мужу, почитать его, как бога, выполнять все его желания, нарожать ему много детей и угождать ему в постели, чтобы он не обратился к женщинам легкого поведения. В последнем отношении, насколько мне известно, Шушилу по распоряжению Джану-рани наставляла знаменитая куртизанка, чтобы она не разочаровала своего супруга, когда выйдет замуж. Возможно, именно это пробудило в ней сладострастие, о котором я не подозревала, или же оно было присуще ей от рождения, но скрывалось от меня. Так или иначе, оно в ней было… Я бы в жизни не поверила, что мужчина вроде раджи, предпочитающий женщинам юношей и мальчиков, сумеет удовлетворить Шушилу. Однако, по всей видимости, он сумел, ибо с первой же брачной ночи она всецело предалась ему – сердцем, душой и телом. И хотя я не знала этого, с той самой ночи она возненавидела меня, ведь я тоже была его женой, а евнухи, желавшие нас поссорить, по секрету сообщили ей, что раджа падок на высоких женщин, так как они больше похоже на мужчин, и что он отзывался обо мне благосклонно. Это было неправдой, но возбудило в ней ревность. Несмотря на то что Шушила обращалась со мной как с парией, чье прикосновение оскверняет, и не желала ни видеться, ни разговаривать со мной, она стала бояться, как боялась и я сама, что однажды раджа может переменить свое отношение ко мне и лечь со мной – пусть единственно из желания причинить ей боль или потому, что слишком сильно напьется либо обкурится гашиша.

Первый год был самым тяжелым. Хотя Анджали не надеялась на счастье в новой жизни, она совершенно не ожидала, что Шушила восстанет против нее. Она пыталась убедить себя, что это явление временное и, когда первый пыл страсти к мужу угаснет, Шу-Шу непременно увидит, что ее обожаемый кумир – всего лишь немолодой развратник, погрязший в пороке и способный на поступки, которые сочли бы неприемлемыми даже закоренелые преступники, если бы их совершала не столь высокопоставленная особа.

Но Анджали никогда по-настоящему не понимала Шушилу. Она никогда не анализировала поведение сестры, а просто любила ее с того самого дня, когда впервые взяла на руки плачущую малышку, которую поручили ее опеке, поскольку родная мать питала к нежеланной дочери отвращение и не желала ею заниматься. Для Анджали любовь не была чем-то таким, что можно дать на время, а потом отнять или предлагать в надежде на награду. Это был дар – часть сердца, отданная по доброй воле и предполагавшая безусловную преданность, потому что любовь и преданность нераздельны.

Анджали всегда хорошо видела недостатки Шушилы, но бо́льшую их часть приписывала вредному влиянию глупых и льстивых обитательниц зенаны, а остальные – нервному характеру и слабому здоровью девочки, а потому не винила Шу-Шу и не понимала, что в ней таятся семена зла, способные однажды дать пышные всходы.

Безумная страсть, столь неожиданно разбуженная раджой в юной жене, стала питательной средой для этих семян: они проросли и пустили побеги, которые разрослись со страшной скоростью, за ночь превратившись в чудовищные заросли, как бывает с отдельными видами сорной травы и поганок после первого муссонного ливня. Перед лицом новой и всепоглощающей страсти всякая память о любви, нежности и сочувствии, какие Анджали щедро изливала на свою маленькую сводную сестру в течение многих лет, бесследно исчезла, начисто смытая безобразной приливной волной ревности.

Раджа и все придворные советники, которые прежде поддерживали своего правителя в попытках уклониться от брака с полукровкой, а теперь – вместе с женщинами зенаны, евнухами и дворцовыми слугами – возмущались тем, что ее возвели в звание рани, и завидовали ее влиянию на первую жену, объединились, чтобы унижать и оскорблять ее, и жизнь Анджали стала поистине невыносимой.

Был отдан приказ, запрещавший Каири-Баи впредь покидать свои комнаты или являться в покои первой рани без особого вызова. Упомянутые комнаты представляли собой две крохотные темные каморки без окон, с дверями, выходящими во внутренний дворик площадью менее десяти футов, огражденный высокой стеной. Все драгоценности у нее забрали вместе с большей частью приданого, и взамен блестящих сари из шелка и газа она получила дешевые тряпки, какие носят лишь бедные женщины.

Все средства были хороши в борьбе против бедной девушки, которая отправилась в Бхитхор по требованию Шушилы и единственная вина которой заключалась в том, что она тоже была женой раджи. Анджали следовало прятать от глаз последнего, а ее наружность (малопривлекательную, по всеобщему мнению, но у мужчин порой бывают странные вкусы) надлежало испортить, заморив несчастную голодом и превратив в изможденную старообразную женщину. Ее категорически запрещалось называть рани, а чтобы верная старая Гита и две ее личные служанки из Каридкота не выказывали ей слишком много любви и преданности, их у нее забрали, а взамен приставили к ней Промилу Деви, то самое бездушное существо, которое Аш видел в чатри связанным и с кляпом во рту.

Промила исполняла обязанности скорее тюремщика и шпиона, нежели прислуги, и именно она доложила, что две служанки и дай Гита по-прежнему тайком навещают полукровку и приносят ей дополнительную пищу. Всех троих подвергли жестокой порке, после которой даже верная старая Гита больше не смела приближаться к комнатам Анджали. Потом Шушила забеременела, и какое-то время она столь сильно радовалась и ликовала, что снова превратилась в прежнюю Шу-Шу и вызывала к себе сводную сестру всякий раз, когда чувствовала усталость или недомогание, и держалась так, словно отношения между ними не прерывались. Но это продолжалось недолго…

Через несколько недель у нее случился выкидыш после сильнейшего приступа желудочной колики, вызванного тем, что она объелась манго.

– Она всегда была жадной до манго, – объяснила Анджали. – По приказу отца с равнин каждый год присылали плоды, собранные еще зелеными и уложенные в огромные корзины с соломой, и Шу-Шу никогда не могла дождаться, покуда они дозреют. Потом у нее ужасно болел живот, и она орала, визжала и винила в своем желудочном расстройстве все, что угодно: прогорклое гхи, недоваренный рис, – но только не манго.

Теперь Шушила снова объелась любимыми фруктами и в результате потеряла желанного ребенка. Она, конечно, понимала, что сама виновата, но не хотела признать этого, а поскольку на сей раз последствия жадности оказались гораздо более страшными, чем преходящая боль в животе, она не стала винить в случившемся некачественную или плохо приготовленную еду, но убедила себя, что какой-то завистник пытался ее отравить. «А кто еще мог пойти на такое, кроме второй жены, Каири-Баи?» – нашептывали ей бхитхорские женщины, опасаясь, как бы подозрение не пало на одну из них.

– К счастью, в то время я не имела возможности притронуться к ее пище или питью, – сказала Анджали. – Шу-Шу со своими придворными дамами уехала на три дня в Жемчужный дворец на берегу озера и не взяла с собой ни меня, ни старую Гиту, так что обвинить нас с ней было никак нельзя. Но двум моим служанкам повезло меньше: они сопровождали Шушилу и помогали отбирать и мыть плоды манго, собранные в роще на территории дворца. Вдобавок обе они были родом из Каридкота и приехали в Бхитхор в качестве моей личной прислуги, а потому бхитхорские женщины – вероятно, боясь обвинений раджи в том, что они позволили его жене съесть недозрелые манго в такое время, и надеясь отвести от себя его гнев, – сплотились и возложили вину на чужеземок.

Шушила, обезумевшая от боли, горя и разочарования, поверила клеветницам и приказала отравить обеих женщин.

– Об этом мне сообщила Промила, – сказала Анджали. – Но во всеуслышание было объявлено, что они умерли от лихорадки, и я постаралась поверить, что это правда, – заставила себя поверить. Мне было гораздо легче думать, что Промила лжет, чем знать, что Шу-Шу способна на такое злодейство.

Саму Анджали изгнали в один из маленьких домов в королевском парке, где она жила практически в заточении, лишенная всяких удобств и вынужденная сама готовить себе скудную пищу. При этом был пущен слух, будто она сама захотела остаться там, боясь заразиться лихорадкой, от которой умерли ее служанки.

В конце осени Шушила снова понесла. Но на сей раз ее радость омрачал страх потерять второго ребенка, ибо первые месяцы второй беременности сопровождались головными болями и утренней рвотой. Она мучилась тошнотой, изнемогала от тревоги – и остро нуждалась в утешении и поддержке, которых не приходилось ждать от мужа. Странная страсть раджи к прекрасной жене еще не остыла, но он терпеть не мог чужих хворей и предпочитал держаться подальше от Шушилы, когда ей нездоровилось, вследствие чего к ее страху потерять ребенка прибавился страх потерять расположение супруга. Измученная недомоганием и тревогой, она по привычке обратилась за помощью к сводной сестре, и Анджали вернули во дворец и снова поставили перед необходимостью выступать в роли утешительницы и защитницы, словно ничего не случилось.

Она старалась изо всех сил, по-прежнему считая, что во всех ее бедах повинен раджа и что, даже если Шушиле кое-что известно об этом, она не осмеливается открыто принять сторону старшей сестры из опасения разгневать мужа и спровоцировать еще более суровое обращение с ней. Гита тоже снова стала пользоваться благосклонностью первой рани, как будто недавней опалы вовсе не было. Но старая женщина не радовалась знакам расположения, выказываемым ей. Она не забыла, что после выкидыша, случившегося в результате желудочных колик, ее обвинили в попытке отравления. Долгий опыт акушерской практики подсказывал ей, что вторая беременность Шушилы-Баи не продлится долго, и Гита смертельно боялась, что ей прикажут назначить рани средство от головной боли или мучительных приступов дурноты. Когда наконец такой приказ последовал, она приняла все возможные меры предосторожности, чтобы защитить и себя, и Анджали.

– Гита велела мне притвориться, – сказала Анджали, – будто я очень ею недовольна и не желаю с ней знаться, чтобы потом никто не мог заявить, будто мы с ней состояли в сговоре. Она также предупредила меня, чтобы я ни в коем случае не притрагивалась к пище и питью, которые приносят моей сестре, и я ее послушалась, потому что к тому времени тоже начала бояться.

Чтобы обезопасить себя, Гита отказалась пользоваться лекарственными травами и снадобьями из собственных запасов, но неизменно требовала свежие и заботилась о том, чтобы их толкли, растирали и готовили другие женщины, причем на виду у всей зенаны. Но это ей не помогло.

Как она и предвидела, произошел второй выкидыш. И как прежде, Шушила бесновалась, рыдала и искала виноватого, а бхитхорские женщины, пытаясь найти козла отпущения, говорили о яде и порче. Они с удовольствием обвинили бы полукровку и таким образом угодили бы радже, дав ему повод избавиться от нее, но Гита и Анджали слишком хорошо сыграли свои роли. Их вражда ни у кого не вызывала сомнений и слишком часто обсуждалась. Поэтому обвинили одну только Гиту.

Несмотря на все принятые меры предосторожности, старая дай была обвинена в том, что вызвала второй выкидыш своими снадобьями, и той же ночью убита Промилой Деви и одним из евнухов, которые отнесли ее хилое тело на крышу и сбросили вниз, чтобы создать видимость несчастного случая.

– Но я узнала об этом гораздо позже, – сказала Анджали. – Тогда мне сообщили, что она упала с крыши и что это был несчастный случай. И я поверила, ибо даже Промила говорила так…

На следующее утро полукровку снова отослали из дворца, якобы по собственной ее просьбе. Ее известили, что ей разрешено на время удалиться в Жемчужный дворец, и действительно отвезли туда, для того чтобы заточить в маленькой подземной комнате.

– Я провела там почти год, – прошептала Анджали, – и все это время видела лишь двух человек: Промилу, свою тюремщицу, и мехтарани[48], которой было запрещено разговаривать со мной. Я не видела ни неба, ни солнечного света и никогда не ела досыта. Я постоянно была голодной – такой голодной, что съедала до последней крошки всю пищу, какую мне давали, даже если она была настолько протухшей и испорченной, что потом мне становилось плохо. Все месяцы, проведенные там, я оставалась в одежде, в которой меня забрали из зенаны, и никакой другой мне давали. У меня не было воды, чтобы постирать свои вещи, которые истрепались, изорвались и дурно пахли… как и мои волосы, и все тело. Только когда шли дожди, я могла частично смыть с себя грязь, – тогда сточные канавы переполнялись, и вода заливала дворы, затекала в мою камеру и покрывала пол на несколько дюймов, а потому я могла вымыться. Но когда дожди кончились, вода высохла, а… а зима выдалась очень холодной…

Она сильно задрожала, словно до сих пор мерзла, и Аш услышал, как у нее застучали зубы.

К началу февраля Анджали потеряла счет времени. Она начала утрачивать надежду и впервые стала сомневаться насчет Шушилы и спрашивать себя, забыла ли о ней сводная сестра или же предпочитает не знать, что с ней случилось. Она ведь наверняка может сделать что-нибудь! Но с другой стороны, у Шу-Шу дурная наследственность: ее мать организовала убийство собственного мужа и своей соперницы, четвертой жены раджи, а ее брат Нанду совершил матереубийство. Неужели Шушила тоже способна на зло? Анджали не могла заставить себя поверить в такое: в конце концов, Джоти тоже был ребенком нотч, хотя он явно пошел в отца. Однако сомнения не отступали, возвращались снова и снова и мучили Анджали, как ни старалась она прогнать их…

К ней в камеру не приходило никаких известий из внешнего мира: Промила Деви разговаривала с ней крайне редко, а мехтарани вообще никогда не разговаривала. Посему Анджали не знала, что сводная сестра снова зачала и что на сей раз имелись все основания надеяться на счастливый исход беременности: головные боли и приступы тошноты не повторились, и, когда плод начал шевелиться, женщины зенаны с уверенностью предсказали благополучные роды, а жрецы и прорицатели поспешили заверить раджу, что все приметы указывают на сына. Промила также ни словом не обмолвилась о болезни раджи и о том, что все усилия придворных лекарей не дали результата и первая рани послала за хакимом своего дяди, Гобиндом.

Только когда Анджали внезапно перевели обратно в ее комнаты в городском дворце, она узнала все эти новости и задалась вопросом: не обязана ли она своим освобождением предстоящему прибытию Гобинда, а вовсе не перемене настроения раджи? Личному лекарю ее дяди наверняка велено справиться о здоровье и благоденствии обеих рани и послать известия о них в Каридкот, а потому нужно, чтобы вторая рани находилась на женской половине Рунг-Махала вместе со своей сестрой, а не одна в Жемчужном дворце.

Так или иначе, она снова вернулась в городской дворец, где ей дали чистую одежду и стали сносно кормить. Ей по-прежнему никуда не разрешалось выходить из своих комнат, кроме как в крохотный мощеный дворик площадью не более ковра средних размеров, огороженный со всех сторон задними стенами других зданий. Но после долгих месяцев, проведенных в полутемной камере в Жемчужном дворце, все это показалось Анджали почти раем, тем более что теперь она реже видела Промилу, поскольку к ней приставили вторую служанку, молодую и неопытную деревенскую девушку, которая из-за заячьей губы была болезненно стеснительной до такой степени, что производила впечатление слабоумной. Анджали всячески пыталась разговорить ее, но Ними не обнаруживала склонности к общению и в присутствии Промилы ходила на цыпочках, точно перепуганная мышь, от страха не в силах вымолвить ни слова. Когда к ней обращались, она только кивала или мотала головой.

Кроме Промилы, Ними и неизменной мехтарани, ни одна другая женщина никогда не входила в крохотный дворик, но Анджали слышала их пронзительные голоса и смех, доносившиеся из-за стен или с крыш, где они собирались вечерами, чтобы посплетничать и подышать свежим воздухом. Прислушиваясь к ним, она узнала о болезни раджи и прибытии дядиного хакима Гобинда Дасса и исполнилась безумной надежды, что он как-нибудь сумеет устроить ее побег.

Если бы она смогла поговорить с ним или тайно передать ему письмо с рассказом о своем трудном положении, он наверняка не отказался бы помочь ей. Даже если он сам не в состоянии что-либо сделать, то может обратиться от ее имени к Джоти и Кака-джи, которые всегда любили ее и потребуют, чтобы ее отправили обратно в Каридкот. А возможно, Гобинду удастся связаться с Ашоком, который обязательно спасет ее, даже если Промилу Деви заменят десятью драконами и всей дворцовой стражей.

Но Анджали никак не могла придумать способ войти в сообщение с Гобиндом; и она знала, что ему самому никогда не позволят переступить порог зенаны, как бы он ни возвысился в глазах раджи, не позволят, даже если Шушила будет умирать. Тем не менее Анджали не собиралась отчаиваться: покуда Гобинд находился в Бхитхоре, надежда оставалась. Однажды каким-нибудь образом она сумеет связаться с ним. И как-то раз теплым вечером, когда только-только зажгли лампы и крохотный двор-колодец погрузился во тьму, надежды Анджали оправдались: Ними, пришедшая с ужином, принесла письмо от хакима…

Это было, как она узнала позже, второе письмо Гобинда к ней – первое до нее не дошло. По прибытии в Бхитхор он написал два письма, по одному каждой рани, с приложенными к ним посланиями от Кака-джи и Джоти. Он передал послания открыто, через старшего евнуха, и оба были вручены Шушиле, которая прочитала их, разорвала и передала устный ответ якобы от лица обеих рани.

Третье письмо, адресованное Анджали, тоже передали Шушиле, и, поскольку в нем не содержалось ничего особенного: всего лишь просьба подтвердить, что у обеих сестер все в порядке, – ей пришло в голову, что имеет смысл позволить Каири прочитать его и собственноручно на него ответить. Если в ответе не будет содержаться никаких неуместных сведений, хаким удовлетворится и прекратит расспросы, в противном же случае письмо послужит доказательством, что Каири-Баи – предательница, которая замышляет посеять вражду между Бхитхором и Каридкотом и пытается очернить своего мужа и сводную сестру.

Письмо снова аккуратно запечатали и отдали глуповатой служанке Ними с наказом вручить его госпоже после наступления темноты и сказать, что письмо дал ей незнакомец, который остановил ее на обратном пути с базара и пообещал хорошо заплатить, коли она отдаст послание второй рани, оставшись с ней наедине, и принесет ответ от нее, когда выйдет в город в следующий раз. Девушку заставили повторять эту историю, пока она не выучила ее наизусть, и предупредили, чтобы она не вздумала ничего добавлять от себя или отвечать на любые возможные вопросы хозяйки, иначе ей вырвут язык. Но если она все сделает, как велено, ее щедро вознаградят…

Казалось бы, ужасной угрозы вкупе с обещанием награды должно быть для служанки более чем достаточно, чтобы в точности выполнить приказ. Но Ними, несмотря на невежество и робость, была не лишена здравого смысла и обладала более сильным характером, чем полагали интриганы. Анджали-Баи хорошо обращалась с ней, чего прежде не делал никто, даже родители, и потому Ними не собиралась причинять ей зла, а она не сомневалась, что против хозяйки замышляется зло. Иначе зачем ей приказали рассказать дурацкую историю про незнакомца и пригрозили вырвать язык, коли она ослушается? Она отдаст письмо, но при этом сообщит, каким образом оно к ней попало и что ей велено сказать, и предоставит Анджали-Баи в мудрости своей решать, как поступить.

Принять такое решение оказалось непросто. Анджали опасалась ловушки и не знала, кто расставляет на нее сети: лжет Ними или говорит правду? Если девушка не обманывает, это подтверждает ее сомнения насчет Шушилы и означает, что сестра действительно ополчилась на нее. Ей все еще не верилось в такое, но еще сильнее не верилось, что Ними лжет, а если она говорит правду… Вероятно, лучше не рисковать и вообще ничего не делать. Однако, поразмыслив, Анджали сообразила, что, если бы Ними не предупредила ее, она с готовностью поверила бы в историю про незнакомца, передавшего письмо, и написала бы ответ. А потому разумно предположить, что, если она никак не отреагирует, Ними заподозрят в том, что она предостерегла хозяйку, и под пытками заставят признаться в этом.

Получив в свое распоряжение бумагу и перо, Анджали сочинила вежливый бесцветный ответ, в котором благодарила хакима за заботу и заверяла, что первая рани, насколько ей известно, пребывает в добром здравии и у нее самой тоже все в порядке. Ними отдала записку Шушиле, которая ее прочитала и переслала Гобинду. А во время следующего визита к родителям Ними между прочим заметила, что, если бы кто-нибудь из них придумал способ наладить тайную связь с врачом из Каридкота, а она стала бы посредницей, можно было бы заработать кучу денег (идея принадлежала не ей, а Анджали). Родители попались на удочку, и впоследствии Ними приносила второй рани письма от Гобинда, а Анджали на них отвечала, хотя по-прежнему чрезвычайно осторожно, потому что не знала наверняка, не следят ли за служанкой и не является ли это очередной, еще более коварной ловушкой.

Но Шушила ничего не знала о переписке. Прочитав ответ сводной сестры на первое переданное ей письмо, она, видимо, пришла к выводу, что заточение и суровое обращение довели Каири до состояния рабской покорности и она уже не представляет никакой угрозы. Анджали было сказано, что она снова может свободно расхаживать по женской половине, если не станет соваться в покои первой рани.

Срок родов приближался, и обитательниц зенаны все сильнее охватывала пьянящая смесь тревоги и возбуждения. Напряжение изо дня в день возрастало, и под конец даже Анджали, всеми игнорируемый наблюдатель, заразилась общим волнением и начала со страхом думать о том, как подобная нездоровая обстановка подействует на ее нервозную сестру. К всеобщему удивлению, Шушила оставалась невосприимчивой к царящей в зенане атмосфере. Она пребывала в прекрасном расположении духа, не закатывала никаких истерик, которых ожидал бы любой, кто ее знал, продолжала цвести и хорошеть и, по всей видимости, нисколько не боялась родов. Но Анджали, узнавшая об этом из разговоров женщин, заподозрила, что причина такого спокойствия кроется в предыдущих двух выкидышах, которые произошли на столь раннем сроке, что их и выкидышами-то нельзя было назвать.

Она предположила, как оказалось правильно, что Шу-Шу внушили – или она сама себя убедила? – будто сравнительно слабые болевые ощущения, испытанные ею тогда, и есть те самые ожидаемые ею родовые муки и что ни у новой дай, ни у придворных дам не хватило смелости вывести ее из заблуждения. Настоящих неприятностей нужно ждать, когда у нее начнутся схватки, – и на сей раз рядом не будет ни Гиты, чтобы помочь ей, ни любящей сводной сестры, чтобы утешить и поддержать ее.

Схватки у Шушилы начались теплым весенним вечером, незадолго до десяти часов. Весь следующий день и часть следующей ночи ее дикие вопли разносились по зенане и отражались жутковатым эхом в колоннадах, окружавших сады. В какой-то момент этого бесконечно долгого дня одна из служанок, с серым от страха и недосыпания лицом, прибежала к Анджали и, задыхаясь, выпалила, что она должна немедленно явиться в покои первой рани: рани-сахиб ее зовет.

Пришлось подчиниться, хотя Анджали не питала никаких иллюзий относительно внезапного желания Шушилы видеть сестру: Шу-Шу изнемогала от боли и страха, и именно боль и страх побудили ее послать за единственным человеком, который никогда не подводил ее и который, как она интуитивно знала, не подведет и сейчас. Анджали прекрасно понимала, как сильно она рискует, входя в покои сестры в такое время. При неблагоприятном исходе родов кого-нибудь непременно обвинят в произошедшем, и это будут не боги, не естественные причины и не любая из бхитхорских женщин – вину возложат на нее. На сей раз виноватой окажется Каири-Баи, полукровка, которая из ревности или из желания отомстить за дурное с ней обхождение навела порчу на ребенка или его мать, и она будет сурово наказана.

Но даже будь у нее возможность отказаться идти к Шушиле (а таковой не имелось), она все равно пошла бы. Только глухой или жестокосердный мог остаться равнодушным к этим душераздирающим крикам, а Анджали не была ни глухой, ни жестокосердной. Она поспешила к сестре, и до самого конца тяжелых родов именно за ее руки судорожно цеплялась Шушила, впиваясь в них ногтями, царапая до крови и умоляя позвать Гиту, чтобы она облегчила муки… бедную Гиту, якобы сломавшую шею при падении с крыши более года назад.

Новая дай, заменившая Гиту, знала толк в повивальном деле, но в болеутоляющих средствах разбиралась хуже своей предшественницы. Вдобавок она никогда прежде не имела дела с пациенткой, которая не только не пыталась помочь себе сама, но и делала все возможное, чтобы помешать любому другому оказать ей помощь.

Первая рани металась на постели, визжа и вопя дурным голосом, яростно царапая лица женщинам, пытавшимся ее удержать. Если бы не своевременное появление сводной сестры, кончилось бы тем, что она нанесла бы себе серьезные телесные повреждения или сошла бы с ума. Но всеми презираемая вторая жена преуспела там, где все остальные потерпели неудачу: хотя вопли продолжались, они стали раздаваться реже, и вскоре обезумевшая от боли и страха роженица начала тужиться, когда схватки усиливались, и расслабляться, когда они стихали, а дай облегченно вздохнула и стала надеяться, что, возможно, все еще обойдется.

День угас, и снова наступила ночь, но на женской половине дворца мало кто мог заснуть, а у женщин в комнате роженицы не было ни одной свободной минутки, даже чтобы перекусить на ходу. Шушила совсем обессилела и до такой степени натрудила горло воплями, что больше не могла кричать, а только стонала. Однако она продолжала цепляться за руки Анджали, словно за единственную надежду, и Анджали, смертельно усталая, по-прежнему склонялась над ней, подбадривая, уговаривая проглотить ложку общеукрепляющего травяного отвара или приправленного пряностями вина, утешая, лаская, упрашивая сестру, как часто делала в прошлом.

– И на какое-то время, на короткое время, – сказала Анджали, повествуя о той безумной ночи, – мне показалось, будто она стала прежней маленькой Шу-Шу и мы с ней снова друзья, как в былые дни. Правда, даже тогда в глубине души я понимала, что это не так и прошлого не вернуть…

Если не считать неуправляемого истеричного поведения Шушилы, все проходило без серьезных осложнений, и сразу после полуночи она наконец разрешилась от бремени. Ребенок появился на свет очень легко: сильный здоровый младенец, который громко кричал и молотил по воздуху крохотными кулачками. Но дай побледнела, когда подняла его, а столпившиеся вокруг возбужденные женщины, нетерпеливо ожидавшие великого момента, разом попятились и затихли. Ибо ребенок оказался не желанным сыном, с такой уверенностью обещанным прорицателями, а дочерью.

– Я увидела лицо Шушилы, когда ей сообщили это, – сказала Анджали, – и испугалась. Испугалась, как никогда прежде: за себя… и за новорожденного тоже. Мне показалось, будто покойница вернулась к жизни и там, на кровати, лежит Джану-рани – Джану-рани в одном из своих приступов лютой ярости, холодная и смертоносная, как кобра. Прежде я никогда не видела такого сходства. А тут вдруг увидела. И в тот же миг поняла, что всем присутствующим в комнате грозит смертельная опасность. Мне – в первую очередь. Шушила, разочарованная ребенком, нанесет удар с бешенством тигрицы, у которой отняли детенышей, как она уже дважды делала прежде (да, теперь я это знала). Только на сей раз все окажется гораздо хуже: на сей раз ее гнев и разочарование будут в десять раз сильнее, поскольку она выносила этого ребенка все девять месяцев в полной уверенности, что родит сына, и претерпела немыслимые муки, чтобы произвести его на свет, – а это оказалась дочь. – Анджали снова задрожала всем телом, и голос ее упал до шепота. – Когда ей дали младенца, она уставилась на него с ненавистью, собралась с силами и проговорила, хотя от крика у нее был сорван голос и из-за слабости она даже шептала с трудом: «Это дело рук врага. Это не мой ребенок. Унесите его прочь и убейте!» Потом она отвернулась и больше ни разу на него не взглянула, хотя это был ее родной ребенок, ее первенец, плоть от плоти и кровь от крови. Я в жизни не поверила бы, что кто-нибудь… что женщина способна… Но дай сказала, такое часто случается, когда женщины измучены тяжелыми родами и разочарованы полом ребенка. Они говорят дикие вещи, но это ничего не значит: оправившись и взяв младенца на руки, они проникаются к нему глубокой любовью и нежностью. Однако я знала свою сестру лучше, чем дай, и испугалась пуще прежнего. Именно тогда я поняла, что почти ненавижу Шушилу… но как можно ненавидеть ребенка, даже жестокого? Дети порой бывают гораздо более жестокими, чем взрослые, поскольку не понимают по-настоящему; они только чувствуют и наносят удары, снова и снова, с бессмысленной жестокостью, а Шу-Шу была, в сущности, еще ребенком. Но я боялась ее… боялась…

Измученная дай дала Шушиле сильное снотворное, и, едва оно подействовало, остальные женщины на цыпочках удалились, чтобы сообщить ужасную новость обитательницам зенаны, а трепещущий от страха евнух неохотно отправился доложить больному радже, что тот стал отцом очередной дочери. Анджали задержалась, чтобы дай могла немного поспать, а после, еще до пробуждения Шушилы, вернулась к себе в комнаты. Тогда-то она и написала Гобинду письмо, в котором умоляла помочь Шушиле и просила хакима использовать свое влияние на раджу, чтобы убедить его немедленно послать за сиделкой-ангрези, способной позаботиться о матери и ребенке.

– Я думала, может, сиделка, если ей разрешат приехать в Бхитхор, сумеет исцелить Шушилу от ненависти и приступов ярости и убедить ее, что никто не виноват в том, какого пола родился ребенок, и меньше всех сам ребенок.

Гобинд получил то письмо, но европейскую женщину в Бхитхор так и не вызвали, да и в любом случае никто ничего не успел бы сделать. Дошедшие до Анджали слухи подтвердили самые худшие ее опасения: диких вспышек ярости у Шушилы не повторялось, но она отказывалась видеть дочь, объясняя свой отказ тем, что та, будучи слишком хилой и болезненной, не проживет долее нескольких дней, а она боится вновь испытать душевную боль и горе, если привяжется к младенцу, которого неминуемо лишится в скором времени.

Но по меньшей мере дюжина женщин присутствовали при родах, и все они видели новорожденную и слышали ее первый крик. И все же слухи, что девочка появилась на свет хилой и болезненной и долго не протянет, повторялись столь часто, что даже те, кто имел основания считать иначе, в конце концов поверили в это. Вскоре почти все в Бхитхоре знали, что бедной рани, обманувшейся в своих надеждах родить сына, предстоит пережить очередное горе – потерю дочери.

– Я не знаю, как умерла малышка, – сказала Анджали. – Наверное, бедняжку просто заморили голодом до смерти. Правда, поскольку ребенок был сильным и здоровым, на это потребовалось бы много времени, а потому, возможно, они избрали способ побыстрее… Остается только надеяться на это. Но кто бы ни совершил черное дело, он действовал по приказу Шушилы. На следующий день после того, как тело младенца отнесли на площадку для сожжения, трое служанок и дай заболели и их увезли из дворца в паланкине, чтобы болезнь не распространилась. Позже ходили слухи, что все четверо умерли, хотя, возможно, это неправда. Так или иначе, они больше не вернулись на женскую половину, а когда больному радже снова стало хуже, во всеобщей сумятице и тревоге о них и вовсе забыли – кто станет в такое время интересоваться участью нескольких незначительных обитательниц зенаны?

Шушила, очень быстро оправившаяся от родов, решительно отказывалась верить, что недуг мужа неизлечим. Ее вера в дядиного хакима оставалась непоколебимой, и она настойчиво утверждала, что это лишь временное обострение болезни и уже через месяц раджа поднимется на ноги и полностью выздоровеет – иначе и быть не может. Она усиленно занялась собой, желая устранить последствия беременности и родов и обрести былую стройность, восхищавшую супруга, чтобы он, когда поправится, считал ее все такой же красивой и не помышлял ни о ком другом.

Шушила до последнего не желала верить, что он умирает, а когда наконец поверила, попыталась пойти к нему, чтобы обнять и закрыть своим телом от врага, угрожавшего любимому супругу. Ради него она была готова сразиться с самой смертью – и она сражалась, кусаясь и царапаясь, со всеми, кто препятствовал ей бежать к постели больного. Ярость и отчаяние Шушилы были столь ужасны, что перепуганные служанки попрятались в самых дальних и темных комнатах зенаны, а евнухи, прислушивавшиеся у ее двери, качали головами и бормотали, что рани повредилась рассудком и ее надобно посадить под замок. Но после того как первый приступ безумного горя миновал, она заперлась в своих покоях, отказываясь есть и пить и никого к себе не подпуская.

Должно быть, именно тогда ей пришло в голову стать сати и именно тогда она приняла решение относительно сводной сестры. Когда Шушиле сообщили о смерти мужа, она уже определилась со своими планами. По-видимому, она сразу послала за первым министром и в присутствии старшего евнуха и Промилы Деви, которая не преминула подробно рассказать Анджали о состоявшемся разговоре, сообщила о том, что намерена умереть на погребальном костре мужа.

Она пойдет за похоронными носилками пешком, но пойдет одна. Нельзя допустить, чтобы полукровка осквернила прах раджи, сгорев вместе с ним: она не жена ему в подлинном смысле слова, а потому недостойна великой чести стать сати. К ней следует применить другие меры…

Даже первый министр, наверное, содрогался от ужаса, слушая первую рани, но он не стал возражать, – возможно, его все еще терзали воспоминания о безуспешных попытках расторгнуть брачный контракт с полукровкой, а саму женщину отправить обратно домой без приданого. Если он когда-нибудь и думал о ней, то лишь со злобой, негодованием и досадой, сознавая свое поражение. Во всяком случае, он согласился со всеми распоряжениями первой рани, а потом поспешно удалился, дабы посовещаться с жрецами и придворными советниками относительно приготовлений к похоронам. После ухода первого министра Шушила послала за своей сводной сестрой.

Анджали не видела сестру с ночи рождения ребенка и не получала от нее никаких известий. Когда ее вызвали к первой рани, она решила, что Шу-Шу сходит с ума от горя и ужаса и отчаянно нуждается в поддержке. Она не думала, что о сати вообще зайдет речь, ведь Ашок говорил, что радж издал закон, запрещающий сожжение вдов. А значит, Шушила могла не бояться, что ее принудят умереть на погребальном костре мужа.

– Но на сей раз я пошла к ней без всякой охоты, – сказала Анджали.

До недавних пор она верила (или заставляла себя верить), что Шушила неповинна во многих приписываемых ей делах, но теперь она все понимала – не только умом, но и сердцем. Однако она не могла не пойти к сестре. Она ожидала найти новоиспеченную вдову в слезах и безумном смятении, с растрепанными волосами и в изодранных одеждах, в окружении причитающих служанок. Но из покоев первой рани не доносилось ни звука, и когда Анджали вошла, то увидела там только одного человека: миниатюрную стройную женщину, которую в первый миг даже не узнала…

– Я бы в жизни не поверила, что она может так выглядеть. Уродливая, злая – и жестокая. Невыразимо жестокая. Даже Джану-рани никогда так не выглядела, ибо Джану была красивой, а эта женщина – нет. Казалось немыслимым, что она вообще могла быть прежде красивой или молодой. Она посмотрела на меня с каменным лицом и осведомилась, как я посмела явиться к ней, не выказывая никакого горя. Даже и здесь я оказалась виноватой: Шушиле было нестерпимо видеть, что я не испытываю мук скорби, терзающих ее сердце. Она сказала… Она рассказала мне все: что возненавидела меня с того самого момента, как полюбила своего мужа, потому что я тоже была его женой и она не могла вынести этой мысли; что велела морить меня голодом и держать в заточении, чтобы я поплатилась за это свое преступление и вдобавок стала выглядеть старой и уродливой, дабы раджа, вспомни он случайно о моем существовании, с омерзением отвернулся от меня; что приказала убить двух моих служанок и старую Гиту… Она бросала мне все это в лицо так, словно каждое слово было физическим ударом, словно она облегчала собственную боль, видя мои страдания. А разве могла я не страдать? Под конец… под конец Шушила сообщила о своем решении стать сати и сказала, что последним, что я увижу в своей жизни, станут языки пламени, навсегда соединяющего их с мужем тела, поскольку она отдала приказ выжечь мне глаза раскаленным железом, едва лишь погребальный костер догорит. А потом… потом меня отвезут обратно в зенану, где я проведу остаток дней в кромешной тьме – как рабыня. Я… я пыталась образумить Шушилу. Я умоляла. Я упала перед ней на колени и заклинала во имя всего, что связывает нас, – нашего прошлого, наших родственных уз, былой взаимной привязанности и любви – пощадить меня. Но она лишь рассмеялась и позвала евнухов, которые выволокли меня оттуда…

На последнем слове голос у Джали пресекся, и в наступившей тишине Аш снова услышал шепот моря и разные слабые звуки, производимые кораблем, и снова почувствовал едкую вонь горячего керосина, аромат жареных пури, подававшихся к ужину, и запах застоявшегося табачного дыма, напоминавший, что на протяжении многих лет эту каюту занимал Рыжий. Но на палубе воздух свеж и прохладен, и в небе вновь сияют знакомые звезды, ибо южное небо осталось позади, а с ним и Бхитхор с его суровыми скалистыми горами и все события, произошедшие там.

Все кончено! Шушила мертва, и единственным свидетельством того, что она жила на белом свете, является отпечаток маленькой ладони на Воротах сати Рунг-Махала. Сарджи, Гобинд и Манилал умерли, и Дагобаз тоже… Все они – часть прошлого, и, хотя Аш никогда не забудет их, лучше постараться пореже думать о них, пока не пройдет достаточно времени, чтобы он мог предаваться воспоминаниям спокойно и без боли.

Аш глубоко вздохнул, взял Анджали за руки и мягко спросил:

– Почему ты не рассказала мне все это раньше, ларла?

– Это было невозможно… У меня так мучительно болела душа, что я не выдержала бы никаких новых переживаний. Я хотела лишь покоя и не находила в себе сил отвечать на вопросы и рассказывать свою страшную историю. Я так долго любила Шушилу и считала, что она… тоже любит меня. Даже думая, что ненавижу сестру, я не могла забыть, сколь много она значила для меня прежде, какой ласковой и нежной была в детстве. А потом… потом я увидела, как она идет к погребальному костру, и поняла, что произойдет, когда она осознает, что совершила непоправимый шаг и пути к спасению нет… И я не могла допустить, чтобы она умерла столь ужасной смертью. Не могла! Однако, если бы я ушла из чатри по первому твоему слову, возможно, все остальные не погибли бы. Они умерли по моей вине, и мне невыносима была эта мысль – или звук собственного голоса, рассказывающего о событиях, в которые даже сейчас мне верится с трудом. Я хотела выбросить все это из головы, забыть и притвориться, будто ничего этого не было. Но воспоминания не отпускали.

– Они отпустят сейчас, сердце мое, – сказал Аш, заключая Анджали в объятия. – О любимая, я так боялся! Жутко боялся. Ты себе не представляешь! Все это время я думал, что ты скорбишь о ней и что ты поняла: я не в силах заменить ее, поскольку она забрала всю твою любовь и для меня ничего не осталось. Я думал, что потерял тебя…

Голос у него прервался, и внезапно Анджали крепко обняла его за шею и, задыхаясь, прокричала:

– Нет! Нет! Нет… Ты ошибался: я всегда любила тебя… всегда, всегда! Больше всех на свете…

А потом хлынули слезы.

Но на сей раз Аш знал: это целительные слезы, вымывающие ужас, горечь и чувство вины из ее израненной души, ослабляющие чудовищное напряжение, в тисках которого она находилась так долго. Когда слезы наконец иссякли, он поцеловал Анджали, и вскоре они вышли вместе в прохладную, сверкающую звездами тьму и по крайней мере на ту ночь забыли о прошлом и будущем, обо всех и вся, всецело поглощенные друг другом.

48

Через десять дней, тихим жемчужным предрассветным утром, «Морала» бросила якорь неподалеку от Кети, расположенного в дельте Инда, и высадила на берег трех пассажиров: дородного патана, худого, чисто выбритого мужчину, чьи платье и повадки изобличали в нем подданного Афганистана, и женщину в чадре, вероятно приходившуюся женой одному из них.

Афганский костюм был приобретен Гулбазом накануне, во время короткой остановки в Карачи, где «Морала» выгрузила небольшую партию дубленых шкур и сушеных фруктов, взятую вместе с зерном в Чахбаре неделей раньше. Купить такую одежду посоветовал Рыжий: Синд – страна суровая, по большей части малонаселенная, и местные жители не славятся гостеприимством по отношению к чужакам.

– Но они уважают афганцев, а поскольку ты, как я понял из твоих слов, легко можешь прикинуться афганцем, я бы посоветовал тебе сделать это сейчас. Так будет гораздо безопаснее.

Поэтому Аш сошел на берег в афганском костюме, и либо благодаря этому, либо по чистому везению долгое путешествие от побережья Синда до Аттока прошло благополучно, если не сказать приятно.

На плоскодонном речном судне, обычно использующемся для перевозки грузов и нанятом для них через агентство одного из многочисленных товарищей Рыжего по торговым делам, они поднялись вверх по Инду. В часы, когда прилив благоприятствовал, шли под парусом, а когда ветер стихал – при посредстве буксировочного троса. Команды кули тащили неуклюжую посудину от деревни к деревне, и каждый вечер новая команда сменяла предыдущую, участники которой возвращались домой, получив за дневной труд по нескольку мелких монет от владельца судна, составлявшего вместе с двумя его сыновьями постоянный судовой экипаж.

Таким образом они медленно двигались вверх по огромной реке шириной в милю. Мимо Джерака, Найдарабада и Рохри к Митханкоту, где воды четырех из пяти великих рек Пенджаба – Сатледжа, Рави, Чинаба и Джелама, впадающего в Чинаб, – вливаются в Инд на своем пути к морю. И дальше на север, мимо Дера-Гази-Хана с горами Белуджистана и Зхоба, вздымающимися на западном горизонте, и плоскими выжженными равнинами Синд-Сагар-Доаба, простирающимися на востоке, – к месту слияния Инда с рекой Луни под Дераисмаилханом. Оттуда ясной лунной ночью они увидели вершину горы Тахт-и-Сулейман – далекую серебряную точку высоко над предгорьями Белуджистана, и Анджали расплакалась от счастья при виде снега.

Поначалу, томясь бездействием, Аш и его молодая жена покидали судно и часть пути шли пешком. Но теперь наступила жара, и даже сравнительно прохладным утром или ближе к закату чадра превращалась в подобие душной палатки. Тогда Аш ухитрился купить двух лошадей, и они каждый день совершали длительные конные прогулки, уезжая далеко в поля, где Анджали могла откинуть покрывало с лица, и возвращаясь на судно в середине дня, чтобы отдохнуть в тени навеса, сооруженного из досок и циновок и заменявшего им каюту.

Аш хотел купить третью лошадь для Гулбаза. Но Гулбаз не имел желания разъезжать верхом по окрестностям. Он с великим удовольствием предавался праздности и проводил дни, барственно развалившись на подушках под навесом в носовой части палубы, хотя иногда по утрам проделывал часть пути на одной из лошадей, ведя другую в поводу, если сахиб и рани-сахиб предпочитали остаться на борту.

На реке время текло медленно, но недостаточно медленно для Аша и Анджали: будь их воля, путешествие продолжалось бы вечно. Неудобства, а их было много, ничего не значили по сравнению с блаженством, какое они находили в возможности быть вместе и разговаривать, смеяться, заниматься любовью без всяких опасений.

Пусть еда была непритязательной и плохо приготовленной, но Анджали, познавшая муки голода, не жаловалась. А после того как она больше года проспала на сыром каменном полу, разве важно было, что единственная постель, предоставленная им владельцем судна, оказалась густо населена клопами и Аш выбросил ее за борт, после чего они спали на полу, постелив на неструганые доски тонкий рисай?

Что же касается крохотной ветхой каюты с крышей Ноева ковчега и стенами из циновок, то, возможно, она была очень жаркой и далеко не удобной, но, если вспомнить, комнаты Анджали в Рунг-Махале были гораздо более жаркими и душными и в них никогда не проникало даже самое слабое дуновение ветра, а здесь циновки можно было поднять в любой момент – и открывался вид на реку с белыми песчаными берегами и на выжженные солнцем голые равнины, которые простирались далеко-далеко, теряясь в знойном мареве или обретая колдовское очарование при лунном свете. Для Анджали, еще недавно жившей взаперти в крохотных комнатушках без окон в Рунг-Махале и вынесшей многие месяцы одиночного заключения в темной камере, одно это являлось неиссякаемым источником счастья.

Ашу же достаточно было видеть, что жена утрачивает свою неестественную худобу и вновь обретает значительную долю красоты, здоровья и безмятежного спокойствия, отнятых у нее годами, проведенными в Бхитхоре. Правда, это случилось не сразу – на такое рассчитывать не приходилось. Возвращение к нормальному состоянию происходило медленно, почти так же медленно, как нынешнее их путешествие вверх по течению «отца рек». Но, рассказав истинную историю последних двух лет своей жизни, Анджали сделала первый шаг, а долгие мирные дни на борту «Моралы» – часы разговоров и непринужденного молчания, совместный смех и дивные звездные ночи, когда они занимались любовью и засыпали под пение волн и морского ветра, – помогли исцелить страшные душевные раны, нанесенные Шушилой и Бхитхором. Аш видел, как жена постепенно оживает, и испытывал такую безмерную радость, такое бесконечное удовлетворение, каких прежде даже не представлял себе.

«Отец рек» глубок и широк, столь широк, что порой походит скорее на внутреннее море, нежели на реку. В иные дни из-за знойного марева или песчаных облаков, поднимаемых ветром, они не видели дальнего берега или вообще ни одного берега, если судно шло под парусом. Окружающая местность была по большей части голой и пустынной, но по берегам росли финиковые пальмы, олеандры, тамарисковые кусты, и даже там, где не было деревень, повсюду наблюдались признаки жизни.

Мириады птиц охотились на чилв и прочих мелких рыбешек, кишевших на отмелях. Замыкающиеся черепахи и гавиалы – длиннорылые аллигаторы индийских рек, питающиеся рыбой, – нежились в солнечных лучах на песчаных берегах, а порой из воды выпрыгивали и снова уходили на глубину дельфины или огромные лососеподобные махсиры со сверкающими на солнце серебристо-розовыми боками. Вечером, когда река блистала золотом и горы Белуджистана словно подступали ближе по накрытым тенью долинам, над головой пролетали стаи диких уток, гусей, пеликанов и желтых цапель, и группы кочевников со своими козами и верблюдами брели мимо к новому месту стоянки. А в сумерках олени, антилопы, дикие свиньи, шакалы и дикобразы приходили к реке на водопой.

Иногда далеко на равнине виднелись отряды всадников, скачущих во весь опор к горизонту, подернутому пыльной пеленой. На самой реке постоянно встречались другие суда: местные баржи, груженные фуражом, зерном, лесом, сахарным тростником, овощами или везущие блеющий груз: овец и коз; паромы, курсирующие между берегами, и рыболовные суда, вытягивающие или ставящие сети. А в первые дни они изредка видели речные пароходы, которые с тяжелым пыхтением шли вверх по реке, выпуская клубы черного дыма, или стремительно проносились вниз по течению, направляясь к морскому побережью.

Уроки английского и пушту, начавшиеся еще на «Морале», вошли в распорядок дня, и Анджали оказалась весьма способной ученицей. Она делала большие успехи, удивляя Аша быстротой и точностью, с какими схватывала слова и фразы и усваивала сложные грамматические правила, и он понял, что она всегда обладала незаурядными умственными способностями, но до сих пор не имела возможности их применить: соблюдающим затворничество женщинам не положено интересоваться чем-то, кроме хозяйственных дел. Как только Анджали вырвалась из почти исключительно женского мира зенаны, ум ее пробудился от вынужденной дремоты, и к тому времени, когда впереди показались горы Куррама и Соляной хребет, она уже могла изъясняться на языке мужа с беглостью, делавшей честь ее наставнику и в еще большей степени – ее собственному умению сосредоточивать внимание.

Понимая, что они достигнут Кала-Багха почти за месяц до окончания отпуска, Аш изначально планировал пришвартоваться в каком-нибудь живописном месте и провести время, совершая конные прогулки и исследуя окрестности, а не возвращаться в Мардан раньше, чем нужно. Но теперь, когда Соляной хребет подступил вплотную к реке, текущей между высокими берегами, и преградил путь ветру, ночной воздух утратил свежесть и дни стали настолько жаркими, что голые скалы, ослепительный белый песок у самой воды, земля под ногами и даже доски палубы казались горячими, словно только что из печи.

При существующих условиях чем раньше он поселит Джали в нормальном доме – с прочными стенами и широкими верандами, защищающими от нестерпимой жары, с опахалами и циновками, охлаждающими воздух, – тем лучше. Именно тогда Аш вспомнил о тетушке Зарина, Фатиме-бегуме, и о тихом доме в стороне от Аттокской дороги, окруженном высокими стенами и густым фруктовым садом. Там он может со спокойной душой оставить Анджали, и хотя придется открыть правду бегуме, Аш не сомневался, что старая дама сохранит тайну, а также сумеет измыслить какую-нибудь историю, которая удовлетворит любопытство слуг и не возбудит в них желания болтать языком. Он попросит Зарина устроить это.

Тем же вечером Гулбаз на лошади Аша поскакал во весь опор в Мардан с наказом передать устное сообщение Зарину и письмо Гамильтону-сахибу, а потом встретиться со своим хозяином в Аттоке. Расстояние до Мардана не превышало семидесяти косов: за два дня он доберется туда, а на остальной путь хватит ночи. Но Ашу и Анджали потребовалась почти неделя, чтобы преодолеть оставшееся до Аттока расстояние, ибо за Кала-Багхом Инд, который на протяжении сотен миль течет двумя, тремя, а порой и четырьмя отдельными рукавами (каждый из них шире любой английской реки), собирается в один поток, где судну приходится бороться с мощным встречным течением. Поэтому, даже несмотря на попутный ветер, они достигли Аттока лишь через шесть дней, далеко за полночь. И снова Аш подъехал к дому Фатимы-бегумы при лунном свете, но на сей раз он был не один.

На ведущей к дому тропе толстым слоем лежала пыль, но либо уздечка зазвенела, либо гвоздь в подошве чапли звякнул о камешек, только ворота отворились еще до того, как Аш успел подойти к ним, и навстречу вышел мужчина.

– Старе-мах-шех! – приветственно произнес Зарин. – Я сказал Гулбазу, что последнюю бурную милю пути, через ущелье, ты не захочешь преодолевать по реке.

– Кхван-мах-шех, – откликнулся Аш, отвечая на традиционное приветствие. – Ты был прав. Услышав рев воды и увидев водовороты, я струсил и предпочел добираться по суше, через горы.

Он отпустил поводья и повернулся, чтобы помочь Анджали спешиться. Хотя Аш знал, насколько она устала от жары и многочасовой езды шагом по опасным горным тропам после долгого дня, проведенного в душном укрытии на судне, он не попытался поддержать ее под руку. На Востоке добропорядочная женщина вне стен своего дома является безликой и безмолвной фигурой, которой не следует уделять внимание, а Аш знал, что в стране, где почти все спят на свежем воздухе, в ночи зачастую полно посторонних глаз. По той же причине он не представил свою жену другу, но отвернулся, взял поводья лошадей и последовал за Зарином в ворота, предоставив Анджали замыкать шествие по освященному веками мусульманскому обычаю.

По всей видимости, домочадцы уже легли спать, но во внутреннем дворе светил тусклый огонек: там самая преданная служанка бегумы, пожилая молчаливая женщина, ждала с фонарем, чтобы быстро провести Анджали в верхнюю комнату. Когда они ушли, двое мужчин повернулись и смерили друг друга оценивающим взглядом при свете керосиновой лампы, оставленной в нише у двери. И каждый из них сразу подумал со странным чувством утраты, как же сильно изменился другой со времени последней встречи в этом самом доме…

Прошло всего два года, однако в бороде Зарина появилась седина, которой не было прежде. И на лице пролегли новые складки, в том числе длинный бугристый шрам, тянущийся от виска до угла рта и проходящий совсем рядом с глазом, – след от рубящего удара саблей, полученного, среди прочих ранений, в бою при Сипри. После того сражения Зарину присвоили звание рисалдара, и в дополнение к шраму лицо его было теперь отмечено той не поддающейся определению печатью, какую накладывают на человека власть и ответственность.

Перемена, произошедшая с Ашем, не так бросалась в глаза, и, возможно, люди, знавшие его не столь близко, вообще ничего не заметили бы, но Зарина она поразила. Лицо друга утратило напряженное, тревожное, отчаянное выражение, столь сильно обеспокоившее Зарина во время последней встречи, и хотя сейчас оно казалось более худым, чем когда-либо, глаза под черными бровями были спокойными и довольными. «Он нашел свое счастье, – подумал Зарин с нехорошим предчувствием. – Это все меняет».

Они смотрели друг на друга долго и пристально, и посторонний наблюдатель при виде их решил бы, что они скорее прощаются, нежели встречаются после долгой разлуки, – и в известном смысле был бы прав, ибо каждый из них с легкой печалью сознавал, что человек, которого он знал прежде, исчез навсегда. Потом Аш улыбнулся, и короткий миг сожаления миновал. Они крепко обнялись на прежний манер, и Зарин, взяв фонарь, провел Аша в комнату, где их ждала холодная закуска. Они ели и разговаривали, разговаривали…

Аш узнал, что в последнее время Коде Даду нездоровится, но Зарин известил отца о прибытии Аша и не сомневается, что тот немедленно выедет в Атток, коли позволит самочувствие. Гамильтон-сахиб уехал в отпуск, и Гулбаз не ждет судно на берегу, как предполагал Аш, а находится где-то в окрестностях Абботтабада, куда отправился на поиски Гамильтона-сахиба, который, как он узнал, возвращается в Мардан из Канганской долины.

– Он сказал, что ты послал с ним письмо для Гамильтона-сахиба и велел отдать сахибу лично в руки, – сказал Зарин. – Поэтому, не застав его в Мардане, Гулбаз принял решение отправиться в Абботтабад. Должно быть, у него возникла задержка в пути или Гамильтон-сахиб еще не добрался туда и Гулбаз проехал дальше, зная, что я жду тебя здесь. Я послал привратника встретить судно и доставить в дом твои вещи.

Ашу не терпелось узнать о последних событиях в полку и на границе – он не получал никаких новостей со времени последнего письма Уолли, написанного почти три месяца назад, и Зарин обстоятельно рассказал также о вероятности войны с Афганистаном. Но Аш не заводил речи о своих собственных делах и ни словом не упоминал об Анджали, а Зарин старался не задавать лишних вопросов. С этой темой можно подождать, пока у Ашока не появится желание обсудить ее, которое, видимо, возникнет, когда он хорошенько выспится, поскольку едва ли у него имелась такая возможность в нестерпимо жарких ущельях Инда.

Аш действительно крепко спал той ночью, а на следующий день подробно рассказал всю историю последних нескольких месяцев, начиная с внезапного появления Гобинда и Манилала в Ахмадабаде и кончая днем, когда Анджали стала его женой после короткой брачной церемонии на борту «Моралы». Он также коротко поведал о событиях трехлетней давности, приведших к бракосочетанию, – сначала Зарину, а позже, по необходимости, Фатиме-бегуме. Оба слушали с огромным интересом.

Зарин был в какой-то степени предупрежден: Гулбаз сообщил, что женщина, оказать гостеприимство которой сахиб просит Фатиму-бегуму, является высокородной индусской вдовой, которую он привез с юга и с которой совершил какую-то церемонию, якобы сделавшую их мужем и женой, хотя означенная церемония, продолжавшаяся всего несколько минут и проведенная вовсе не жрецом, а капитаном-ангрези, нисколько не походила ни на один свадебный обряд, известный Гулбазу, и потому ее не следует воспринимать всерьез. Но разумеется, Зарину не пришло в голову, что он сам знает упомянутую вдову, вернее, знал в далеком прошлом как дочь фаранги-рани, маленькую Каири-Баи.

Тот факт, что Ашок считал себя женатым на ней, опечалил Зарина: он надеялся, что друг вступит в удачный брак со своей соплеменницей, которая поможет ему решить проблему своей национальной принадлежности и родит сильных, здоровых сыновей, а они впоследствии по стопам отца вступят в Корпус разведчиков и станут отличными офицерами, потому что непременно унаследуют от него любовь к Индии и понимание местных нравов. Однако, если он сохранит верность Каири-Баи, такого никогда не произойдет. Его дети будут незаконнорожденными и полукровками (Зарин тоже считал, что церемония на судне, описанная Гулбазом, не имеет законной силы), а следовательно, непригодными для службы в корпусе.

Несколько утешало то обстоятельство, что Ашок, настаивавший на законности церемонии и считавший Каири-Баи законной женой, намеревался сохранить свой брак в тайне и поселить новобрачную в каком-нибудь укромном маленьком домике в Хоти-Мардане, куда он, если будет соблюдать осторожность, сможет наведываться незаметно для обитателей военного городка. Мотивы, побуждавшие Ашока действовать столь разумно, явно происходили не из сомнений в законности брака, а единственно из страха за безопасность так называемой жены, – страха, который Зарин, хорошо помнивший Джану-рани и теперь получивший ясное представление о Бхитхоре, полагал совершенно обоснованным. Впрочем, какими бы соображениями ни руководствовался друг, Зарин только радовался, что они оказались достаточно вескими и воспрепятствовали Ашоку погубить свою карьеру, предъявив в Мардане бывшую рани и потребовав, чтобы все в корпусе признали ее в качестве его жены. Зарин был твердо уверен в одном: никто из них, начиная от командующего-сахиба и кончая самым зеленым новобранцем, никогда этого не сделает. И, хорошо зная Ашока, он даже чувствовал некоторую благодарность к первому министру Бхитхора и его наемным убийцам.

Фатима-бегума, будучи реликтом иной эпохи, не увидела ничего странного в желании сахиба поселить индийскую девушку в каком-нибудь тихом маленьком биби-гурхе (женском доме) рядом с местом своей работы, о чем и сообщила племяннику. Это самое обычное дело, заявила бегума, которым сахиб никак себя не запятнает: когда это о мужчине начинали думать хуже, коли он заводил любовницу? Она раздраженно отмахнулась от истории о бракосочетании, потому что уже поговорила с Анджали, сразу вызвавшей у нее глубокую симпатию, а сама Анджали, несмотря на все заверения Аша, так и не поверила, что проведенный на борту «Моралы» странный обряд, до такой степени лишенный ритуальных действий и проведенный столь быстро, может иметь законную силу.

Тетушка Зарина настояла на том, чтобы Анджали с мужем провели остаток положенного сахибу отпуска у нее в гостях, и сказала племяннику, что сама подыщет подходящий дом для бывшей рани поблизости от Мардана – такой, где она сможет жить спокойно и без труда скрывать свою подлинную личность. По словам бегумы, ни одной добропорядочной домохозяйке не придет в голову выяснять прошлое куртизанки, а поскольку Анджали не станет соперничать с прочими представительницами данного ремесла, то сможет жить в безопасности и уединении.

Впрочем, последнее замечание бегума не повторила Ашу, с благодарностью принявшему предложение погостить у нее. Его не прельщала перспектива провести оставшиеся несколько недель отпуска, обшаривая окрестности в поисках уединенного пристанища для Джали при температуре воздуха, зачастую достигавшей сорока шести градусов в середине дня, а дом бегумы был большим, прохладным, удобным – и безопасным.

На следующий день ни Кода Дад, ни Гулбаз так и не появились, и Аш отправился верхом к Хасан-Абдалу в надежде встретить Уолли на дороге в Абботтабад. Дом еще был погружен в темноту, когда он оставил спящую жену и тихо спустился вниз по лестнице, но, несмотря на ранний час, Зарин уже встал и ждал его во дворе: он тоже выезжал затемно. Они направлялись в разные стороны, потому что Зарин возвращался в Мардан, но он успел оседлать для Аша лошадь Джали. Двое мужчин молча сели в седло и выехали за ворота. Звезды уже начали бледнеть, и в саду бегумы прокукарекал петух, которому ответил другой, в городе, на чей крик откликнулся третий, в форте у реки, – и вскоре горланила добрая дюжина петухов.

Воздух все еще хранил ночную прохладу, но был лишен свежести и предвещал дневной зной, ибо царило полное безветрие и туманная пелена на реке недвижно висела над бурлящей водой, стремительно текущей мимо стен форта Акбара. Выехав с тропы на большую дорогу, всадники натянули поводья и несколько мгновений напрягали слух в надежде различить отдаленный топот копыт, свидетельствующий о прибытии Коды Дада или Гулбаза. Но длинная белая дорога оставалась пустынной, и не слышалось никаких звуков, кроме петушиного крика да шума реки.

– Мы встретимся с ними по пути, – сказал Зарин, отвечая на непроизнесенный вопрос, пришедший в голову обоим. – Когда ты собираешься быть в Мардане?

– Через три недели. Если твой отец еще не выехал, передай ему, чтобы он оставался дома: я наведаюсь к нему при первой же возможности.

– Хорошо. Но может статься, я встречусь с ним по дороге, а коли так, он будет ждать тебя здесь, в доме моей тетушки. Ладно, пора трогаться. Па макхе да кха, Ашок.

– Амин сера, Зарин-хан.

Они обменялись коротким рукопожатием и расстались. А через два часа, когда взошло солнце, Аш проехал через Хасан-Абдал и свернул с Равалпиндского тракта налево – на дорогу, ведущую к горам и Абботтабаду.

Уолли завтракал под деревьями у обочины, на берегу ручья, пересекавшего дорогу примерно в миле от города, и не сразу узнал худого, покрытого дорожной пылью афридия, который при виде его натянул поводья и спешился в узорчатой тени акации.

Часть 7. Брат мой Ионафан

49

– Просто я не ожидал увидеть тебя здесь, – объяснил Уолли, потчуя друга горячим чаем, вареными яйцами и чапати. – В своем письме ты велел встречать тебя в Аттоке, и я рассчитывал найти тебя там, в одном из лучших ранкиновских солнцезащитных костюмов, а не на пыльной дороге в маскарадном наряде. Я всегда знал, что ты горазд на такие штуки, но не сознавал, что ты даже меня можешь ввести в заблуждение, и до сих пор не понимаю, как тебе это удается, ведь лицо у тебя не изменилось – или мало изменилось, – и дело же явно не в одной только одежде. Однако, пока ты не заговорил, я принимал тебя за одного из местных жителей. В чем секрет твоего фокуса, черт возьми?

– Да никакого секрета нет, – сказал Аш, отхлебывая горячего чая. – А если и есть, то заключается он лишь в способности заставить себя думать, чувствовать и держаться как изображаемый тобой персонаж, практически превращаясь в него. Дело нетрудное для человека вроде меня, который в детстве, в годы формирования личности, считал себя уроженцем этой страны. Большинство людей видят то, что ожидают увидеть, и, если они замечают парня в твидовом костюме и войлочной шляпе, они машинально думают: «Англичанин», а человек в шулве и тюрбане, с цветком за ухом и кайсорой на запястье, разумеется, должен быть афридием. Все очень просто.

Солнце уже стояло высоко и палило столь нещадно, что было бы жестоко гнать усталых лошадей дальше, ибо Уолли сегодня тоже тронулся в путь с первым проблеском зари, проведя ночь в окрестностях Харипура. В Абботтабаде он нанял тонгу для своего носильщика с вещами, и Гулбаз, последние несколько дней проведший в седле и утомленный долгой и быстрой скачкой, был только рад завершить путешествие в повозке, тогда как сахиб поехал верхом.

В отличие от Уолли Гулбаз узнал Аша издалека и мгновенно нашел предлог, чтобы отвести носильщика Уолли, Пир Бакша, и возницу тонги к месту, откуда они не могли видеть встречу сахиба с другом – встречу, которая не могла не вызвать любопытство у возницы.

По мнению Гулбаза, слишком много людей знали об умении Пелама-сахиба выдавать себя за представителя пограничного племени. История о том, как он преследовал Дилазах-хана, стала известной и рассказывалась и пересказывалась с бесчисленными прибавлениями и прикрасами на всех базарах от Пешавара до Равалпинди, и Гулбаз не хотел, чтобы о ней снова вспомнили. Посему он старательно занимал разговорами двух своих спутников, пока Уолли не окликнул его по имени. Он поспешил к нему за распоряжениями, а по возвращении сообщил, что сахиб встретил одного знакомого, барышника-афридия, а поскольку сейчас слишком жарко для верховой езды, он задержится здесь поболтать с этим человеком и двинется в путь позже. Он хочет, чтобы слуги поехали в тонге вперед, сняли для него комнату в аттокском дак-бунгало, заказали еду и ждали там его прибытия. Нужды в спешке у них нет, потому что он не тронется с места раньше вечера.

– Скорее всего, они проведут следующие несколько часов, отдыхая в Хасан-Абдале, и доберутся до Аттока незадолго до нас, – сказал Уолли.

Он проводил взглядом тонгу, прогромыхавшую мимо и скрывшуюся за поворотом дороги, и только после этого возобновил прерванный разговор с псевдобарышником.

Они с Ашем не виделись почти два года, но, несмотря на все произошедшие за это время события, у них было такое ощущение, будто они расстались лишь вчера и продолжают не законченный накануне разговор. Отношения между ними не изменились, и казалось, что они снова сидят в своем пиндском бунгало, обсуждая служебные дела, ибо Аш отказался пускаться в какие-либо объяснения, пока не услышит от Уолли всех новостей, – отчасти потому, что хотел восстановиться в прежнем положении человека осведомленного, прежде чем сообщать свои новости, но главным образом потому, что знал: как только он начнет рассказывать свою историю, они уже не смогут говорить ни о чем другом.

Поэтому Уолли рассказывал о событиях, произошедших в полку, в повседневной жизни военного городка и вообще в мире, а Аш слушал и смеялся. Он узнал, что разведчики находятся в превосходной форме, что командующий и прочие офицеры – отличные парни, а Уиграм Бэтти, недавно получивший звание капитана, – потрясающий малый. На самом деле слова «Уиграм считает» повторялись столь часто, что Аш почувствовал легкий укол ревности и мимолетного сожаления о былых днях, когда он сам пользовался значительной долей восхищения Уолли и занимал самый высокий пьедестал в его личном пантеоне. Но те дни остались в прошлом. Уолли нашел других богов и завел новых друзей, как и положено человеку, вызывающему у всех столь глубокую симпатию.

Сейчас он с огромным воодушевлением говорил о заместителе комиссара Пешавара – том самом майоре Каваньяри, что явился вдохновителем и организатором военной операции против племени утманхель, в ходе которой Зарин был ранен, а позже возглавил боевые действия против шаркотов, где Уолли впервые понюхал пороху. Сразу стало ясно, что личные качества и способности этого человека со странным именем произвели сильное впечатление на восторженного Уолли.

– Честное слово, он золотой малый, Аш. Единственный в своем роде. Отец у него был французским графом, который служил личным адъютантом, или военным атташе, или кем-то вроде у одного из ближайших соратников Бонапарта. Он говорит на пушту, как туземец, и знает о племенах больше любого другого на границе. И поверишь ли, он приходится мне родней! Мы оба состоим в родстве с Лоуренсами: жена лорда Джона является невесткой моей матери, а мать в девичестве носила фамилию Блэкер, а дочь одного из Блэкеров вышла замуж за француза – офицера кирасирского полка, а их дочь вышла замуж за отца майора Каваньяри. Получается, мы с ним дальние родственники, пусть седьмая вода на киселе, но все же!

– «Седьмая вода на киселе» – верно сказано, – иронически заметил Аш. – Святой Патрик, какая мешанина!

– Иди ты к черту, невежественный англичанин! – невозмутимо отпарировал Уолли и продолжил описывать многочисленные достоинства своего последнего героя.

Аш сидел, привалившись спиной к стволу дерева, слушал и благодарил небо, что Уолли не изменился – во всех отношениях, кроме одного: в рассказе о последних двух годах своей жизни он ни разу не упомянул ни одного женского имени.

Похоже, разведчики и дела службы полностью занимали мысли друга, вытесняя все остальное, а веселые, беззаботные и по большей части односторонние любовные истории равалпиндских дней остались в прошлом. Если Уолли и пишет по-прежнему стихи, подумал Аш, то они наверняка посвящены не голубым глазам какой-нибудь девицы, а отвлеченным предметам вроде Патриотизма и Бессмертия. В следующий раз он влюбится уже навсегда: женится на своей избраннице, остепенится и обзаведется детьми.

Но это произойдет еще не скоро. Было очевидно, что в настоящее время он влюблен в разведчиков и романтику империи: воюющие племена и дикие Хайберские горы, стремительные ночные марши и внезапные атаки укрепленных вражеских позиций по другую сторону границы, дисциплину и товарищеский дух корпуса, который никогда не знал прелестей мирной жизни, но в любой момент был готов выступить в поход, как только вспыхивают беспорядки на вечно беспокойной границе.

Уолли не спрашивал, чем занимался Аш во время пребывания в Роуперовской коннице. Повседневные дела полка, квартирующего в спокойном, тихом городе вроде Ахмадабада, не представляли интереса ни для одного из них, а поскольку Аш писал довольно часто и в большинстве своих писем упоминал о скуке армейской жизни на мирном полуострове, Уолли сосредоточился на более увлекательном предмете: граница вообще и разведчики в частности. И только достаточно подробно обсудив данную тему, он осведомился, почему Аш нарядился в такой костюм и что дернуло его провести отпуск, обливаясь по́том на ползущем вверх по Инду судну, вместо того чтобы отправиться в поход по горам, как они планировали, или хотя бы на рыбалку в Канганскую долину.

– Я спросил Гулбаза, зачем тебе это понадобилось, – сказал Уолли, – но он ответил лишь, что, несомненно, сахиб имел веские причины так поступить и сам объяснит мне все при встрече. Ну что ж, я, твой раб, жду объяснений, и, если ты хочешь получить прощение, они должны быть убедительными.

– Это долгая история, – предупредил Аш.

– В нашем распоряжении целый день, – успокоил друга Уолли и, скрутив из куртки подобие подушки, прилег в тени и приготовился слушать. – Давай, старина. Я весь внимание.

История, поведанная Ашем Уолли, получилась гораздо длиннее, чем услышанная накануне Зарином, ведь Зарин знал Каири-Баи и ему не нужно было рассказывать о ее происхождении, родственниках и детской привязанности к мальчику Ашоку. Но когда Аш впервые рассказывал Уолли о своем детстве в Гулкоте, ему не пришло в голову упомянуть о Каири-Баи, а позже он намеренно скрывал от друга тот факт, что княжество Каридкот, принцесс которого он сопровождал в Бхитхор по приказу начальства, не что иное, как переименованный Гулкот. Поэтому на сей раз рассказывать пришлось больше, и уже через две минуты Уолли не лежал в ленивой позе, а сидел прямо, с широко открытыми глазами и разинутым ртом.

Зарин выслушал историю с невозмутимым выражением лица, но с Уолли дело обстояло иначе: он никогда не отличался умением скрывать свои чувства, и на его красивом, подвижном лице все мысли отражались столь ясно, словно были написаны на нем заглавными буквами, прочитав которые Аш понял, что ошибался, думая, будто друг не изменился.

Прежний Уолли пришел бы в восторг от истории и безоговорочно принял бы сторону Аша и несчастной маленькой принцессы Гулкота, которая, подобно героине волшебной сказки, претерпела столько мук от злой мачехи и ревнивой сестры. Но нынешний Уолли ориентировался на другие ценности и покончил со многими детскими представлениями. К тому же он, как верно догадался Аш, был страстно влюблен в разведчиков.

Разведчики стали его родным полком, неотъемлемой частью его существа, и он искренне верил, что солдаты его эскадрона являются цветом индийской армии, а офицеры вроде Уиграма Бэтти и рисалдар-майора Прем Сингха – солью земли. Вместе с ними он участвовал в боевых действиях, изведал ужас и яростный восторг битвы и видел смерть людей – не просто безымянных людей, упоминаемых в официальных сводках («мы потеряли двух человек убитыми и шестерых ранеными»), но знакомых ему мужчин, с которыми он шутил и смеялся, чьи имена, лица и проблемы он знал.

Уолли никогда не пришло бы на ум попрать их обычаи и убеждения или совершить поступок, способный навлечь дурную славу на полк, в котором он и они имели честь служить, – точно так же, как никогда не взбрело бы в голову украсть общественные деньги или сжульничать в карты. С самого начала своей влюбленности в корпус и границу он не мыслил участи страшнее, чем оказаться изгнанным из первого и отосланным со второй. Однако, если Аш действительно женился на индусской вдове, он напрашивался именно на это – просто усиленно нарывался.

– Ну? – спросил Аш, закончив свое повествование и не услышав от Уолли ни слова. – Неужели ты даже не пожелаешь мне счастья?

Уолли покраснел, как девушка, и быстро проговорил:

– Конечно, я желаю тебе счастья. Просто… – Он умолк, не зная, как закончить фразу.

– Просто я тебя удивил? – спросил Аш с раздраженными нотками в голосе.

– А чего еще ты ожидал? – спросил Уолли, защищаясь. – Ты сам понимаешь, что я ошеломлен. В конце концов, я понятия не имел, что девушки, которых ты сопровождал в Бхитхор, имеют какое-то отношение к Гулкоту. Ты никогда ни словом не упоминал об этом, и мне даже в голову не приходило… Да и с чего бы вдруг? Разумеется, я желаю тебе счастья, ты сам знаешь. Но… но ведь тебе еще нет тридцати, а ты прекрасно знаешь, что до этого возраста тебе не положено жениться без разрешения командующего, и…

– Однако я женился, – мягко произнес Аш. – Я уже женат, Уолли, и никто этого не изменит. Но ты не волнуйся: я не уволюсь из полка. Неужели ты действительно подумал, что я уволюсь?

– Да ведь как только они узнают… – начал Уолли.

– Они не узнают, – сказал Аш и объяснил почему.

– Слава богу! – с неподдельным облегчением вздохнул Уолли, когда Аш закончил. – Какого черта ты напугал меня до смерти?

– Ты ничем не лучше Зарина. В отличие от тебя он не выдал своих чувств, но я видел, что он потрясен известием о моей женитьбе на Джали, поскольку она индуска, хотя знал ее еще маленькой девочкой. Но должен признать, я считал тебя человеком, свободным от предрассудков.

– Кого – меня? Ирландца? – Уолли невесело усмехнулся. – Одна моя кузина как-то собралась замуж за малого, на беду оказавшегося католиком, и ты не представляешь, какой шум поднялся из-за этого. Все протестанты принялись истерически вопить об Антихристе и вавилонской блуднице, а другая сторона объявила Мэри еретичкой и сказала Майклу, что, если он на ней женится, его отлучат от Церкви и проклянут навеки, потому что она не готова перейти в католичество и не подпишет обязательства воспитывать своих детей в католической вере. А ведь все они были взрослыми и предположительно разумными людьми, и каждый из них считал себя христианином. Не говори мне о предрассудках! Все мы полны предрассудков, независимо от цвета нашей кожи, и если ты еще не понял этого, значит ты родился в шорах.

– Да нет, просто без предрассудков подобного рода, – задумчиво проговорил Аш. – И теперь мне уже поздно воспитывать их в себе.

Уолли рассмеялся и заметил, что Аш даже не представляет, как сильно ему повезло. После продолжительной паузы он сказал нерешительно, с непривычными робкими нотками в голосе:

– А ты мог бы… рассказать о ней побольше? Какая она? Не в смысле внешности, а в смысле внутренних качеств – что в ней тебя привлекает?

– Честность. Терпимость, которая, как однажды сказал мне Кода Дад, редкий цветок. Джали не судит строго, она пытается понять и найти оправдание.

– Что еще? Наверняка есть еще что-то.

– Конечно, хотя мне кажется, для большинства людей упомянутых качеств было бы вполне достаточно. Она… – Аш замялся, подыскивая слова, способные объяснить, что значит для него Анджали, а потом медленно проговорил: – Она моя половинка. Без нее я не завершен. Я не знаю, почему это так, знаю лишь, что это так. Я могу поделиться с ней любыми мыслями и разговаривать с ней обо всем на свете. Она скачет верхом, как валькирия, и отважна, как никто в мире, однако при этом она похожа на… на тихую, уютную комнату, где ты можешь укрыться от шума, бурь и всяческого безобразия и наслаждаться покоем, чувствуя себя счастливым и глубоко удовлетворенным, – комнату, которая всегда ждет тебя и никогда не изменится… Тебе это кажется страшно скучным? Мне – нет. Я не хочу постоянных перемен, разнообразия и поводов для волнения в своей жене – все это я нахожу в повседневной жизни и вижу повсюду вокруг. Мне нужны любовь и дружба, которые я нашел в Джали. Она любящая, преданная и смелая. Она – мой покой и отдохновение. Я ответил на твой вопрос?

– Да. – Уолли улыбнулся. – Я хотел бы познакомиться с ней.

– Познакомишься. Сегодня вечером, надеюсь.

Уолли сидел, обхватив руками колени. Он опустил на них подбородок и, задумчиво глядя вдаль, на сияющую в солнечных лучах белую пыльную дорогу и мерцающие в знойном мареве предгорья, умиротворенно произнес:

– Ты не представляешь, с каким нетерпением я ждал, когда ты вернешься. И многие другие тоже. Люди по-прежнему говорят о тебе и всегда интересуются, как у тебя дела и когда ты вернешься. Они называют тебя Пелам Дулхан – ты знал это? И когда мы находимся на учениях или маневрах, по ночам у бивачных костров они рассказывают истории о твоих приключениях в Афганистане. Я сам слышал… А теперь ты действительно вернулся наконец… Просто не верится! – Он глубоко, протяжно вздохнул.

– Ты сейчас что, целовал камень Бларни?[49] – насмешливо ухмыльнулся Аш. – Прекрати лить патоку и поговори разумно разнообразия ради. Расскажи-ка мне об афганских делах.

Уолли ухмыльнулся в ответ и, оставив в стороне личные вопросы, принялся со знанием и пониманием дела рассказывать о проблемах с Афганистаном – этот предмет в то время занимал умы всех, кто служил в Пешаварской действующей армии.

Аш уже много месяцев не получал сведений о событиях на границе: новости оттуда крайне редко доходили до Гуджарата, где у людей было меньше оснований беспокоиться в связи с поведением эмира дикой и недосягаемой страны, лежащей далеко-далеко на севере, за Хайберскими горами и хребтом Сафедкох. Но теперь он снова вспомнил о том, что Кода Дад сказал ему во время последней встречи, а Зарин только вчера. Слушая Уолли, Аш испытывал такое ощущение, будто в последнее время жил в каком-то другом мире…

Вот уже несколько лет эмир Афганистана Шир Али находился в незавидном положении – «между молотом и наковальней», как он сам выражался. Молотом являлась Россия, а наковальней Британия, и обе они имели виды на его страну.

Британия уже аннексировала Пенджаб и пограничные территории за Индом, а Россия захватила древние государства Ташкента, Бухары, Коканда и Хивы. Теперь русские войска собирались на северной границе Афганистана, а новый вице-король, лорд Литтон, сочетавший в себе упрямство и высокомерное незнание Афганистана с решимостью расширить пределы империи во имя величайшей славы своей родины (и, возможно, собственной славы), получил от ее величества приказ в срочном порядке отправить в Афганистан посла с поручением сломить явное сопротивление эмира учреждению британских миссий на своей территории.

Никому не приходило в голову, что эмир может не иметь желания учреждать какие-либо миссии или принимать каких-либо иностранных послов, – или же данное обстоятельство считалось несущественным, а потому не принималось во внимание. Лорду Литтону предписывалось внушить эмиру, что представители британского правительства должны получить беспрепятственный доступ к пограничным позициям Афганистана вкупе с возможностью конфиденциальных переговоров с эмиром по всем вопросам, относительно которых, в свете предлагаемого соглашения, обнаружится общность интересов. Британия также должна получить право рассчитывать на надлежащее внимание к своим дружественно настроенным представителям, а самого эмира надо заставить понять, что с учетом положения сей страны и нравов местного населения территории, которые в конечном счете окажутся под покровительством британской власти, нельзя закрывать для доступа служащих или подданных королевы, имеющих разрешение британского правительства на въезд туда.

В обмен на принятие этих унизительных условий Шир Али получит от британских офицеров совет относительно усовершенствования своих вооруженных сил и обещание британской помощи в случае любого неспровоцированного нападения иностранной державы и, если вице-король[50] сочтет нужным, денежных субсидий.

Лорд Литтон был твердо убежден, что, только подчинив Афганистан британскому влиянию и превратив эту беспокойную страну в буферное государство, можно остановить наступление России и обеспечить безопасность Индии. И когда эмир не пожелал учредить британскую миссию в своей столице Кабуле, вице-король предупредил его, что этим отказом он испортит отношения с дружественной державой, которая может наводнить своими войсками Афганистан, прежде чем хотя бы один русский солдат достигнет Кабула. Такая угроза лишь укрепила Шир Али в подозрениях, что Британия собирается захватить его страну и расширить границы своих владений до северных предгорий Гиндукуша.

Русские тоже настаивали на учреждении своей миссии в Кабуле, и обе державы предлагали подписать с эмиром договор, включающий обещание прийти к нему на помощь в случае нападения другой стороны. Но Шир Али возражал не без оснований, что, если он вступит в союз с тем или иным государством, его подданные станут решительно выступать против присутствия иностранных солдат в своей стране, независимо от предлога, поскольку они никогда не жаловали непрошеных гостей.

Эмир мог бы добавить с еще большим основанием, что афганцы – народ до фанатизма независимый, склонный к интригам, вероломству и убийству и что в число прочих особенностей национального характера входит нетерпимое отношение к правителям (да и вообще к любой власти, помимо власти собственных желаний). Настойчивость вице-короля поставила эмира в весьма затруднительное положение, и он избрал единственную линию поведения, какую счел приемлемой в данной ситуации. Он стал намеренно затягивать переговоры в надежде, что произойдут какие-нибудь события, способные избавить его от унизительной необходимости учредить и взять под защиту британскую миссию в Кабуле, каковым поступком он непременно навлечет на себя презрение своих гордых и мятежных подданных.

Но чем дольше Шир Али хитрил и изворачивался, тем сильнее укреплялся вице-король в своей решимости принудить его к учреждению британской миссии. Лорд Литтон считал Афганистан нецивилизованной, отсталой страной, населенной дикарями, и тот факт, что их правитель имеет наглость возражать против учреждения в своей варварской стране постоянного дипломатического представительства такого могущественного государства, как Великобритания, казался не только оскорбительным, но и смехотворным.

Первый министр эмира, Нур Мухаммед, приехал в Пешавар, чтобы защитить интересы своего господина, и, несмотря на тяжелую болезнь, преклонный возраст и глубокое возмущение жестоким давлением, оказываемым на эмира, он сделал больше, чем сумел бы любой другой человек. Но все безрезультатно. Новый вице-король без колебаний увильнул от исполнения всех обещаний, данных Афганистану в ходе переговоров с его предшественником, и одновременно обвинил эмира в том, что тот не желает в точности выполнять взятые на себя обязательства. А когда Нур Мухаммед не пожелал сдавать свои позиции, представитель вице-короля в ярости набросился на него с бранью, и оскорбленный первый министр и старый друг эмира покинул конференц-зал в совершенном отчаянии, понимая, что все его доводы и просьбы не возымели действия и ему остается только умереть.

Британская сторона посчитала, что болезнь первого министра – всего лишь очередной предлог, чтобы выиграть время. Но Нур Мухаммед уже находился при смерти, когда прибыл в Пешавар, и после его кончины по Афганистану распространились слухи, что его отравили фаранги. Эмир сообщил о своем намерении прислать вместо него другого дипломатического представителя, но вице-король распорядился прекратить переговоры ввиду отсутствия общих интересов, и нового посланника отправили обратно, а лорд Литтон сосредоточился на покорении пограничных племен с целью низвергнуть власть Шир Али менее явным способом.

Кое-что из этого Аш уже знал. Переговоры в Пешаваре начались еще до его отъезда в Гуджарат, и обсуждавшиеся там вопросы бурно дебатировались во всех британских офицерских столовых, клубах и бунгало в Северном Пенджабе и пограничных провинциях, а также на всех городских и деревенских улицах и базарах. Британцы считали эмира типичным вероломным афганцем, который строит козни в сговоре с русскими и планирует подписать договор о союзе с царем, открывающий войскам последнего беспрепятственный проход через Хайберский перевал, тогда как индийцы держались мнения, что британский радж со свойственным ему коварством замышляет свергнуть эмира и присоединить Афганистан к империи.

Но, оказавшись за пределами Пенджаба, Аш обнаружил, что люди там предпочитают больше говорить о собственных делах, нежели о русской угрозе. А с момента, когда он добрался до Бомбея и сел на поезд, с тяжелым пыхтением ползущий вдоль заросшего пальмами побережья к Сурату и Бароде, он крайне редко слышал, чтобы об этой самой угрозе упоминали, а уж тем более всерьез ее обсуждали, хотя две главные англоязычные газеты время от времени публиковали передовые статьи на данную тему, критикуя правительство за неспособность принять меры или приструнить паникеров, ведущих разговоры о войне.

Вдали от границы, в мирном дремотном Гуджарате, Аш скоро потерял интерес к политическим спорам между «верховными божествами» в Шимле и злосчастным правителем «земли Каина» и был потрясен, когда узнал от Зарина, что здесь, на севере, люди относятся к проблеме совершенно серьезно и открыто говорят о второй афганской войне.

– Но мне кажется, до этого дело не дойдет, – сказал Уолли не без легкого сожаления. – Как только эмир и его советники поймут, что радж не намерен принять «нет» в качестве ответа, они, соблюдая все приличия, пойдут на попятный и позволят нам прислать миссию в Кабул – на этом-то все и кончится. Жаль, право слово… Нет, я глупость сболтнул, разумеется. Но это было бы потрясающе – пробиваться с боем через перевалы. Мне бы хотелось повоевать по-настоящему.

– Еще повоюешь, – сухо произнес Аш. – Даже если не разразится полномасштабная война, племена непременно начнут досаждать нам в самом ближайшем будущем. Для них нет ничего приятнее, чем бросать вызов раджу. Это их любимое занятие, нечто вроде испанской корриды. Мы в данном случае – бык. Мирная жизнь быстро прискучивает им, и, если у них иссякают поводы для кровной мести или какой-нибудь фанатичный мулла начинает призывать их к джихаду – священной войне, они мигом затачивают свои кривые сабли, вскидывают на плечо мушкеты и – оле! – снова идут в бой.

Уолли от души рассмеялся, а потом опять посерьезнел и задумчиво сказал:

– Уиграм говорит, если эмир согласится впустить британскую миссию в Кабул, они возьмут с собой эскорт, а поскольку Каваньяри почти наверняка войдет в состав миссии, он позаботится о том, чтобы эскорт набрали из разведчиков. Интересно, кого туда пошлют? Честное слово, я бы отдал все на свете, лишь бы оказаться одним из них. Ты только подумай – Кабул! Разве ты не готов пожертвовать всем, чтобы отправиться туда?

– Нет, – ответил Аш по-прежнему сухо. – Одного раза мне хватило.

– Одного раза?.. Ох, ну конечно, ты же бывал там прежде. И что тебе там не понравилось?

– Многое. Город привлекателен в своем роде, особенно весной, когда миндальные деревья в цвету, а на окрестных горах еще лежит снег. Но улицы и базары там грязные, а дома ветхие и убогие, и тот край недаром получил название «земля Каина»! За внешним спокойствием ты чувствуешь дикую свирепость, которая в любой миг может прорваться наружу, точно лава из дремлющего вулкана, и грань между доброжелательством и жестоким насилием там тоньше, чем где-либо в мире. Правда, Кабул имеет так же мало отношения к современному миру, как Бхитхор. На самом деле у них много общего: они оба живут в прошлом и относятся враждебно к любым переменам и чужеземцам, а большинство тамошних жителей не только с виду похожи на головорезов, но и запросто могут убить, коли вдруг невзлюбят тебя.

Аш добавил, что не видит ничего особо странного в том, что город, по легенде основанный первым убийцей на земле, славится своим вероломством и жестокостью и что его правители верны традициям Каина и находят удовольствие в убийстве и отцеубийстве. История эмиров представляет собой длинную повесть о бесконечных кровопролитиях: отцы убивали сыновей, сыновья злоумышляли против отцов и друг против друга, а дядья избавлялись от племянников.

– Это леденящая душу повесть, и если правда, что призраки – это не обретшие покоя души людей, умерших ужасной смертью, и они действительно существуют, тогда Кабул наводнен призраками. Это город, полный привидений, и я надеюсь никогда впредь его не увидеть.

– Если начнется война, тебе придется, – заметил Уолли. – Разведчиков точно туда пошлют.

– Да, если начнется война. Но я считаю…

Фраза оборвалась на зевке, и Аш устроился поудобнее в развилине между корнями дерева, закрыл глаза от яркого солнечного света и вскоре, умиротворенный сознанием, что они с Уолли снова вместе, крепко заснул.

Уолли долго рассматривал друга, находя в нем перемены, не замеченные поначалу, и другие особенности, прежде ускользавшие от внимания: беззащитность и ранимость худого, дерзкого лица; нежные губы, не вязавшиеся с твердым упрямым подбородком; резкую линию черных бровей, плохо сочетавшихся со лбом и висками, которые приличествовали скорее поэту и мечтателю, нежели солдату. Лицо, полное противоречий, прекрасно вылепленное, но лишенное гармонии. И Уолли показалось, что, несмотря на пролегшие на нем глубокие складки и тонкий шрам от старой раны, спящий мужчина в некоторых отношениях так и не повзрослел. Он по-прежнему судил о вещах с позиции «правильно или неправильно», «хорошо или плохо», «справедливо или несправедливо» – как судят дети, пока не поумнеют. Он по-прежнему думал, что может что-то изменить…

Внезапно Уолли проникся глубоким сочувствием к другу, который считал, что любая несправедливость неправильна, недопустима и подлежит изменению, и который, будучи не в состоянии посмотреть на проблему либо с сугубо европейской точки зрения, либо с сугубо азиатской, был лишен удобной брони национальных предрассудков и беззащитен перед фанатичной нетерпимостью Востока и Запада.

Аш, как и его отец Хилари, был цивилизованным и либерально настроенным человеком с живым, пытливым умом. Но в отличие от Хилари, он так и не понял, что средний ум не либерален и не пытлив, а в целом нетерпим к любым убеждениям, помимо своих собственных, глубоко укоренившихся. У него были свои боги, но не христианские и не языческие. Он никогда не соответствовал образу безупречного, романтичного, достойного безоговорочного восхищения героя, прежде существовавшему в воображении Уолли. Он был подвержен ошибкам, как любой другой человек, а в силу своего необычного происхождения и воспитания, возможно, даже в большей степени, чем очень и очень многие. Но он по-прежнему оставался Ашем, и никому, даже Уиграму, никогда не занять его места в сердце Уолли. Удод слетел с дерева и принялся искать насекомых на сухой твердой земле. Уолли с минуту лениво наблюдал за птицей, а потом последовал примеру друга и погрузился в сон.

Когда они проснулись, солнце уже спустилось к горизонту, и повсюду вокруг лежали длинные тени. Аш принес воды из ручья, они соорудили легкую закуску из оставленных Гулбазом продуктов и за едой решили, что после визита в дом Фатимы-бегумы Уолли переночует в аттокском дак-бунгало, а утром вернется в Мардан.

Они подъехали к дому в пыльных фиолетовых сумерках, и привратник, не обнаруживший при виде их никакого любопытства, в ответ на вопрос Аша сказал: нет, Кода Дад-хан не появлялся, – вероятно, рисалдар-сахиб успел предупредить отца, чтобы тот оставался дома. Аш передал лошадей на попечение привратника и послал к Фатиме-бегуме служанку спросить, можно ли его другу, Гамильтону-сахибу, войти в дом и познакомиться с его женой.

Будь Анджали мусульманкой, Фатима-бегума ответила бы на подобный вопрос возмущенным отказом, ибо к настоящему времени заняла по отношению к ней позицию родительницы. Но поскольку Анджали не была ни мусульманкой, ни девственницей, а ее так называемый муж был не только христианином, но и иностранцем, общепринятые правила не годились. Если Пелам-сахиб готов позволить своему другу запросто общаться со своей молодой женой, бегумы это не касается. Посему она велела служанке проводить мужчин в комнату Анджали и сказать Ашу, что, если они хотят поужинать вместе, еду подадут через несколько минут.

Лампы в доме еще не зажгли, но циновки были подняты, и комнату с высоким потолком и белёными стенами заливал бледный свет угасающего дня и сияние полной луны, восходившей над низкими серовато-коричневыми горами за Аттоком.

Анджали стояла у открытого окна, глядя в сад, где птицы устраивались на ночь в кронах фруктовых деревьев, а из темных тайных уголков вылетали летучие мыши, приветствуя тьму. Она не услышала шагов на лестнице, заглушенных сварливым птичьим гомоном, и обернулась, только когда дверь открылась.

Увидев Аша, но не человека в тени за ним, она бросилась к нему и обняла за шею. Именно такой Уолли впервые увидел ее: высокая стройная девушка, бегущая навстречу с распростертыми объятиями и с выражением столь пылкой любви на лице, что на мгновение показалось, будто оно источает сияние. Она поразила его воображение – и пленила его сердце.

Позже, сидя в одиночестве на залитой лунным светом веранде дак-бунгало, Уолли осознал, что даже не помнит толком, как она выглядит, – знает только, что она прекраснейшая из женщин, когда-либо им виденных: сказочная принцесса, сотворенная из слоновой кости, золота и черного янтаря. Но с другой стороны, он никогда прежде не видел высокородных индианок и понятия не имел о бесконечном изяществе и дивном очаровании, которые скрываются за занавесами и ревниво оберегаются от посторонних глаз.

Не многим иностранцам выпадала честь видеть таких женщин или водить с ними знакомство, и эти немногие чаще всего были женами высокопоставленных британских чиновников, которые относились к прелестям туземок равнодушно или в лучшем случае с долей снисходительности. Поэтому, когда Аш попытался описать свою жену, Уолли сделал должную поправку на пристрастность влюбленного мужчины и благосклонно предположил, что новобрачная, наверное, довольно привлекательна, как две-три дорогие куртизанки, с которыми Аш свел Уолли в былые беззаботные дни в Равалпинди: темнокожие женщины, подводившие глаза сурьмой, жевавшие пан и красившие узкие ладони хной, чьи гибкие хрупкие тела пахли мускусом и сандалом и излучали почти зримые токи чувственности.

Ничто из виденного им в Индии не могло подготовить Уолли к встрече с Анджали. Он ожидал увидеть маленькую смуглую женщину, а не длинноногую и длиннорукую богиню, Венеру-Афродиту с кожей бледнее спелой пшеницы и прекрасными глазами цвета торфяной воды керрийских болот, осененными черными ресницами.

Как ни странно, она навела Уолли на мысль не о Востоке, а скорее о Севере, и, глядя на нее, он вспомнил о снегах, соснах и холодном чистом ветре, дующем высоко в горах… На ум ему пришла строка из нового поэтического сборника, недавно присланного обожающей его тетушкой: «Непостижим, и чист, и нежен Север…» Непостижимость, чистота, нежность – да, это все про Анджали. Все литературные героини воплотились в ней – она была Евой, и Джульеттой, и Еленой Прекрасной!

– «Она ночи подобна ясной в изысканнейшем звезд уборе, и лучшее из тьмы и света сошлось в чертах ее и взоре»[51], – вслух процитировал Уолли, пьяный от безрассудного счастья.

Он больше не винил друга в поспешной женитьбе, легко представляя, что поступил бы так же, когда бы имел счастье оказаться на месте Аша. На свете не много женщин, подобных Анджали, и если тебе повезло встретить такую, было бы безумием отказаться от нее ради карьеры. И все же… Уолли вздохнул, и часть эйфории, в которой он пребывал последние несколько часов, улетучилась. Нет, наверное, он так не поступил бы, если бы имел достаточно времени, чтобы подумать, как это может повлиять на его будущее, – разведчики слишком много для него значили. Кроме того, он лелеял мечту о военной славе с самого детства, сколько себя помнил; он вырос с ней, и она стала неотъемлемой частью его существа, которую невозможно отторгнуть и заменить любовью к женщине, даже к такой, какую он увидел сегодня вечером и полюбил всем сердцем.

Внезапно Уолли исполнился глубокой благодарности к Ашу и Анджали – и к Богу, который в милости Своей позволил ему встретить единственную в мире женщину, однако сделал ее недосягаемой для него, вследствие чего он, отдав ей свое сердце, был навсегда (или, во всяком случае, на долгое время) избавлен от опасности влюбиться в звезду менее яркую, жениться, остепениться и потерять вкус к приключениям, а вместе с ним значительную долю увлеченности своей профессией и преданности однополчанам.

Теперь, когда Аш собирался восстановиться в полку, будущее виделось в самых радужных красках, и единственным облачком, омрачавшим счастье Уолли, было то, что до возвращения Аша к служебным обязанностям оставалось еще три недели. Мысль о необходимости ждать еще двадцать один день после столь долгого ожидания внезапно показалась невыносимой, однако с этим придется смириться. По крайней мере, у него есть работа и Уиграм (ставший адъютантом и капитаном), благодаря которым время пролетит быстрее. Он спросил Аша, можно ли рассказать про Анджали Уиграму, и обрадовался, хотя и не удивился, когда друг согласился. Все любили Уиграма, и Уолли, нельзя отрицать, почувствовал облегчение оттого, что может поведать товарищу о приключениях Аша и романтическом тайном бракосочетании, особенно после того, как он познакомился с новобрачной и ощутил себя вправе выступить в защиту молодой четы и убедить Уиграма отнестись снисходительно ко всей истории…

Уолли встал с кресла, поискал, чем бы запустить в бродячего пса, монотонно брехавшего у ворот двора, и в конечном счете метнул в него цветочный горшок, после чего улегся в постель, напевая себе под нос «В бой иди с огнем в груди». При данных обстоятельствах это было хорошим признаком, так как свидетельствовало, что он возвращается к нормальному состоянию после всех потрясений и переживаний насыщенного эмоциями дня.

Солнце еще стояло низко над горизонтом, когда на следующее утро Уолли переправился через Инд и двинулся по Пешаварской дороге, предоставив своему носильщику Пир Бакшу следовать за ним в тонге с багажом. Часом позже он позавтракал в ноушерском дак-бунгало, дав своей лошади отдохнуть, а потом переправился через реку Кабул и поскакал по направлению к Рисалпуру. Мардан явился взору тенистым оазисом среди выжженной солнцем пустоши. Очертания форта, плац-парада, знакомой декорации Юсуфзайских гор дрожали и расплывались в зыбком знойном мареве. Далеко на равнине время от времени вырастали пыльные смерчи, похожие на крутящиеся детские волчки, а потом рассеивались и исчезали. Но в военном городке царило полное безветрие, ни единый листочек не шевелился, и летняя пыль лежала подобием инея на каждой ветке, камне и травинке, сводя все оттенки зеленого и коричневого к одному цвету – цвету, выбранному сэром Генри Лоуренсом для формы созданного как раз перед Великим восстанием Корпуса разведчиков и впоследствии получившему название «хаки».

Уолли направился прямиком в комнаты Уиграма, но Уиграма там не оказалось: он уехал на какое-то незначительное совещание в Пешавар и его ждали обратно только после заката. Однако он вернулся вовремя, чтобы поужинать в офицерской столовой, а позже вместе с Уолли отправился в комнаты последнего, где оставался до полуночи, слушая сагу об Аше и Анджали-Баи.

История явно очень заинтересовала Уиграма, хотя, когда дело дошло до брачной церемонии на борту «Моралы», он испустил сердитый возглас и все остальное слушал молча и с насупленным видом. Но по ходу рассказа он не делал никаких замечаний, а после задумчиво проговорил, что в свое время, когда после возвращения похищенных винтовок обсуждался вопрос о трибунале, командующий сказал, что Аштон Пелам-Мартин не только недисциплинированный и безрассудный молодой офицер, но и великовозрастный enfant-terrible[52], который в силу своей склонности действовать под влиянием момента способен совершить любую глупость, нимало не задумываясь о последствиях, однако следует помнить, что именно эти недостатки зачастую оборачиваются неоценимыми достоинствами в военное время, особенно когда сочетаются с изрядной храбростью.

– Думаю, он был прав, – медленно проговорил Уиграм. – И если будет война – не дай бог, конечно, – нам могут понадобиться эти его недостатки вкупе с храбростью, им сопутствующей. – Он откинулся на спинку кресла и долго молчал, жуя конец давно потухшей сигары и уставившись отсутствующим взглядом в потолок. Наконец он спросил: – Насколько я понял, Аштон намерен провести остаток отпуска в Аттоке?

– Да, – подтвердил Уолли. – Он и его жена получили приглашение погостить у тети рисалдара Зарин-хана – она владелица большого дома в обнесенном стеной саду, что стоит в стороне от Пиндской дороги за Аттоком.

– Хм… Мне бы хотелось наведаться туда как-нибудь и познакомиться с новобрачной. Было бы… – Его взгляд упал на часы, и он вскочил на ноги. – Боже милостивый, они верно показывают? Я понятия не имел, что уже так поздно. Мне пора отправляться на боковую. Доброй ночи, Уолли.

Уиграм вернулся в свои комнаты, но спать не лег. Сменив вечернюю форму на просторные хлопчатобумажные шаровары, служившие ночным бельем в жаркое время года, он вышел на веранду, уселся в шезлонг и погрузился в раздумья.

50

Капитан Бэтти смотрел невидящим взглядом на жаркий лунный свет и черные тени и думал о своем младшем брате Фреде… о Фреде, Уолли, Аштоне Пелам-Мартине, Хэммонде, Хьюзе, Кэмпбелле, командующем полковнике Дженкинсе, рисалдарах Прем Сингхе и Махмуд-хане, ворди-майоре Дани Чанде, соваре Довлате Раме и сотнях других… об офицерах, унтер-офицерах и солдатах Корпуса разведчиков, чьи лица проплывали у него перед умственным взором, словно на смотру. Если будет вторая афганская война, кто из них останется в живых ко времени, когда она закончится?

Он знал: даже сейчас, спустя много лет, отбеленные временем кости солдат деморализованной армии генерала Эльфинстона все еще лежат в ущельях, где они были пойманы в западню при отступлении из Кабула и перебиты, точно овцы, мстительными племенами. На сей раз там могут остаться кости Фреда или череп Уолли, который будет перекатываться с места на место при порывах ветра, с воем проносящегося через те населенные призраками ущелья. Фред и Уолли, забытые отходы второй бесполезной и бессмысленной афганской войны…

Первая состоялась задолго до рождения обоих, и, хотя афганцы ее не забыли, британцы редко упоминали о ней – те, кто помнил, предпочитали делать вид, будто не помнят, чему не приходилось удивляться, потому что это была отвратительная история.

В начале века, когда «компания Джона» правила половиной Индии, некий заурядный юнец по имени Шуджа-Шах унаследовал престол Афганистана. Низложенный после царствования, короткого даже по суровым меркам этой страны, он бежал в Индию, где получил политическое убежище и стал вести мирную жизнь частного лица, тогда как его бывшие подданные после бегства правителя предались мятежам и волнениям, которые разом закончились, когда сильный и талантливый человек, некий Дост Мухаммед из рода Баракзаев, навел в стране порядок и в конечном счете провозгласил себя эмиром.

К несчастью, правительство Индии не доверяло талантливым людям. Они заподозрили, что Дост не позволит собой манипулировать и, возможно даже, решит вступить в союз с Россией, коли они потеряют бдительность. Обсудив такую вероятность в разреженной атмосфере Шимлы, генерал-губернатор лорд Окленд и его любимые советники пришли к заключению, что неплохо бы избавиться от Доста, который не причинил им никакого вреда, а для своей страны сделал много хорошего, и вместо него возвести на престол бывшего эмира Шуджа-Шаха, руководствуясь тем соображением, что это престарелое ничтожество, связанное со своими британскими покровителями узами благодарности и личных интересов, непременно станет послушной марионеткой и с готовностью подпишет любой договор, продиктованный хозяевами.

Хотя война, навязанная лордом Оклендом Афганистану, обернулась для Британии форменной катастрофой, большинство людей, развязавших ее, извлекли из нее большую выгоду, поскольку в ознаменование первой победы на них дождем просыпались медали, звания и всевозможные почести, лишить которых впоследствии было уже нельзя. Но мертвецы, гнившие в ущельях, не удостоились никаких наград, а через два года Дост Мухаммед снова стал эмиром Афганистана.

Напрасные жертвы, подумал Уиграм. Несправедливость, глупость и напрасные жертвы. И все впустую. Похоже, теперь, почти сорок лет спустя, горстка людей в Шимле планирует заставить другого эмира – младшего сына того самого Дост Мухаммеда – учредить постоянную британскую миссию в Кабуле. Что еще хуже, одно время эмир действительно был более чем готов пойти им навстречу. Пять лет назад, испуганный угрозой восстания и растущим могуществом России, Шир Али пытался завязать дружеские отношения с тогдашним вице-королем, лордом Нортбруком, и просил у него заверений в поддержке и содействии в случае нападения любого агрессора, но получил отказ. Оскорбленный отказом, он решил обратиться к России, выказывавшей лестную готовность обсудить с ним договор о дружбе и союзе, однако теперь те самые ангрези, которые грубо отказали ему в просьбе о помощи, имели наглость требовать, чтобы он радушно принял британского посланника в своей столице и прекратил плести интриги с царем.

«На месте эмира я бы послал их куда подальше», – подумал Уиграм, но тут же осознал, что подобные мысли неуместны: именно так и начинаются все войны.

Пять лет назад лорд Окленд со своими друзьями отправил на смерть тысячи людей только потому, что заподозрил отца Шир Али в намерении заключить союз с Россией. Неужели лорд Литтон собирается сделать то же самое, опираясь на столь же неубедительные доказательства, основываясь в своем решении на догадках, слухах, сплетнях и недостоверных показаниях платных шпионов?

В течение последних нескольких лет Уиграм много общался с родственником Уолли, заместителем комиссара Пешавара майором Луи Каваньяри, и до недавних пор держался о нем почти столь же высокого мнения, как Уолли. Пьер Луи Наполеон Каваньяри не относился к разряду людей, каких ожидаешь увидеть в такой должности: по словам Уолли, его отец был французским графом, который служил под командованием великого Наполеона, стал военным министром Жерома Бонапарта, короля Вестфалии, и женился на ирландской леди по имени Элизабет, дочери декана Стюарта Блэкера из Каррикблэкера (кстати, несмотря на свои галльские имена, заместитель комиссара, выросший в Ирландии, всегда считал себя британцем и предпочитал, чтобы друзья называли его Луи – это имя он находил наименее иностранным из трех полученных при рождении).

Двадцать лет Луи Каваньяри безупречно служил в пограничных областях Индии, участвовал по меньшей мере в семи кампаниях и приобрел завидную репутацию человека, способного договариваться с мятежными племенами, на чьих диалектах он говорил бегло, как туземец. С виду высокий бородатый Каваньяри больше походил на профессора, нежели на солдата, однако все хором утверждали, что он отважен сверх всякой меры. Никто ни разу не обвинил его в недостатке решительности и мужества, и динамичный характер сочетался в нем со многими превосходными качествами, хотя, как у большинства людей, они уравновешивались свойствами менее восхитительными – эгоизмом, честолюбием, вспыльчивостью и пагубной склонностью видеть вещи такими, какими хочется видеть, а не такими, какими они являются в действительности.

Уиграм Бэтти лишь недавно разглядел в нем эти недостатки. Но с другой стороны, он имел возможность видеть Каваньяри в деле. Успех операции при Сипри, с быстрым ночным маршем и внезапной атакой на рассвете, всецело объяснялся хитроумным расчетом заместителя комиссара и его вниманием к деталям, и данный эпизод, наряду с несколькими другими аналогичными инцидентами, внушил Уиграму глубочайшее уважение к достоинствам этого человека. Тем не менее в последнее время он умерил свои восторги, стал более критичным и даже почувствовал серьезные опасения, ибо заместитель комиссара открыто ратовал за наступательную политику, сторонники которой считали, что единственный способ защитить Индийскую империю от русской угрозы – это превратить Афганистан в британский протекторат и поднять британский флаг по другую сторону Гиндукуша.

Поскольку вице-король был с этим согласен (лорд Литтон глубоко уважал майора Каваньяри и во всех делах, касающихся границы, предпочитал следовать его советам, а не рекомендациям пожилых и более осторожных людей), не приходилось удивляться, что Уиграм Бэтти ощутил тревогу, когда услышал следующее заявление заместителя комиссара, сделанное недавно во время званого обеда в Пешаваре: «Если Россия укрепится в Афганистане, она захватит эту страну, как захватила почти все древние гордые государства Центральной Азии, а тогда перед ней откроется путь через Хайбер, и ничто не помешает русским армиям совершить переход через горы и взять Пешавар и Пенджаб, как сделал Бабур Тигр триста лет назад. Я ничего не имею против афганского народа, но мне не по душе эмир: плетя интриги с царем, он играет с огнем, который, если мы не вмешаемся, уничтожит его страну, а оттуда распространится на юг и поглотит всю Индию…»

Употребление местоимения первого лица единственного числа было характерно для Каваньяри, и в других обстоятельствах Уиграм не придал бы этому значения, но в данном случае он встревожился. Его собственный интерес к спору между правительством Индии и эмиром носил сугубо неполитический характер: его волновали главным образом последствия вероятной войны с Афганистаном для армии и роль, которую придется сыграть в ней Корпусу разведчиков. В конце концов, он был профессиональным солдатом. Но он также имел совесть и опасался, что сторонники наступательной политики намерены втянуть радж во вторую афганскую войну без каких-либо серьезных поводов для этого, причем не представляя во всей полноте чудовищные трудности, с которыми столкнется оккупационная армия.

Больше всего Уиграма беспокоило первое соображение. Он, всегда считавший англо-афганскую войну 1839 года делом не только совершенно ненужным, но и безнравственным, приходил в ужас при мысли, что история повторится, и считал, что долг всех благородных людей – постараться не допустить войны. В первую очередь, полагал он, требуется точная и неотредактированная информация о подлинных намерениях эмира и его народа.

Если будет убедительно доказано, что Шир Али строит козни в сговоре с царем и собирается подписать договор, позволяющий России основать военные посты и надежно закрепиться в Афганистане, тогда сторонники наступательной политики правы и чем скорее Британия вмешается с целью предотвратить такую ситуацию, тем лучше, так как о подконтрольном России Афганистане, с русскими войсками, стоящими вдоль северо-западных границ Индии, не могло идти и речи. Но действительно ли эмир замышляет такое? У Уиграма было тревожное ощущение, что Каваньяри, лорд Литтон и прочие страстные поборники наступательной политики введены в заблуждение информацией, поставляемой афганскими шпионами, которые, отлично зная, что именно надеются услышать сахибы, докладывали лишь то, чем предполагали угодить, и умалчивали обо всем остальном. Эта странность, возможно, объяснялась скорее уважением к правилам хорошего тона и желанием сделать приятное своим работодателям, нежели умышленным стремлением ввести в заблуждение.

Уж кто-кто, а Каваньяри должен был знать это и делать поправки на данное обстоятельство. Но понимают ли вице-король и его советники, что донесения таких шпионов, исправно посылаемые в Шимлу заместителем комиссара Пешавара, могут быть односторонними и не давать полной картины? Что шпионы, в конце концов, получают за свою работу плату, а потому могут считать своим долгом сообщать только такие новости, которыми рассчитывают порадовать хозяев? Именно эти мысли в последнее время неотступно преследовали Уиграма, и рассказ Уолли об Аштоне подал ему идею…

Аштон провел в Афганистане почти два года и наверняка обзавелся там друзьями, во всяком случае в деревне своего приемного отца Коды Дад-хана. К тому же все в Мардане знали, что рисалдар Зарин-хан был далеко не единственным патаном в корпусе, считавшим Аштона чуть ли не кровным братом. Допустим, Аштон сумеет убедить своих друзей создать что-то вроде разведывательной службы, занимающейся сбором достоверной информации, которую они станут передавать ему, а он – командующему или самому Уиграму для последующей передачи Каваньяри, который, независимо от своих личных взглядов, непременно будет посылать все сведения в Шимлу. Друзья Аштона, вне всяких сомнений, будут рассказывать Пелам Дулхану правду (они знают, что он придерживается иного образа мыслей, чем сахиб-логи), а сам Аштон будет повторять все дословно, не подгоняя полученную информацию под какие-либо свои или чужие теории. По крайней мере, хоть какой-то план, и не исключено, что он сработает, а в настоящий момент нельзя пренебрегать ни одной возможностью.

Подгоняемый тревожным сознанием, что дело не терпит отлагательств, а время истекает, Уиграм воспользовался первой же возможностью, чтобы отправиться вместе с Уолли в Атток на выходные. Из соображений секретности они прибыли в город после наступления темноты и остановились в дак-бунгало с заранее приготовленной историей о своем намерении поохотиться на следующий день. Правда, в конечном счете идея Уиграма принесла совершенно неожиданный для него результат.

Саис Уолли отправился в дом бегумы с запиской для Аша и вернулся с ответом, когда они ужинали. Часом позже двое мужчин покинули дак-бунгало и при ярком свете звезд двинулись пешком по Пиндской дороге, а потом свернули на боковую тропу и вскоре подошли к воротам в высокой стене, где их поджидал афридий с фонарем в руке. Уиграм, прежде не видевший Аша в подобном платье, не сразу понял, кто перед ним.

Капитан Бэтти тщательно обдумал все доводы, которые готов был привести, и соображения, которые собирался изложить, и был уверен, что учел практически все. Но в ходе своих размышлений он даже не вспомнил о Джали Пелам-Мартин, урожденной Анджали-Баи, принцессе Гулкота, ибо считал сей брак неразумным и отвратительным и не имел ни малейшего желания знакомиться с бывшей вдовой. Однако Аш провел своих гостей через тенистый сад к маленькому двухэтажному павильону, стоящему на прогалине между фруктовыми деревьями, поднялся вместе с ними по короткой лестнице к занавешенной тростниковыми шторами верхней комнате и сказал:

– Джали, это еще один мой друг из полка. Познакомься с моей женой, Уиграм…

И Уиграм обнаружил, что обменивается европейским рукопожатием с девушкой в белом и думает, как недавно думал Уолли (правда, без эмоций, испытанных последним), что она прелестнейшее создание из всех, каких он встречал прежде.

Уиграм увидел, как она перекинулась коротким взглядом с Ашем, и, хотя он никогда не отличался особо богатым воображением, ему показалось, как некогда показалось Кака-джи, будто между ними мгновенно возникли незримые токи, связывающие их столь прочно, что у них не было необходимости прикасаться друг к другу или даже улыбаться, чтобы доказать: два человека порой действительно являются единым целым. Он понял также, что имел в виду Уолли, когда сказал, что рядом с ней спокойно. Но он почему-то не ожидал, что она окажется такой молодой – и такой беззащитной на вид. Это изящное юное создание в белой шулве показалось Уиграму почти ребенком, он смущенно подумал, что его ввело в заблуждение слово «вдова» – вдовы ведь не бывают такими молодыми, – и почувствовал вдруг, как земля уходит у него из-под ног, хотя едва ли сумел бы объяснить, с какой стати. Но факт оставался фактом: одного вида Джали оказалось достаточно, чтобы значительная доля предвзятых мнений бесследно испарилась, и внезапно Уиграм усомнился в своих силах и, как следствие, в разумности предложения, которое собирался сделать.

Не наивно ли предполагать, что Каваньяри, да и все прочие, коли на то пошло, откажутся от своих взглядов и политики единственно на основании информации из неофициальных источников, отличающейся от той информации, которой они располагают? Наверное, он, Уиграм, берет на себя слишком много, самонадеянно воображая, что люди вроде Каваньяри и вице-короля, не говоря уже о «шишках» в Шимле, не отдают себе отчета в своих намерениях и нуждаются в помощи и совете несведущих дилетантов. И все же… До Уиграма вдруг дошло, что Аш обратился к нему с каким-то вопросом, и он что-то ответил, но сразу понял по недоуменно вскинутой черной брови, что ответом невпопад выдал свою невнимательность.

Уиграм покраснел, смущенно извинился и, повернувшись к хозяйке, сказал:

– Прошу меня простить, миссис Пелам. Боюсь, я не слушал. Крайне невежливо с моей стороны, но я надеюсь, вы простите мне мою невоспитанность. Видите ли… я приехал сюда с целью сделать… одно предложение вашему мужу, и я думал о нем, вместо того чтобы слушать.

Анджали серьезно посмотрела на него, а потом кивнула и любезно произнесла:

– Понимаю. Наверное, вы хотели бы поговорить с моим мужем наедине.

– Только если вы позволите.

Она коротко улыбнулась обворожительной улыбкой, поднялась с места и сложила ладони, но потом, вспомнив предупреждение Ашока, что у ангрези так делать не принято, со смехом протянула руку и проговорила на своем старательном английском:

– Доброй ночи, капитан Бэтти.

Уиграм взял ее руку и неожиданно склонился над ней. Этот жест был для него так же непривычен, как для Анджали рукопожатие, и удивил его самого даже больше, чем Аша и Уолли. Но то была непроизвольная дань почтения, а также своеобразное невысказанное извинение за прежние свои мысли о ней. Выпрямившись и посмотрев в прекрасные глаза, находившиеся почти на уровне его собственных, он увидел, что Уолли говорил правду: в них действительно мерцали золотые крапинки, если только то были не отблески дырчатой бронзовой лампы, свисающей с потолка и усеивающей пол, стены и потолок маленького павильона звездами. Но Уиграм не успел толком разглядеть. В следующий миг Анджали отняла руку и, обменявшись рукопожатием с Уолли, повернулась и вышла прочь, а когда она исчезла в густой тени, у него возникло странное впечатление, будто она унесла с собой свет.

Тем не менее Уиграму стало легче после ее ухода, поскольку в ее присутствии разговор начистоту исключался, а у него не было ни времени, ни желания считаться с женской чувствительностью. Когда шаги Анджали замерли на лестнице, Уолли вздохнул, а Аш спросил:

– Ну так что?

– Она очень красива, – медленно проговорил Уиграм. – И очень… молода.

– Двадцать один год, – коротко уточнил Аш. – Но я имел в виду не что ты думаешь о моей жене, а что за предложение ты собирался сделать.

– Давай же, выкладывай, – требовательно произнес Уолли. – Я умираю от любопытства. Что там у тебя на уме?

Уиграм ухмыльнулся, но сказал с легким сомнением, что теперь, когда дошло до дела, он не вполне уверен, что хочет говорить что-либо.

– Видите ли, я боюсь, вы будете смеяться.

Но Аш не стал смеяться. Он достаточно много знал о прошлой афганской войне, а в Гуджарате перечитал книгу сэра Джона Кея на данную тему, и бесполезность, несправедливость, трагичность той неумелой попытки расширить сферу влияния Ост-Индской компании привела Аша в такую же ярость, в какой пребывал его отец Хилари тридцатью годами ранее.

Вторая война с Афганистаном казалась делом настолько немыслимым, что даже после предупреждения Коды Дада у него никак не укладывалось в голове, что хоть один мало-мальски здравомыслящий человек может всерьез обдумывать подобную перспективу. Как и большинство солдат и офицеров пограничных войск, он не питал никаких иллюзий относительно боеспособности воинственных пограничных племен или сложного ландшафта местности, где они обитали, и отлично представлял ужасные проблемы, связанные с боеприпасами и транспортными средствами (не говоря уже о самих боевых действиях), с которыми неминуемо столкнется любая современная армия, пытающаяся двигаться по вражеской территории, где на вершине каждой горы, за каждым валуном и скалой, в каждом ущелье и лощине может скрываться неприятельский стрелок. Вдобавок по территории, где почва настолько неплодородна, что даже в лучшие времена там едва хватает пищи для местных жителей, а потому нет ни малейшей надежды прокормить многочисленное оккупационное войско, сопровождаемое еще большим количеством гражданских лиц, или найти пастбища для бессчетного множества лошадей, мулов и прочих транспортных животных. Кроме того, если не штатские в Шимле, то уж генералы-то наверняка извлекли урок из прошлой афганской войны?

Однако, слушая Уиграма, Аш понял: урок, если таковой и был извлечен в свое время, давно забыт и люди, планирующие повторить представление той прискорбной трагедии, позаботятся о том, чтобы его никто не вспомнил, а для этого направят луч прожектора на фигуру русского злодея в мохнатой шапке, притаившегося за кулисой в ожидании выхода на сцену. «Да, если Шир Али действительно собирается впустить в свою страну русских, – подумал Аш, как недавно думал Уиграм, – Англии придется вмешаться, потому что русские, прибрав что-нибудь к рукам, уже никогда этого не упустят, а следующей станет Индия».

Он содрогался при одной мысли об Индии, присоединенной к неуклонно расширяющимся владениям царя: об индийских городах и деревнях под управлением исправников и старост, о русских генерал-губернаторах во всех провинциях, о русских полках, стоящих во всех военных постах от Пешавара до мыса Кумари и контролирующих крупные морские порты Карачи, Бомбей, Мадрас и Калькутту. Но с другой стороны, он знал Афганистан даже лучше людей вроде Каваньяри, а потому относился скептически к опасениям, выражавшимся заместителем комиссара и прочими поджигателями войны.

– Помнится, я читал где-то, – задумчиво заметил Аш, – что Генрих Первый Французский сказал об Испании: если в нее вторгнешься с большим войском, умрешь голодной смертью, а если с малым, погибнешь от руки враждебно настроенного испанского народа. То же самое можно сказать об Афганистане. Вторгаться в такую страну – гиблое дело, и я сомневаюсь, что русские попытаются туда сунуться, разве что они полагают, что смогут войти туда беспрепятственно, с согласия не только эмира, но и населения. Сомневаюсь я и в том, что Каваньяри знает Афганистан достаточно хорошо, если он способен предположить, что так называемые подданные эмира безропотно смирятся с русскими гарнизонами, стоящими по всей стране. Пусть они кровожадные головорезы, славящиеся вероломством и жестокостью, но никто никогда не отказывал им в храбрости – и не мог заставить их делать то, чего они не желают. А они не желают находиться в подчинении или под управлением иностранцев – любых иностранцев! Вот почему, на мой взгляд, русская угроза не более чем жупел.

– Совершенно верно, – согласился Уиграм. – Именно этого я и опасаюсь. Мне бы очень хотелось ошибаться, но я невольно задаюсь вопросом: а что, если сторонники наступательной политики прекрасно понимают, что Россия просто вытягивает щупальце – проверяет температуру воды, так сказать, – но исполнены такой решимости осуществить свои планы превращения Афганистана в буферное государство для защиты Индии, что используют русскую угрозу в качестве ширмы для прикрытия своих подлинных целей? Хотя, конечно, если эмир действительно собирается подписать договор с царем…

Фраза осталась незаконченной, потому что его перебил Уолли, который отказывался верить, что самый последний его герой может ошибаться в столь важном вопросе или неверно судить о любых обстоятельствах, касающихся племенных территорий Афганистана. Каваньяри, заявил Уолли, знает об этой стране и ее народе больше любого другого человека в Индии – во всяком случае, любого европейца. Это всем известно!

Уиграм сухо заметил, что наверняка многие говорили то же самое о Макнотоне в 1838 году, однако, несмотря на это, он погиб от руки афганцев через три года, будучи причастным к попытке возвести на престол Шуджа-Шаха и почти единолично повинным в том, что позволил огромному количеству британских женщин, детей и слуг-туземцев присоединиться к оккупационным войскам в Кабуле и погибнуть в жестокой бойне на перевале Хурд-Кабул вместе с отступающей армией. Поскольку Уолли тоже изучал ту катастрофическую кампанию, он на время умолк и стал слушать Аша и Уиграма, которые принялись обсуждать, возможно ли добыть достоверную информацию о делах в Кабуле и является ли русская угроза реальной, или же она просто жупел, использующийся сторонниками наступательной политики, чтобы напугать электорат и заставить его выступить в поддержку очередной агрессивной войны.

– Допустим, нам удастся добыть информацию, – сказал Аш минут через десять, – но мы не сможем быть уверены, что ее примут к сведению, если она будет расходиться с тем, во что они хотят верить.

– Совершенно верно, – подтвердил Уиграм. – Но если под «ними» ты подразумеваешь Каваньяри, то он никогда не станет утаивать информацию. В этом я абсолютно уверен. Разумеется, у него есть свои шпионы, как у нас всегда были свои, – в конце концов, в нашем первоначальном уставе записано, что мы должны нанимать людей, способных собирать достоверные сведения не только в пределах нашей территории, но и за ее пределами, а будучи заместителем комиссара Пешавара, Каваньяри наверняка пользуется услугами значительного количества платных агентов. Но я готов поручиться, что любая поставляемая осведомителями информация политического характера – любые сведения, касающиеся взаимоотношений Шир Али с русскими, например, – незамедлительно отсылается в Шимлу, независимо от того, противоречит она собственным взглядам Каваньяри или нет. В любом случае попытаться надо. Нельзя же равнодушно смотреть, как пассажирский корабль идет на подводный риф, и не предпринимать попытки зажечь сигнальный огонь, или выпустить ракету, или сделать хоть что-нибудь, чтобы предупредить их, – пусть даже просто заорать или подуть в свисток!

– Нельзя, – согласился Аш. – Необходимо что-то сделать, даже если попытка обречена на неудачу.

– Вот именно. И я считаю своим долгом попытаться. – Уиграм вздохнул, испытывая огромное облегчение. Он откинулся на спинку кресла и с ухмылкой сказал Ашу: – Помню, когда ты только-только вступил в полк, мы частенько подшучивали над тобой за твою привычку называть то или иное дело несправедливым – в те дни это было твое любимое слово. Я лично ничего не имею против участия в войне: это мое ремесло. Но я бы предпочел считать, что война, в которой я участвую, справедлива или, по крайней мере, неизбежна. А по моему мнению, войны с Афганистаном можно избежать. Еще не поздно.

Аш молчал, и Уиграм увидел, что в его глазах, устремленных на темный дверной проем, через который вышла Анджали, застыло отсутствующее выражение, как у человека, мысленно перенесшегося на расстояние многих миль или на много лет назад. И Аш действительно вспоминал прошлое и снова слышал – как слышал в приемном зале Лалджи в Гулкоте и в чатри в Бхитхоре – голос давно умершего мужчины, призывающий четырехлетнего мальчика не забывать, что на свете нет греха страшнее несправедливости и что против нее надо бороться всегда и везде, даже если ты не уверен, что одержишь победу.

Уиграм, знавший Аша не так хорошо, как знал Уолли, заметил только задумчивость. Но Уолли увидел в спокойном лице друга нечто испугавшее его – тень отчаяния и печали, какие владеют человеком, поставленным перед необходимостью принять трудное решение. И пока он смотрел, в нем пробудился свойственный многим ирландцам дар предвидения, вызвав в душе столь острое предчувствие беды, что он непроизвольно вскинул руку, словно пытаясь прогнать его… и в следующий же миг услышал спокойный голос Аша:

– Мне придется отправиться туда самому.

Уиграм запротестовал. Они оба запротестовали. Но в конечном счете пришли к мнению, что Аш прав. Офицеру разведчиков поверят скорее, чем любому афганцу, который получает плату за свои услуги и к тому же вполне может питать личную или племенную неприязнь к правительству в Кабуле, а потому испытывает искушение искажать или частично утаивать информацию, собранную по другую сторону границы. Кроме того, сейчас речь шла уже не о том, чтобы узнать, какое недовольное племя замышляет набег на территорию Британской Индии или какой местный мулла подстрекает правоверных к убийству нескольких неверных, а о том, чтобы выяснить, вступил ли эмир Афганистана в сговор с русскими, и если да, то какими обязательствами связал себя. Действительно ли он собирается пустить русскую миссию в Кабул и подписать договор о союзе с царем, и готов ли афганский народ поддержать своего правителя.

Достоверная информация по этим вопросам будет иметь величайшую ценность для ведущих переговоры представителей правительства в Шимле и Пешаваре и для министров ее величества в Лондоне. От этой информации может зависеть, начнется война или сохранится мир – иными словами, погибнут или останутся в живых многие тысячи человеческих существ. И как справедливо указал Аш, ничто в уставе разведчиков не запрещало офицеру собирать достоверные сведения не только в пределах нашей территории, но и за ее пределами.

– Так или иначе, я жил в этой стране и вполне там освоился, а потому не буду подвергаться сколько-нибудь серьезной опасности, – сказал Аш.

– Вранье! – сердито выпалил Уолли. – Не держи нас за олухов. В прошлый раз ты был там не один, а теперь отправишься туда в одиночестве. Это значит, что, если ты устанешь, заболеешь, будешь ранен или совершишь оплошность, тебя некому будет прикрыть. Ты будешь одиноким иноземцем, а следовательно, подозрительной личностью. Честное слово, меня от тебя тошнит – от вас обоих. Но видит бог, я бы очень хотел отправиться туда с тобой! Когда ты собираешься двинуться в путь?

– Как только Уиграм уладит дело с командующим. Без его разрешения я не могу поехать туда, а насколько нам известно, он может и не дать согласия.

– Он согласится, – сказал Уиграм. – Он не меньше меня обеспокоен историей с Афганистаном, как и половина пограничных войск, коли на то пошло. Ведь сражаться придется именно нам, если эта золотая компания в Шимле примет неверное решение и начнет ворошить осиное гнездо. Возможно, командующего придется убеждать, но я уверен, что в конечном счете он поймет: это хорошая идея и, возможно, спасительная. А Каваньяри, тот просто ухватится за нее. Он приходит в восторг от подобных идей.

Уиграм оказался прав в обоих отношениях.

Командующий поддался на уговоры, а заместитель комиссара отнесся к идее с большим воодушевлением. Он любил драматичные сюжеты, и история Аша в пересказе капитана Бэтти поразила его воображение.

– Но если он собирается работать на меня, я должен увидеться с ним перед его отбытием. Будет лучше, если он станет передавать мне сообщения через единственного моего агента, которому я разрешаю появляться в Пешаваре, а не через одного из ваших людей, который будет обязан передавать каждое послание сначала вам или вашему командующему, предоставляя одному из вас докладывать сведения мне. Так не пойдет: чем меньше людей замешано в деле, тем лучше, особенно для собственной безопасности Пелам-Мартина. Надеюсь, вы объясните это ему и своему командующему. Многоначалие всегда ведет к неразберихе, а поскольку на уровне полка информация такого рода не представляет практической ценности, я бы предпочел, чтобы молодой человек работал исключительно на меня. И если он, как я понял, в настоящее время еще находится в отпуске, я бы предложил запретить ему возвращаться в Мардан. Будет выглядеть странно, если он вернется к исполнению своих служебных обязанностей, а через несколько дней снова покинет полк.

– Да, сэр. Об этом мы уже подумали. Он выедет на задание из Аттока – это его собственное предложение.

– И весьма разумное, – одобрительно кивнул Каваньяри. – Пожалуйста, устройте нашу с ним встречу перед его отъездом.

Уиграм не счел нужным говорить заместителю комиссара, что, вызвавшись отправиться в Афганистан в качестве шпиона, Аш поставил два условия, одно из которых вполне могло заставить его переменить решение. Он твердо заявил, что должен обсудить все с Кодой Дадом, и если старик не одобрит план, от него придется отказаться. Второе условие было таково: разведчики должны пообещать позаботиться об Анджали и проследить за тем, чтобы она получила все права его законной жены, если он не вернется.

Насчет последнего никаких возражений не возникло, но когда Уиграм засомневался, целесообразно ли вводить в курс дела постороннего человека, Аш резко ответил, что он в любом случае расскажет обо всем Зарину, а отцу Зарина он без колебаний доверил бы свою жизнь.

– Я знаком с ним с шести лет и ценю его мнение больше, чем чье-либо. Если он посчитает, что я смогу принести пользу, тогда я поеду, хотя вы должны помнить, что он патан, то есть афганец, а потому может плохо относиться к шпионам, даже таким, деятельность которых способна предотвратить войну. Но я должен поговорить с ним, прежде чем принять окончательное решение.

Уиграм пожал плечами и сказал:

– Поступай как знаешь. В конце концов, речь идет о твоей жизни. Как по-твоему, какой вердикт он вынесет?

– О, скорее всего, он согласится с вами, как и Зарин. Признаться, я не ожидаю, что он станет возражать. На самом деле я, вероятно, понапрасну потрачу свое и его время, но мне надо удостовериться.

– И получить его благословение, – тихо пробормотал Уиграм, непроизвольно высказав вслух свою мысль.

Слова прозвучали еле слышно, однако Аш разобрал их и быстро проговорил удивленным тоном:

– Да. Откуда ты знаешь?

Уиграм заметно смутился и неловко сказал:

– В наши дни это может показаться нелепым, но мой отец благословил меня перед моим отъездом в Индию, и воспоминание об этом часто согревает мне душу. Полагаю, традиция восходит к Ветхому Завету, когда благословение патриарха действительно что-то значило.

– «Исав сказал… отец мой! благослови и меня»[53], – процитировал Уолли, впервые за долгое время подав голос. – Надеюсь, ты получишь благословение, Аш, ради всех нас.

Уиграм порывисто встал с кресла и сказал, что им пора уходить, а потом выразил надежду, что Аш не станет тянуть с визитом к отцу Зарина, поскольку у него такое ощущение, что времени осталось очень мало и оно иссякает слишком быстро.

– Если командующий даст добро, когда ты сможешь выехать?

– Это зависит от Коды Дада и от Каваньяри. Я постараюсь увидеться с Кодой Дадом завтра или послезавтра. Вы двое возвращаетесь в Мардан нынче ночью?

– Мы не собирались, но можем вернуться и сегодня.

– Пожалуйста, передайте от меня несколько слов Зарину. Скажите, что мне необходимо срочно повидаться с его отцом, и пусть он даст мне знать, в состоянии ли старик принять меня – насколько я понял, он сильно недомогал в последнее время. Если да, то где и когда, но я бы предпочел не показываться в его деревне, коли такое возможно. Зарину не нужно посылать мне никаких сообщений сюда. Завтра на закате я буду ждать его возле баньяна у первого мильного камня за Ноушерой. Возможно, он будет на дежурстве, но я надеюсь, вы сумеете устроить так, чтобы он ненадолго вырвался из Мардана.

Однако никто так и не узнал, что посоветовал бы Кода Дад, ибо он умер. Старик испустил дух примерно в тот час, когда Уолли и Уиграм Бэтти выехали из Мардана, направляясь в Атток, а поскольку в этот сезон всегда стоит нещадная жара, его похоронили еще до прихода ночи. И к тому времени, когда Аш подъехал к баньяну на Ноушерской дороге, где ждал Зарин со скорбным известием, Кода Дад-хан, в прошлом старший придворный конюший в маленьком княжестве Гулкот, уже целые сутки лежал в могиле.

Двумя днями позже заместитель комиссара Пешавара и капитан Бэтти из кавалерии разведчиков выехали вместе из Мардана якобы с целью присмотреть удобные места для разбивки лагеря на равнине к юго-востоку от Пешавара.

Они отбыли без сопровождения и в такое время дня, когда все здравомыслящие люди предаются полуденному отдыху и местность кажется вымершей. Тем не менее по дороге они встретились и побеседовали еще с одним всадником – одиноким афридием, который отдыхал в тени высокой скалы и, возможно даже, поджидал их.

Собственно, говорил в основном Каваньяри, а Аш заявил только, что согласен собирать и передавать информацию при условии, что он будет сообщать всю правду в чистом виде, даже если она окажется отличной от мнения, какое желают слышать должностные лица в Шимле.

– Если у меня не будет такой возможности, тогда вообще не имеет смысла браться за это дело, – сказал Аш.

На это Каваньяри ответил с легкой язвительностью, что, естественно, от него ожидают беспристрастности и непредвзятости, иначе и быть не может. А потом добавил, что командующий корпусом, с разрешения высшей инстанции, приказом назначил лейтенанта Пелам-Мартина на должность его, Каваньяри, личного офицера разведки на шестимесячный срок, независимо от того, будет объявлена война в течение означенного периода или нет, а самому Каваньяри дал право прекратить деятельность своего агента в любой момент, когда он сочтет нужным.

– В этом случае, разумеется, вы немедленно вернетесь к своим служебным обязанностям в полку. С присвоением внеочередного звания, коли пожелаете: его вы точно заслужите, а за труд полагается вознаграждение.

Аш поморщился и резко заметил, что взялся за это дело вовсе не в надежде на вознаграждение: он как раз считает, что самое главное здесь – иметь осведомителя, не преследующего никаких корыстных интересов. Он не ждет платы за свои услуги, и все, что он делает, можно рассматривать как возврат долга, ведь он в долгу перед разведчиками, которые относились к нему очень хорошо, а он еще никак не отблагодарил их.

– Теперь у вас появится возможность сделать это, – заметил Каваньяри, одобрительно кивнув, и перешел к обсуждению других вопросов.

Таковых было много, в том числе вопрос о денежном обеспечении самого Аша в Афганистане и Джали в Аттоке, а также различные детали, которые следовало обговорить, дабы история об отправке лейтенанта Пелам-Мартина на «курсы» куда-то на юг перед самым его возвращением в Мардан ни у кого не вызвала сомнений. Разговор продолжался довольно долго, и лишь когда тени начали удлиняться, двое англичан двинулись обратно в Пешавар, а афридий на своем тощем пони рысью тронулся на восток, в сторону Аттока.

Аш перешел Рубикон, и теперь оставалось только поставить в известность Джали. Он тянул с этим, сколько мог, надеясь, что необходимость в таком разговоре отпадет: до сих пор оставалась вероятность, что Каваньяри или командующий в последний миг передумают и отменят эту затею как слишком опасную или невыполнимую, а до недавнего времени существовала вероятность, что ее не одобрит Кода Дад.

Сообщить о принятом решении Джали оказалось труднее всего. Даже труднее, чем предполагал Аш. Она чуть ли не на коленях умоляла взять ее с собой, настойчиво утверждая, что теперь она должна всегда находиться рядом с Ашем, тем более если он идет на опасное дело. Она не только сможет заботиться о нем и стряпать для него, но и одним своим присутствием будет отводить от него подозрения. Ну кто заподозрит шпиона в мужчине, сопровождаемом женой? Подобное предположение нелепо, а потому послужит защитой для Аша.

– И стрелять я научусь, – просительно сказала Джали. – Тебе надо только позаниматься со мной.

– Но ты не говоришь на пушту, сердце мое.

– Я научусь, научусь! Обещаю, я научусь.

– Для этого нет времени, любимая, потому что я должен выехать немедленно. А если я возьму тебя с собой и ты не сможешь свободно разговаривать с тамошними женщинами, они начнут задавать разные вопросы, что подвергнет серьезной опасности и нас с тобой, и мою работу. Ты же знаешь, я бы взял тебя, если бы мог, но я не могу, ларла. К тому же речь идет всего лишь о шести месяцах. Я оставлю здесь Гулбаза, и ты будешь в безопасности под опекой бегумы, а я… я буду в гораздо большей безопасности один.

Именно последние слова убедили Анджали. В глубине души она понимала, что Аш прав, и потому перестала умолять и упрашивать, а сказала лишь:

– Тогда забери с собой мое сердце – оно уже принадлежит тебе. Верни мне его поскорее, в целости и сохранности.

Аш заверил, что ей нет нужды бояться за него. Но хотя на словах он сумел приуменьшить опасность, тело выдало его: той ночью он занимался любовью так, как никогда прежде, – с каким-то исступленным отчаянием, словно пытаясь в полной мере насладиться каждым моментом близости из страха, что завтра для него не настанет. Так мужчина воссоединяется со своей возлюбленной накануне какого-нибудь рискованного испытания – великого сражения или долгого и опасного путешествия, откуда он может не вернуться…

Следующей ночью, когда все домашние мирно спали и луна еще не взошла, Аш бесшумно вышел через задние ворота сада Фатимы-бегумы и двинулся в сторону гор. А меньше чем через двенадцать часов он пересек границу и исчез на территории Афганистана. Бесследно пропал из виду, точно камешек, брошенный в глубокий пруд.

51

Летом 1878 года голод, унесший великое множество человеческих жизней, распространился на север и охватил Пенджаб. Третий год подряд сезон муссонов не оправдал надежд, и когда наконец с небес полилась вода, это были не затяжные ливни, в которых остро нуждалась измученная жаждой земля, а короткие и нерегулярные дожди, превращавшие пыль в жидкую грязь, но не пропитывавшие твердую как железо землю.

Этот год стал черным не только из-за неурожая и страха войны: в стране свирепствовали болезни и нарастало недовольство народных масс.

В Хардваре, где Ганг вытекает на равнины и огромные множества пилигримов собираются, чтобы совершить омовение в священных водах, холера вспыхнула во время ежегодного праздника, и многие тысячи людей умерли в течение нескольких часов. Новости о нападении России на Турцию и о ее победах на полях сражений вдохновили ряд индийских журналистов, на которых успех и военная мощь всегда производят глубокое впечатление, и они стали заполнять колонки индоязычных газет пылкими словоизлияниями, восхваляющими победителей, а поскольку правительство не обратило на это внимания, они осмелели и начали ратовать за союз между Индией и Россией для свержения раджа и призывать своих соотечественников убивать британских офицеров. Когда дело дошло до этого, правительство решило, что подобные публикации угрожают безопасности государства, и издало Акт о индоязычной прессе, призванный обуздать вредные тенденции местных газет, выходящих не на английском языке. Но акт вызвал такие же волнения в народе, какое вызывали смутьянские статьи и подстрекательства к убийствам, и место печатного слова заняли слухи.

В тот год по стране ходило великое множество слухов, и среди них почти не было обнадеживающих – разве что для тех, кто выступал за войну с Афганистаном. Говорили о подступающих к Амударье русских армиях, численность которых росла по мере того, как история передавалась из уст в уста. Пятидесятитысячная армия… шестидесятитысячная… нет, восьмидесятитысячная…

«Из достоверного источника мне стало известно, – писал майор Каваньяри в письме в Шимлу, – что русское войско, подступающее к Амударье, насчитывает в общей сложности пятнадцать тысяч четыреста человек, построенных в три колонны: две численностью в тысячу семьсот человек, а третья – в двенадцать тысяч. А также что русская миссия в составе генерала Столетова и шести других офицеров с эскортом из двадцати двух казаков в конце мая покинула Ташкент, выехав вперед войска. По слухам, друзья и родственники эмира, которые боятся, что русско-турецкий конфликт приведет к военным действиям между Россией и Великобританией, настойчиво убеждают эмира сделать выбор между двумя соперничающими державами, но эмир не может принять решение и продолжает колебаться. Следует добавить, что, по мнению моего осведомителя (а он выражает, хочу подчеркнуть, сугубо личную точку зрения), эмир предпочел бы не примыкать ни к той, ни к другой стороне, поскольку убежден, что его страна должна постараться остаться независимой от обеих. Я отдал правительственному агенту в Пешаваре конфиденциальное письмо, которое будет доставлено вам. Оно было прислано мне упомянутым выше лицом и, по заверению последнего, является точной копией документа с условиями договора о союзе, поставленными русским посланником, посещавшим Кабул в конце прошлого года. Разумеется, я не могу ручаться за точность опии, а равно не нахожу целесообразным раскрывать свой источник информации. Но уверяю вас: у меня есть все основания считать его надежным».

Упомянутый документ, надлежащим образом отправленный в Шимлу, оказался весьма ценным. Среди всего прочего в нем оговаривались следующие условия: эмир должен разрешить русским дипломатическим агентам обосноваться в Кабуле и других городах на территории его страны; русские войска должны разместиться на четырех удобных позициях на границах Афганистана; русское правительство должно получить разрешение на строительство дорог и проведение телеграфных линий, связывающих Самарканд с Кабулом и Кабул с Гератом и Кандагаром; афганское правительство должно открыть дипломатические миссии в столицах России и Туркестана и разрешить русским войскам свободный проход по своей территории, если русское правительство пожелает развязать войну с Индией.

Взамен эмир получал заверения в том, что Россия станет считать его врагов своими врагами, никоим образом не будет вмешиваться в управление и внутренние дела страны и навеки оставит престол Афганистана за представителями, преемниками и наследниками эмира.

В своем письме майор Каваньяри признавал (не очень охотно), что неназванный информатор, раздобывший и тайно переправивший в Индию данную копию, настойчиво подчеркнул следующее: хотя оригинальный документ, судя по всему, был подлинным и русские действительно выдвинули такие условия, нет никаких оснований предполагать, что эмир ознакомился с ними или собирался принять, если ознакомился; с другой же стороны, имелась масса свидетельств, что эмир сильно встревожен продвижением русских войск к своим границам и премного раздражен известием, что русская миссия без приглашения направляется в Кабул.

– Иногда я начинаю задаваться вопросом: на чьей стороне ваш друг – на стороне эмира или на нашей? – резко заметил майор Каваньяри капитану Бэтти, который приехал в Пешавар на совещание по поводу дивизионных учений и поинтересовался новостями об Аше.

Уиграм кривовато улыбнулся и ответил, позволив себе выразить голосом легкий протест:

– На мой взгляд, дело здесь не в приверженности к одной из сторон. Я бы скорее сказал, что он не может не видеть обе стороны вопроса, тогда как большинство из нас видят только одну – свою собственную. Кроме того, у него всегда была навязчивая идея насчет справедливости, он на ней просто помешан. Если он считает нужным сказать что-то в защиту эмира, ему даже не придет в голову промолчать. Мы предупреждали вас об этом, сэр.

– Да знаю, знаю! Но хотелось бы, чтобы он говорил такие вещи пореже, – раздраженно сказал заместитель комиссара. – Справедливость – это, конечно, замечательно, но человек не должен забывать, что во всех своих выступлениях в защиту эмира он основывается на слухах, тогда как мне нужна достоверная информация, а не личные суждения. В любом случае его мнение не согласуется с фактами, ибо нам известно, что миссия генерала Столетова направляется в Кабул, а я ни на минуту не поверю, что она едет туда без приглашения. Русское правительство никогда не позволило бы своей миссии двинуться в Кабул, если бы не имело оснований полагать, что ее там радушно примут: они не пошли бы на заведомый провал. А это, на мой взгляд, ясно свидетельствует, что Шир Али плетет интриги в сговоре с русскими.

– Значит, – осмелился заметить Уиграм, – на ваш взгляд, Аштон…

– Акбар, – резко поправил майор Каваньяри. – Я считаю необходимым называть его только таким именем, и никаким иным, даже в ходе частной беседы. Так безопаснее.

– Конечно, сэр… Значит, Акбар не прав, предполагая, что эмир нисколько не доволен новостью о скором прибытии русской миссии?

– Об этом ваш… Акбар не может знать наверное. И, откровенно говоря, меня начинает тревожить тон его донесений. Они свидетельствуют о набирающей силу тенденции излагать скорее точку зрения эмира, нежели нашу собственную, и временами я не вполне уверен, что он, скажем так, благонадежен.

– Уверяю вас, – холодно произнес Уиграм, – не существует ни малейшей опасности, что он станет предателем, если вы имели в виду это, сэр.

– Нет-нет! – досадливо воскликнул майор Каваньяри. – Я не имел в виду ничего подобного. Вы меня слишком буквально поняли. Но должен признать: несмотря на ваши предупреждения, я все же полагал, что, будучи англичанином, он сумеет распознать двуличность эмира и не станет оправдывать этого человека, как он делает сейчас. Он присылает мне информацию, порой представляющую значительный интерес, а потом запутывает вопрос каким-нибудь выступлением в защиту эмира, к чьим проблемам, похоже, относится весьма сочувственно. Но эти проблемы решаются очень просто: пусть Шир Али вступит в союз с Великобританией и прекратит интриговать с русскими. Именно нежелание сделать первое и упрямое стремление заниматься вторым является причиной нынешней напряженной обстановки, и я не могу согласиться с мнением… э-э… Акбара, что эмир потеряет престиж в глазах своих подданных и может даже лишиться престола, коли удовлетворит нашу просьбу. Как только он открыто выскажется за союз с нами, опасность русской агрессии исчезнет, так как они будут знать, что любой выпад против Афганистана неминуемо приведет к войне с Великобританией. А когда данная опасность минует, русские войска вернутся домой и ситуация нормализуется.

– Если не считать того, – задумчиво заметил Уиграм, – что в Кабуле появятся британская миссия и британские офицеры вместо русских.

Заместитель комиссара мрачно сдвинул брови и одарил капитана Бэтти долгим подозрительным взглядом, а потом отрывисто осведомился, не получает ли он сообщений от своего друга.

– От Аш… Акбара? Нет, – сказал Уиграм. – Я не цитировал. Я ничего не слышал о нем до сего дня и не знал, поддерживает ли он связь с вами. На самом деле я даже не был уверен, что он еще жив. Именно поэтому я и зашел спросить, есть ли у вас новости о нем, и рад слышать, что таковые имеются. Но мне жаль, что он оказался не так полезен, как вы надеялись.

– Он полезен. В некоторых смыслах чрезвычайно полезен. Но был бы еще полезнее, если бы ограничился сообщениями о событиях в Кабуле, а не предавался занятию, которое иначе как чтением чужих мыслей не назовешь. Вопрос величайшей важности – местонахождение русской миссии. Достигла ли она уже границы Афганистана и откажут ли ей во въезде в страну? Или же эмир сбросит маску и покажет свое истинное лицо, приняв русских в Кабуле и таким образом объявив себя нашим врагом? Время покажет. Но из нескольких источников мы знаем, что Столетов со своей миссией приближается к конечной цели путешествия, и, если ваш друг сообщит, что их радушно приняли там, нам станет ясно, в каком положении мы находимся. И Акбару тоже, надеюсь. По крайней мере, у него откроются глаза и он поймет глупость своих попыток искать оправдания поведению Шир Али.

Время показало даже раньше, чем ожидал майор Каваньяри: той же ночью он получил короткое донесение, гласившее, что русская миссия вступила на территорию Афганистана и удостоилась официального приема в Кабуле. Вот и все. Но жребий был брошен, и с того момента вторая афганская война стала неизбежной.

Детали стали известны позже. Похоже, миссия была принята эмиром со всеми почестями. Навстречу русским выслали слонов, и, усевшись на них, Столетов и прочие офицеры в сопровождении афганских министров и вельмож торжественно проследовали через Кабул в Бала-Хиссар, древнюю крепость, на территории которой находится дворец правителей Афганистана, где эмир Шир Али со своими придворными ожидал гостей. Членов миссии поселили в резиденции, расположенной в пределах Бала-Хиссара, и обеспечили надежной охраной, а через десять дней в их честь устроили великолепный военный парад. Но уверенное заявление Луи Каваньяри, что его «неблагонадежный» агент больше не сумеет найти никаких оправданий эмиру, оказалось неверным.

Акбар нашел несколько. И даже выразил мнение, что при данных обстоятельствах следует поставить в заслугу эмиру то, что он так долго противостоял давлению русских. А парад он почти наверняка устроил не из желания оказать честь непрошеным гостям, но с целью сделать завуалированное предостережение, наглядно продемонстрировав военную мощь, которую Афганистан может направить против любого потенциального агрессора…

«В Кабуле считают, – писал Акбар, – что эмир не только не пришел ни к какому соглашению с русским посланником, но в настоящий момент всего лишь тянет время, чтобы посмотреть, какие меры примет британское правительство в ответ на этот ход. Вам, несомненно, доложат, что он с великим негодованием отзывается об обращении, которое встречал со стороны правительства ее величества, но я ни разу не слышал предположений, что он намерен уступить новому другу в том, в чем отказал бывшему союзнику. Хочу в очередной раз подчеркнуть самым решительным образом следующее: все, что я вижу и слышу в Кабуле и повсюду в Афганистане, подтверждает мою мысль: Шир Али не является ни сторонником России, ни сторонником Британии, он просто афганец, изо всех сил старающийся сохранить независимость своей страны в исключительно неблагоприятных обстоятельствах, среди которых можно назвать восстание гератских гильзаев и тот факт, что его племянник Абдур Рахман, изгнанный из страны и ныне живущий под покровительством русских, по слухам, готов согласиться на любые условия нынешних хозяев в обмен на престол своего дяди».

Но никакие выступления в защиту не могли умерить гнев вице-короля и советников, вызванный известием, что эмир со всеми почестями принял русского посланника, после того как отказал Великобритании в просьбе прислать в Кабул аналогичную миссию. Такого оскорбления не мог снести ни один патриотично настроенный англичанин, и в Лондон были отправлены срочные письма, в которых настойчиво испрашивалось позволение потребовать у вероломного Шир Али, чтобы он принял британскую миссию в Кабуле без дальнейших отлагательств.

Поставленный перед неоспоримым фактом, что эмир действительно принял русского посланника, министр иностранных дел дал свое согласие, и вице-король мгновенно занялся подбором членов миссии. Во главе ее поставили главнокомандующего Мадрасской армией генерала сэра Невилла Чемберлена, а двух офицеров – одним из них был майор Луи Каваньяри – назначили его помощниками по политическим делам. В состав миссии вошли также военный секретарь и два адъютанта, а полковник Дженкинс получил приказ набрать из своего полка эскорт, состоящий из майора Стюарта, капитана Бэтти, сотни кавалеристов и пятидесяти пехотинцев Королевского корпуса разведчиков.

Миссия собиралась отправиться в Кабул в сентябре, а тем временем к эмиру в срочном порядке послали туземного эмиссара с письмом от вице-короля, в котором содержалось уведомление о скором прибытии британского посланника и требование предоставить миссии возможность беспрепятственного передвижения по территории Афганистана.

Чтобы подчеркнуть недовольство британского правительства, эмиссаром для выполнения сего деликатного задания выбрали некоего господина, который примерно четырнадцатью годами ранее, еще до прихода к власти вице-королей, был назначен тогдашним генерал-губернатором лордом Лоуренсом на должность туземного дипломатического представителя в Кабуле, а позже спешно отозван, поскольку злоупотребил своими полномочиями, плетя интриги против самого Шир Али.

Естественно, такой выбор курьера не улучшил отношения эмира к Великобритании, и вдобавок ко всему Шир Али тогда недомогал, сраженный горем в связи с неожиданной смертью его любимого сына Мир Джана, в котором видел своего преемника. Эмиссар ровным счетом ничего не добился и в середине сентября письменно сообщил, что эмир пребывает в дурном настроении, но его министры все еще надеются на благоприятное решение вопроса и он сам убежден в возможности дальнейшего обсуждения дела при условии, что британская миссия отложит свой отъезд.

Настаивать на последнем у него не было необходимости: события развивались медленно и сэр Невилл Чемберлен, избранный посланник, еще не прибыл в Пешавар. Добравшись наконец туда, он узнал, что, хотя эмир еще не принял никакого решения, майор Каваньяри, предвидя возможный отказ, начал переговоры с маликами (вождями) хайберских племен по поводу свободного передвижения миссии через клановые территории. Его переговоры, в отличие от кабульских, проходили успешно, и соглашение было уже почти достигнуто, когда комендант хайберской крепости Али-Масджид, некий Файз Мухаммед, прознал о них и передал маликам не подлежащий обсуждению приказ немедленно возвращаться в свои деревни.

Формально хайберские племена были подданными эмира и их территории – земли между Пешаваром и крепостью Али-Масджид – входили в состав Афганистана, и существовал лишь один способ удержать их от выполнения приказа: взять на себя обязательство выплачивать им ежегодную субсидию, которую до сих пор они получали от эмира и которой лишатся в случае неподчинения приказу Файз Мухаммеда.

Но никто не знал лучше майора Каваньяри, что любой подобный шаг британского правительства будет истолкован как непростительная попытка заставить племена отказаться от афганского подданства и подобное враждебное поведение только убедит Шир Али, что британская миссия, отнюдь не дружественная и мирная, в действительности является головным отрядом оккупационной армии. Посему он прекратил переговоры и передал дело на усмотрение вице-короля. Тот согласился, что, пока эмир не принял решения в пользу или против миссии, любые частные переговоры с племенами могут дать ему законные основания для недовольства, но предложил форсировать события, послав коменданту Файз Мухаммеду письмо с сообщением о намерении миссии немедленно выехать в Кабул и вопросом, готов ли он предоставить ей свободный проход через Хайберский перевал. В случае неблагоприятного ответа сэр Невилл Чемберлен заключит соглашение с хайберскими племенами и двинется к крепости Али-Масджид…

Письмо было отправлено, и Файз Мухаммед прислал вежливый ответ, в котором указывал, что нет необходимости спрашивать у него позволения. Если эмир согласился принять миссию в Кабуле, они могут спокойно трогаться в путь. Если же они еще не получили его согласия и явятся без оного, то гарнизон крепости будет вынужден воспрепятствовать их продвижению к Кабулу, а потому он советует миссии отложить отъезд и оставаться в Пешаваре, покуда не станет известно решение эмира.

Но посланник, как и вице-король, успел прийти в крайнее раздражение от бесконечных проволочек и начал считать, что Британия имеет полное право послать в Афганистан миссию, а эмир не имеет никакого права отказывать. Он отправил в Шимлу телеграмму с сообщением, что миссия покидает Пешавар и направляется к Джамруду, находящемуся на границе британской территории, а оттуда майор Каваньяри с полковником Дженкинсом из разведчиков и одним-двумя сопровождающими двинется к крепости Али-Масджид, чтобы проверить реакцию афганцев. Если Файз Мухаммед откажется пропустить их, это будет истолковано как враждебный поступок, равносильный открытию огня, и тогда миссия сможет вернуться в Пешавар, избежав позорного изгнания с территории Афганистана.

Каваньяри со своим отрядом, в который, кроме полковника Дженкинса, входили Уиграм Бэтти, полдюжины солдат из разведчиков и несколько хайберских маликов, в должный срок отправился к крепости, комендант которой, верный своему обещанию, развернул их обратно. При этом майору Каваньяри было сказано следующее: поскольку он явился без разрешения, после попытки подкупом склонить отдельных подданных эмира к предоставлению англичанам свободного прохода по его территории, сея таким образом рознь между афридиями, он может считать любезностью, оказанной в память былой дружбы, что Файз Мухаммед не открыл по нему огонь за все дела, сотворенные британским правительством.

– После чего, – сказал Уиграм, описывая данный эпизод Уолли, – комендант пожал нам руки, мы сели на своих лошадей и поехали обратно в Джамруд с поджатыми хвостами. Во всяком случае, ощущение было именно такое. – Уолли выразительно присвистнул, и Уиграм кивнул. – Да уж, ситуация не из тех, в каких мне хотелось бы оказаться снова. Но давай признаем: парень поступил правильно. Именно это и было самым унизительным для нас. В этой истории наше правительство выступило не лучшим образом, и я не могу отделаться от мысли, что будь я афридием, то испытывал бы точно такие же чувства, как Файз Мухаммед, и надеюсь, что повел бы себя столь же достойно. Но готов держать пари: раз он не уступил и отказался пропустить миссию через перевал, мы теперь заявим, что Афганистан нанес тяжелейшее оскорбление правительству ее величества и всему британскому народу, а потому нам ничего не остается, кроме как объявить войну.

– Ты действительно так считаешь? – спросил Уолли, слегка задыхаясь. Он вскочил на ноги, точно отпущенная пружина, и принялся расхаживать по комнате, не в силах устоять на одном месте. – Почему-то в такое не верится. Я имею в виду… Ладно, к мелким стычкам мы привыкли, но война, настоящая война, и несправедливая… Это немыслимо: такого нельзя допустить. Безусловно, Аш… – Он круто повернулся и посмотрел на Уиграма. – Ты слышал какие-нибудь новости о нем?

– Я знаю лишь, что он по-прежнему поддерживает связь с Каваньяри, а значит, пока с ним все в порядке.

Уолли вздохнул и с беспокойством сказал:

– Он предупредил меня, что не сможет присылать нам весточки, так как это слишком рискованно, и что жена и Зарин согласились с ним. Он сказал, что только мы трое в курсе дела – кроме тебя, Каваньяри и командующего, разумеется, – и даже парень, выполняющий роль связного между ним и Каваньяри и являющийся одним из личных агентов Каваньяри, не должен знать, кто он такой… в смысле, что он не афганец. А еще он сказал, что Каваньяри, вероятно, будет уведомлять тебя, находятся ли они в контакте, ибо идея принадлежала в первую очередь тебе.

– Ну вот, вчера он меня уведомил, и они находятся в контакте. Так что перестань тревожиться за Аштона.

– Я могу сообщить это его жене?

– Ты собираешься увидеться с ней? – спросил Уиграм удивленным и не слишком довольным тоном.

– Нет. Я обещал Ашу приглядывать за ней, но мы решили, что мне лучше не наведываться в дом. Старая бегума возражает: она считает, что мои визиты вызовут лишние разговоры, и, вероятно, она права. Но я всегда могу передать записку через Зарина, а его желание навестить свою тетушку никому не покажется странным, ведь он ездит туда на протяжении многих лет. Я бы хотел, чтобы она знала, что с Ашем все в порядке. Должно быть, ей очень тяжело… жить в неизвестности.

– Крайне тяжело, – согласился Уиграм. – Да, конечно, ты можешь сообщить ей. Я не знал, что она все еще в Аттоке.

– Аш не мог взять ее с собой, а потому оставил у бегумы. Она знала Зарин-хана и его отца с малых лет и, полагаю, чувствует себя в безопасности с тетушкой Зарина. Насколько я понял, сейчас она учится обращаться с огнестрельным оружием и говорить на пушту – на случай, если Аш пришлет за ней. Хотелось бы мне… – Он умолк, не закончив фразы, и несколько мгновений спустя Уиграм с любопытством спросил:

– Чего бы тебе хотелось, Уолтер?

Взгляд Уолли утратил отсутствующее выражение, и он быстро потряс головой и беззаботным тоном сказал:

– Чтобы ты бросил все эти дела с сильными мира сего и вернулся в лоно своего полка. Мардан кажется совсем другим, когда ты, Стюарт и командующий торчите в Хайбере, нянчась с миссией, о которой мы столько слышим. Однако после фиаско в Али-Масджиде, полагаю, все вы останетесь без работы.

Уолли оказался прав. О неудаче в Али-Масджиде телеграфировали вице-королю, который ответил приказом о роспуске миссии.

Лорд Литтон получил, что хотел: доказательство. Доказательство, что русская угроза – не жупел, а ужасная реальность с уже закрепившимся в Кабуле дипломатическим представителем и движущейся к Гиндукушу армией. Доказательство, что Шир Али – вероломный интриган, который, оттолкнув руку дружбы, протянутую Британией, вцепился в руку Московии и, возможно даже, в данный момент подписывает договор, позволяющий русским разместить военные посты вдоль границ Индии и открывающий русским войскам свободный проход через перевалы. Коли генерал Столетов со своей свитой поселился в Бала-Хиссаре, ожидать можно всего, чего угодно. И если требовался еще какой-то довод в пользу необходимости безотлагательных действий, то им стало публичное оскорбление, нанесенное посланнику ее величества сэру Невиллу Чемберлену и мирной британской миссии, которым не только отказали в просьбе вступить на территорию эмира, но и пригрозили применением силы в случае, если они попытаются пересечь границу. Подобные угрозы нельзя терпеть, и лорд Литтон, например, терпеть не намерен.

Немедленным ответом на полученный в Али-Масджиде отпор стала переброска Корпуса разведчиков в Джамруд, древнюю сикхскую крепость на границе британских владений. Через два дня после роспуска недолговечной миссии вышел приказ сосредоточить значительные силы в Мултане с целью дальнейшего перехода через афганскую границу и продвижения к Кандагару, а остальные полки стянуть на северной окраине пустыни Тхал, где река Куррам отделяет область Кохат от Афганистана. Для укрепления пешаварского гарнизона из Кохата прислали сикхский полк и батарею горной артиллерии, а майор Каваньяри, не видевший смысла возобновлять переговоры с маликами хайберских племен, придумал новый, поистине дерзновенный план, как привлечь племена на сторону Британии, не тратя времени на утомительные разговоры и бесконечные обсуждения условий…

Азиаты, как всем известно, относятся весьма почтительно к победителям и крайне презрительно к проигравшим, а поскольку Британия, спору нет, показала себя не в самом выгодном свете в ходе недавнего инцидента в Али-Масджиде, требовалось что-то сделать, чтобы смыть этот позор и заслужить восхищение племен. А что может быть лучше, предположил Луи Каваньяри, чем неожиданно напасть и взять штурмом ту самую крепость, комендант и гарнизон которой осмелились запретить британской миссии проход через Хайбер? Это послужит для афганцев хорошим уроком и покажет им, на что способен радж, если пожелает приложить усилия.

Вице-король пришел в восторг от плана Каваньяри и, проигнорировав совет своего главнокомандующего и сэра Невилла Чемберлена, считавших, что риск слишком велик и не оправдывается никакими преимуществами, которые можно получить, благословил данное предприятие. Генерал Росс, тоже возражавший, был коротко уведомлен, что крепость Али-Масджид должна быть и будет взята. План операции включал стремительный ночной марш, аналогичный успешно проведенному майором Каваньяри в ходе конфликта с племенем утманхель, с последующей неожиданной атакой на рассвете, осуществляемой силами разведчиков и 1-го сикхского полка под командованием полковника Дженкинса, при поддержке тысячи туземных и британских солдат, набранных из пешаварского гарнизона и обеспеченных тремя тяжелыми орудиями.

Поскольку успех операции зависел от скорости и секретности действий, надлежало позаботиться о том, чтобы никакие сведения о предстоящем нападении не просочились. А как только крепость будет взята, войска отступят, ибо правительство Индии не имеет намерения удерживать Али-Масджид или оставлять там свой гарнизон. Их целью было не захватить крепость, но показать своими стремительными, блестящими боевыми действиями, что радж нельзя безнаказанно оскорблять.

– Ушам своим не верю! – выдохнул командир 1-го сикхского полка, услышав о намеченной операции от полковника Дженкинса во время конфиденциального разговора в его бунгало. – Вы хотите сказать, что мы должны ввести наших солдат на территорию Афганистана и взять штурмом крепость Али-Масджид, а после того как мы ее захватим, в чем я сомневаюсь, сделать поворот кругом и смиренно отправиться обратно в Пешавар, предоставив афганцам разрубить на куски наших мертвых и снова занять форт, едва лишь мы повернемся к ним спиной? Это чистое безумие! Не может же быть, чтобы в Шимле все спятили!

– Да знаю, знаю, – устало вздохнул полковник Дженкинс. – Но безумие или нет, нам придется сделать, что велено. «Наше дело не приказы обсуждать, а идти на смерть и умирать».

– Но… но мой носильщик всегда узнает гораздо раньше меня, куда собираются перебросить полк, а в городе вроде Пешавара, кишащем патанами, я не удивлюсь, если они уже в курсе дела и посылают Файз Мухаммеду и его солдатам предупреждение приготовиться к нашему появлению и оказать нам горячий прием. Неожиданная атака, ну прямо! Да они будут ждать нас в полной боевой готовности, и будет чудом, если мы отделаемся не настолько серьезными потерями, чтобы игра совсем не стоила свеч. Как по-вашему, у генерала не все дома?

– Это не он придумал, – сказал полковник Дженкинс. – Это одна из блестящих идей Каваньяри. Он считает, что такой способ привлечь хайберские племена на нашу сторону быстрее и эффективнее, чем попытки подкупить их одно за другим. Мы должны повергнуть их в благоговейный трепет и восхищение своей стремительной атакой и доблестью и ошеломить молниеносной победой. Он убедил вице-короля в успехе предприятия, – вероятно, на бумаге план выглядит лучше.

– Тогда мне остается лишь пожалеть, что операцию нельзя провести на бумаге же! – яростно проговорил командир 1-го сикхского полка.

На это замечание полковник Дженкинс не ответил. Он тоже был в ужасе от плана и мог только надеяться, что кто-нибудь сумеет образумить вице-короля и заместителя комиссара Пешавара, пока не стало слишком поздно.

К счастью, его надежда оправдалась. Военный советник вице-короля, узнав о задуманной операции уже после того, как был отдан приказ приступить к ее осуществлению, заявил в самых прямых выражениях, что оставлять взятую крепость – глупость, сопоставимая лишь с глупостью попытки ее захватить. Его заявление, возможно, осталось бы без внимания, если бы не своевременно пришедшая в Шимлу телеграмма о том, что Али-Масджид получила подкрепление из афганских войск и артиллерии.

В свете данной информации вице-королю ничего не оставалось делать, кроме как отменить задуманную операцию, и Луи Каваньяри, вынужденный отказаться от заветного плана потрясти хайберские племена блестящей молниеносной атакой, которая заставила бы их согласиться разделить судьбу Британии, с неиссякаемым терпением продолжил свои малоэффективные и зачастую доводящие до бешенства попытки достичь той же цели словами, а не делами, ведя переговоры со всеми маликами поочередно.

Не многие люди справились бы с этим делом лучше, но льстивые уговоры, доводы и подкуп требовали времени. Слишком много времени. А Каваньяри ясно понимал: времени осталось очень мало.

52

Той осенью многие разделяли мнение, что время истекает. Так считал и бывший командующий Корпусом разведчиков Сэм Браун – тот самый, который много лет назад обсуждал со старшим братом Зарина, Авал-шахом, будущее мальчика Аштона и решил отправить племянника Уильяма в Англию под опекой полковника Андерсона.

Сэм Браун, ныне генерал-лейтенант сэр Сэм и вновь назначенный командующий Первым дивизионом Пешаварской полевой армии, не относился к числу сторонников великолепного плана захвата крепости Али-Масджид, придуманного Каваньяри. Но он понимал: если будет объявлена война, крепость придется взять – не для того, чтобы произвести впечатление на племена блистательным жестом, а исключительно в силу военной необходимости. Вдобавок атаковать придется в считаные часы, а не дни после объявления войны, поскольку эта крепость была ключом к Хайберскому перевалу, и, пока она не будет взята, дорога на Кабул останется закрытой.

При данных обстоятельствах генерал был потрясен, когда обнаружил, что о местности, по которой вскоре придется двигаться его войскам, почти ничего не известно, несмотря на то что британская армия уже проходила там раньше и при отступлении потерпела одно из самых сокрушительных поражений, какие выпадали на долю оккупационной армии со времен наполеоновской Великой армии, растаявшей в ходе мучительного отступления от Москвы.

– Это смехотворно. У меня должны быть топографические карты, – заявил генерал Сэм. – Мы не можем соваться в эти горы, ни черта о них не зная. Вы хотите сказать, что карт нет? Вообще нет?

– По всей видимости, нет, сэр. Имеется лишь несколько схематических планов местности, насколько я понял, не особо точных, – сказал генерал-адъютант и добавил в оправдание: – Племена плохо относятся к чужакам, которые бродят по их территориям с компасами и теодолитами, так что сами понимаете…

– Нет, не понимаю, – отрезал однорукий генерал. – Но майор Каваньяри говорит, что он пришел к соглашению с двумя племенами и надеется уговорить третье – мохмандов – предоставить нам право прохода через их территории. Коли так, мы можем послать нескольких разведчиков обследовать местность. Позаботьтесь об этом, пожалуйста.

Генерал-адъютант позаботился об этом, и тем же вечером майор Стюарт из разведчиков и мистер Скотт из топографической службы выехали из Пешавара, чтобы произвести разведку пограничного района и собрать всю возможную информацию о численности и расположении сил Файз Мухаммед-хана. Они отсутствовали почти две недели, а через несколько дней после их возвращения Луи Каваньяри предположил, что ему, наверное, имеет смысл отправиться с ними в разведку в следующий раз, чтобы удостовериться в правильности собранных сведений.

– И думаю, будет неплохо, сэр, если с нами пойдут один-два офицера, которые сопровождали меня на встречу с комендантом Али-Масджида. Они уже имеют представление о местности, и второй визит в те края позволит им закрепить в памяти многие важные детали. Мне кажется, точное знание местности может оказаться исключительно важным для всех нас.

– Вы правы, – мрачно согласился генерал. – Чем больше мы будем знать, тем лучше. Возьмите с собой кого хотите.

Вот почему через несколько дней, на рассвете, полковник Дженкинс и Уиграм Бэтти взбирались по крутому склону и почти невидимой козьей тропе по другую сторону границы, следуя за майором Стюартом, мистером Скоттом и заместителем комиссара Пешавара…

Пятеро мужчин покинули Джамруд в прохладной предрассветной тьме, стараясь не привлекать к себе внимания. Их лошади и двое соваров из кавалерии разведчиков ждали за главными воротами форта. Маленький отряд тихо двинулся прочь в темноте. Луна уже зашла, и звезды померкли, но небо на востоке начинало бледнеть, и скудного света едва хватало, чтобы всадники могли ехать осторожной рысью по равнине, простирающейся между Джамрудом и горами, но не хватало – во всяком случае, так надеялся майор Каваньяри, – чтобы любой наблюдатель на горных склонах мог различить их. Благополучно миновав открытую местность и оказавшись в предгорьях, они спешились и, оставив своих лошадей на попечение соваров, двинулись дальше пешком.

Восхождение было долгим и трудным, и темнота не помогала делу. Но когда небо над головой начало светлеть, они добрались до вершины пятисотфутовой гряды и Скотт, шедший впереди, наконец остановился, задыхаясь и отдуваясь. Отдышавшись, он заговорил шепотом, словно опасался, что даже на этой удаленной и тихой вершине могут оказаться другие слушатели.

– Думаю, сэр, – сказал он, обращаясь к майору Каваньяри, – это и есть место, о котором вы говорили.

Каваньяри кивнул и произнес так же тихо:

– Да. Мы подождем здесь.

Четверо его спутников, разгоряченных, усталых и потных, с радостью уселись на землю и принялись озираться по сторонам.

Перед ними простиралась клановая территория – тайные и тщательно охраняемые владения людей, которые не признавали иного закона, помимо собственных желаний, и чьи предки на протяжении многих веков стремительно спускались с гор, точно волчьи стаи, чтобы грабить и разорять деревни на равнинах, коли явится такое желание; людей, которым, хотя формально они являлись подданными эмира, всегда приходилось платить за то, чтобы они сохраняли мир и удерживали перевалы от врагов Афганистана, или же давать мзду, чтобы они этих врагов пропускали.

Еще не вполне рассвело, и пятеро мужчин даже с помощью биноклей не могли толком рассмотреть затененные лабиринты голых хребтов и ущелий внизу или отличить крепость Али-Масджид от окружающих ее гор. Но на самых высоких грядах уже лежали отсветы занимающейся зари, и они четко вырисовывались на фоне бледнеющего неба.

На их вершинах серебрился иней, а далеко за ними Уиграм видел блеск снегов и взмывающий ввысь белый пик Сикарамы, королевы Сафедкоха. Скоро зима, подумал он, ночи станут очень холодными, а как только пойдет снег, северные перевалы окажутся непроходимыми. Не самое лучшее время для того, чтобы начинать войну против страны вроде Афганистана…

Взглянув на своих спутников, Уиграм впервые заметил, что в отличие от Стюарта, Скотта и полковника Дженкинса, которые лежали на животе среди камней, опираясь на локти и осматривая окрестность через бинокли, Каваньяри остался стоять, не выказывая интереса к пейзажу. В его высокой фигуре, отчетливо выделявшейся на фоне неба, чувствовалось странное напряжение, и голова была немного склонена к плечу, словно он прислушивался. Уиграм непроизвольно тоже напряг слух, силясь различить какой-нибудь неожиданный звук в рассветной тиши.

Поначалу он не слышал ничего, кроме тихого свиста и шепота осеннего ветра между валунами и в желтеющей траве, но вскоре уловил другие звуки: слабый лязг металла о камень, а потом явственный стук камешка, скатившегося по склону. Очевидно, Каваньяри тоже их услышал, и внезапно Уиграм сообразил, что именно этого тот и ждал: хотя он не пошевелился, похоже, напряжение отпустило его.

Кто-то поднимался к ним по склону с другой стороны хребта, и теперь все остальные тоже поняли это. Полковник Дженкинс бросил бинокль и выхватил револьвер, а Скотт и Стюарт поднялись на колени и потянулись за своим оружием, но Каваньяри остановил их властным жестом, и все пятеро замерли на месте, затаили дыхание и стали ждать, пока над равнинами внизу разливался рассвет и далекие снега загорались розовым в сиянии зари нового дня.

Незримый человек явно был опытным ходоком по горам: учитывая трудности восхождения, он продвигался вверх по опасному склону с замечательной скоростью и вскоре, словно желая доказать, как мало действуют на него высота и напряжение физических сил, принялся напевать «Закхми дил», старинную песню, известную всем патанам. Не громко, а насвистывая сквозь зубы, ибо азиаты не свистят губами.

Свист, пусть и еле слышный, отчетливо прозвучал в рассветной тиши. Каваньяри испустил резкий вздох облегчения и, знаком велев своим спутникам оставаться на месте, быстро двинулся вниз по склону. Мелодия оборвалась, а мгновение спустя они услышали, как майор приветствует патана словами «старе-мах-шех» и получает традиционный ответ. Они поднялись на ноги, посмотрели вниз и увидели, что он разговаривает с худым бородатым горцем, который вооружен древним фитильным ружьем и опоясан патронташем, полным патронов с медными головками.

Расслышать, о чем говорят эти двое, не представлялось возможным – после обмена приветствиями они понизили голос почти до шепота, но было ясно, что Каваньяри задает вопросы, а патан довольно подробно отвечает. Вскоре горец показал рукой в сторону Али-Масджида, а Каваньяри кивнул и, повернувшись, поднялся обратно на гребень, сопровождаемый незнакомцем.

– Один из моих людей, – коротко пояснил Каваньяри. – Он говорит, что нам нужно припасть к земле и не высовываться, потому что Али-Масджид приведена в полную боевую готовность. Не более чем в двух милях отсюда выставлен пикет, который мы сами увидим, как только взойдет солнце.

Патан нагнул голову, приветствуя сахиб-логов, и по приказу Каваньяри спустился на двадцать-тридцать футов вниз по противоположному склону, к укрытию в виде хаотического нагромождения валунов, где сел на корточки и стал ждать, а пятеро мужчин распластались среди камней и снова принялись разглядывать местность в бинокли, пока расплывчатые призрачные горы обретали резкость очертаний и утренний туман рассеивался.

Небо над ними поменяло жемчужно-серый цвет на лазурный, и где-то за пределами видимости начала кричать перепелка. Потом внезапно на траве пролегли длинные синие тени, и в четырех милях по прямой от них что-то ярко заблестело в лучах восходящего солнца, привлекая внимание к невысокой горе, которая до сих пор ничем не выделялась среди сотни прочих.

– Пушки, – выдохнул полковник Дженкинс. – Да, это Али-Масджид, все верно. И как говорит ваш друг-патан, форт действительно укрепили на славу. Вы только взгляните на те брустверы!

Крепость, теперь хорошо видная, стояла на конусообразной горе, едва выглядывавшей из-за скалистой гряды, изрезанной линиями недавно сооруженных брустверов – подступы к ним, как позволили разглядеть бинокли, были надежно защищены. У подножия гряды располагался кавалерийский лагерь, и в скором времени из него выехала небольшая группа всадников, поднялась на Шагайское плато и направилась по нему к маленькой башне, стоящей у Макесонской дороги, – предположительно там и находился упомянутый патаном пикет.

– Думаю, пора двигаться, – решил майор Каваньяри, опуская бинокль. – У этих малых острое зрение, а нам не нужно, чтобы нас заметили. Пойдемте.

Патан по-прежнему сидел на корточках среди валунов, положив джезайл на колени, и Каваньяри знаком велел остальным идти дальше, а сам подошел к нему, чтобы обменяться несколькими словами напоследок. Нагнав через несколько минут своих спутников, торопливо спускавшихся по травянистому склону к безопасной равнине на своей территории, он вдруг резко остановился и окликнул Уиграма, который тоже остановился и повернулся:

– Да, сэр?

– Прошу прощения, но я забыл кое-что… – Каваньяри извлек из кармана горсть серебряных монет и пачку дешевых сигарет местного производства и протянул Уиграму. – Будьте другом, отнесите это тому человеку наверху. Обычно я даю ему несколько рупий и немного курева, и мне не нужно, чтобы он вернулся в Джамруд требовать свой бакшиш и попался на глаза кому-нибудь, кто его узнает. Мы не будем вас ждать.

Он повернулся и торопливо зашагал вниз, а Уиграм стал подниматься обратно по крутому склону.

Утренний воздух уже утратил свежесть, солнце припекало плечи Уиграма, и над склоном порхали бабочки – знакомые бабочки, похожие на английских. Фритилларии, лимонницы, бархатницы и крохотные голубые мотыльки, которые напомнили ему о летних каникулах в далеком прошлом, когда они с Квентином детьми ловили бабочек на лугах и тропинках родины. И повсюду вокруг в траве щебетали птицы. Над Уиграмом промелькнула тень, он поднял глаза и увидел высоко в синем небе бородача-ягнятника, величественно парящего над беспорядочными грядами Хайберских гор.

Теперь, когда солнце взошло, взбираться по склону было жарче, чем при прохладном свете звезд перед рассветом, и пот пропитывал рубашку Уиграма и затекал в глаза. Он раздраженно смахнул капли со лба и спросил себя, застанет ли он патана на прежнем месте и если нет, то что тогда? Но тут сверху донеслись тихие звуки – призрак мелодии «Закхми дил», народной любовной песни страны, где гомосексуальность всегда была общепринятой частью жизни: «Там, на другом берегу реки, юноша с задом как персик, но не умею я плавать…»

Знакомая песенка наполовину пелась, наполовину мычалась, но, когда Уиграм подошел ближе, она вдруг сменилась на нечто еще более знакомое и в данной обстановке совершенно неожиданное: «Ты знаешь Джона Пила в куртке ярко-красной?..»

Уиграм остановился как вкопанный и уставился на бородача, сидящего на корточках в тени валунов.

– Будь я проклят! – Он бегом бросился вперед и через несколько секунд остановился перед ним, тяжело переводя дух. – Аштон, чертяка ты этакий! Я тебя не узнал… Я понятия не имел… Почему ты ничего не сказал, черт побери? Почему?

Аш встал и крепко пожал протянутую руку:

– Потому что твой друг Каваньяри не хотел, чтобы другие знали. Он и тебя оставил бы в неведении, если бы я не настоял. Но я сказал, что мне нужно поговорить с тобой, и он согласился прислать тебя обратно. Сядь и говори потише – просто поразительно, как далеко разносится звук в этих горах. – Уиграм сел на землю, поджав ноги по-турецки, и Аштон попросил: – Ну, расскажи мне новости. Ты слышал что-нибудь о моей жене? У нее все в порядке? Я не рискнул связаться с ней, поскольку… Как там Уолли и Зарин? Что нового в корпусе и… Ох, рассказывай все подряд: я жажду услышать новости!

Уиграм мог с полным основанием заверить Аша, что с Анджали все в порядке: один из слуг бегумы всего три дня назад приезжал в Джамруд к Зарину с посланием от тетушки Фатимы, которая сообщала, что все ее домочадцы находятся в добром здравии и хорошем настроении, и выражала надежду, что то же самое можно сказать о нем и его друзьях. Это, безусловно, был завуалированный вопрос о том, есть ли новости об Аше, и Зарин в ответном письме написал, что волноваться на сей счет нет необходимости: он и его друзья чувствуют себя превосходно.

– Просто я сказал Зарину, что Каваньяри получает от тебя донесения через связного, а значит, ты все еще жив и, вероятно, здоров и невредим, – пояснил Уиграм.

Он перешел к рассказу об Уолли, о делах корпуса и описал военные приготовления, ввергающие в хаос северо-западные территории. Людей и орудия в срочном порядке перебрасывали из одного военного округа, чтобы укрепить другой; с юга спешно присылали дополнительные полки, чтобы заполнить бреши; поезда снабжения скапливались на конечной станции Северо-Западной железной дороги в Джеламе, перекрывая подъезды к платформам и забивая все боковые ветки вагонами, полными мертвых и умирающих мулов и прочих вьючных животных, брошенных туземными погонщиками. Не говоря уже о грудах продовольствия, одежды и амуниции, с которыми не укомплектованный работниками комиссариат был совершенно не в состоянии справиться…

– Это похоже на Дантов ад, – сказал Уиграм, – и единственные, кто по-настоящему доволен происходящим, – это бадмаши из окрестных деревень, которые отлично проводят время, расхищая добро. В довершение всех неприятностей почти все полки с юга прибыли в тропической форме, так что, если не будут приняты срочные меры, половина людей умрет от пневмонии.

Аш сардонически заметил, что все это похоже на типичную штабную суматоху и, если дело действительно обстоит так, одному Богу ведомо, что будет, когда начнется война.

– О, полагаю, мы справимся с грехом пополам, – примирительно сказал Уиграм.

– Почему непременно нужно справляться с грехом пополам? – раздраженно спросил Аш. – Можно подумать, что планировать заранее – дурной тон, и… Чего ты смеешься?

– Ты сидишь здесь на корточках, – ухмыльнулся Уиграм, – вылитый хайберский бандит местного производства, и разглагольствуешь о дурном тоне. Признай, что это комично. – Аш рассмеялся и извинился, а Уиграм произнес: – Наверное, это борода меняет тебя до неузнаваемости. Я даже близко не догадывался, кто ты такой. И вообще, я думал, ты в Кабуле.

– Я был там. Но я хотел лично увидеться с Каваньяри, а не писать или посылать устное сообщение по обычным каналам. Я надеялся, что сумею убедить его посмотреть на вещи иначе, если поговорю с ним. Но я ошибался. На самом деле я добился только того, что он пришел к мнению, будто я становлюсь слишком пристрастным в пользу эмира и серьезно рискую стать ненадежным. Видимо, он подразумевал – предателем.

– Опять теряешь самообладание, Аштон? – спросил Уиграм с еле заметной улыбкой. – Сам знаешь, что болтаешь чепуху. Конечно, у него в мыслях нет ничего подобного. А если есть, значит ты здорово постарался, чтобы у него возникло такое впечатление. Что ты сказал Каваньяри, что он так расстроился?

– Правду, – мрачно ответил Аш. – И я вполне мог бы остаться в Кабуле и не тратить время на разговоры с ним, потому что он не хочет верить. Я начинаю думать, что никто из них не хочет верить – я имею в виду парней в Шимле.

– Чему они не хотят верить?

– А вот чему: нет никакой опасности, что эмир позволит русским строить дороги и размещать военные базы в своей стране, и даже если бы он сдуру согласился на такое, его подданные выступили бы против, а именно с ними приходится считаться. Я снова и снова повторял Каваньяри, что афганцы не желают принимать ни одну из сторон – ни России, ни раджа… Да-да, я знаю, что ты собираешься сказать. Он тоже сказал это: «Но ведь эмир радушно принял русскую миссию в Кабуле». Ну и что с того? Как еще он мог поступить, черт возьми, принимая во внимание, что русская армия находится за Амударьей и приближается к границе Афганистана, половина страны охвачена восстанием и новости о победах России в Турции распространяются по Азии с быстротой молнии? Он сделал все возможное и невозможное, чтобы отделаться от Столетова и его компании, а потом всячески старался задержать их приезд. Но когда стало ясно, что они в любом случае прибывают, он сделал единственную вещь, которую мог сделать в данной ситуации, за исключением того, чтобы перестрелять их всех и ответить за последствия: он изобразил удовольствие по поводу малоприятного события и оказал незваным гостям публичный теплый прием. Вот и все. Он нуждается в них не больше, чем нуждается в нас, и вице-король знает это, а если не знает, значит у него худшая в мире разведывательная служба!

– Но ты должен признать, что с нашей стороны дело выглядит не лучшим образом, – рассудительно заметил Уиграм. – В конце концов, эмир отказался принять британскую миссию.

– Почему бы и нет? Мы разглагольствуем о наших правах в Афганистане и о нашем праве иметь миссию в Кабуле, но кто дал нам эти права, черт возьми? Это не наша страна, и она никогда не представляла для нас угрозы, кроме как в качестве возможного союзника России и плацдарма для развертывания наступления русских на Индию, а теперь все понимают, что такая опасность – если она вообще существовала когда-либо – исчезла с недавним подписанием Берлинского договора. А потому страшно глупо делать вид, будто у нас есть основания бояться Афганистана. Ситуацию почти наверняка можно уладить мирным путем, пока не поздно. У нас еще есть время. Но похоже, мы предпочитаем считать, что нам грозит серьезная опасность, и притворяться, будто мы изо всех сил старались снискать дружбу эмира, но наше терпение иссякло. Господи, Уиграм, неужели наши чертовы «шишки» хотят второй афганской войны?

Уиграм пожал плечами:

– Чего меня-то спрашивать? Я всего лишь бедный кавалерийский офицер, который делает, что велят, и идет, куда посылают. Сильные мира сего не делятся со мной своими мыслями, так что мое мнение не много значит, но, если исходить из всего, что я слышал, ответ будет таков: да, они хотят войны.

– Я так и думал. Имперское величие вскружило им голову, и они хотят увидеть, как все больше и больше стран на карте мира раскрашивается в розовый цвет, и войти в учебники истории в качестве великих деятелей – проконсулов и современных Александров. Тьфу! Меня от них тошнит.

– Ты не должен винить Каваньяри, – заметил Уиграм. – Я сам слышал, как он сказал Файз Мухаммеду у Али-Масджида, что он всего лишь слуга правительства, который выполняет приказы. И это так же верно в отношении его, как и в отношении меня.

– Возможно. Но люди вроде Каваньяри – люди, которые действительно много знают о хайберских племенах и могут разговаривать с ними на их диалектах, – должны посоветовать вице-королю и прочим пламенным сторонникам войны придержать лошадей, а не подстрекать эту компанию к решительным действиям, чем он, похоже, и занимается. Ох, ладно, я сделал все возможное, но я ошибался, предполагая, что кто-то в состоянии заставить Каваньяри поверить в вещи, верить в которые он не желает.

– Ну, попытаться-то всяко стоило, – утешающе произнес Уиграм.

– Пожалуй, – со вздохом согласился Аш. – Вообще-то, я не собирался изливать на тебя свою желчь. Я хотел только справиться насчет жены, Уолли, Зарина и всего остального и попросить тебя передать через Зарина жене, что ты виделся и разговаривал со мной и что у меня все в порядке… и так далее. Я не собирался заводить разговор обо всей прочей чепухе, но, видимо, эти мысли слишком тяготят меня.

– Я не удивлен, – сочувственно сказал Уиграм. – Меня они тоже тяготят. И коли на то пошло, меня страшно тяготят мысли о тебе! Недавно я поймал себя на том, что лежу ночью без сна и задаюсь вопросом, имел ли я право лезть в твою жизнь и втягивать тебя в эту историю и не лучше ли было бы мне держать язык за зубами, чтобы не мучиться угрызениями совести, если ты погибнешь.

– Не знал, что у тебя есть совесть, – ухмыльнулся Аш. – Но не стоит беспокоиться, Уиграм: я в состоянии о себе позаботиться. Однако признаюсь, я буду чертовски рад, когда все это закончится.

– Я тоже! – горячо согласился Уиграм. – Я поговорю с командующим и посмотрю, может ли он попросить, чтобы тебя отозвали.

Улыбка погасла на лице Аша, и он уныло сказал:

– Нет, Уиграм, не искушай меня. Я знал, на что иду, и ты не хуже меня понимаешь: я должен продолжать дело, покуда остается хотя бы призрачная надежда, что в самую последнюю минуту здравый смысл все же восторжествует. Афганистан не та страна, с которой стоит воевать и которую можно удержать в случае победы. Так или иначе, я принципиально против несправедливости.

– То есть это нечестно, – иронически пробормотал Уиграм.

Аш рассмеялся и вскинул ладонь, признавая справедливость выпада, но не отступил от своего:

– Ты прав. Это нечестно. Если войну все-таки объявят, это будет несправедливая и непростительная война, и я не верю, что Бог будет на нашей стороне. Ну ладно, рад был повидаться с тобой, Уиграм. Пожалуйста, перешли это моей жене, – он протянул сложенный и запечатанный лист бумаги, – и передай от меня привет Уолли и Зарину. Скажи, что дядя Акбар старается соблюсти их интересы. Если ты имеешь хоть какое-нибудь влияние на Каваньяри, попытайся убедить его, что я не лжец и не ренегат и что все сказанное мной, насколько мне известно, чистая правда.

– Я попробую, – сказал Уиграм. – До свидания, и удачи тебе.

Он поднялся на ноги и двинулся вниз по склону, а благополучно достигнув равнины, сел на ждавшую там лошадь и быстро поскакал обратно в Джамруд при ярком свете позднего утра.

Позже днем он поговорил об Аше с майором Каваньяри. Но разговор получился коротким и безрезультатным, и у Уиграма осталось ощущение, что его вообще не стоило заводить.

Ни один из них тогда не знал, что многие взгляды Аша разделяет не кто иной, как премьер-министр ее величества, лорд Биконсфилд – любимый «Диззи» Виктории, – который в своей речи, произнесенной на банкете у лорд-мэра Лондона в Лондонской ратуше, выразил их вполне определенно, хотя и не назвал никаких имен.

«На основании всех доходящих до нас сведений может сложиться впечатление, – сказал Дизраэли, – что существует реальная угроза вторжения в нашу Индийскую империю и что нам в самом скором времени предстоит вступить в борьбу с неким могучим и неизвестным врагом. Во-первых, милорд мэр, правительство ее величества никоим образом не опасается никакого вторжения в Индию со стороны нашей северо-западной границы. Плацдарм для развертывания наступления любого могущественного противника находится так далеко, средства связи настолько ненадежны и неэффективны, а сама страна настолько неприветлива, что при данных обстоятельствах мы не верим, будто любое вторжение со стороны северо-западной границы осуществимо».

Но хотя изобретение телеграфа позволило с поразительной скоростью пересылать новости с одного конца Индии на другой, связь с Англией по-прежнему оставалась страшно медленной, а потому никто в Индии не знал о мнении премьер-министра. Да и в любом случае должностные лица в Шимле и деятельные генералы в Пешаваре, Кветте и Кохате не обратили бы на него особого внимания, поскольку предложенный, но неосуществленный план Каваньяри по захвату Али-Масджида имел катастрофические последствия. Внушительная численность подкрепления, спешно присланного Файз Мухаммеду для обороны крепости, сильно встревожила военных советников вице-короля, которые решили, что сосредоточение столь крупных сил рядом с границей представляет угрозу для Индии и ответом на такой шаг должна стать аналогичная мобилизация войск на британской стороне границы.

И снова курьеры из Индии повезли письма в Кабул. Письма, в которых эмира обвиняли в том, что, принимая русскую миссию, он руководствовался мотивами, враждебными британскому правительству, и требовали от него надлежащих исчерпывающих извинений за оскорбительное поведение коменданта крепости Али-Масджид, отказавшего британской миссии в праве проезда. И снова подчеркивалось, что дружественные отношения между двумя странами зависят от того, примет ли эмир постоянную британскую миссию в своей столице.

«Если вы не согласитесь на данные условия без всяких оговорок, – писал лорд Литтон, – и не сообщите мне о своем согласии до 20 ноября, я буду вынужден считать ваши намерения враждебными и обращаться с вами как с заклятым врагом британского правительства».

Но злосчастный Шир Али, однажды назвавший себя глиняным горшочком между двумя железными котлами и к настоящему времени проникшийся отвращением и недоверием к британцам, все не мог решить, как ответить на сей ультиматум. Он колебался, сомневался, заламывал руки, жаловался на судьбу и надеялся, что, если не предпринимать никаких действий, этот кризис сам собой минует, как миновал предыдущий. Ибо в конце концов русские покинули Кабул, и теперь Столетов в своих письмах к эмиру советовал заключить мир с Британией – тот самый Столетов, чье настойчивое желание явиться в Афганистан без приглашения и стало причиной всех этих неприятностей. Это было уже слишком!

В Шимле личный секретарь вице-короля полковник Колли, который жаждал войны не меньше своего господина и повелителя, писал: «Сейчас нас больше всего беспокоит одно: только бы эмир не прислал извинений и только бы английское правительство не вмешалось в дело».

Полковнику Колли не было нужды беспокоиться. Двадцатое ноября наступило и прошло, а эмир по-прежнему молчал. И двадцать первого числа лорд Литтон, заявив, что он ничего не имеет против афганского народа, но имеет претензии к его правителю, отдал своим генералам приказ к наступлению. Британская армия вошла в Афганистан, и вторая англо-афганская война началась.

53

Погода в декабре стояла удивительно теплая, но после Нового года температура воздуха начала падать, и вскоре настал день, когда Аш пробудился в предрассветный час от легкого прикосновения мягких холодных пальцев к его щекам и закрытым глазам.

Ему снова снился сон, и в своем сне он лежал в полудреме на берегу стремительного ручья в долине среди гор. В долине Ситы. Была весна, грушевые деревья стояли в цвету, и легкий ветерок, пролетающий между ветками, срывал лепестки, которые, кружась, опускались на его лицо.

Прохладное прикосновение опадающих лепестков и шум ручья разбудили Аша, и, открыв глаза, он осознал, что спал долго и что, пока он спал, поднялся ветер и пошел снег.

Накануне вечером он опасался метели. Но тогда ветра не было, и он развел маленький костерок в глубине узкой пещеры и приготовил себе еду, а когда стемнело, завернулся в одеяло и заснул, согретый теплом огня. Видимо, ветер поднялся несколькими часами позже, он стонал среди гор и заносил в пещеру огромные снежные хлопья.

Смахнув снежинки с лица и бороды, Аш с трудом поднялся на ноги и стряхнул снег с одеяла, а потом снова закутался в него с головой, накинув поверх кожаной поштины, которую он вот уже неделю не снимал ни днем ни ночью. Куртка воняла дымом, прогорклым маслом, грязной шерстью и немытым человеческим телом, но Аш радовался, что она такая теплая: в пещере было очень холодно, а скоро станет еще холоднее.

Выглянув в вихрящийся серый мрак, Аш понял, что рассвет не за горами. Он повернулся и ощупью пробрался в глубину пещеры, где разжег костер с помощью трутницы, использовав остатки своих скудных запасов угля и хворост, предусмотрительно собранный накануне вечером. Топлива мало, но хватит, чтобы вскипятить воды для кружки чая, который согреет желудок и поможет восстановить кровообращение в окоченевших ногах и руках. А еще у него остались две почти целые чапати.

Аш смотрел, как вспыхивает трава и пламя охватывает сучья, а когда угольки раскалились докрасна, поставил на них медный котелок с водой и уселся на землю. Ожидая, пока закипит вода, он думал обо всех событиях, случившихся за последние несколько недель старого года, и задавался вопросом, когда ему позволят выйти из игры и вернуться в Мардан – и к Джали.

Война лорда Литтона с Шир Али (вице-король настойчиво подчеркивал, что он ничего не имеет против подданных эмира) началась удачно, несмотря на ряд удручающе грубых ошибок, допущенных из-за просчетов командования. Эти неприятности не помешали британцам всего через два дня после начала военных действий взять Али-Масджид, потеряв всего пятнадцать человек убитыми и тридцать четыре ранеными, а через несколько дней оккупировать Дакку и вслед за ней Джелалабад. К первому января британцы надежно закрепились в этих трех опорных пунктах, и на других фронтах были такие же успехи – в частности, захват афганских фортов в Куррамской долине Куррамской полевой армией под командованием генерал-майора сэра Фредерика Робертса.

Но в новом году произошло еще одно событие. Событие, показавшееся Ашу настолько важным, что он снова решил поговорить непосредственно с майором Каваньяри, который сопровождал победоносную армию в качестве помощника по политическим делам и в настоящее время находился в Джелалабаде, где на дурбаре, собранном сэром Сэмом Брауном первого января, попытался объяснить нескольким присутствовавшим там афганским вождям причины, побудившие британское правительство объявить войну, и мирные намерения Британии по отношению к племенам.

Аш полагал, что организовать встречу с Каваньяри в Джелалабаде не составит особого труда, так как местные жители наверняка уже успели понять, что оккупанты-неверные не собираются устраивать резню, и разошлись по домам, исполненные решимости продавать товары войскам по сильно взвинченным ценам. Значит, город опять будет наводнен афридиями, и появление еще одного останется незамеченным.

Однако он не подумал о снеге и теперь гадал, сумеет ли вообще добраться до Джелалабада, ведь вьюга заметет все нужные тропы и ориентиры, если уже не замела. Эта мысль приводила в уныние, и Аш протянул руки к костру, зябко поежившись не от одного только холода. Но ему повезло: когда стало достаточно светло, чтобы можно было тронуться в путь, снегопад прекратился. А ближе к полудню Аш присоединился к небольшой группе повиндахов, направлявшихся в Джелалабад, и с ними достиг окрестностей обнесенного стеной города за целый час до заката.

Связаться с майором Каваньяри оказалось довольно просто, и поздно вечером Аш встретился в условленном месте за городской стеной с человеком в поштине, дополнительно защищенным от ночного мороза накинутой на голову и плечи серовато-коричневой шалью, не вполне скрывавшей кавалерийский тюрбан. Аш назвался и ответил на несколько заданных шепотом вопросов, и мужчина провел его мимо часовых у ворот и проводил по узким темным переулкам между глухими стенами домов к маленькой незаметной двери, где ждала вторая закутанная фигура. Минутой позже его ввели в освещенную лампой комнату, где бывший заместитель комиссара Пешавара, а ныне помощника по политическим делам Пешаварской полевой армии работал в сей поздний час над рапортами, в беспорядке разбросанными по столу.

Принесенное Ашем известие было удивительным и трагическим, хотя трагическая сторона дела ускользнула от майора Каваньяри, не питавшего приязни к Шир Али.

Когда эмир узнал, что его ответ на ультиматум лорда Литтона пришел слишком поздно и что британцы вторглись в страну и крепости падают одна за другой, точно зрелые орехи во время бури, он потерял голову и решил сдаться на милость царя.

Под нарастающим давлением обстоятельств он на открытом совете признал своего старшего сына Якуб-хана, которого много лет держал под домашним арестом и до сих пор ненавидел, своим наследником и соправителем, но от этого испытывал страшную горечь и унижение. Единственным для него способом избежать мучительной необходимости проводить совещания вместе с недостойным сыном, когда его сердце еще обливалось кровью из-за смерти сына горячо любимого, было покинуть Кабул. Так он и поступил, сообщив, что намерен отправиться в Санкт-Петербург, дабы изложить свое дело перед императором Александром и потребовать у всех благомыслящих европейских держав справедливости и защиты от посягательств Великобритании…

– Да, я знаю все это, – спокойно сказал майор Каваньяри и добавил с легким укором, что Аш не должен думать, будто он является единственным источником информации, касающейся дел в Кабуле. – Нам известно о планах эмира. Собственно говоря, он самолично написал британскому правительству о задуманном шаге и потребовал от него обосновать свою позицию и объяснить свои намерения на конгрессе, который состоится в Санкт-Петербурге. Думаю, на эту мысль эмира навел конгресс в Берлине, где наши разногласия с Россией были обсуждены и улажены. Позже мне сообщили, что двадцать второго декабря он выехал из Кабула к неизвестному месту назначения.

– Мазари-Шариф, что находится в его провинции в Туркестане, – доложил Аш. – Он прибыл туда первого января.

– Неужели? Ну, полагаю, мы скоро получим официальное подтверждение данного факта.

– Нисколько не сомневаюсь. Но при существующих обстоятельствах я решил, что вам следует узнать это по возможности раньше, ведь это меняет дело.

– Каким образом? – осведомился Каваньяри по-прежнему спокойно. – Мы и так знали, что эмир якшается с русскими, и это только подтверждает нашу правоту.

Аш недоуменно уставился на него:

– Но сэр… Разве вы не понимаете, что он больше не имеет никакого значения? Он безвозвратно погубил себя в глазах своих подданных, поскольку после случившегося уже никогда не сможет вернуться в Кабул или снова взойти на престол Афганистана. Если бы он остался и твердо стоял на своем, то стал бы вдохновителем всех афганцев, ненавидящих неверных, – а это девяносто девять с половиной процентов населения, – но он предпочел поджать хвост и обратиться в бегство, предоставив Якуб-хану расхлебывать ситуацию. Уверяю вас, сэр, он человек конченый, никто, пустое место! Но я явился к вам не поэтому, ибо это уже не важно. Я пришел сообщить вам, что он никогда не доберется до Санкт-Петербурга, потому что он умирает.

– Умирает? Вы уверены? – резко спросил Каваньяри.

– Да, сэр. Люди из ближайшего окружения эмира говорят, что он сам знает это и ускоряет свою смерть, отказываясь от пищи и лекарств. Они говорят, он сломленный человек. Его сокрушило горе из-за смерти обожаемого сына и унижение от необходимости признать своим наследником сына ненавистного, а также невыносимое давление, оказанное на него Россией и нами. Жизнь для него потеряла всякий смысл, и никто не верит, что он когда-либо покинет Туркестан или сумеет далеко уехать, коли покинет, – русские обязательно развернут его обратно. Теперь, когда они официально обменялись с нами рукопожатием, Афганистан явно стал для них помехой, и я думаю, они предпочтут забыть о нем… до следующего раза, естественно. Я также узнал из достоверного источника, что Шир Али отправил генералу Кауфману письмо с просьбой вступиться за него перед царем и что Кауфман в ответном послании настойчиво посоветовал ему не покидать страны и прийти к соглашению с Британией. Таким образом, сейчас эмир уже понимает, что помощи от России ждать не приходится и что он совершил роковую и непоправимую ошибку, покинув Кабул. Нельзя не испытывать к нему жалость, но, по крайней мере, это означает, что войну можно закончить и отослать наши войска обратно в Индию.

– Обратно в Индию? – Каваньяри сдвинул брови. – Я вас не понимаю.

– Но сэр… В прокламации вице-короля говорилось, что мы ничего не имеем против афганского народа – только против Шир Али. А Шир Али сошел со сцены. Он покинул Кабул, и уж кто-кто, а вы, который хорошо знает афганцев, должны понимать, что ему никогда не позволят вернуться – Якуб-хан об этом позаботится! Кроме того, как я сказал, он умирает, и вы со дня на день услышите о его кончине. Но жив он или умер, он уже не играет никакой роли. Тогда с кем мы воюем? – Каваньяри не ответил, и немного погодя Аш горячо заговорил в тишине: – Сэр, если мы действительно ничего не имеем против подданных эмира, то мне хотелось бы знать, какого черта мы здесь делаем через несколько недель после того, как Шир Али признал себя побежденным и дал деру? Мне бы хотелось знать, под каким предлогом мы оккупируем их города и аннексируем их территории, а когда они сопротивляются, в чем нет ничего удивительного, – расстреливаем их, сжигаем деревни и хлебные поля, оставляя женщин, детей и хилых стариков без пищи и крова, причем среди зимы. А мы делаем именно это. Если лорд Литтон не лукавил, когда говорил, что мы ничего не имеем против афганского народа, он должен прекратить войну немедленно, потому что причин продолжать ее больше нет.

– Вы забываете одно, – холодно произнес Каваньяри, – Шир Али назначил своего сына Якуб-хана соправителем, и сейчас Якуб-хан выступает в качестве регента, а следовательно, у страны по-прежнему есть правитель.

– Но ведь не эмир! – Это был почти крик боли. – Как мы можем притворяться, будто имеем какие-то претензии к Якуб-хану, если он много лет находился в заточении и на его освобождении неоднократно настаивали наши же собственные должностные лица? Безусловно, теперь, когда он фактически стал правителем Афганистана, нам следует объявить перемирие и посмотреть, как он собирается повести себя. Это не причинит нам никакого вреда, но спасет великое множество жизней. Однако, если мы продолжим войну, даже не поинтересовавшись намерениями Якуб-хана, мы навсегда лишимся возможности установить с ним дружеские отношения и добьемся только одного: он тоже станет нашим врагом, как и отец, которого он ненавидел. Или именно этого мы и хотим? – Каваньяри снова не ответил, и Аш повторил вопрос, угрожающе повысив голос: – Вы ведь хотите именно этого? Вы, вице-король и прочие советники его превосходительства? И эта кровопролитная война – всего лишь предлог, чтобы захватить Афганистан и присоединить к империи? И плевать на афганский народ, против которого мы якобы ничего не имеем! Это так? Так? Ибо если это так…

– Вы забываетесь, лейтенант Пелам-Мартин! – перебил Каваньяри ледяным тоном.

– Саид Акбар, – ядовито поправил Аш.

Каваньяри проигнорировал замечание и продолжил:

– Я попросил бы вас не кричать. Если вы не в состоянии владеть собой, вам лучше уйти, пока нас кто-нибудь не услышал. Мы не в Британской Индии, а в Джелалабаде, где полно шпионов. И я хотел бы также заметить, что не ваше и не мое дело критиковать приказы начальства или судить о политических вопросах, выходящих за пределы нашей компетенции. Наш долг – делать, что нам велят, и если вы на такое не способны, значит вы больше не нужны ни мне, ни правительству, которому я имею честь служить, и мне кажется, вам лучше разорвать отношения с нами сейчас же.

Аш глубоко вздохнул и расслабился. Ему показалось, будто с его плеч сняли груз – груз ответственности, который, как Синдбадов Морской старец, с течением времени становился все тяжелее и докучливее. Впрочем, у него хватило ума понять, что виноват главным образом он сам, самонадеянно полагавший, что информация, с таким трудом добытая, будет сочтена достаточно важной, чтобы повлиять на решения совета вице-короля и склонить чашу весов в сторону мира.

Приносимая им польза, если о таковой вообще можно было говорить, заключалась единственно в том, что его послания подтверждали или опровергали точность сообщений, присылавшихся туземными агентами, которые были склонны преувеличивать или подозревались в легковерии. Давая возможность проверять достоверность подобных сведений, он приносил известную пользу, но во всех прочих отношениях его усилия ничего не значили и не оказывали никакого влияния на решения вице-короля и остальных должностных лиц. Жизненно важный вопрос войны и мира, по всей видимости, был решен еще до того, как он вызвался работать тайным агентом, и принятое решение изменится только по прямому приказу из Лондона или в случае полного и безоговорочного подчинения Шир Али требованиям вице-короля и правительства Индии.

«Не стоило мне и стараться, – подумал Аш. – Я мнил себя Белой Надеждой Азии и воображал, будто жизни многих тысяч людей зависят от сведений, которые я стану добывать и использовать должным образом, но я все время был всего лишь еще одним информатором, работающим на радж и даже не требующим платы за свои услуги!»

Внезапно осознав комизм ситуации, он впервые за много недель рассмеялся, а потом, поймав удивленный и недовольный взгляд Каваньяри, извинился:

– Прошу прощения, сэр. Я не хотел вас обидеть. Просто… в последнее время я так серьезно к себе относился. Мнил себя своего рода deus ex machina[54], от которого зависят судьбы моих друзей и народа – двух народов. Вы правы, что решили от меня избавиться. Я не создан для такой работы и поступил глупо, вообще согласившись на нее.

Аш не рассчитывал, что его чувства будут поняты, но Луи Каваньяри был англичанином лишь по подданству. В его жилах текла французская и ирландская кровь, и он тоже был романтиком и видел историю не только как череду событий прошлого, но и как нечто творимое здесь и сейчас. Процесс, в котором он сам может играть роль… Возможно, большую роль…

Выражение его лица смягчилось, и он сказал:

– Не нужно так говорить. Вы принесли большую пользу. Многие сведения, сообщенные вами, оказались весьма ценными, а потому не надо думать, что ваши усилия были напрасными. Или что я не благодарен вам за все, что вы сделали и пытались сделать. Никто лучше меня не знает, какому серьезному риску вы подвергались, каким опасностям смело смотрели в глаза и на какие лишения шли. Как только кампания закончится, я без всяких колебаний порекомендую представить вас к награде за мужество.

– Вздор! – невежливо выпалил Аш. – Я очень прошу вас, сэр, не делать ничего подобного. Мне неприятно вас разочаровывать, но для человека вроде меня задание не представляло никакой опасности. Я никогда не считал, что сильно отличаюсь от людей, с которыми встречался и разговаривал там. Мне не пришлось… сбрасывать старую кожу или наращивать новую, если вы понимаете, о чем я. Поэтому мне было легко. И еще потому, что в связи с постоянной переброской войск с места на место страна пришла в такой беспорядок, что чужак на племенной территории больше не привлекает к себе внимания. Так что мне ни разу не приходилось серьезно опасаться за свою жизнь. Вряд ли кто-нибудь в состоянии понять это, но я говорю чистую правду. Меня пугало и тяготило только одно: моя ответственность за предотвращение губительной ошибки – очередной… Ох, ладно, об этом вы уже все знаете, и снова затрагивать эту тему не имеет смысла.

– Ни малейшего, – коротко согласился Каваньяри. – В данном вопросе наши мнения расходятся. Но повторяю: я искренне вам признателен. Честное слово. И мне жаль, что нам с вами придется расстаться. Разумеется, я передам в высшие инстанции сообщенные вами новости о прибытии Шир Али в Мазари-Шариф и о состоянии его здоровья, а также изложу ваше личное мнение по поводу ситуации. Возможно, оно сыграет какую-то роль, не знаю. Но ведение войны не в моих руках. Если бы от меня что-нибудь зависело… Впрочем, это совсем некстати. Так, значит, прощайте. Полагаю, вы вернетесь в Мардан? Если хотите, я могу дать вам в сопровождающие одного из наших охранников.

– Благодарю вас, сэр, но, пожалуй, будет лучше, если я вернусь один. Кроме того, я еще не знаю, когда двинусь обратно. Это зависит от моего командира.

Каваньяри бросил на него острый, подозрительный взгляд, но воздержался от замечаний. Они обменялись рукопожатием и расстались. Помощник по политическим делам сразу же вернулся к своему столу и работе, требовавшей внимания, а его бывший агент был выведен на улицу доверенным слугой, который запер на замок и заложил засовом дверь за ним.

После натопленной комнаты ночной воздух показался обжигающе холодным. Человек, который по приказу Каваньяри провел Аша в укрепленный город и получил распоряжение дождаться его и благополучно вывести за городские ворота, укрывался от ветра в дверном проеме соседнего дома, и в первый миг Аш испугался, что он ушел, и тревожно сказал в ветреную тьму:

– Зарин?

– Я здесь, – откликнулся Зарин, выступая вперед. – Твой разговор с сахибом затянулся, а я замерз как собака. Он остался доволен твоими новостями?

– Не особо. Половину он уже знал, а остальное узнает завтра-послезавтра. Но нам нельзя разговаривать здесь.

– Нельзя, – согласился Зарин.

Он повел Аша по темным улицам, двигаясь по-кошачьи быстрой и бесшумной поступью, и вскоре остановился у низкого глиняного здания под наружной городской стеной. Аш услышал скрежет железного ключа в замке и прошел вслед за другом в маленькую комнату, освещенную единственным чирагом и красными отсветами угольной жаровни, наполнявшей тесное помещение желанным теплом.

– Твое жилье? – спросил Аш, садясь на корточки и протягивая руки к докрасна раскаленным углям.

– Нет. Я попросился ненадолго к одному часовому, который в это время дежурит. Он вернется только на рассвете, и несколько часов нам никто не будет мешать, а я хочу узнать очень многое, ведь со дня нашей последней встречи прошло почти семь месяцев. Больше полугода! И за все это время я о тебе ничего не слышал, ни словечка, кроме того, что Уиграм-сахиб виделся и разговаривал с тобой в начале ноября и что ты попросил его переслать письмо в Атток с надежным человеком.

Зарин сам отвез письмо и теперь мог с уверенностью доложить: Анджали находится в добром здравии и пользуется большой любовью всех домочадцев; она изучала пушту с таким усердием, что уже бегло говорит на нем; она и тетушка Фатима ежедневно молятся о безопасности и скором возвращении Аша – как и Гулбаз, и все прочие в доме бегумы.

– Ну вот. Я рассказал то, что тебе больше всего хотелось узнать, и теперь ты можешь поесть спокойно. Вот чапати и джал фрази, которые я приберег для тебя. Ты не производишь впечатления человека, который хорошо питался в последнее время, если вообще питался, – ты тощий, как бездомная кошка.

– Ты был бы таким же, если бы за пять дней проделал путь от Чарикара через перевал Латабанд верхом на лошади, верблюде и пешком, – отпарировал Аш, принимаясь за еду. – В такое путешествие зимой лучше не пускаться, а поскольку мне нужно было добраться до Джелалабада быстро, я ел и спал в седле, чтобы не терять времени ночью.

Он взял оловянную кружку с крепким, щедро подслащенным чаем и жадно отпил из нее несколько глотков. Зарин, наблюдавший за ним, спросил:

– Можно поинтересоваться, что за новости ты привез?

– Конечно. Я доставил Каваньяри-сахибу сведения, которые он уже знал: эмир Шир Али покинул Кабул, чтобы отправиться в Россию и изложить свое дело перед царем. А также сведения, которых он не знал: Шир Али находится в Мазари-Шарифе и никогда не переправится через Амударью, а уж тем более не доберется до Санкт-Петербурга, потому что он умирает, а следовательно, его сын Якуб-хан является эмиром Афганистана во всех отношениях, кроме как по названию.

– Да, – кивнул Зарин. – Первое нам уже известно: новость о бегстве Шир Али принес в Джелалабад один из наших отставников, некий Накшбанд-хан, который в прошлом был рисалдаром кавалерии разведчиков, а теперь живет в Кабуле.

– Знаю. Я тоже жил в Кабуле. Я получил работу писца в самом Бала-Хиссаре, и именно я попросил Накшбанд-хана доставить эту информацию Каваньяри-сахибу.

– Вах-иллах! Можно было догадаться. Но коли так, почему ты сам прибыл сюда в такой спешке?

– Я надеялся объяснить, что означает бегство Шир Али: что он больше не сможет притязать на власть в Афганистане, что это конец пути для него, а следовательно – если справедливость существует, – и конец войны, которая, по утверждению вице-короля, велась исключительно против эмира. Я надеялся, что это известие послужит к прекращению боевых действий, но я ошибался. Война будет продолжаться, потому что лат-сахиб и джунги-лат-сахиб со своими единомышленниками хотят продолжать ее. Я же теперь снова свободный человек. Каваньяри-сахиб сказал, что больше не нуждается в моих услугах.

– Да ну? Вот это действительно отличная новость!

– Возможно. Я пока не знаю. Есть еще кое-какие обстоятельства. Зарин… возможно ли мне поговорить с Гамильтоном-сахибом втайне от всех?

– Нет, если только ты не задержишься в Джелалабаде до его возвращения, а я не знаю, когда он вернется: он и еще несколько человек из нашей рисалы ушли в поход против клана Базая из мохмандов. Они выступили вчера и вернутся лишь через несколько дней.

– А Бэтти-сахиб? Он тоже ушел? С ним мне непременно надо повидаться.

– Нет, он здесь. Но тебе будет трудно встретиться с ним так, чтобы никто не узнал: он недавно получил звание майора-сахиба и принял командование рисалой, а потому слишком занят делами и редко бывает один, в отличие от Каваньяри-сахиба, к которому посетители частенько приходят тайком и среди ночи. Однако я посмотрю, можно ли устроить вашу встречу.

Новость о том, что Уиграма повысили в должности, удивила Аша, не знавшего, что полковника Дженкинса назначили командующим вновь сформированной бригадой, состоящей из 4-й батареи горной артиллерии, пехоты разведчиков и 1-го сикхского полка.

– Расскажи мне, что здесь происходит, – попросил он. – Я почти ничего не знаю об успехах наших армий. Там, где я жил, разговоры всегда велись о другой стороне, и я слышал лишь, что войска эмира наносили тяжелые потери британцам, прежде чем с малыми потерями отступали со своих позиций, чтобы заманить неприятеля подальше от его опорных пунктов, где небольшим отрядам рейдеров легче перерезать пути снабжения. О сражении в Пейварском ущелье говорили так, словно афганцы одержали там великую победу, и только вчера я узнал, что это не соответствует действительности: наши войска взяли ущелье штурмом и удерживают его. Расскажи мне, что ты сам знаешь или слышал из первых уст.

Зарин был хорошо осведомлен, и за следующий час Аш узнал многое, чего не знал прежде, хотя кое о чем догадывался. Разведчики, входящие в состав Пешаварской полевой армии, не участвовали в битве за Пейварское ущелье, но один дальний родственник Зарина принимал участие в обеих атаках, получил ранение и, пролежав две недели в госпитале, был отправлен в отпуск по болезни. Зарин столкнулся с ним в Дакке и услышал от него рассказ о той операции. По словам раненого, генерал Робертс, командующий Куррамской полевой армией, введенный в заблуждение ложными донесениями агентов из племени тури, работающих на афганцев, решил, что враг в беспорядке отступает и высоты Пейварского ущелья можно взять без боя. Его войска в полном составе выступили из фортов Куррама, но в конце длинного перехода, когда все изнемогли от усталости, голода и холода, они обнаружили, что крупные силы афганцев ждут их в полной боевой готовности, надежно закрепившись на местности.

– По словам моего родственника, – сказал Зарин, – только позже стало известно, что неприятель получил сильное подкрепление из Кабула – четыре полка и шесть орудий, так что общая численность войска составила почти пять тысяч человек плюс семнадцать орудий. К тому же они сражались с великой отвагой и яростью, снова и снова отражая наши атаки и нанося нам столь тяжелые потери, что нашей армии потребовалось почти два полных дня, чтобы захватить Пейварское ущелье. Победа досталась нам чрезвычайно дорогой ценой – как в части живой силы, так и в части материальных средств.

Даже делая поправку на хвастливые разговоры, слышанные в Кабуле и Чарикаре, Аш подозревал, что для войск раджа все складывается не самым лучшим образом, и рассказ Зарина подтвердил это. Победоносное продвижение к Кабулу остановилось по причине нехватки транспорта, а войска, стоявшие в Джелалабаде и фортах Куррама, страдали от болезней, вызванных жестокими холодами. Хуже всего приходилось британским полкам и подразделениям с юга, не привыкшим к таким морозам. Хронически не хватало вьючных животных, а подножного корма в Хайбере было так мало, что в последнее время старший офицер комиссариата жаловался, что, если он на две недели не отошлет своих верблюдов обратно на равнины для выпаса, весной ему понадобятся новые взамен тысяч подохших, чьи разлагающиеся трупы непременно станут источниками чумной заразы.

Аналогичные жалобы, сказал Зарин, поступали с Куррамского фронта, а также из Кандагара, где стояла та часть армии генерала Стюарта, которая сначала заняла Келати-Гильзаи, а потом отступила под натиском противника. Другая часть армии, продвигавшаяся к Герату, была остановлена у Гильменда, а армия генерала Сэма Брауна – в Джелалабаде. Прибывшие несколько дней назад новобранцы рассказали Зарину, что войска в Дадаре, Джейкобабаде и Кветте испытывают такую же острую нехватку транспортных средств и что пустыня и перевалы усеяны трупами верблюдов и брошенными ящиками с боеприпасами и провиантом…

– Будь я суеверным человеком, – сказал Зарин, – каковым я, милостью Всемилостивого, не являюсь, я бы сказал, что это про́клятый год и что мы вступили в него под несчастливой звездой – не только здесь, в Афганистане, но и на востоке. Приходят известия, что по всему Ауду, Пенджабу и Северо-Западным провинциям снова выпали зимние дожди и тысячи людей умирают от голода. Ты слышал это?

Аш помотал головой: нет, не слышал, но он знает, что здесь, в Афганистане, все население уверено в победе и что Шир Али издал фирман, в котором говорится о поражениях и тяжелых потерях оккупантов и о победах его собственных пожирающих британского льва воинов, которые в сражениях с армиями раджа демонстрируют такую отвагу, что каждый из погибших, прежде чем отправиться в рай, убил по меньшей мере трех врагов. В военное время обе стороны всегда ведут такие речи, ничего другого и ожидать не приходится. Но в силу своего национального характера и отсутствия сообщения между племенами – и поскольку они еще не потерпели крупного поражения, – все до единого афганцы твердо убеждены, что их войска без труда остановят неприятеля, продвигающегося к Кабулу…

– Они же наверняка знают, что мы захватили Али-Масджид и Пейварское ущелье, – угрюмо заметил Зарин.

– Верно. Но те, кто сражался там с нами, рассказывают о боях крайне односторонне, похваляясь тяжелыми потерями, нанесенными нам, и приуменьшая собственные потери. Не приходится удивляться, что люди, слыша подобные разговоры, по-прежнему надеются на победу Афганистана, подобную одержанной их отцами почти пятьдесят лет назад, когда они за несколько дней уничтожили целую британскую армию. Твой отец предупреждал меня, что они не забыли эту историю, и сегодня она рассказывается повсеместно, даже малые дети знают ее. Однако я не встречал ни одного афганца, который бы помнил или хотя бы слышал об успешной обороне Джелалабада войском под командованием генерала Сейла-сахиба или о победоносном марше Поллака-сахиба через Хайберский перевал и последующем разрушении этим генералом Великого базара в Кабуле. Такие вещи они предпочитают забывать или просто не обсуждать, и, на мой взгляд, в этом кроется величайшая опасность для нас: они не предпримут попытки договориться с нами, покуда убеждены, что могут с легкостью победить нас, покуда полагают, что заманили нас в западню и могут истребить, когда пожелают.

Зарин коротко рассмеялся и сказал:

– Пускай попробуют! Они скоро поймут, что ошибались.

Аш не ответил: узнав от Зарина о некоторых обстоятельствах, он уже не чувствовал такой уверенности. Как может оккупационная армия передвигаться без транспортных средств? Или удерживать взятую крепость, если гарнизон не обеспечен боеприпасами и продовольствием? Для подвод нужна живая тяга, для перевозки провианта, боеприпасов, палаток и медицинских средств нужны вьючные животные, которых тоже надо кормить. Холодные, голодные, больные солдаты не выигрывают сражений, и, по мнению Аша, лорду Литтону следовало бы воспользоваться шансом, предоставленным бегством Шир Али, и остановиться. Таким образом он докажет, что не лукавил, говоря, что ведет войну не против афганского народа, а против Шир Али. Если он прекратит боевые действия немедленно, пока британцы по-прежнему удерживают Али-Масджид, Пейварское ущелье и города вроде Джелалабада (и в состоянии контролировать Хайбер и Куррам), будет еще возможно прийти к какому-нибудь равноправному соглашению с Якуб-ханом, когда нынешний эмир умрет, а это должно случиться со дня на день. Результатом вполне может стать справедливый и прочный мир между Афганистаном и раджем. Но если война продолжится, Аш видел лишь один исход – очередную массовую резню.

Внимательно наблюдавший за ним Зарин, как будто прочитав его мысли, философски заметил:

– Будь что будет. От нас ничего не зависит. Теперь расскажи-ка мне о своих делах…

Аш принялся рассказывать, а Зарин заварил еще чая и слушал, прихлебывая из кружки. Когда же повествование завершилось, он сказал:

– Ты сделал гораздо больше, чем необходимо, чтобы заслужить освобождение от работы на Каваньяри-сахиба. Что ты намерен делать дальше? Присоединишься здесь к рисале или отправишься утром в Атток? После всего этого тебе точно дадут отпуск.

– Это решать командиру-сахибу. Попробуй устроить нашу с ним встречу – не в лагере, это было бы неразумно. Лучше всего на берегу реки – я могу прийти туда вечером. Мне можно переночевать здесь?

– Разумеется. Я предупрежу часового, он мой друг. А что касается командира-сахиба, я сделаю все, что в моих силах.

Зарин собрал тарелки и удалился, а Аш улегся спать, согретый огнем и приятной уверенностью, что все трудности остались позади и завтра или послезавтра он получит разрешение вернуться в Атток, чтобы увидеться с Джали и насладиться несколькими днями заслуженного отпуска, прежде чем вернуться в Мардан якобы после курсов в Пуне.

Не приходится сомневаться, что, если бы Аш сумел увидеться с Уиграмом той ночью или даже рано утром следующего дня, он бы осуществил эту программу. Но в дело вмешалась судьба в лице генерал-майора сэра Сэма Брауна, кавалера ордена «Крест Виктории». Утром генерал пригласил Каваньяри к себе на чота хазри, чтобы с глазу на глаз обсудить с ним несколько вопросов перед официальным совещанием, назначенным на вторую половину дня. И в конце этой частной беседы Каваньяри, вспомнив, что в прошлом генерал командовал Корпусом разведчиков и потому может найти данную историю интересной, завел речь об Аштоне Пелам-Мартине и его недавней работе в качестве тайного агента на территории Афганистана.

Генерал проявил живейший интерес, задал великое множество вопросов и под конец заметил, что прекрасно помнит прибытие мальчика в Мардан и, ей-богу, он был чудаком, каких мало. Странно, как подумаешь, что многие ребята, служившие там, – например, Дженкинс, Кэмпбелл и Бэтти – были в ту пору всего только младшими лейтенантами…

Он погрузился в молчание, и майор Каваньяри, истолковав это как намек, спасся бегством – у него было много дел утром, и он еще хотел найти время написать майору Кэмпбеллу, временно исполнявшему обязанности командующего Корпусом разведчиков в отсутствие полковника Дженкинса, что больше не нуждается в услугах лейтенанта Пелам-Мартина и не возражает против возвращения лейтенанта в полк. Но в тот самый момент, когда Каваньяри писал это, заместитель полковника Дженкинса читал другую записку, торопливо написанную Сэмом Брауном и отправленную с курьером через несколько минут после ухода Каваньяри: в ней генерал просил майора Кэмпбелла при первой же возможности явиться к нему на квартиру.

Кэмпбелл отправился немедленно, гадая, какие еще судьбоносные планы там назревают, и весьма удивился, когда выяснилось, что генерал желает поговорить с ним об Аше.

– Как я понял, он сейчас находится здесь, в Джелалабаде, и, поскольку Каваньяри дал ему отставку, собирается безотлагательно вернуться в свой полк. Мне жаль его разочаровывать, но у меня другие планы…

Планы генерала, вероятно, не понравились бы Каваньяри, узнай он о них, ибо они шли вразрез с его собственным мнением о благонадежности лейтенанта Пелам-Мартина. Но генерал подчеркнул, что его интересует не политический аспект дела, а исключительно военный, и здесь человек вроде молодого Пелам-Мартина может оказать неоценимую помощь.

– По мнению Каваньяри, он проникся такой симпатией к афганцам, что из-за пристрастного к ним отношения стал поставлять информацию сомнительную или даже вообще недостоверную. Ну, в этом я сомневаюсь. Но суть в том, что Пешаварской полевой армии требуется информация любого рода, не имеющая ничего общего с политикой. И если вы можете заверить меня, что Пелам-Мартин не стал предателем, значит он именно тот человек, который мне нужен – человек, способный передавать нам своевременные и точные сведения о местонахождении, численности, перемещениях враждебно настроенных афганских банд, количестве имеющегося у них оружия и так далее. В стране вроде этой подобная информация стоит дороже, чем дополнительная армия. Одним словом, я прошу вас позаботиться о том, чтобы этот парень продолжал работать в прежнем качестве, только теперь на нас, а не на политическую братию.

Чипс Кэмпбелл, который до сих пор ничего не знал о работе или местонахождении Аша и полагал, что он находится в Пуне на курсах, согласился с генералом, хотя выразил мнение, что бедному малому крупно не повезло.

– Можете свалить всю вину на меня, – сказал генерал Сэм. – Скажите ему, что выполняете мой приказ. Собственно, так оно и есть. В любом случае до возвращения Дженкинса вы являетесь начальником Пелам-Мартина, а я – вашим начальником; и сейчас идет война. Теперь слушайте…

Аш воспринял новость стоически. Она стала для него сильным ударом, но он ничего не мог поделать. Он был строевым офицером и сам вызвался выполнять эту работу, а потому сохранял бесстрастный вид, пока Уиграм, которого Кэмпбелл послал встретиться с ним на берегу реки (якобы случайно, во время вечерней конной прогулки), подробно инструктировал его относительно характера информации, нужной генералу, наилучших способов передачи сведений и прочих относящихся к делу вопросов…

– Ты не представляешь, как мне жаль, – сказал в заключение Уиграм. – Я пытался уломать Чипса походатайствовать за тебя перед генералом, но он говорит, это пустая трата времени, и он прав. Да, кстати, генерал считает, что тебе следует как можно скорее покинуть Джелалабад и по-прежнему использовать Кабул в качестве опорного пункта, потому что рано или поздно мы возьмем этот город – разумеется, если прежде афганцы не закричат: «Сдаемся!»

Аш кивнул, и той же ночью Зарин увиделся с ним у городской стены, где они встречались накануне, и после короткого разговора проводил взглядом друга, уходящего в темноту размашистой пружинистой походкой горца. А на следующий день Уолли со своими соварами вернулся в Джелалабад. Но к тому времени Аш уже находился почти в двадцати милях от города, в горах за Гандамаком.

Вышеописанные события происходили в начале января, еще до того, как начались метели и перевалы завалило снегом. К концу месяца письмо, отданное Ашем Зарину, окольными путями дошло до дома Фатимы-бегумы в Аттоке, а через три дня Анджали выехала в Кабул.

Эти три дня были беспокойными. Бегума и Гулбаз пришли в ужас от одного только намерения Анджали совершить подобное путешествие: в такое время года – и в военное время! – ни о чем подобном нельзя даже и думать. И безусловно, они этого не допустят, ведь на одинокую женщину, путешествующую по дикой стране, непременно нападут бадмаши, головорезы и разбойники.

– Но я буду не одна, – сказала Анджали. – Меня защитит Гулбаз.

Гулбаз заявил, что решительно не желает участвовать в столь безумной затее и что Пелам-сахиб оторвет ему голову, коли он на нее согласится, – и правильно сделает. Тогда Анджали сказала, что поедет одна.

Если бы она неистовствовала и рыдала, возможно, им было бы легче справиться с ситуацией, но Анджали сохраняла полное спокойствие. Она ни разу не повысила голоса и не ударилась в истерику, просто сказала, что должна находиться рядом с мужем. Да, она согласилась на шестимесячную разлуку, но еще полгода – или даже больше – она не вынесет. Вдобавок теперь, когда она свободно говорит на пушту и может сойти за афганскую женщину, она не будет для него ни источником опасности, ни обузой, а что касается опасности для нее самой, то разве в Афганистане ей не будет гораздо спокойнее, чем в Индии? Здесь никогда нельзя быть уверенным, что какой-нибудь бхитхорский шпион не выследит и не убьет ее, но ни одному бхитхорцу не придет в голову пересечь границу и сунуться на племенную территорию. Она уже знает, что муж нашел в Кабуле пристанище в доме одного друга Авал-шаха, сирдар-бахадура Накшбанд-хана, а потому знает, куда ехать, и они не в силах удержать ее.

Они пытались удержать, но безуспешно. Бегума, обливаясь слезами, заперла Анджали в комнате и поставила Гулбаза сторожить в саду на случай, если узница попытается сбежать через окно (правда, даже если бы ей удалось спуститься на землю, она не сумела бы перелезть через высокую стену, окружающую сад). В ответ Анджали отказалась пить и есть, и через два дня бегума сдалась, осознав, что столкнулась с решимостью, даже превосходящей ее собственную.

– Простите меня, бегума-сахиб, милая тетушка… Вы были так добры ко мне, а я отплатила вам тем, что причинила столько беспокойства. Но я умру от страха, коли не поеду, ибо я знаю, что он рискует жизнью и умрет мучительной медленной смертью, если кто-нибудь его предаст… а меня не будет рядом. И я не буду знать еще много месяцев или даже лет, жив он, или умер, или же томится в заточении в какой-нибудь ужасной темнице, изнемогая от холода, голода и телесных страданий… как некогда томилась я. Я не в силах вынести этого. Помогите мне поехать к нему и не вините меня слишком сильно. Разве вы не сделали бы того же самого для вашего мужа?

– Да, – признала бегума. – Да, я бы сделала то же самое. Непросто быть женщиной и любить всем сердцем. Мужчинам этого не понять – они любят многих и находят наслаждение в опасности и войне… Я помогу тебе.

Лишившись поддержки бегумы, Гулбаз был вынужден сдаться под давлением обстоятельств, равносильных шантажу, потому что он никак не мог допустить, чтобы Анджали-бегума путешествовала в одиночестве. Она даже не пожелала узнать, что думает на сей счет Аш, и дождаться от него ответа, на что наверняка потребовалось бы много недель: хотя Зарин сумел тайно переслать письмо из Афганистана, никто в Аттоке не имел возможности срочно отправить послание в Афганистан, и даже Зарину в Джелалабаде было бы трудно связаться с «Саидом». Вот так и получилось, что они выехали в Кабул на следующий день, не взяв с собой почти ничего, кроме провизии, небольшой суммы денег да драгоценностей из приданого Джали, которые Аш забрал из чатри возле площадки для сожжения в Бхитхоре.

Бегума раздобыла афганское платье, овечью поштину и гилгитские сапоги для Анджали и поручила Гулбазу купить на базаре двух кляч, которые в состоянии везти на себе седоков, но не вызовут интереса или зависти даже у самого жадного афганца. Сама она не стала ложиться спать в обычный час, чтобы проводить этих двоих, потихоньку покинувших дом ночью, как в свое время сделал Аш. Закрывая за ними маленькую боковую калитку, она вздохнула, вспомнив свою юность и красивого молодого мужчину, который много лет назад привел ее в этот дом в качестве новобрачной и которого она так горячо любила. «Да, я поступила бы точно так же, – подумала бегума. – Я буду молиться, чтобы она благополучно добралась до Кабула и нашла там своего мужа. Но погода скверная, и, боюсь, путешествие будет трудным».

Путешествие оказалось даже труднее, чем опасалась бегума. В дороге они потеряли одну из лошадей – животное оступилось на узкой тропе, представлявшей собой лишь выступ на скале, упало в ущелье с высоты трехсот футов и разбилось насмерть. Гулбаз, рискуя жизнью, на сильном ветру спустился по предательски скользкому ледяному склону, чтобы забрать переметные сумы, так как они не могли бросить съестные припасы, в них содержавшиеся, и здорово попотел, пока карабкался с ними наверх. Позже они дважды задерживались на несколько дней из-за сильных метелей, но молитвы бегумы были услышаны: через две с лишним недели пути Анджали и Гулбаз благополучно добрались до Кабула и, постучав в дверь дома на тихой улочке рядом с Бала-Хиссаром, нашли там Аша.

54

Двадцать первого февраля 1879 года Шир Али умер в Мазари-Шарифе в афганском Туркестане, и его сын Якуб-хан стал эмиром. Новый эмир, не собиравшийся делать никаких попыток к примирению с Британией, вовсю занимался усилением и реорганизацией афганской армии.

Агенты Каваньяри доложили, что кабульские войска полны решимости отомстить за захват Али-Масджида и Пейварского ущелья и что они уже насчитывают семь тысяч кавалеристов и двенадцать тысяч пехотинцев плюс шестьдесят орудий. Эти и другие подобные сведения не вызывали особого доверия, поскольку сообщались туземными информаторами, склонными к домыслам и преувеличениям. Но Уиграм Бэтти получил частное письмо за подписью некоего Акбара, подтверждающего данную информацию. Автор письма также утверждал, что даже племена, считающиеся дружелюбными, начинают волноваться и проникаться враждой к британцам и афридии повсеместно задают вопрос: почему сейчас, когда Шир Али умер, индийское правительство по-прежнему держит свою армию в Афганистане и строит укрепления и казармы в их стране? Значит ли это, что англичане не собираются выполнять обещаний, данных афганскому народу в начале войны?

«…И я бы настойчиво посоветовал, – писал Акбар, – сделать все возможное, чтобы убедить тупоголовых начальников, что сейчас не время позволять топографической службе без конца посылать сюда своих работников для составления карт местности: это лишь усиливает враждебные настроения и подтверждает широко распространенное подозрение, что англичане намерены захватить весь Афганистан. Как тебе известно, патаны ненавидят топографов лютой ненавистью и считают, что повсюду, куда правительство их посылает, в скором времени появляется британская армия. Ради бога, попробуй убедить их прекратить это дело».

Уиграм сделал все возможное, но ничего не добился.

Мистер Скотт и его помощник подверглись яростному нападению, когда набрасывали план местности в горах. Четверо из их охраны были убиты, остальные двое ранены. А через три недели Уолли оказался участником аналогичного инцидента, когда он с отрядом кавалеристов Корпуса разведчиков и солдат 45-го сикхского полка получил приказ сопровождать очередную топографическую группу. Разъяренные деревенские жители снова напали на картографов, и командир сикхов получил смертельное ранение.

– Жаль Барклая, – сказал Уиграм. – Он был славным парнем.

– Одним из лучших, – согласился Уолли. – И почему-то его смерть кажется напрасной. Погибни он в настоящем бою, это было бы легче пережить. Но чтобы так! – Он в сердцах пнул ни в чем не повинную сапожную колодку, отлетевшую к противоположной стенке палатки, и мгновение спустя с горечью добавил: – Здесь и без того достаточно сложная ситуация, и совершенно незачем умышленно настраивать против себя местных жителей, появляясь в глухих уголках с планшетами, компасами и теодолитами и у них на глазах рисуя подробные карты их родных деревень. Аш прав: делать такое сейчас – чистое безумие. Ты больше не получал от него известий?

– С тех пор – нет. Думаю, ему очень непросто пересылать письма. Кроме того, он наверняка понимает: отправляя послание, он каждый раз подвергается риску, что его выдадут афганцам или шантажом вытянут из него все наличные деньги в качестве платы за молчание. И вообще, никто не может поручиться, что письмо дойдет по назначению.

– Да, пожалуй. Страшно хочется увидеться с ним. Уже прошло столько времени, и я ужасно по нему соскучился… и тревожусь за него. Я все думаю, каково это – жить одному и постоянно находиться в бегах в этой проклятой стране, неделя за неделей, месяц за месяцем, ясно понимая, что первый же неверный шаг станет последним в твоей жизни. Просто не представляю, как он может так жить. Я бы не смог!

– Я тоже, – спокойно произнес Уиграм. – Видит бог, я не большой любитель ходить в атаку, но, будь у меня выбор, я предпочел бы принять участие в полудюжине полномасштабных сражений, чем работать тайным агентом на вражеской территории. Человек зачастую испытывает сильный страх перед боем – я вот всегда испытываю, – но работа разведчика требует отваги иного рода – отшельнического, хладнокровного мужества, каким большинство из нас не обладает. В то же время не следует забывать, что большинство из нас не являются хамелеонами в человеческом обличье и что Аштон отличается от всех нас способностью думать на пушту. Или на хинди – в зависимости от того, где он находится в данный момент. Порой я задаюсь вопросом, думает ли он и видит ли сны на английском. Довольно редко, полагаю.

Отвернувшись, Уолли рывком откинул палаточный полог и устремил взгляд на горы, окружающие Джелалабад, темные на фоне темнеющего неба. Разбушевавшийся мартовский ветер трепал его волосы и кружил по палатке, сотрясая парусиновые стены и сметая со стола бумаги.

– Может, он сейчас где-нибудь поблизости, смотрит на нас вон с тех гор?

– Вряд ли, – сказал Уиграм. – Вероятно, он сейчас в Кабуле. О!.. Судя по плеску воды, мне набирают ванну, первую за много дней. Ужасы службы в военное время. Ладно, увидимся за ужином.

Но предположение Уолли оказалось ближе к истине, чем предположение Уиграма: на самом деле Аш находился в деревушке Фатехабад, менее чем в двадцати милях от Джелалабада.

С самого начала войны один вождь гильзаев, некий Азматулла-хан, активно подстрекал жителей Лагманской долины к восстанию против британских оккупантов, и в конце февраля полковник Дженкинс с небольшой колонной солдат разбил войско Азматуллы в долине, но не сумел взять предводителя в плен. Теперь стало известно, что он вернулся, причем с более крупными силами против прежнего, и тридцать первого марта Аш передал в Джелалабад еще одну плохую новость: выходцы из племени хугиани, чья территория находилась всего в семнадцати милях к югу от Фатехабада, тоже собирались в великом множестве в одной из своих пограничных крепостей.

Получив эту информацию, командир дивизиона отдал приказ в спешном порядке отправить туда несколько подразделений для подавления нового мятежа, пока тот не набрал силу. Они должны были выступить той же ночью, не взяв с собой палаток и тяжелого багажа и построившись тремя колоннами: одна из пехотинцев, вторая из двух кавалерийских эскадронов, набранных из Бенгальского уланского и 10-го гусарского полков, и третья, смешанная, из пехотинцев и кавалеристов. Последняя колонна, находившаяся под командованием генерала Гофа и включавшая два эскадрона разведчиков, должна была двинуться на Фатехабад и обратить хугиани в бегство. Одной из остальных двух колонн предстояло сразиться с Азматулла-ханом и его бандитами, а другой – перевалить через гряду Сиахкох и отрезать врагу путь к отступлению.

Генерал надеялся, что благодаря скорости, с какой спланирована и начата операция, и тому факту, что колонны выдвинутся после наступления темноты, Азматулла-хан и хугиани будут захвачены врасплох, хотя ему следовало понимать, что в Джелалабаде полно афганских шпионов (в самом городе таковых насчитывались многие десятки и еще столько же вели наблюдение у реки Кабул) и ни одна кавалерийская часть не может тронуться с места без того, чтобы об этом не стало известно в течение часа. Вдобавок ко всему сразу после оккупации города полковник Дженкинс – ныне бригадный генерал Дженкинс – обследовал брод, через который эскадронам 10-го гусарского и Бенгальского уланского полков теперь предстояло переправиться через реку по пути в долину, признал его опасным и посоветовал никогда не пользоваться им ночью, даже при низком уровне воды в реке. Но доклад Дженкинса либо положили под сукно, либо вовсе потеряли, поскольку план операции не пересмотрели, хотя в настоящее время было половодье…

Луна еще не зашла, когда два эскадрона гусар и улан покинули лагерь, но быстро опускалась к горизонту, а когда они достигли брода, скрылась за ближайшими горами и долину поглотила густая тень. Здесь река была в ширину добрых три четверти мили и делилась на два потока скалистым островом, расположенным посередине. Несколько недель назад эстакадный мост разобрали, как всегда в это время года, чтобы его не снесло паводком (большая беда в местности, где трудно раздобыть лесоматериалы), и переправиться на другой берег можно было только бродом, представлявшим собой широкий, усеянный валунами песчаный нанос, тянувшийся через реку между опасными порогами.

Шум вздувшейся реки разносился эхом по долине, и, пока эскадроны выстраивались на каменистом берегу колонной по четверо в ряд, рев порогов заглушал даже звон и лязг снаряжения и стук лошадиных копыт. Но местный проводник уверенно ступил в воду и двинулся вперед, и последовавшее за ним подразделение бенгальских улан, солдаты которого с детства привыкли к коварным индийским рекам, благополучно достигло противоположного берега. Однако под напором сильного течения длинная колонна, как и следовало ожидать, несколько отклонилась в сторону, и потому, когда навьюченные боеприпасами мулы и погонщики вошли в реку вслед за уланами, они оказались в глубокой воде, потеряли брод и были унесены к порогам.

Крики несчастных потонули в реве реки, и в темноте солдаты 10-го гусарского полка, следовавшие слишком близко за ними, не увидели, что произошло. Капитан Споттисвуд, двигавшийся во главе колонны гусар, подстегнул своего коня, и тот вдруг оступился, с усилием выровнялся и снова потерял точку опоры. Через несколько минут река была полна обезумевших от страха людей и животных, отчаянно пытавшихся вырваться из ледяной хватки яростных вспененных порогов.

Некоторые, в том числе капитан, уцелели. Но многие погибли. Окоченевшие от холода, стесненные намокшей формой и громоздкими башмаками люди, которым удалось избежать смерти от копыт неистово бьющихся лошадей, были увлечены под воду тяжестью сабель, портупей и амуниции и унесены стремительным течением далеко от брода, где разбивались о незримые валуны и тонули на глубине.

Той ночью погибли сорок два солдата, один офицер и три унтер-офицера из эскадрона, всего получасом ранее выступившего из лагеря в составе семидесяти пяти человек. Новость о катастрофе принесли мокрые лошади без седоков, галопом пронесшиеся через расположение конной артиллерии по направлению к своей части. И всю ночь при свете фонарей и факелов люди искали живых и мертвых на берегу реки.

Когда рассвело, были найдены тела одного офицера и восемнадцати рядовых и сержантов – они застряли между валунами или кружили лицом вниз в водоворотах под обрывистыми берегами. Остальные бесследно пропали, унесенные течением. Азматулла же, предупрежденный своими шпионами о готовящейся операции, немедленно покинул Лагманскую долину, и две колонны, отправленные за ним, вернулись с пустыми руками.

Хугиани, тоже предупрежденные, оказались не столь осмотрительными.

Смешанная колонна, в чью задачу входило сразиться с этим племенем, согласно плану выдвигалась последней. Но поскольку катастрофа на переправе задержала выступление, они покинули лагерь только после полуночи, ближе к часу ночи, и двинулись в путь, видя далекие огни факелов и фонарей на речном берегу, где продолжались лихорадочные поиски уцелевших людей.

– Я же сказал: это про́клятый год, – тихо проговорил Зарин, обращаясь к рисалдару Махмуд-хану из разведчиков, и Махмуд-хан мрачно ответил:

– И он еще только начинается. Будем надеяться, что для многих из хугиани он закончится послезавтра, а сами мы вернемся в Мардан, благополучно дослужимся до пенсии и увидим, как дети наших детей становятся джемадарами и рисалдарами.

– Да будет так! – с чувством пробормотал Зарин.

Несмотря на темноту и трудность следования по тропе, которая даже при свете дня была едва различима на пересеченной каменистой равнине, простиравшейся вокруг, длинная колонна из пехоты, кавалерии и артиллерии двигалась быстро, и ночная тьма еще не начала рассеиваться, когда в миле от деревни Фатехабад головной отряд кавалеристов получил приказ остановиться и подождать остальных. Ночь уже была на исходе, но Уиграм и два его эскадрона – бывалые солдаты, не раз принимавшие участие в такого рода операциях, – выбрали место под деревьями и вполне удобно расположились там на малое время, оставшееся до рассвета.

Согласно донесениям, деревня была дружелюбной, но с наступлением рассвета стало видно, что над домами не поднимается ни единой струйки дыма, а посланная вперед разведывательная группа не нашла там ровным счетом никого. Местные жители покинули деревню, забрав с собой все продовольствие и скот, и там не было ни одной живой души, кроме нескольких бродячих псов да тощего кота, злобно зашипевшего на соваров с порога пустого дома.

– Вот она, наша разведка, – заметил Уиграм, поглощая завтрак в тени дерева. – Они сказали, дружелюбная. Такая же дружелюбная, как осиное гнездо! Ясное дело, весь этот чертов сброд убежал, чтобы примкнуть к врагу.

Он отправил вперед патрули под командованием рисалдара Махмуд-хана с приказом узнать и доложить о перемещениях хугиани. К десяти часам утра, когда подтянулись пехота и артиллерия, патрули еще не вернулись, но Уиграм получил новости из другого источника.

– Похоже, Аштон считает, что они останутся и примут бой, – сказал он, отбрасывая в сторону скомканный клочок бумаги, принесенный Зарином.

Короткую, наспех нацарапанную записку доставил косильщик. Он сказал, что бумажку дала ему незнакомая пожилая крестьянка с наказом немедленно передать рисалдару Зарин-хану из рисалы разведчиков, который наградит его за услугу. Косильщик решил, что это любовное послание, но Зарин при виде короткого текста, написанного на ангрези, сразу сообразил, что послать такую записку мог только один человек, и тут же отнес ее своему начальнику.

«Многочисленное неприятельское войско окопалось на плато над Гандамакской дорогой, – прочитал Уолли. – Примерно 5000. Орудий нет, но позиция, оборонительные сооружения и моральный дух – отличные. Любая попытка лобовой атаки обернется тяжелыми потерями. Возможно, выбить противника с позиций получится артобстрелом. Если нет – придется выманить их на открытую местность, что будет нетрудно, поскольку дисциплины у них никакой. Но предупреждаю: они настроены серьезно и будут драться, как демоны. А.»

– Браво, Аш! Интересно, он там, с ними? Я вполне такое допускаю. Господи, до чего жаль, что он не здесь, с нами. Если бы только… Ты собираешься передать это генералу?

– Да, не ручаясь за достоверность, – ответил Уиграм, торопливо строча в маленьком блокноте. Он вырвал страницу, сложил в несколько раз и, подозвав своего ординарца, велел в срочном порядке отвезти донесение генералу Гофу. – Правда, в этом нет необходимости, поскольку его пикеты наверняка доложили то же самое. Но подтвердить информацию не помешает.

– А ты написал, что, по мнению Аша, нам следует…

– Нет. Яйца курицу не учат. Поверь мне, Гоф не дурак и в состоянии справиться со своей работой без наставлений Аштона или любого другого человека. Он сам составит план действий.

Генерал Гоф так и сделал. Он отправил на разведку ряд патрулей, а позже днем поговорил с теми местными вождями и маликами, которые после долгих уговоров согласились с ним встретиться. Он хотел выяснить настроение местных жителей и узнать, какие племена собираются сражаться, а какие намерены сохранить нейтралитет – или отступить в горы, как Азматулла со своими людьми.

Но с каждым часом генерал все яснее понимал, что местное население настроено враждебно, и, когда вернувшиеся патрули один за другим доложили о подкреплениях, спешащих на помощь хугиани, он принялся разрабатывать план предстоящей битвы. В тот день он больше ничего не мог сделать, поскольку вьючные животные еще не прибыли. Они устало втащились в лагерь только после заката, когда уже сгустилась тьма и походные костры наполнили воздух запахом дыма и бодрящими ароматами стряпни.

Теперь все в колонне знали, что завтра состоится сражение, и произвели необходимые приготовления. Той ночью Уиграм спал крепко, и Зарин тоже. Они в меру своих сил сделали все, что надлежало сделать, и могли спать с чистой совестью. Но Уолли долго лежал без сна, глядя в звездное небо и думая.

Ему было семь лет, когда в витрине одной дублинской лавки он увидел раскрашенную от руки гравюру с изображением кавалерийского полка, мчащегося в атаку в битве при Ватерлоо, с саблями наголо и развевающимися плюмажами. Прямо тогда и там он решил, что станет кавалерийским офицером и будет точно так же скакать впереди солдат, сражаясь с врагами своей страны. И вот наконец завтра – если Уиграм прав – давняя детская мечта осуществится. Хотя Уолли успел побывать в боях, он еще не принимал участия в крупной битве, а в кавалерийские атаки ходил лишь на учениях. А вдруг действительность окажется совсем не похожей на все, что он рисовал в своем воображении? Не безумно упоительной и восхитительной, но безобразной и страшной – и совершенно не возвышенной?

Он слышал бесчисленные рассказы о принятых у афганцев методах ведения боя против кавалерии. Воины лежат за земле, держа наготове свои длинные, бритвенно-острые ножи, и снизу наносят лошадям удары по ногам и в брюхо, чтобы седоки вылетали из седел. Прием, как ему объяснили, чрезвычайно эффективный, особенно при столпотворении, – и он охотно верил. По словам Уиграма, сабли и копья в таких случаях практически бесполезны: полагаться приходится на карабины и револьверы, поскольку, оказавшись перед угрозой принять смерть от пули в лежачем положении, афганцы в большинстве своем предпочитают сражаться и погибнуть на ногах. Как действовать в таких обстоятельствах, не могли научить никакие учебные атаки. Но завтра он сам узнает…

Интересно, где сейчас Аш и чем занимается? Будет ли он наблюдать за сражением с какой-нибудь горы? Если бы только они могли вдвоем поскакать в атаку завтра! Уолли смотрел в темноту, вспоминая прошлое, а потом внезапно заснул – и пробудился с первым проблеском зари, оттого что командир тряс его за плечо.

– Просыпайся, Спящая красавица, – воззвал Уиграм. – «Светильники ночные догорели; веселый день на цыпочках стоит, смотря через туманные вершины высоких гор»[55] и, полагаю, отбивая стоячее место у нескольких тысяч воинственных афганцев. Генерал предлагает тебе отправиться в разведку на территорию хугиани, так что давай вставай, мой юный сновидец. «Пойди к муравью, ленивец»[56]. Завтрак будет готов через десять минут.

Уолли никогда еще не видел Уиграма в таком возбужденном состоянии. По природе своей тот был человеком сдержанным и – если не считать редких случаев вроде ежегодного званого вечера в День взятия Дели – отнюдь не шумливым. Вчера, занятый служебными делами и подавленный трагедией на реке, он был даже молчаливее обычного. Но сейчас он как будто помолодел на десять лет и отбросил прочь все тревоги, и Уолли, который с трудом поднялся на ноги, с ужасом сознавая, что спал крепким сном младенца, несмотря на весь шум пробуждающегося лагеря, невольно заразился этим радостным настроением и неожиданно для себя рассмеялся, вместо того чтобы извиниться.

«Наверное, старина возбужден не меньше меня», – решил Уолли, вспомнив во время торопливого бритья, как Уиграм однажды признался, что предел его мечтаний – стать командиром конницы разведчиков и что любые последующие достижения, сколь угодно значительные, будут уже спадом по сравнению с этим. «Ты подумаешь, что мечта не особо амбициозная, – сказал тогда Уиграм, – но я всегда хотел только этого, и ничего другого. И если мое желание исполнится, я скажу „ныне отпущаеши“ и не стану сильно расстраиваться, коли уйду в отставку сварливым, никому не нужным стариком, который так и не дослужился до полковника, потому что буду помнить свой звездный час».

«Ну что ж, он получил, что хотел, – подумал Уолли, – и, надо полагать, сегодняшний день станет для него таким же знаменательным, как для меня, ведь если битва действительно состоится, это будет „первым разом“ для нас обоих. Моя первая кавалерийская атака, и первый раз, когда Уиграм поведет в наступление свою любимую конницу в полномасштабном сражении».

55

Небо над покинутой деревней Фатехабад уже начинало светлеть, когда два офицера сели за завтрак. Пока они торопливо ели, Уиграм объяснил: генерал хочет послать двух своих штабных офицеров на юг к Худжаху, главной деревне хугиани, с целью выяснить настроение племени, а лейтенант Гамильтон и тридцать кавалеристов из Корпуса разведчиков приставлены к ним в качестве охраны и должны позаботиться о том, чтобы они благополучно добрались туда и вернулись обратно.

Вторая группа с аналогичной охраной из 10-го гусарского полка разведает дорогу на Гандамак, и хочется верить, что оба отряда не вступят в преждевременные боевые действия и вернутся с докладом генералу по возможности скорее.

– Иными словами, – любезно пояснил Уиграм, – не пытайтесь опередить события и завязывать свои личные бои. Если местные жители откроют по вам огонь, не старайтесь держать строй, а бегите прочь сломя голову. Сейчас его милости нужна информация, а не кучка мертвых героев. Так что держите ухо востро. Думаю, с вами все будет в порядке – при условии, разумеется, что вы не попадете в засаду.

– Не беспокойся, такого с нами не случится, – весело сказал Уолли. – Зарин говорит, Аш позаботится о том, чтобы мы не нарвались на засаду.

Уиграм взял кусок чапати и с улыбкой произнес:

– Ну конечно. Я и забыл, что он здесь. Просто из головы вылетело. Ага, вот и наши расчудесные штабные! Тебе пора, Уолтер.

Было половина восьмого, и солнце уже высушило росу на ближайшем горном склоне, когда Уолли сел на свою каурую Мушки и двинулся прочь вместе с двумя штабными офицерами, в сопровождении тридцати солдат эскорта, скачущих легким галопом за ними следом. Часом позже, поднявшись на возвышенность, они вдруг увидели всего в миле от себя большое войско. Это было не мирное собрание: Уолли видел развевающиеся знамена и блеск металла на солнце – кривых сабель и отделанных медью фитильных ружей. Рассмотрев многочисленное скопище народа в бинокль, он пришел к заключению, что здесь собралось самое малое три тысячи хугиани и, возможно, еще множество людей скрывается в складках местности.

Единственный выстрел, произведенный с небольшого расстояния, выбил фонтанчик осколков из скалы в нескольких ярдах впереди, и едва Уолли поспешно убрал бинокль и схватился за поводья, как утреннюю тишину разорвал частый треск мушкетов. Неприятель не только заметил их приближение, но и предусмотрительно выставил пикеты, и один из них, надежно укрывшийся за нагромождением валунов всего в пятидесяти ярдах впереди, открыл пальбу по незваным гостям. Памятуя о полученных инструкциях, Уолли не стал медлить. Его небольшой отряд бросился наутек и галопом вылетел за пределы дальности огня, а к десяти часам они благополучно вернулись в лагерь.

Генерал, выслушав доклад своих штабных офицеров, приказал немедленно занять высоту, с которой можно будет видеть передвижения противника и сигналами сообщать о них в лагерь, и Уолли отправился выполнять приказ с этой группой и оставался с ней какое-то время, якобы наблюдая за хугиани, но в действительности надеясь установить, где находится Аш, – по предположению Уолли, именно он произвел первый предупредительный выстрел утром, ибо стрелял явно не мушкет. Но даже с помощью бинокля рассмотреть отдельные лица в огромной беспокойной толпе хугиани, собравшейся на возвышенности в миле впереди, не представлялось возможным, а при тщательном изучении ближайших склонов и гряд Уолли не обнаружил там никаких признаков жизни, хотя он не сомневался, что среди скал скрывается не меньше полудюжины сторожевых постов.

Он со вздохом убрал бинокль и вернулся в лагерь, чтобы сказать Уиграму, что Аш не ошибался насчет хугиани: они явно настроены весьма серьезно.

– Их там четыре или пять тысяч, самое малое. И у них огромное красное знамя и несколько белых. А судя по утренней стрельбе, карабинов у них тоже порядочно. Чего мы ждем, собственно говоря? Почему не начинаем действовать, а рассиживаемся без дела, словно явились сюда полюбоваться видами да устроить пикник?

– Дорогой Уолтер, говорят, терпение есть добродетель. Ты должен учиться терпению, – резко ответил Уиграм. – Мы – вернее, генерал – ждем донесения ребят, которые утром отправились разведать Гандамакскую дорогу. Как только они сделают доклад, полагаю, мы получим приказ к выступлению. Но они еще не вернулись.

– Не вернулись? – изумленно воскликнул Уолли. – Но ведь уже половина первого! Я думал, они собирались удалиться всего на пять миль от лагеря. Как по-твоему… Ты ведь не думаешь, что они попали в засаду?

– Не думаю. Случись такое, поднялась бы страшная стрельба, и по меньшей мере один из них сумел бы вернуться за помощью. Кроме того, Аштон знал бы о засаде и принял бы какие-нибудь меры. Нет, они просто делают, что велено: оценивают обстановку. Вероятно, они вернутся к ланчу, так что мы тоже можем со спокойной совестью поесть.

Ланч уже подали, но Уолли, охваченный нетерпением и возбуждением, не чувствовал голода. Проглотив несколько кусков, он встал и пошел проверить, накормлены ли его солдаты и все ли готово к скорому выступлению, и Уиграм, тоже знакомый с привычкой Уолли распевать гимны в приподнятом настроении, с приятным изумлением услышал, как он напевает вполголоса «Вперед, о воины Христа». Правда, в данных обстоятельствах выбор гимна казался странным, поскольку совары были в основном мусульманами, сикхами или индусами, то есть язычниками-идолопоклонниками с точки зрения Церкви, к которой принадлежал поющий.

Разведчикам не пришлось ждать долго. К часу дня отсутствующие люди так и не вернулись, и генерал Гоф приказал привести лагерь в полную боевую готовность и отправил майора Бэтти с тремя эскадронами разведчиков на их поиски. Сам он, с семьюстами сикхскими, пенджабскими и британскими пехотинцами, четырьмя орудиями Королевской конной кавалерии и тремя эскадронами 10-го гусарского полка, выступил следом.

– Ну наконец-то! – радостно воскликнул Уолли, вскакивая в седло, и Зарин, к которому он обращался, понял смысл восклицания, хотя не знал английского языка, и ухмыльнулся в ответ.

Эскадроны выстроились колонной по четверо в ряд и по команде помчались в зыбкое марево каменистой долины.

Они нагнали пропавших штабных офицеров с эскортом в месте, где дорога пролегала по откосу под плато, занятым хугиани, и оба отряда вернулись к генералу, который, выслушав доклад, остановил свою пехоту там, где она оставалась невидимой для врага, а сам двинулся дальше, чтобы самолично оценить обстановку. Короткого осмотра местности оказалось достаточно: как и говорил Уиграм, Гоф знал свое дело и не нуждался в советах и наставлениях.

Хугиани выбрали превосходную оборонительную позицию. Они укрепились вдоль края плато, где склон под ним круто уходил вниз и вскоре переходил в длинный пологий откос, пересеченный в самом низу Гандамакской дорогой, за которой начиналась относительно ровная местность. С обоих флангов неприятельский фронт защищали отвесные скалы, а передовая линия была надежно укреплена массивными каменными брустверами. Если бы хугиани смогли затащить на плато орудия, их позиция стала бы практически неуязвимой. В данной ситуации лобовая атака была равносильна самоубийству, а разделить войско в попытке обойти врага с флангов означало бы значительно ослабить британские силы, которые неприятель и так превосходил численностью в пять раз. Единственной надеждой, как сказал Аш и как теперь понял генерал, было выманить хугиани на открытую местность.

– Нам придется последовать примеру Вильгельма, – задумчиво проговорил генерал. – Больше ничего не остается…

– Вильгельма, сэр? – тупо переспросил озадаченный адъютант.

– Вильгельма Завоевателя… Битва при Гастингсе, тысяча шестьдесят шестой год. Гарольд со своими саксами по праву должен был одержать победу и одержал бы, если бы Вильгельм не соблазнил их покинуть позиции на возвышенности и пуститься в погоню за своими якобы обратившимися в бегство солдатами. Нам нужно сделать то же самое и попытаться заманить этих ребят вниз. Они не слышали о том сражении, и, хотя им неведом страх, понятие дисциплины им тоже неведомо. Думаю, мы запросто можем использовать это обстоятельство в своих целях.

Приступив к осуществлению этого плана, генерал отправил разведчиков, эскадрон 10-го гусарского полка и артиллерию вперед с приказом подойти к врагу на расстояние три четверти мили, где кавалерия ненадолго остановится, а артиллеристы галопом проскачут еще ярдов пятьсот, произведут несколько залпов, а при первом же признаке вражеского наступления немного отойдут назад и снова остановятся, чтобы открыть огонь.

Генерал рассчитывал, что ни один афганец не устоит перед зрелищем явно отступающих британцев, как армия Гарольда не смогла устоять перед зрелищем норманнской пехоты, бегущей в притворном беспорядке. Он надеялся, что хугиани покинут свои укрытия за брустверами и спустятся с плато, чтобы попытаться захватить орудия отступающей артиллерии. Если повторить этот маневр несколько раз, можно будет заманить врага достаточно далеко вниз по склону, чтобы кавалерия смогла их атаковать – застигнуть врасплох на открытой местности, не оставив почти никаких шансов вернуться обратно к укреплениям. Тем временем, пока внимание неприятеля будет сосредоточено на малодушных фиглярах-артиллеристах, пехота быстро поднимется по ущелью, откуда, если повезет, сможет незаметно выйти и неожиданно нанести удар по правому флангу.

– Я же говорил: он не нуждается ни в чьих советах, – ухмыльнулся Уиграм, когда эскадрон разведчиков тронулся с места. – Генерал – парень не промах. – Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Уфф! Жарко, однако. Скажи, ты рад, что служишь не в пехоте?

– Богом клянусь, страшно рад! – горячо подтвердил Уолли. – Честное слово, даже подумать тошно, каково это – тащиться по ущелью, обливаясь по́том, когда солнце жарит спину и все чертовы камни и валуны вокруг раскалены докрасна.

В еще более приподнятом настроении он пришпорил лошадь и поскакал вперед, чтобы занять место во главе своего эскадрона, распевая гимн и совершенно не замечая того, что на открытом склоне под плато солнце палит так же нещадно, как в скалистом ущелье с отвесными стенами, по которому с трудом пробиралась пехота, или что мундир у него насквозь промок от пота. Он ощущал только холодок восторга в груди, вызванного радостным возбуждением и предвкушением, когда всадники построились и галопом понеслись к вражеской позиции.

Протрубила труба, и по сигналу кавалерия резко остановилась в облаке пыли. Когда пыль стала рассеиваться, наступила минута полной тишины, и в сознании Уолли вдруг живо запечатлелись бесчисленные мелкие детали: солнечные блики на стволах взятых на передок орудий; маленькие, резко очерченные тени под каждым камнем; голый склон впереди, сверкающий на солнце, точно снег; запах лошадей, сыромятной кожи, масла для смазки сбруй, пыли, пота и сухой земли; далекие крохотные фигурки тысяч афганцев, тесно толпящихся на краю плато, точно роящиеся пчелы, и высоко-высоко в небе одинокий бородач-ягнятник, парящий ленивыми кругами, – крохотное пятнышко на безоблачном голубом куполе.

Мундиры артиллеристов справа от него ярко выделялись на фоне выбеленной солнцем безотрадной, суровой местности, а за ними, почти полностью загороженные от взора Уолли застывшими в напряженных позах орудийными расчетами, виднелись защитного цвета шлемы солдат 10-го гусарского полка, которые, если хугиани спустятся с укрепленной высоты, нанесут удар по левому флангу противника, тогда как разведчики атакуют центр.

«Нас двести джаванов, – подумал Уолли, – и мы поскачем вверх по склону, чтобы схватиться с десятикратным количеством фанатичных афганцев, люто ненавидящих нас и жаждущих разделаться с нами».

Противник имел столь огромное численное превосходство, что должен был бы нагонять страх, но у Уолли возникло странное чувство нереальности происходящего, и он не испытывал никакого страха, а равно ни малейшей враждебности к крохотным фигуркам, которые очень скоро будут сражаться с ним лицом к лицу и изо всех сил постараются его убить, а он, в свою очередь, постарается убить их. Это казалось немного глупым, и на миг он почувствовал сожаление, но оно почти сразу исчезло, поглощенное нахлынувшей волной головокружительного восторга, от которого кровь зашумела в ушах. Он ощутил прилив пьянящей радости и вдруг перестал изнывать от нетерпения. Время словно остановилось – как некогда солнце остановилось для Иисуса Навина. Спешить было некуда…

Пролетевший над долиной порыв ветра окончательно развеял пыль, и минутное безмолвие нарушила отрывистая команда майора Стюарта из конной артиллерии. Артиллеристы мгновенно ожили и галопом пустились вперед, подгоняя лошадей хлыстом и шпорами; колеса орудий загрохотали по каменистой земле, и пыль заклубилась за ними.

Через пятьсот ярдов они остановились, сняли с передка орудия и с расстояния предельной боевой дальности открыли огонь по сомкнутым рядам противника на плато.

При ярком солнечном свете вспышки дульного пламени казались лишь бледным дробным мерцанием, но дым в знойном недвижном воздухе соткался в подобие стены, белой и плотной, как вата, и грохот выстрелов отразился от голых склонов эхом, которое запрыгало по долине, сотрясая воздух. Боевая лошадь Уолли, Мушки, вскинула голову, всхрапнула и немного попятилась. Но афганцы на плато издевательски расхохотались, потому что снаряды не долетали до них, и открыли ответный огонь из мушкетов, а группа людей на правом фланге, с красным знаменем, смело выступила из-за гряды, служившей укрытием.

При виде их артиллеристы моментально взяли орудия на передок и галопом вернулись на прежнюю позицию, после чего и кавалерия, и артиллерия отошли на несколько сот ярдов вниз по склону. Этого было достаточно. Как и предполагал генерал, зрелище малочисленного британского войска, явно начавшего отступление, оказалось слишком соблазнительным для недисциплинированных афганцев.

Убежденные, что вид многократно превосходящих сил противника вселил ужас в сердца безрассудной горстки кафиров (неверных), и увидев спешное отступление орудийных расчетов и кавалерии, они забыли о всякой осторожности, с торжествующими воплями высыпали из-за брустверов и хлынули вниз по склону подобием огромной яростной приливной волны, размахивая знаменами, мушкетами и тулварами.

Второй сигнал трубы прорезался сквозь грохот конских копыт и победоносный рев наступающих тысяч. Услышав его, конница остановилась и повернулась лицом к врагу, а артиллеристы снова сняли орудия с передка и осыпали сплоченные толпы картечью.

Миг спустя отдаленный треск мушкетов слева возвестил, что пехота благополучно добралась до объекта наступления и атакует врага с фланга. Но хугиани не услышали этого и не замедлили бега, хотя уже находились в пределах дальности огня. Ослепленные жаждой битвы – или страстным желанием попасть в рай, уготованный каждому, кто убьет неверного, – они не обращали внимания на картечь и пули карабинов и продолжали бежать так, словно каждый из них состязался с соседом за честь добраться до врага первым.

– Тпру, девочка! – тихо проговорил Уолли, успокаивая лошадь.

Часто дыша и щурясь от солнца, он вглядывался сквозь завесу пыли и дыма в наводящую ужас лавину яростных, охваченных жаждой крови людей, катящуюся к орудиям. Он поймал себя на том, что мысленно отмечает оставшееся расстояние: шестьсот ярдов… пятьсот… четыреста…

Солнце нещадно пекло плечи, и струйки пота стекали на лицо из-под пробкового шлема, но по спине пробегал холодок, и радость прирожденного воина горела в глазах Уолли, когда он запел вполголоса «В бой идут знамена наши!».

Он отвел взгляд от наступающих полчищ и увидел, как командир артиллерии поворачивается к кавалеристам и складывает ладони рупором у рта.

– Это мой последний залп! – прокричал майор Стюарт. – Дальше дело за вами!

Уиграм Бэтти, в расслабленной позе неподвижно сидевший в седле впереди своего эскадрона, взял поводья в левую руку, а правую положил на эфес сабли. Он сделал это неторопливо, и разведчики с мрачной улыбкой последовали примеру командира и замерли в напряженном ожидании.

Орудия снова выстрелили, на сей раз со страшными последствиями: шрапнель пробила огромные бреши в тесных рядах противника. Как только грохот залпа стих, Уиграм резко вскинул правую руку, и позади него коротко проскрежетал и заблестел на солнце металл – это двести солдат разом выхватили из ножен сабли. Он скомандовал «вперед!», и с оглушительным воинственным кличем конница ринулась в атаку…

Они летели на врага во весь опор, бок о бок, со сверкающими на солнце саблями. И теперь наконец торжествующие хугиани остановились, оглянулись на свои укрепления, оставшиеся позади и выше, и запоздало сообразили, что совершили роковую ошибку, спустившись с плато и позволив противнику атаковать на открытой местности. Будучи пешими, они никак не могли вернуться в безопасные укрытия, спасшись бегством от конницы. Им ничего не оставалось, кроме как принять бой. И они так и сделали: встали намертво и открыли огонь по мчащимся на них всадникам.

В каждом сражении люди, находящиеся в самой гуще событий, обычно видят лишь малую долю целого, и в случае с Уолли данное правило подтвердилось.

Он знал, что где-то впереди, за пределами видимости, пехота вступила в бой, ибо слышал частый треск выстрелов, и что эскадрон 10-го гусарского полка пошел в наступление одновременно с разведчиками. Но гусары находились с правого фланга, за конной артиллерией, и, поскольку у Уолли не было времени сосредоточивать внимание на чем-либо, помимо собственного эскадрона и неприятеля впереди, для него сражение с начала и до конца ограничивалось картинами, попадавшими в его поле зрения, также ограниченное пылью и столпотворением орущих разъяренных людей, сошедшихся в рукопашной.

Несущиеся в атаку разведчики находились ярдах в ста пятидесяти от врага, когда Уолли услышал зловещий треск мушкетов, почувствовал воздушные струи от пуль, со свистом пролетающих рядом, точно рой рассерженных пчел, и увидел, как конь его командира, летящий во весь опор, тяжело валится наземь, убитый выстрелом в сердце.

Уиграм, выброшенный из седла, перелетел через голову коня, кубарем прокатился по земле и в мгновение ока вскочил на ноги. Но тут же покачнулся и снова упал – вторая мушкетная пуля угодила ему в бедро.

Увидев командира поверженным наземь, сикхи машинально испустили скорбный вопль своего народа и остановились. Уолли тоже яростно натянул поводья, внезапно побелев лицом.

– Какого черта вы встали? – в бешенстве проорал Уиграм, пытаясь подняться на ноги. – Со мной все в порядке. Я сию минуту вернусь в строй. Веди их вперед, Уолтер! Обо мне не беспокойся. Веди их вперед, мальчик!

Уолли не стал тратить время на споры. Он развернулся в седле, крикнул эскадронам: «За мной!» – и, крутанув саблей над головой, с диким ирландским кличем понесся во весь опор вверх по склону, навстречу противнику. Разведчики с громовым топотом и криками устремились за ним. В следующую минуту, словно две могучие волны, столкнувшиеся в приливном течении, два войска сошлись в кромешном аду пыли и грохота, и Уолли, оказавшийся в самой гуще столпотворения, рубил налево и направо, отбиваясь от бегущих на него людей, испускающих воинственные кличи и размахивающих огромными кривыми саблями.

Одного из них он поверг наземь, срезав ударом сабли половину лица, и, когда Мушки споткнулась о распростертое тело, услышал хруст черепа, раздавленного подобно яичной скорлупе. Рывком поводьев он поднял кобылу на ноги и дал ей шпоры, распевая во все горло и нанося удары налево и направо на манер охотника, отгоняющего псов хлыстом. Вокруг него мужчины остервенело орали и изрыгали проклятия в густых клубах пыли и дыма, насыщенных вонью серы, пота, черного пороха и тошнотворным запахом свежей крови. Ножи и сабли сверкали, стремительно взмывая вверх и падая, и вместе с ними падали люди, а раненые лошади взвивались на дыбы и били по воздуху копытами, громко ржа от ярости и страха, или в панике неслись вперед без седоков, растаптывая всех на своем пути.

Сплоченная масса неприятельского войска распалась на части, когда кавалерия врезалась в нее на полном скаку, и теперь хугиани сражались небольшими группами, отчаянно цепляясь за каждый дюйм усеянного камнями травянистого склона и защищая свои позиции с фанатичной отвагой. Уолли мельком увидел Зарина, который, свирепо ощерясь, вонзил саблю в горло истошно визжащего гази, и рисалдара Махмуд-хана, у которого правая рука висела плетью, а в левой был зажат карабин, которым он орудовал, как дубиной.

Местами в давке образовывались маленькие водовороты – это выбитый из седла совар с яростью раненого медведя отбивался от хугиани, а те кружили вокруг него, выжидая удобный момент, чтобы нанести смертельный удар ножом или саблей. Одного такого совара, Довлата Рама, придавило упавшей лошадью, и трое хугиани рванулись к нему, чтобы убить, пока он выбирается из-под умирающего животного. Но Уолли заметил, как он упал, и бросился на помощь, бешено размахивая окровавленной саблей и вопя во все горло:

– Не бойся, Довлат Рам! Держись, джаван! Браво!

Трое хугиани разом повернулись, чтобы отразить молниеносный удар, обрушившийся на них. Но Уолли имел над ними то преимущество, что был верхом и вдобавок лучше их владел холодным оружием. Его сабля полоснула одного мужчину по глазам, а в следующий миг распорола правую руку другому. Первый повалился навзничь, ослепленный и вопящий от боли, и Довлат Рам, все еще не высвободивший одну ногу из стремени, дотянулся до него и вцепился обеими руками в горло, в то время как Уолли парировал яростный выпад третьего и ударом сплеча перерубил противнику шею, почти отделив голову от судорожно корчащегося тела.

– Браво, сахиб! – восхищенно воскликнул Довлат Рам, последним отчаянным рывком высвобождаясь из стремени и с трудом поднимаясь на ноги. – Ничего не скажешь, отличная работа. Если бы не вы, я уже был бы покойником.

Он вскинул руку, отдавая честь, и Уолли, задыхаясь, проговорил:

– Еще будешь, коли зазеваешься. Возвращайся в задние ряды.

Он выхватил из кобуры револьвер, выстрелил в голову судорожно бьющемуся животному и, развернув Мушки, снова бросился в бой, используя взбешенную уэльскую кобылу в качестве тарана и подбадривая криками своих джаванов, которых призывал отомстить за ранение Бэтти-сахиба и отправить эти сыновей безносых матерей в джаханнам.

Хугиани все еще удерживали прежние позиции и сражались яростно, но стреляли мало: после первого залпа не многие нашли время перезарядиться, а в неразберихе ожесточенного боя использовать огнестрельное оружие стало опасно, поскольку пуля, предназначенная врагу, запросто могла поразить друга. Многие орудовали мушкетами, как дубинками, но по крайней мере один человек, вождь клана хугиани, успел перезарядить свое оружие.

Уолли увидел направленный на него мушкет и резко отклонился в сторону. Пуля просвистела мимо, и он пришпорил Мушки и поскакал на этого человека, занеся над головой окровавленную саблю. Но на сей раз он встретил достойного противника. Вождь хугиани был искусным воином и двигался гораздо проворнее, чем трое мужчин, повергших наземь Довлата Рама. Не имея возможности перезарядить ружье, он остался на месте, уклонился от сабли, упав на колени, и, когда кобыла проносилась мимо, нанес удар снизу длинным афганским ножом.

Бритвенно-острое лезвие распороло сапог Уолли, но лишь слегка поцарапало кожу. Уолли натянул поводья, поднимая лошадь на дыбы, развернулся и снова бросился на врага, с той же свирепой радостью на молодом лице, какая выражалась на бородатом лице закаленного воина, который стоял на полусогнутых ногах и скалил белые зубы в кровожадной ухмылке, поджидая Уолли. И снова вождь упал на колени, уклоняясь от удара сабли, а в следующий миг вскочил на ноги с молниеносной быстротой отпущенной пружины и ринулся на противника с ножом в одной руке и смертоносным кривым тулваром в другой.

Уолли еле-еле успел развернуть Мушки для отражения удара, и вождь отпрыгнул назад и приготовился к нападению, приподнявшись на цыпочки, чуть согнув колени, раскачиваясь всем своим жилистым телом из стороны в сторону, точно кобра перед атакой, и держа оружие низко, чтобы нанести удар по ногам или брюху лошади, представляющим собой более легкую мишень во время атаки противника, и таким образом повалить на землю и лошадь, и седока.

Их поединок привлек внимание зрителей из числа хугиани, которые, забыв на время о более важных делах, столпились вокруг с ножами в руках, чтобы посмотреть, как их герой убьет фаранги. Но вождь совершил ошибку, слишком часто повторяя успешный маневр, и на сей раз Уолли сделал на него поправку: он тоже прицелился ниже, метясь в туловище, а не в голову. Когда вождь опять упал на колени, уворачиваясь от удара, лезвие тяжелой кавалерийской сабли разрубило ему левый висок, и он тяжело рухнул на бок с залитым кровью бородатым лицом. Падая, он полоснул тулваром по боку лошади, и Мушки с пронзительным ржанием взвилась на дыбы. Хугиани, которые ринулись было вперед при виде поверженного наземь вождя и которые не дрогнули бы перед обагренной кровью саблей ангрези, разбежались в стороны, спасаясь от молотящих по воздуху смертоносных копыт, и пропустили лошадь и всадника.

Через несколько минут, совершенно неожиданно, события приняли другой оборот.

Сплоченные ряды неприятеля распались, и десятки хугиани пустились наутек, отчаянно пытаясь добраться до своих надежных укреплений на плато. А когда кавалерия бросилась вперед, рубя саблями налево и направо, десятки стали сотнями, потом тысячами – и битва превратилась в беспорядочное бегство…

– Они удирают! – торжествующе завопил Уолли, потерявший в схватке шлем. – Браво, джаваны! Бей их! Бей! Да здравствует хальса! – И, собрав рассеявшиеся эскадроны вместе, он приподнялся на стременах и скомандовал: – Вперед галопом!

Подчиняясь приказу, разведчики сорвались с места и очертя голову понеслись вверх по длинному бугристому откосу, но в следующую минуту Уолли вдруг впервые увидел нечто, что до сих пор скрывалось от взора из-за повышения местности. И сердце у него на миг замерло.

Между основанием крутого склона, спускавшегося от плато, и началом пологого откоса находилось естественное препятствие, представлявшее гораздо бо́льшую опасность, чем рукотворные брустверы из валунов и булыжников наверху, – тянущаяся параллельно краю плато расселина, пробитая в давние времена горным потоком, впоследствии пересохшим и оставившим после себя усыпанное камнями русло с отвесными стенками высотой восемь-девять футов. На другой стороне склон круто поднимался вверх, к расположенным на плато укреплениям, где сейчас снова собирались хугиани, которые вызывающе вопили с безумными глазами и стреляли по кавалеристам.

Подобное зрелище устрашило бы многих более толковых и опытных, чем молодой лейтенант Гамильтон, солдат. Но Уолли, опьяненный неистовым азартом боя, не стал колебаться. Он пришпорил Мушки, и она спрыгнула в расселину и понеслась по камням. А вслед за ним с дикими криками беспорядочно устремились разведчики.

Оказавшись внизу, они рассыпались налево и направо в поисках возможного пути наверх, а находя его, выбирались из расселины по двое, по трое и сразу же бросались в атаку: Уолли со своим горнистом, чуть от него отставшим, первым достиг вершины, где длинная линия брустверов преграждала путь на плоское плато. Здесь многочисленные хугиани, успевшие спастись бегством и снова укрыться за оборонительными сооружениями, отчаянно отбивались от врагов, стреляя из мушкетов, лихорадочно перезаряжая их и снова стреляя. Но стена высотой по грудь не остановила лошадь Уолли. Мушки перелетела через нее с легкостью и грацией породистого гунтера, берущего каменную стену в Керри, и благодаря чуду, а равно искусству своего седока с саблей вышла из последовавшей затем рукопашной, как и из боя на склонах внизу, отделавшись лишь незначительными царапинами.

В том сражении действия не координировались, и не было времени ждать, когда пехота пробьется с фланга или артиллеристы подвезут и приведут в боевую готовность орудия. Разведчики атаковали поодиночке или маленькими группами – с яростью, которая заставила недисциплинированных горцев покинуть укрепления и отступить на открытый участок плато. Хугиани дрались ожесточенно, но большинство их вождей и знаменосцев были убиты. А без предводителей, способных их организовать, они не сумели произвести перегруппировку.

Укрепления были взяты за несколько минут, и афганцы снова дрогнули и обратились в бегство, рассыпаясь по плато, точно гонимые осенним ветром палые листья, в отчаянной попытке добраться до ненадежных укрытий деревень и фортов, ютившихся в возделанных долинах внизу.

Но им не позволили так просто убежать. Артиллерия получила приказ стрелять по любому скоплению противника, а кавалерия получила приказ преследовать – и разведчики и гусары вместе устремились за отступающими, истребляя многие десятки врагов на своем пути, и остановились только под самыми стенами хугианийской крепости Коджа-Хель.

Битва при Фатехабаде была закончена и выиграна, и усталые победители повернулись и двинулись обратно по пропитанному кровью плато, мимо трагических отбросов войны: искалеченных тел мертвых и умирающих мужчин, брошенных мушкетов, тулваров и ножей, знамен с перерубленными древками, чаплей, тюрбанов и пустых патронташей…

Колонна генерала Гофа выступила из Джелалабада с приказом разогнать хугиани, и они разогнали. Но это была страшная бойня, ибо хугиани – народ отважный и, как и предупреждал Аш, они дрались, словно тигры. Даже когда они дрогнули и пустились в бегство, отдельные группы останавливались и стреляли по преследователям или бросались на них с саблями. Свыше трехсот хугиани было убито и в три с лишним раза больше ранено, но они тоже нанесли жестокий урон противнику. Маленькое войско Гофа потеряло девять человек убитыми и сорок ранеными, и из раненых (один из них позже скончался от страшных ран) двадцать семь были разведчиками, а из убитых – семеро, среди них Уиграм Бэтти и рисалдар Махмуд-хан…

Уолли думал, что раненого Уиграма отнесли назад, подальше от опасности. Но смерть поджидала Уиграма в тот день и не позволила ему избежать судьбы. Он приказал Уолли, единственному, кроме него, британскому офицеру, вести эскадроны вперед, и мальчик подчинился приказу, отважно бросившись в гущу боя и выйдя из него целым и невредимым, если не считать царапины на ноге и распоротого сапога. Но Уиграм, который медленно поковылял следом с помощью одного из своих соваров, снова получил пулю в бедро.

Когда он упал в третий раз, группа хугиани бросилась к нему, чтобы убить, но была отогнана соваром, вооруженным не только кавалерийской саблей, но и карабином, а у самого Уиграма имелся револьвер. Пятеро из нападавших повалились наземь, а остальные отступили, но Уиграм быстро терял кровь. Он перезарядил револьвер и, совершив над собой колоссальное усилие, умудрился подняться на одно колено. Но в следующий миг шальная пуля, выпущенная кем-то в столпотворении выше по склону, попала ему прямо в грудь, и он упал и мгновенно умер.

Оставшиеся в живых нападающие испустили торжествующий вопль и вновь ринулись вперед, чтобы изрубить бездыханное тело: с точки зрения афганца, труп врага заслуживает жестокого надругательства, тем более если враг является фаранги и неверным. Но они не приняли в расчет совара Дживана Сингха.

Дживан Сингх поднял с земли револьвер и, стоя с расставленными ногами над мертвым командиром, отгонял противников пулями и саблей. Он стоял там более часа, защищая тело Уиграма от всех нападавших, и когда сражение закончилось и уцелевшие разведчики вернулись с плато, чтобы подсчитать своих мертвых и раненых, они нашли его по-прежнему на страже, а вокруг него валялись трупы по меньшей мере одиннадцати хугиани.

Позже, когда были отправлены официальные рапорты, возданы хвалы, сделаны порицания и присуждены награды и когда критики, не участвовавшие в сражении, указали на ошибки и объяснили, насколько лучше они сами справились бы с делом, совар Дживан Сингх был награжден орденом «За заслуги». Но Уиграм Бэтти удостоился еще более высокой чести.

После того как санитары унесли всех раненых и явились за телом Уиграма, чтобы отнести в Джелалабад, поскольку любую могилу рядом с полем брани неминуемо раскопали бы и осквернили сразу после ухода британского войска, совары не позволили дотрагиваться до него. «Не пристало, чтобы такого человека, как Бэтти-сахиб, несли посторонние люди, – сказал сикх, выступавший от лица соваров. – Мы сами его понесем». Так они и сделали.

Большинство из них сидели в седле с самого рассвета, и все до единого в самое знойное время дня участвовали в двух атаках и ожесточенном часовом бою против многократно превосходящих сил противника. Они валились с ног от усталости, граничащей с полным изнеможением, а Джелалабад находился в двадцати с лишним милях оттуда, и ведущая к нему дорога представляла собой не более чем тропу, пролегающую по каменистой местности. Но всю ту теплую апрельскую ночь солдаты Уиграма, сменяя друг друга, несли на плечах тело своего командира. Не на санитарных носилках, но уложенным на кавалерийские копья.

Зарин принял участие в этом скорбном шествии, и Уолли тоже, на протяжении одной-двух миль. А один раз какой-то мужчина – не совар, а, судя по платью, выходец из племени шинвари – выступил из темноты и сменил одного из носильщиков. Как ни странно, никто не попытался помешать ему или усомниться в его праве находиться здесь, и могло даже показаться, будто он тут свой человек, которого ждали, хотя он заговорил только раз, приглушенным голосом сказав несколько слов Зарину, чей ответ был таким же коротким и невнятным для слуха окружающих. Один лишь Уолли, еле тащившийся в хвосте процессии и плохо соображавший от усталости, горя и тяжелой депрессии после битвы, не заметил присутствия незнакомца. А когда они остановились в следующий раз, мужчина исчез так же быстро и незаметно, как появился.

56

Они достигли Джелалабада на рассвете, а несколькими часами позже похоронили Уиграма Бэтти на том же кладбище, где сорок шесть лет назад британцы хоронили своих мертвецов во время первой афганской войны. И где девятнадцать свежих могил стали последним приютом для восемнадцати рядовых и одного офицера 10-го гусарского полка, чьи тела всего за два дня до того были извлечены из реки Кабул, в которой утонуло в общей сложности сорок шесть человек.

Рядом с Бэтти погребли лейтенанта и рядового 70-го пехотного полка, которые погибли в ходе атаки неприятеля с фланга. Но рисалдар Махмуд-хан и пять соваров, тоже павшие в битве при Фатехабаде, принадлежали к другим вероисповеданиям, и в соответствии с разными религиозными традициями их тела были либо отнесены на мусульманское кладбище и преданы земле с соблюдением надлежащего ритуала, либо кремированы, а пепел собран и брошен в реку Кабул, которая донесет прах до равнин Индии, а оттуда, милостью богов, и до моря.

На похоронах присутствовали не только полки, где служили погибшие, но и вся армия в полном составе, а также жители Джелалабада и окрестных деревень и все путешественники, которым случилось проезжать или проходить мимо. Среди последних, незаметный в собравшейся толпе, был один худой шинвари в мешковатых шароварах – он наблюдал с безопасного расстояния за христианскими погребениями и находился в числе зрителей на мусульманском кладбище и на площадке для сожжения.

Когда все закончилось и толпы зевак и скорбящих разошлись, шинвари отправился в маленький домик на окраине города, где в скором времени к нему присоединился рисалдар кавалерии разведчиков, одетый в гражданское платье. Они беседовали около часа, разговаривая на пушту и по очереди куря кальян, а потом рисалдар вернулся в лагерь и к своим служебным обязанностям. Он принес с собой письмо, написанное гусиным пером на шероховатой бумаге местного производства, но адресованное по-английски лейтенанту У. Р. П. Гамильтону из Королевского корпуса разведчиков.

– Не обязательно было писать имя, я отдам это Гамильтону-сахибу лично в руки, – сказал Зарин, аккуратно пряча письмо в складках одежды. – Но тебе не стоит приходить в лагерь, чтобы встретиться с ним, а ему не следует приходить сюда. Если ты подождешь в ореховой роще за гробницей Мухаммеда Исхака, я принесу ответ от него после захода луны. Или чуть раньше, точно не знаю.

– Не важно. Я буду там, – сказал Аш.

Он ждал на условленном месте, и Зарин отдал ему письмо, которое он прочитал позже ночью при свете керосиновой лампы в комнате, снятой накануне утром. Вопреки обыкновению на сей раз Уолли писал очень коротко, главным образом о своем горе в связи со смертью Уиграма, Махмуд-хана и всех остальных, павших в сражении. Он рад был слышать, что Анджали находится в Кабуле, и передавал ей поклон, а в конце настойчиво просил Аша соблюдать осторожность и выражал надежду, что они скоро встретятся в Мардане…

Скорбь Уолли о смерти Уиграма была столь велика, что он даже не подумал упомянуть об обстоятельстве, которое еще совсем недавно счел бы едва ли не наиважнейшим из всех прочих: об осуществлении своих честолюбивых устремлений и исполнении своей давней и самой заветной мечты.

Генерал Гоф, наблюдавший за ходом битвы с вершины холма, впоследствии вызвал Уолли к себе и выразил величайшее восхищение энергией и мужеством разведчиков, а также соболезнования по поводу тяжелых потерь, понесенных ими, в частности по поводу смерти их командира, майора Бэтти, которая стала невосполнимой утратой не только для корпуса, но и для всех, кто его знал. На этом дело не кончилось. Далее генерал с воодушевлением отозвался о личных подвигах Уолли и под конец сообщил следующее: принимая во внимание, что лейтенант взял на себя командование эскадроном Уиграма и повел его в атаку на неприятеля, имевшего колоссальное численное преимущество, и с учетом его поведения на протяжении всей битвы и мужества, проявленного при спасении совара Довлата Рама, он, генерал Гоф, в своих депешах лично порекомендует наградить лейтенанта Уолтера Ричарда Поллока Гамильтона орденом «Крест Виктории».

Нельзя сказать, что новость оставила Уолли равнодушным или что сердце у него не подпрыгнуло в груди и не заколотилось, когда он ее услышал. Такое было бы физически невозможно. Но пока он выслушивал невероятные слова генерала, что будет представлен к высочайшей награде, какой удостаивают за мужество, прихлынувшая к лицу кровь снова отлила, и он ясно осознал, что охотно обменял бы вожделенный крест на жизнь Уиграма, или Махмуд-хана, или любого из погибших солдат своего эскадрона, которые никогда уже не вернутся в Мардан…

Семь убитых и двадцать семь раненых, один из которых, по словам врача, не выживет, и огромное количество убитых и покалеченных лошадей – Уолли не помнил, сколько именно. Однако он, вышедший из боя без единой царапины, будет награжден маленьким бронзовым крестом, отлитым из металла орудия, захваченного в сражении при Севастополе, и украшенным гордой надписью «За мужество». Это кажется несправедливым…

Последняя мысль заставила вспомнить об Аше, и Уолли улыбался немного печально, когда благодарил генерала. Потом он вернулся в свою палатку и быстро набросал короткую записку Ашу, прежде чем написать письмо родителям, в котором рассказывал о сражении и сообщал, что он цел и невредим.

Таким образом, только от Зарина Аш узнал о том, что Уолли представлен к «Кресту Виктории».

– Для всех в корпусе будет величайшей честью, если императрица Индии пожалует самую вожделенную из наград одному из наших офицеров-сахибов, – сказал Зарин.

Но это произошло только следующей ночью, когда они двое снова встретились среди ореховых деревьев, и радость Аша, вызванная новостью, несколько омрачилась сожалением, что он не смог услышать ее из первых уст.

– Вероятно, скоро сможешь, – утешил его Зарин. – В лагере говорят, что новый эмир, Якуб-хан, в ближайшее время потребует мира и все наши палтаны еще до середины лета вернутся в свои военные городки. Я не знаю, правда ли это, но даже дураку понятно, что нам нельзя здесь задерживаться надолго. У нас не хватает продовольствия, чтобы прокормить армию, и достать его негде, если только мы не собираемся обречь афганцев на голодную смерть. Посему мне остается лишь молиться, чтобы слухи оказались верными, и в этом случае мы через несколько месяцев встретимся в Мардане.

– Будем надеяться. Но я получил записку от генерала-сахиба с приказом вернуться в Кабул и из нее понял, что, возможно, мне придется остаться там еще на какое-то время, что нисколько не расстроит мою жену: будучи горянкой, она не любит равнины.

Зарин пожал плечами и развел руками, смиряясь с неизбежным:

– Ну тогда до свидания. Береги себя, Ашок. Кланяйся от меня своей жене Анджали-бегуме и передавай привет Гулбазу. Салам алейкум, бхай.

– Ва-алейкум салам.

Они обнялись на прощание. Когда Зарин ушел, Аш завернулся в одеяло и улегся на пыльную землю между ореховыми деревьями, чтобы урвать час-другой сна, прежде чем двинуться в путь по дороге, ведущей мимо Фатехабада и через перевал Латабанд к Кабулу.

Через шесть с небольшим недель Мухаммед Якуб-хан, эмир Афганистана и зависимых территорий, и майор Пьер Луи Наполеон Каваньяри, кавалер ордена Звезды Индии 3-й степени, подписали в Гандамаке мирный договор. К своей подписи Каваньяри прибавил: «на основании полномочий, предоставленных достопочтенным Эдвардом Робертом Литтоном, бароном Литтоном из Небворта, вице-королем и генерал-губернатором Индии».

Согласно условиям договора, эмир отказывался от всяких притязаний на Хайберский и Мичнийский перевалы, а также на обитающие в той местности племена, соглашался на постоянное британское присутствие в Курраме, объявлял о своем согласии следовать советам британского правительства во всех делах, касающихся взаимоотношений Афганистана с другими странами, и, среди всего прочего, уступал требованию, которому столь упорно сопротивлялся его отец, – требованию открыть британскую миссию в Кабуле.

Британия, со своей стороны, обещала эмиру финансовую помощь и давала безоговорочные гарантии военной помощи в случае любой иностранной агрессии. А майор Каваньяри, благодаря единоличным усилиям которого Якуб-хан согласился подписать сей документ, получил в награду назначение на пост главы миссии в должности британского посланника при дворе эмира в Кабуле.

Понимая, что необходимо рассеять подозрения и умерить враждебность афганцев, британские власти решили, что свита нового посла должна быть сравнительно скромной. Но хотя никаких имен, кроме майора Каваньяри, пока не называлось, никто в лагере не питал сомнений относительно еще одного обстоятельства. А поскольку на Востоке новости распространяются быстро, уже в день возвращения эмира в Кабул один дворцовый стражник сообщил своему близкому другу – в прошлом рисалдар-майору разведчиков, а ныне отставному офицеру означенного корпуса, – что его бывший полк удостоился чести предоставить эскорт для ангрези-миссии и командовать эскортом будет некий офицер-сахиб, отличившийся в битве с хугиани.

Сирдар-бахадур Накшбанд-хан, в свою очередь, передал эти сведения проживавшему у него в доме человеку, некоему Саиду Акбару, который вместе с женой и слугой-патаном пользовался гостеприимством сирдара…

После увольнения от Каваньяри Аш оставил свою должность в Бала-Хиссаре, хотя продолжал жить в Кабуле, исполняя просьбу генерала. Но поскольку информацию такого рода, какая требовалась Пешаварской полевой армии, в Кабуле добыть было сложнее, чем в местности, где располагался штаб оккупационной армии, Аш часто отсутствовал, и Анджали мало его видела. Впрочем, по ее мнению, даже редкие встречи с мужем тысячекратно окупали тяготы путешествия через занесенные снегом перевалы. Это было всяко лучше, чем вовсе с ним не видеться и не получать от него никаких известий, кроме невнятных устных сообщений, которые Зарин изредка передавал своей тете в Атток.

В последнее время, покидая Анджали, Аш никогда не мог сказать точно, как долго продлится его отсутствие, или заранее предупредить о возвращении, но зато она каждый день могла просыпаться с мыслью: «Возможно, он вернется сегодня». Она постоянно жила надеждой и всякий раз, когда надежда сбывалась, была невыразимо счастлива – гораздо больше, чем люди, которые считают счастье чем-то само собой разумеющимся и уверены, что оно никуда от них не денется и никогда не кончится. Вдобавок ко всему в Кабуле Анджали действительно чувствовала себя в безопасности от подданных раны, чьим шпионам в жизни не выследить ее здесь, и могла забыть о страхах, неотступно преследовавших ее в Индии. А после выжженных солнцем равнин Бхитхора и голых скал да соляных гряд в окрестностях Аттока вид заснеженных высоких гор был для нее постоянным источником бодрости и хорошего настроения.

Хозяин дома, человек благоразумный и осмотрительный, позаботился о том, чтобы никто из домочадцев – ни члены семьи, ни слуги – не заподозрил, что Саид является не тем, кем кажется. Когда в середине зимы прибыла Анджали и Аш объявил о своем намерении найти другое жилье, сирдар настоял на том, чтобы они оба остались, но предложил (на случай, если Анджали обнаружит недостаточно хорошее владение пушту, ведь ей придется каждый день общаться с женщинами дома) выдать ее за турчанку, что объяснит любые допущенные ею ошибки.

Домочадцы не увидели причин усомниться в этом и признали Анджали за турчанку. Вдобавок они, как в свое время бегума, прониклись к ней глубокой симпатией, и вскоре Анджали стала одной из них, усвоила местные обычаи и стала усердно помогать в многочисленных хозяйственных делах: стряпне, ткачестве, вышивке, помоле пряностей, заготовке, солении или сушке фруктов и овощей. На досуге она читала Коран и старалась заучить наизусть как можно больше, ибо не могла позволить себе обнаружить невежество в религиозных вопросах. Дети обожали Анджали: она всегда находила время, чтобы мастерить им игрушки, запускать с ними змеев или придумывать увлекательные истории, как в прошлом делала для Шушилы. Здесь, в стране высоких светлокожих женщин, она больше не считалась костлявой и долговязой и единодушно признавалась красавицей.

Будь у нее возможность чаще видеться с Ашем, она была бы совершенно счастлива, и дни, которые они проводили вместе, были идиллическими, как дни медового месяца во время долгого волшебного путешествия вверх по Инду. Накшбанд-хан сдавал им несколько маленьких комнат на верхнем этаже дома, и здесь они могли уединяться в своем собственном, закрытом для посторонних мире, высоко над шумом и гвалтом оживленной, суетливой жизни внизу.

Однако, даже когда Аш находился в Кабуле, у него все равно было много работы, и он против своего желания покидал эти мирные верхние комнаты и уходил в город. Он бывал на большом базаре, в кофейнях, караван-сараях и в наружных дворах Бала-Хиссара, где армия низших дворцовых чиновников, пролаз, ищущих теплого места, и праздных слуг коротала дни, плетя интриги и обсуждая сплетни, и где он болтал со своими знакомыми и прислушивался к суждениям горожан и путешественников, проезжающих через Кабул. Торговцев, следующих с караванами из Балха, Герата и Бухары; крестьян из окрестных деревень, привозящих товар на базары; русских агентов и прочих иностранных шпионов; солдат, возвращающихся после боев в Курраме и Хайбере; узкоглазых туркмен с севера; бродячих актеров, барышников, факиров и людей, совершающих паломничество в одну из городских мечетей.

Таким образом он узнал о том, что мирный договор подписан, и стал с часу на час ждать приказа о своем отзыве в Мардан, но такого приказа не поступило. Вместо этого в один прекрасный день он узнал от сирдара, что в Кабул вскоре прибывает британская миссия во главе с Каваньяри и что эскортировать ее почти наверняка будет отряд, набранный из разведчиков под командованием его лучшего друга. Через час после получения этой новости Аш спешно отправился в Джелалабад, дабы увидеться с командующим корпусом.

Он рассчитывал обернуться за неделю. Но, добравшись до Джелалабада, узнал, что полковник Дженкинс, по завершении военных действий снова принявший на себя командование корпусом, уже отбыл из города, как и Каваньяри, и генерал Сэм Браун, и Уолли, – после ратификации мирного договора в начале июня оккупационные войска начали уходить из Афганистана. Джелалабад надлежало очистить, и полки, еще стоявшие там, готовились сняться с места.

– Ты опоздал, – сказал Зарин. – Гамильтон-сахиб покинул город с передовым отрядом, а командующий-сахиб – несколькими днями раньше. Если все прошло гладко, они сейчас уже в Мардане.

– Значит, мне тоже надо в Мардан, – сказал Аш. – Если правда, что Каваньяри-сахиб собирается отправиться с британской миссией в Кабул с эскортом из разведчиков, значит мне необходимо срочно увидеться с командующим-сахибом.

– Это правда, – подтвердил Зарин. – Но если ты послушаешься моего совета, то повернешь обратно. Продолжать путь – значит рисковать жизнью, а тебе нужно думать о жене. Все было замечательно, когда она находилась в Аттоке, под опекой моей тетушки, но что станется с ней сейчас, коли ты умрешь в дороге и она останется одна в Кабуле?

– Но ведь война закончилась, – сказал Аш.

– Так говорят, хотя у меня имеются сомнения на сей счет. Но есть вещи пострашнее войны, например холера. Ты в своем Кабуле наверняка не слышал, что черная холера свирепствует в Пешаваре с такой силой, что, когда она достигла гарнизона, ангрези-войска спешно покинули военный городок и стали лагерем в шести милях от него. Но все без толку: на сей раз болезнь тяжелее всего поражает именно ангрези-логов и не многие из заразившихся выживают. Они мрут как мухи, а теперь холера подкатилась к перевалам, чтобы встретить нашу армию на обратном пути в Индию. Похоже, покидая эту страну, мы потеряем больше людей, чем потеряли, захватывая ее. Я слышал, от холеры уже умерло столько народа, что вдоль всей дороги тянутся ряды могил.

– Я этого не знал, – медленно проговорил Аш.

– Теперь знаешь! Июнь всегда был неблагоприятным месяцем для походов, но здесь, где мало тени и воды, где жара и пыль страшнее, чем в пустынях Синда, ты словно в джаханнаме. Последуй моему совету, Ашок, и возвращайся к жене. Говорю тебе: дорога через Хайбер до такой степени запружена войсками, орудиями, транспортом и там столько больных и умирающих, что, даже если тебе повезет не заразиться холерой, ты все равно доберешься до Джамруда не раньше чем через несколько дней. Было бы скорее пройти пешком через горы, чем пытаться пробиться сквозь дикую давку, которая творится на всем пути отсюда до выхода из Хайберского ущелья. Если у тебя такое срочное дело к командующему-сахибу, напиши письмо, и я возьмусь доставить его по назначению.

– Нет. От письма не будет толка. Я должен поговорить с ним сам, с глазу на глаз, если хочу убедить, что все мои сведения соответствуют действительности. Кроме того, тебе самому придется ехать по той же самой дороге и ты точно так же можешь заразиться холерой.

– Коли такое случится, у меня будет гораздо больше шансов выжить, чем было бы у тебя, ведь я не ангрези, – сухо сказал Зарин. – А если я умру, моя жена не останется одна-одинешенька в чужой стране. Но для меня опасность заразиться холерой невелика, потому что той дорогой я не поеду.

– Ты хочешь сказать, что останешься здесь? Но, насколько я понял, войска очищают Джелалабад – кавалерия, артиллерия, пехота. Все до единого покидают город.

– Так и есть. И я тоже уйду, только по реке.

– Тогда я отправлюсь с тобой, – сказал Аш.

– Как лейтенант Пелам-Мартин? Или как Саид Акбар?

– Как Саид Акбар: мне еще придется вернуться в Кабул, а потому рисковать не стоит.

– Ты прав, – сказал Зарин. – Я посмотрю, что здесь можно сделать.

У разведчиков существовала традиция: офицера, погибшего на службе в корпусе, надлежало похоронить в Мардане, если такое в пределах человеческих возможностей. Поэтому, когда совары настойчиво попросили не оставлять здесь тело Бэтти-сахиба, начальство разрешило выкопать гроб. Но поскольку везти гроб с собой по июньской жаре представлялось делом весьма затруднительным, было решено попробовать отправить его в Ноушеру на плоту по реке Кабул, через ущелья Хайбера и terra incognita[57], населенную племенем маллагори.

Сопровождать гроб поручили рисалдару Зарин-хану и трем соварам. В последний момент Зарин попросил разрешения взять пятого человека – некоего афридия, прибывшего в Джелалабад накануне вечером. Зарин солгал, что этот человек приходится ему дальним родственником и будет чрезвычайно полезен, так как прежде уже совершал подобное путешествие и знает все повороты, изгибы и опасные места реки.

Начальство удовлетворило просьбу, и в темный предрассветный час плот, призванный доставить останки Уиграма к месту последнего приюта, двинулся в долгое опасное путешествие к равнинам.

57

Свет дня начинал меркнуть, когда дозорный, весь день пролежавший на выступе утеса над рекой, поднял голову и свистнул, подражая коршуну. В шестидесяти ярдах от него второй мужчина, укрывавшийся в расселине скалы, передал сигнал дальше и услышал, как свист повторил третий.

На левом берегу речного ущелья затаились в засаде более дюжины наблюдателей, но даже человек, вооруженный биноклем, не заподозрил бы этого, а у людей на плоту не имелось такого рода оптических приборов. Вдобавок им приходилось сосредоточиваться на управлении неповоротливым плотом, чтобы обходить стороной скалы и водовороты. В горах к северу сейчас таяли снега, и река Кабул разбухла и текла стремительно.

На плоту находились шесть мужчин. Четверо из них – высокий патан, два чернобородых сикха и дородный пенджабский мусульманин – были в серовато-коричневой форме Корпуса разведчиков. Пятый, худой афридий с растрепанной рыжеватой бородой, был одет менее строго: в его задачу входило управляться с тяжелым десятифутовым шестом, служившим рулем, и по причине жары и напряжения физических сил, которого требовала работа, он был в одной только тонкой рубахе и национальных широких шароварах. Шестым был британский офицер, но мертвый. На самом деле он умер почти два месяца назад, и это обстоятельство остро сознавали пятеро мужчин, везущих тело в Индию на плоту через ущелья, пробитые рекой Кабул на пути через дикую горную местность к северу от Хайбера, мимо Дакки, Лалпура и омутов неизвестного края маллагори: гроб был изготовлен из невысушенного дерева, и, хотя его плотно завернули в парусину, даже вечерний ветерок не рассеивал тошнотворного запаха разложения.

Голос реки – шипение, плеск, рокот, журчание – наполнял ущелье ровным гулом, но не заглушил пронзительного крика коршуна, и высокий патан резко обернулся, ибо солнце уже село, а в сумерках коршуны обычно не кричат.

– Пригнитесь! Там люди среди скал, – сказал Зарин, хватая свой карабин. – Мохманды, гореть им в аду! Не поднимайте головы: мы слишком хорошая мишень. Но уже довольно темно, и, возможно, милостью Аллаха мы проскочим.

– Может, они и не собираются нападать на нас, – заметил один из сикхов, проверяя и заряжая винтовку. – Они не знают, кто мы такие, и могут принять нас за жителей одной из деревень.

Пенджабец коротко рассмеялся:

– Не обманывай себя, Дайял Сингх. Если на скалах прячутся люди, значит они прекрасно знают, кто мы такие, и подстерегают нас. Возможно, в конечном счете нам повезло, что Шер Афзал упал с плота и утонул на порогах: если бы это не задержало нас, мы бы достигли этого места двумя часами раньше и стали бы совсем уж легкой добычей. Мы и так…

Он не закончил фразы. Первый же выстрел поразил его в горло, и он резко выпрямился, словно приведенный в движение рывком незримой нити, судорожно взмахнул руками и упал в воду.

Громкий всплеск и звук выстрела отразились эхом от стен ущелья, и на поверхности прозрачной воды появилось темное пятно, в следующий миг унесенное стремительным течением, но тело пенджабца не всплыло. Плот несся к узкой теснине, и рулевой навалился всем телом на огромный шест, кряхтя от напряжения в попытке удержать неповоротливую бревенчатую платформу на середине бурного потока, потому что прекрасно понимал, какая участь их ждет, если они сядут на мель.

Раздался зловещий треск выстрелов, вода вокруг плота вскипела от града пуль. Трое оставшихся мужчин из эскорта распластались на бревнах и с выработанной за годы практики неспешной четкостью движений открыли ответный огонь, целясь в клубы дыма и вспышки дульного пламени древних ружей, вырывавшиеся из дюжины расселин в скале. Но бой был неравным: враг надежно прятался на скальных выступах и в расщелинах высоко над головой, а положение разведчиков осложнялось отсутствием укрытия и колебаниями плота, несомого бурным потоком. Правда, скорость течения и сгущающаяся тьма играли им на руку. Единственным возможным укрытием мог служить гроб, но он был привязан в самом центре, и, если бы все трое залегли за ним, плот перевернулся бы.

– Передвиньте груз, – выдохнул рулевой. – Налево, быстро! Это уравновесит тяжесть одного из вас.

Зарин отложил карабин, подполз к жестяным коробкам с продовольствием и боеприпасами и принялся перетаскивать их на одну сторону плота, тогда как совар Дайял Сингх продолжал стрелять, быстро перезаряжая винтовку. Второй сикх поменял позицию, распластался рядом с ним и, положив ствол карабина на гроб, тщательно прицелился и спустил курок.

Что-то похожее на узел тряпья с диким воплем свалилось со скального выступа и рухнуло на усеянную валунами отмель. Зарин рассмеялся и сказал:

– Браво, Суба Сингх! Хороший выстрел. Такой и патана не посрамил бы.

Суба Сингх ухмыльнулся и ответил непристойной сикхской шуткой, нелестной для патанов, и Дайял Сингх улыбнулся. Они попали в западню, где уже потеряли одного своего товарища, и их шансы выбраться из нее живыми были невелики, но все трое были профессиональными военными. Они сражались из любви к сражениям, и глаза их сверкали в сумраке, когда они смеялись, перезаряжали винтовки и стреляли, отпуская мрачные шутки под градом пуль.

Одна пуля пробила гроб, и отвратительный смрад смерти резко усилился в вечернем воздухе, перекрывая вонь черного пороха и запахи реки.

– Благодарю вас, Бэтти-сахиб, – спокойно сказал Суба Сингх, козыряя телу в гробу. – Вы всегда заботились о своих людях, и, если бы не вы, мне разнесло бы черепушку. Посмотрим, сумею ли я отомстить за такое к вам неуважение.

Он приподнял голову и тщательно прицелился, делая поправку на колебания плота. Грянул выстрел, и мужчина на верхушке скалы, взмахнув руками, повалился ниц и больше не шевелился, а джезайл, выскользнувший из ослабевшей хватки, с грохотом покатился по крутому склону, увлекая за собой россыпь камней.

– На нашем счету двое. Посмотрим, переплюнешь ли ты нас, патан, – сказал сикх.

Зарин ухмыльнулся и, не обращая внимания на пули, жужжащие вокруг него, точно рой рассерженных пчел, взял на мушку цель, которая осталась бы невидимой для любого, кто вырос не в стране, где за каждым камнем может скрываться враг, – узкую расселину между двумя валунами, откуда на несколько дюймов высовывался ствол джезайла. Пуля попала точно в цель, находившуюся чуть выше черного глазка дула, и ствол дернулся и упал с резкостью, которая говорила сама за себя.

– Вот так, – сказал Зарин. – Ты доволен?

Ответа не последовало. Он повернул голову и встретил остекленелый незрячий взгляд, устремленный на него из-за гроба. Сикх не шевелился; его подбородок по-прежнему опирался на жесткие складки просмоленной парусины, и рот был открыт, словно он собирался заговорить, но на виске у него темнело пулевое отверстие, а лежащий рядом с ним Дайял Сингх даже не заметил, что его соплеменник убит…

– Он мертв? – резко спросил Зарин, сознавая глупость вопроса.

– Кто? Презренный пес, в которого ты пальнул? Будем надеяться, – ответил Дайял Сингх.

Он потянулся за патронами, и тут тело Субы Сингха повалилось на бок и одна рука свесилась в воду.

Дайял Сингх уставился на него, неподвижно застыв на месте с вытянутой рукой и часто дыша. Потом он вдруг задрожал, точно в малярийном ознобе. Пальцы его снова ожили, и он лихорадочно зарядил карабин, бормоча проклятия дрожащим от ярости голосом, а потом вскочил на ноги и принялся стрелять по скале, лихорадочно перезаряжая оружие пулями, горсть которых сунул в карман.

Плот, несущийся по течению бурного потока, опасно накренился, рулевой перебросил вес тела на противоположную сторону, выравнивая его, и крикнул сикху, чтобы тот лег. Но Дайял Сингх временно утратил способность внимать голосу рассудка. Ослепленный гневом, он забыл о всякой осторожности: он стоял с расставленными ногами над мертвым товарищем, лицом к скале, и стрелял, стрелял, в бешенстве изрыгая проклятия. Пуля задела его подбородок, и по темной бороде потекла кровь, а вскоре обмотка окрасилась в красный цвет – это вторая пуля попала в ногу. Наверное, он получил не меньше дюжины ранений, однако ни разу не дрогнул и не прекратил ожесточенно сквернословить. Но наконец очередная пуля пробила ему грудь, он покачнулся, уронил карабин и упал на труп своего товарища-сикха.

От удара тяжелого тела плот сильно накренился, и через него хлынул поток воды, пенясь вокруг гроба и смывая груду жестяных коробок и снаряжения. Прежде чем Зарин и рулевой успели его выровнять, трупы двух мужчин соскользнули с мокрых бревен и исчезли в реке.

Освободившись от части груза, неуклюжее судно выровнялось. Зарин поднялся на колени и, стряхивая воду с формы, с горечью проговорил:

– Погибли два хороших человека, а в нынешнее время мы не можем себе позволить потерять даже одного такого. Эта кампания поистине дорого стоила разведчикам. Слишком многие уже умерли или получили тяжелые ранения, и вот теперь еще четверо наших погибли, а если в самом скором времени не стемнеет, мы с тобой тоже запросто можем умереть. Черт бы побрал этих ведьминых сыновей! Хотелось бы мне… – Он осекся, прищурился и резко сказал: – Ты ранен!

– Всего лишь царапина. А как ты?

– Я цел и невредим – пока.

Но выстрелов со скалы больше не последовало, – вероятно, стало слишком темно и плот уже не являл собой удобную мишень для укрывшихся наверху стрелков. Река в сумерках казалась подобием серой ленты, а плот – смутной тенью, зыбкой и неуловимой, как мотылек или летучая мышь, порхающие по ущелью. Часом позже двое мужчин со своим скорбным грузом оставили далеко позади ущелья и самые опасные пороги, и плот плавно понесло течением через местность, менее пригодную для засад.

Минувший день был очень жарким, ибо муссон еще не достиг этих северных широт и среди раскаленных голых гор земля отдавала тепло солнца почти зримыми волнами, подобными исходящим из открытой печи. Но река Кабул питалась водой из снежных полей и ледников Гиндукуша, и, когда над рекой проносились порывы свежего ночного ветра, рулевой дрожал и пригибался пониже над своим шестом.

Гроб был привязан к бревнам толстой веревкой местного изготовления, но конопляные волокна промокли от ночной росы и брызг речных порогов, а поскольку груз постоянно перемещался из стороны в сторону на колеблющемся плоту, веревка растянулась и провисла, так что теперь гроб беспокойно двигался туда-сюда, словно заключенный в нем человек ожил и пытается вырваться на свободу.

– Лежите спокойно, сахиб, или мы потеряем вас на следующем повороте, – проворчал Зарин, обращаясь к мертвецу. – С твоей стороны есть узел, Ашок?

– Целых два, – ответил рулевой. – Но я не рискну затягивать их в темноте. Если мы наткнемся на подводный камень или подойдем к порогам, пока я перевязываю узлы, гроб сорвется с места и столкнет нас обоих в воду. Надо подождать до рассвета. Вдобавок после целого дня дежурства у руля руки у меня совсем онемели.

– Вдобавок ты горец, – язвительно заметил Зарин. – Да уж, ночка чертовски жаркая.

– Зато река божественно холодная, – отпарировал Аш. – Это талая вода с гор, я дважды в ней побывал, а потому знаю, о чем говорю. Знай я, что течение такое быстрое и что мохманды устроят на нас засаду, я бы хорошенько подумал, прежде чем проситься с тобой в такое путешествие. Безумное предприятие! Какая разница, где лежат останки человека? Разве Бэтти-сахибу не все равно, упокоится ли он в земле Джелалабада или на кладбище в Мардане? Решительно все равно! И даже если бы после нашего ухода афридии выкопали его, разрубили на куски и разбросали кости, для него это не имело бы значения.

– Это имело бы значение для нас, разведчиков, – коротко ответил Зарин. – Мы не позволяем нашим врагам надругаться над телами наших мертвых.

– Наших мертвых ангрези, – раздраженно уточнил Аш. – В этой войне мы потеряли и других людей. Однако мы оставили их тела среди афганских гор и забрали с собой только одно.

Зарин пожал плечами и ничего не ответил. Он давно понял бесполезность споров с Ашоком, который смотрел на вещи иначе, чем большинство людей. Однако после непродолжительного молчания он сказал:

– Но все-таки ты поехал, и не ради меня!

Аш ухмыльнулся в темноте:

– Да, не ради тебя, брат. Ты всегда был в состоянии сам о себе позаботиться. Как тебе известно, я поехал, потому что хочу поговорить с командующим-сахибом, пока не поздно. Если я успею своевременно увидеться с ним, возможно, мне удастся убедить его, что пресловутая затея с миссией закончится катастрофой и ее нужно отменить – или, по крайней мере, отложить. Кроме того, говорят, правительство пошлет с новым посланником в Кабул эскорт из разведчиков и предлагает Гамильтону-сахибу принять командование над ним.

– Я об этом слышал, – сказал Зарин. – А почему бы и нет? Это будет для него еще одной честью – и великой честью для всего Корпуса разведчиков.

– Умереть, как крысы в ловушке? Я постараюсь не допустить такого! Я сделаю все от меня зависящее, чтобы он отказался от предложения.

– У тебя ничего не получится. Во всех армиях раджа не найдется ни одного офицера и ни одного полка, который бы отказался от такой чести.

– Возможно. Но я должен попытаться. За всю свою жизнь я завел мало друзей – вероятно, в силу какого-то изъяна своего характера. Но из этих нескольких двое всегда значили для меня очень много: ты и Гамильтон-сахиб. И я не могу потерять вас обоих… Не могу.

– Ты не потеряешь, – успокоительно сказал Зарин. – Во-первых, меня могут и не послать в Кабул. И потом, если… то есть когда мы вернемся в Мардан, ты увидишь вещи не в столь мрачном свете. Ты сейчас говоришь так просто потому, что в последнее время тебе приходилось трудно и ты слишком устал.

– О, вовсе нет. Я говорю так, потому что в последнее время общался со многими людьми, которые никогда не водили знакомства и не разговаривали с сахиб-логами или с солдатами сиркара, а также со многими, кто в жизни не видел ни первых, ни вторых, – и от них я узнал вещи, внушившие мне страх.

Зарин немного помолчал, а потом медленно проговорил:

– Мне кажется, самая большая твоя беда состоит именно в том, что ты можешь разговаривать с такими людьми. Много лет назад, когда ты был ребенком, мой брат Авал-шах сказал Брауну-сахибу, тогдашнему командующему корпусом, что будет очень жаль, если ты разучишься говорить и думать, как один из нас, поскольку очень немногие сахибы способны на это и такой человек был бы чрезвычайно полезен нашему полку. К его мнению прислушались и позаботились о том, чтобы ты не разучился. Вероятно, это было ошибкой, ибо в конечном счете ты не принадлежишь в полной мере ни Востоку, ни Западу, а стоишь одной ногой там, другой здесь – точно наездник во время состязаний, который стоит, расставив ноги, сразу на двух несущихся галопом лошадях.

– Это так, – согласился Аш с коротким смешком. – Причем я давно упал между ними и меня разорвало пополам. Мне пора попробовать принадлежать только себе самому – если еще не поздно. Но если бы мне пришлось повторить все сначала…

– Ты сделал бы все то же самое, – сказал Зарин, – потому что каждый человек рождается со своей судьбой и не в силах от нее убежать. Дай-ка мне шест: судя по шуму воды, впереди пороги, а если ты не отдохнешь немного, твоя раненая рука к утру здорово разболится. В темноте на нас не нападут, и я разбужу тебя до восхода луны. Попробуй заснуть. Возможно, завтра нам понадобятся все силы и ясность ума. – Аш согласился с ним, и Зарин одобрительно хмыкнул: – Хорошо. Вот, возьми-ка. Это поможет тебе заснуть и облегчит боль в руке.

Он протянул несколько маленьких шариков опиума, и Аш послушно проглотил их.

– Фу! Ну и запах от сахиба. У нас есть что-нибудь, чтобы заткнуть дырку от пули?

Аш оторвал лоскут от своего тюрбана, и Зарин затолкал его в пулевое отверстие. Еды у них не было – все съестные припасы утонули, когда плот накренился и сбросил тела сикхов в реку, – но оба слишком устали и не чувствовали голода, а воды у них было в избытке. Передав шест Зарину, Аш вымыл руку, перевязал рану, а потом улегся рядом с гробом, но обнаружил, что не может заснуть. Руку мучительно дергало, и он лежал без сна, пытаясь продумать доводы, которые приведет в разговоре с полковником Дженкинсом, когда – и если – они доберутся до Мардана.

Надо будет изложить добытую информацию таким образом, чтобы командующий не только поверил ему, но еще и сумел убедить начальство и высокопоставленных чиновников, на которых сам Аш не надеялся произвести впечатление, что все это правда. Но нужные доводы ускользали от него, и наконец под действием опиума он погрузился в сон.

Течение вынесло плот из тени гор племенной территории маллагори и начало терять скорость по мере того, как река становилась все шире.

Почувствовав, что движение замедлилось, Аш проснулся и увидел, что уже светает и впереди простирается равнинная местность. Они прорвались. Впрочем, он осознал это не сразу, потому что не сразу вспомнил, где находится. Позже, когда над широкой рекой и еще более широкими равнинами разлился рассвет, в голове у него прояснилось и он сообразил, что настало утро. Аш страшно удивился, не в силах поверить, что прошло так много времени с тех пор, как Зарин взял у него шест и велел поспать. Казалось, это было всего минуту назад, однако минула ночь…

Очень скоро – через пятнадцать-двадцать минут, коли удача не отвернется от них, – они пересекут невидимую границу, отделяющую Афганистан от Северо-Западных пограничных провинций, а там спустя несколько часов течение донесет их до Мични и Миан-Хеля, а оттуда – к Абазаю и дальше на юг, мимо Чарсадды к Ноушере. Они снова окажутся на территории Британской Индии, и Зарин сможет позволить себе пристать к берегу и поспать час-другой; ночью он не спал ни минуты, как пить дать.

Порыв ветра навел рябь на зеркальную поверхность реки. Аш зябко поежился от резкого дуновения и со смутным удивлением обнаружил, что одежда на нем промокла до нитки и весь плот залит водой. Похоже, они прошли через бурные пороги, причем совсем недавно, – ночная роса явно не могла выпасть в таком количестве, а значит, он проспал по меньшей мере часть ночи, хотя мог бы поклясться, что не сомкнул глаз. Он услышал частое хлопанье крыльев и плеск воды, когда несколько вспугнутых рисовых трупиалов стремительно взлетели и понеслись вдоль реки, и понял, что плот больше не плывет посередине широкого потока, а направляется к левому берегу.

Через несколько минут под плотом захрустели песок и галька – он выехал на узкую отмель под откосом, поросшим травой и редкими колючими кустами, и резко остановился. Аш понял, что они, видимо, уже в Британской Индии: Зарин не рискнул бы пристать к берегу, если бы они все еще находились на племенной территории или даже на расстоянии ружейного выстрела от нее.

Аш попытался пошевелиться и обнаружил, что привязан веревкой к гробу. Этого он не помнил. Он сел, чувствуя головокружение и плохо соображая, и принялся возиться с мокрым узлом, еле шевеля онемевшими пальцами. Голос, который он с трудом узнал, хрипло проговорил:

– Хвала Аллаху! Так, значит, ты живой!

Обернувшись, Аш увидел, что лицо у Зарина посерело и осунулось от изнеможения, что он потерял тюрбан и форма на нем промокла до нитки, словно он только сейчас вылез из воды.

Аш попытался ответить, но не мог выговорить ни слова. Зарин сказал сиплым голосом:

– Ты ни разу не пошевелился, когда мы, точно гонимый ураганом лист, неслись по быстрине через каньон длиной в милю и когда мы попали в водовороты и плот кружился волчком. Я был уверен, что ты умер: ты перекатывался туда-сюда на привязи, словно труп, не поднимая ни головы, ни руки, даже когда тебя накрывало волной.

– Я… я не спал, – запинаясь, пробормотал Аш. – Не мог спать. Я даже глаз не сомкнул… во всяком случае, мне так кажется…

– А, это опиум, – сказал Зарин. – Не стоило давать тебе так много. Но зато он позволил тебе малость отдохнуть. Я как будто состарился прежде времени. Надеюсь, что больше мне никогда не придется пережить подобной ночи. У меня руки-ноги как деревянные.

Зарин глубоко воткнул шест в мокрый песок, закрепляя плот у берега, и устало выпрямился. Он боролся с рекой всю ночь, в одиночку и не имея возможности расслабиться хотя бы на минуту – даже на несколько секунд, чтобы выяснить, не ранен ли Аш тяжелее, чем казалось, и не умер ли или не умирает от потери крови. Ладони у Зарина были натерты до крови и покрыты волдырями от тяжелого шеста, служившего единственным средством управления плотом; все мышцы сводило судорогой от перенапряжения, так что он еле шевелился. Вдобавок он изнемогал от голода, жажды и промок до нитки. Но если европеец утолил бы жажду речной водой и отправился бы на поиски съестного, Зарин сначала совершил ритуальное омовение, а потом обратился лицом в сторону Мекки и принялся читать молитвы, какие правоверный произносит на рассвете.

Аш давно выучил эти молитвы. Ему было необходимо знать их (и читать, чтобы видели окружающие) в те годы, когда он разыскивал Дилазах-хана по всему Афганистану, и позже, когда он по наущению Уиграма Бэтти вернулся туда под видом афридия. Он произносил молитвы ежедневно в должные часы – они являлись такой же частью маскировки, как одежда, которую он носил, или язык, на котором разговаривал, и пренебречь ими означало бы привлечь к себе внимание. Поэтому как только Зарин приступил к ритуальным действиям, Аш тоже поднялся на ноги, обратился лицом в сторону Мекки и машинально начал бормотать знакомые молитвы. Но он не дочитал их до конца. Зарин прервался, повернул голову и сердито бросил:

– Чуп! Ты здесь в безопасности. Ни к чему ломать комедию!

Аш умолк с открытым ртом, пораженный скорее выражением лица Зарина, нежели злобой, прозвучавшей в резких словах. Он никогда прежде не видел (и не думал, что увидит) такого выражения – отвращения, смешанного с враждебностью, – которое пугало и ошарашивало и от которого у него почему-то перехватило дыхание, словно он в темноте с разбегу налетел на твердый предмет и задохнулся от удара. Сердце у него заколотилось, точно барабан глухо забил в груди.

Зарин резко отвернулся и продолжил молиться, а Аш пристально уставился на него, хмуря брови, словно увидел нечто такое, что он узнал, но никак не ожидал увидеть здесь…

Он всегда знал, что для индусов, поклоняющихся великому множеству богов, первостепенное значение имеет каста и единственный способ стать индусом – это родиться таковым, а потому смирился с тем, что для них он навеки останется по другую сторону незримой и непреодолимой границы, проведенной религией. Но, общаясь с Кодой Дадом, Зарином и прочими мусульманами, которые поклонялись только одному богу, с готовностью принимали новообращенных и были вольны есть и пить в обществе любого человека, независимо от его веры, национальности и сословия, Аш никогда не ощущал подобного барьера, и, хотя Коран учил их, что убийство неверного является похвальным деянием, которое награждается вознесением в рай, он всегда чувствовал себя с ними совершенно непринужденно. До сих пор…

Это выражение на лице Зарина объясняло многое: завоевание Индии Моголами, завоевание Испании арабами и все священные войны – джихады, что велись во имя Аллаха и топили в крови целые эпохи. Оно проливало яркий свет и еще на одну вещь, которую он смутно сознавал прежде, но не трудился обдумать как следует. На тот факт, что религия не даровала человечеству любовь, братство и мир, а принесла, как и было обещано, меч.

Узы, связывавшие Аша с Зарином, были достаточно крепкими, чтобы выдержать практически любое воздействие – кроме удара этого меча. Хотя на одном уровне они оставались друзьями и братьями, на другом, более глубоком, они были традиционными врагами: правоверным – последователем Пророка – и неверным, в истреблении которых состоит предназначение правоверного. Ибо в Коране написано: «Убивай тех, кто поклоняется богам, отличным от Бога, повсюду, где найдешь их; осаждай их, устраивай на них всякого рода засады».

Зарин, конечно, знал, что Ашу в целях безопасности и ради маскировки приходилось соблюдать все ритуалы мусульманской религии, но он ни разу не видел его за таким занятием. И вот сейчас, впервые увидев, причем тогда, когда необходимость в подобных действиях миновала, он узрел в происходящем лишь святотатство, а в Аше – неверного, глумящегося над истинным Богом.

«Странно, – подумал Аш, – почему я прежде не сознавал, что между мной и Зарином зияет такая же широкая пропасть, какая отделяет меня от всех кастовых индусов, и что ее я тоже никогда не смогу преодолеть?»

Он отвернулся со странным чувством утраты, потрясенный неожиданным открытием гораздо сильнее, чем мог себе представить. Казалось, земля у него под ногами вдруг разверзлась, и жемчужное утро исполнилось щемящей тоски и печали. Что-то очень дорогое ушло из его жизни и уже не вернется.

В тот переломный момент он устремился мыслями к Джали, как человек устремляется к горящему камину в холодной комнате, протягивая руки к спасительному теплу. И когда первые лучи солнца зажгли снега Сафедкоха, он произнес свою собственную молитву – ту самую, которую произносил, обращаясь лицом к Дур-Хайме во времена, когда Зарин-хан был блистательным юношей в Гулкоте, а сам он – ничтожным маленьким индусом в услужении у ювраджа: «Повсюду ты, но я тебе свершаю поклоненье здесь… Ты не нуждаешься в хвалах, но возношу тебе молитвы и хвалы…»

Он молился и о Джали тоже: чтобы с ней не приключилась никакой беды и чтобы он вернулся к ней живым и невредимым. И об Уолли и Зарине, и об упокоении души Уиграма Бэтти и всех погибших в горах у Фатехабада и в засаде позапрошлой ночью. На плоту не было ничего съестного, а потому он не мог совершить жертвоприношение – оно и к лучшему, холодно подумал Аш, а не то Зарин принял бы это действо за некий индусский ритуал и разозлился бы еще сильнее.

Зарин закончил свои молитвы, и после короткого отдыха Аш взялся за шест и оттолкнулся от берега. Когда взошло солнце и над рекой рассеялась пелена утреннего тумана, впереди показались стены Мични, сияющие золотом в ярких лучах. Вскоре они высадились на берег, купили еды и отправили в Мардан посыльного с запиской, в которой сообщали о своем скором прибытии и просили принять меры к тому, чтобы встретить плот в Ноушере и эскортировать тело майора Бэтти по суше в военный городок.

Проводив посыльного, они поели и двинулись дальше по реке: Аш вел неповоротливый плот со скорбным грузом по беспощадной июньской жаре, а Зарин спал мертвым сном человека, находящегося в крайней стадии изнеможения.

То был кошмарный день, хотя река плавно и быстро текла между отлогими песчаными берегами по этой мирной местности. Солнце яростно било по голове и плечам, подобно докрасна раскаленному молоту, и с каждым часом исходящий от гроба смрад становился все сильнее и тошнотворнее. Но все когда-то кончается. С наступлением сумерек они достигли понтонного моста в Ноушере и увидели Уолли с эскортом кавалеристов из разведчиков, поджидающих на дороге, чтобы отвезти Уиграма домой в Мардан.

58

Не зная, что Аш находится на плоту, Уолли не узнал его в сумерках, а возможность поговорить представилась не скоро: поскольку состояние тела требовало немедленного перезахоронения, гроб спешно отвезли на дрогах к окраине Мардана, где переложили на лафет, и ночью при свете факелов состоялось погребение.

Только после того, как были прочитаны заупокойные молитвы, прозвучала вечерняя зоря и прогремели залпы над холмиком свежей земли, отмечавшим место последнего приюта Уиграма, а участники похорон вернулись в казармы, оставив маленькое кладбище в распоряжении лунного безмолвия и черных теней, Аш сумел увидеться с Уолли наедине.

Он надеялся сначала поговорить с командующим, но полковник Дженкинс принимал двух старших по званию офицеров пограничных войск, друзей Уиграма, приехавших из Рисалпура на похороны и оставшихся на ночь, поэтому разговор пришлось отложить до завтра, и Зарин тайно провел Аша в комнаты Уолли.

Уолли очень обрадовался другу, но, подавленный вторыми похоронами Уиграма, он пребывал не в самом лучшем расположении духа и не желал выслушивать доводы против отправки британской миссии в Афганистан, а тем более думать о том, чтобы отказаться от командования эскортом, если бы ему таковое предложили, чего еще не было сделано, во всяком случае официально. Пока это были только слухи, хотя, по словам Уолли, все сходились во мнении, что Каваньяри будет самым подходящим человеком на должность посланника, если и когда миссия отправится в Кабул.

– Полагаю, Каваньяри получил от вице-короля весьма прозрачный намек на такую возможность, поскольку он любезно сообщил мне, что если займет пост главы миссии, то попросит назначить меня военным атташе, командующим эскортом из разведчиков. А он вряд ли сказал бы такое, если бы не был вполне уверен в своем назначении на должность посланника. Тем не менее я не собираюсь считать цыплят раньше времени.

– Если в тебе есть хоть капля здравого смысла, – сказал Аш, – ты будешь молиться, чтобы эта затея сорвалась.

– Сорвалась? Что ты имеешь в виду, собственно говоря? – недоуменно осведомился Уолли.

– Когда покойный эмир Шир Али пытался втемяшить в головы наших хозяев и повелителей, что его народ будет недоволен британским присутствием в стране (да и любым иностранным присутствием, коли на то пошло), он указывал, что ни один эмир Афганистана не смог бы гарантировать безопасность иностранцев даже в своей столице. Уолли, ты вообще читаешь что-нибудь, кроме поэзии?

– Не валяй дурака. Ты прекрасно знаешь, что читаю.

– Тогда ты наверняка читал исторический труд Кея о первой афганской войне и должен помнить сделанный автором вывод, который нужно написать огромными буквами над входом в военное министерство, а также в резиденцию вице-короля и штаб армии в Шимле! Кей писал, что, несмотря на понесенные нами колоссальные человеческие и материальные потери, мы восстановили против себя весь афганский народ, хотя до того, как британская армия переправилась через Инд, имя Англии почиталось в Афганистане, поскольку ассоциировалось у людей с туманными легендами о славной миссии мистера Эльфинстона, но теперь у них остались лишь горькие воспоминания о вторжении армии, опустошившей страну. Это верно и сегодня, Уолли. Вот почему затею с миссией нужно просто отменить. От нее необходимо отказаться.

– Этого не будет. Уже слишком поздно. Кроме того…

– Хорошо, тогда отложить на возможно более долгий срок, чтобы получить время сделать все возможное для установления действительно дружеских отношений с эмиром и его подданными. В первую очередь надо рассеять их опасения, что британцы намерены захватить Афганистан, как захватили Индию. Даже сейчас, в последнюю минуту, это еще можно сделать, если только убедить людей вроде Литтона, Колли и Каваньяри попробовать другой подход к делу: отложить дубинку и посмотреть, как подействует на афганцев сдержанность и доброжелательность. Но уверяю тебя, Уолли, если Каваньяри действительно собирается отправиться с этой несчастной миссией в Кабул, он не вернется оттуда живым. Как не вернешься ты и все, кто с ним поедет, поверь мне.

Уолли, слушавший с плохо скрываемым раздражением, бросил:

– А, вздор! – и указал, что эмир сам согласился принять миссию.

– Исключительно под давлением, – резко уточнил Аш. – И если ты думаешь, что его подданные готовы принять британское представительство, то ты глубоко заблуждаешься. Они настроены против так же решительно, как всегда, а после этой войны даже еще решительнее. А значение имеют их желания, а не желания эмира. Он сознает это столь ясно, что прибыл на Гандамакскую конференцию, твердо намереваясь сопротивляться до последнего, и никакие доводы генералов и политиков не оказывали на него действия. Он выстоял против всех них, и только когда Каваньяри потребовал разрешения поговорить с ним наедине, с глазу на глаз, он…

– Знаю. Не обязательно рассказывать мне. Черт возьми, я был там! – сердито перебил Уолли. – И что важно, он переубедил-таки эмира.

– Да неужели? Позволю себе усомниться. Думаю, он пригрозил Якуб-хану, причем весьма сильно. Наверняка все знают только одно: он заставил эмира сдаться и впоследствии похвалялся, что обращался с ним как с вождем племени. Не качай головой, это правда. Если не веришь мне, спроси у него сам – он не станет отрицать. Но лучше бы он помалкивал на сей счет. Его слова стали широко известны, и мне не кажется, что они поспособствуют установлению дружеских отношений между ним и эмиром. Или подданными эмира, которые не намерены терпеть британское присутствие в Афганистане. Для них оно означает лишь одно: первый шаг к захвату их родины, подобный учреждению мелких торговых постов Ост-Индской компании, что впоследствии привело к захвату Индии.

Уолли холодно заметил, что афганцам придется смириться. Понятное дело, поначалу миссия не будет пользоваться популярностью, но, как только она начнет работать в Кабуле, ее члены постараются установить добрые отношения с местными жителями и показать им, что никаких причин для опасений нет.

– Мы сделаем все возможное и невозможное, уверяю тебя. Если кто-нибудь и в состоянии расположить афганцев к нам, так это Каваньяри. Я точно знаю!

– Ты ошибаешься. Не стану спорить, он сделал это однажды, но, грубо обойдясь с эмиром, он потерял ценного союзника. Якуб-хан не из тех, кто прощает оскорбления, и теперь он будет оказывать Каваньяри по возможности меньше помощи и, вероятно, плести интриги у него за спиной. Уолли, я знаю, о чем говорю. Я много месяцев подряд прожил в этой чертовой стране и знаю, какие речи ведутся там – в городах вроде Герата, Кандагара и Мазари-Шарифа. Афганцы настроены против нашей миссии и не желают, чтобы им ее навязывали.

– Значит, это их беда, – резко сказал Уолли, – потому как им придется принять миссию, хотят они этого или нет. Кроме того, мы задали афганцам такую взбучку в Хайбере и Курраме, что им пришлось просить мира, и я думаю, ты вскоре сам убедишься: афганские войска, наголову разгромленные в сражении, уже извлекли урок из случившегося и не горят желанием проглотить еще одну такую пилюлю.

Аш, расхаживавший по комнате, остановился, сжал обеими руками спинку стула с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и очень сдержанным голосом объяснил: дело как раз в том, что они не извлекли никакого урока – они даже не понимают, что потерпели поражение.

– Среди всего прочего я собираюсь сказать командующему следующее: в Туркестане и Бадахшане произошли восстания, и все разгромленные в битвах полки поспешили туда, чтобы урегулировать ситуацию, а эмир набрал взамен новые войска, представляющие собой сборище недисциплинированной черни, которая никогда не воевала с британской армией и ведать не ведает ни о каких поражениях. Напротив, они приняли на веру два десятка сказок о славных победах Афганистана и, что еще хуже, уже несколько месяцев не получали жалованья, поскольку Якуб-хан утверждает, что в казне нет денег. Поэтому они грабят несчастных крестьян и в целом, я бы сказал, представляют для эмира гораздо бо́льшую опасность, чем отсутствие армии вообще. Совершенно очевидно, что они вышли из-под контроля и, скорее всего, окажутся серьезной угрозой для любой британской миссии, у которой хватит ума открыть лавочку в Кабуле и рассчитывать, что они будут соблюдать порядок, ибо они не умеют, а главное, не хотят этого делать!

Уолли раздраженно ответил, что Каваньяри наверняка уже знает об этом: для него собирают информацию десятки агентов. С этим Аш согласился:

– Но беда в том, что агенты приходят и уходят. Только человек, постоянно живший в Кабуле последние несколько месяцев, может правильно судить о тамошней обстановке. Она нестабильна, как зыбучие пески, и потенциально опасна, как вагон пороха. Нельзя ожидать благоразумного поведения от недисциплинированного, не получающего жалованья сброда, который не принимал участия в недавних боевых действиях и считает вывод наших войск отступлением, а потому твердо убежден, что оккупационная британская армия потерпела поражение и удирает из Афганистана с поджатым хвостом. Они видят ситуацию таким образом, а потому не понимают, с какой стати новый эмир собирается позволить горстке разгромленных, презренных и ненавистных ангрези-логов открывать постоянную миссию. Коли он позволит, они просто истолкуют это как слабость, что тоже не поможет делу.

Уолли отвернулся и присел на край стола, болтая ногой и глядя в окно на луну, заливающую своим сиянием маленький форт. Через несколько секунд он медленно произнес:

– Уиграм часто говорил, что ни за какие блага в мире не согласился бы оказаться на твоем месте, потому что ты не знаешь, на чьей ты стороне. Но мне кажется, он был не совсем прав. Мне кажется, ты принял решение и выбрал сторону – не нашу. – Аш не ответил, и после непродолжительного молчания Уолли сказал: – Почему-то я всегда считал, что, когда дойдет до дела, ты выберешь нашу сторону. Мне даже в голову не приходило… Ох, ладно, это пустой разговор. Мы с тобой никогда не сойдемся во мнении, пока ты смотришь на ситуацию с точки зрения афганца, тогда как я не могу не смотреть на нее с нашей позиции.

– То есть с позиции Каваньяри, Литтона и им подобных, – отрывисто уточнил Аш.

Уолли легко пожал плечами:

– Коли тебе угодно.

– Мне не угодно. Но как ты сам видишь ситуацию, Уолли?

– Я? По-моему, это совершенно очевидно. Возможно, я не знаю афганцев так хорошо, как ты, но я знаю, что они презирают слабость, – ты сам минуту назад сказал это! В общем, нравится тебе это или нет, но мы вступили в войну с ними, и мы победили. Мы нанесли им поражение. Мы заставили эмира приехать в Гандамак, чтобы обсудить условия мира и подписать договор с нами, и главным из условий было открытие нашей миссии в Кабуле. Я не собираюсь обсуждать с тобой этот вопрос, взвешивая все за и против. Слава богу, я не политик! Но если мы пойдем на попятный сейчас, они посчитают нас бесхребетными слабаками, у которых даже не хватает духу настоять на своих правах победителей, и проникнутся к нам презрением – это тебе должно быть понятно, как никому другому. Мы не заслужим ни дружбы, ни уважения, а только презрение, и даже люди из нашего собственного корпуса станут презирать нас и задаваться вопросом, не струсили ли мы. Спроси Зарина, или Авал-шаха, или Камара, или любого из них, что они думают, и послушай, что они скажут. Ты будешь удивлен.

– Нет, не буду, – устало произнес Аш. – Они думают так же, как ты. Это все бессмысленное стремление спасти свой престиж. Мы все страдаем от этого и платим за это кровью. Ради спасения престижа мы готовы поступаться справедливостью и здравым смыслом и совершать поступки не только явно безрассудные, но и опасные, а в данном случае совершенно ненужные.

Уолли смиренно вздохнул и с ухмылкой сказал:

– То есть это несправедливо. Провалиться мне на этом месте, если он опять не взялся за свое! Это бесполезно, Аш: ты напрасно тратишь время.

– Пожалуй, – печально согласился Аш. – Но, как однажды сказал Уиграм, попытаться имеет смысл. Будем надеяться, командующий сумеет понять, насколько серьезна ситуация, и попробует убедить Каваньяри и прочих сторонников наступательной политики хорошенько подумать на тему миссии. Хотя, признаться, я не возлагаю никаких надежд на наших специалистов, заседающих в Шимле. И вообще на представителей вида хомо сапиенс, коли на то пошло.

Уолли рассмеялся и впервые за всю ночь показался таким, каким был в прежние дни в Равалпинди: молодым, веселым и беззаботным.

– Да ты законченный мизантроп! Мне стыдно за тебя. Ох, ладно, Аш, не будь таким Иеремией. На самом деле мы не такие уж безнадежные ребята, какими ты нас выставляешь. Я знаю, ты не сходишься во взглядах с Каваньяри, но я готов держать пари на самых невыгодных для себя условиях, что он завоюет расположение афганцев и будет кормить их с руки уже через месяц после нашего прибытия в Кабул. Он склонит их на свою сторону, как сэр Генри Лоуренс склонил на свою сторону побежденных сикхов в годы, предшествовавшие Великому восстанию, вот увидишь.

– Да… Да, я увижу, – медленно проговорил Аш.

– Конечно! Я и забыл, что ты сам будешь в Кабуле. Ты когда возвращаешься?

– Сразу после встречи со Стариком, которая, надеюсь, состоится завтра. Мне ведь нет смысла оставаться здесь, верно?

– Если ты имеешь в виду, что не сможешь убедить меня отказаться от командования эскортом, коли мне посчастливится получить такое предложение, то да, смысла действительно нет.

– Когда, по-твоему, ты узнаешь?

– Полагаю, когда Каваньяри вернется из Шимлы!

– Из Шимлы! Я должен был догадаться, что он там.

– И правда, должен был. Он прошел через Хайберский перевал вместе с генералом Сэмом и отправился прямиком туда, чтобы сделать доклад вице-королю.

– И несомненно, получить награду за то, что угрозами вынудил эмира принять условия чертова мирного договора, – раздраженно сказал Аш. – Рыцарство, по меньшей мере: сэр Луи Каваньяри, кавалер ордена Звезды Индии и так далее и тому подобное.

– Почему бы и нет? – спросил Уолли, начиная злиться. – Он это заслужил.

– Безусловно. Но если он не сумеет убедить своего единомышленника Литтона придержать миссию до тех пор, покуда Якуб-хан не получит возможности восстановить хотя бы подобие закона и порядка в Кабуле, это, скорее всего, окажется его смертным приговором. И твоим тоже, Уолли! Не говоря уже о джаванах и всех прочих, кого он возьмет с собой. Эскорт уже набран?

– Не официально, но состав более или менее определен. А что?

– Я хотел знать, поедет ли в Кабул Зарин.

– Насколько я знаю, нет. И Авал-шах не поедет. И вообще ни один из твоих закадычных друзей.

– Кроме тебя.

– О, со мной все будет в порядке, – жизнерадостно произнес Уолли. – За меня не волнуйся. Я родился под счастливой звездой. О ком тебе следует подумать, так это о себе самом. Ты не можешь бесконечно болтаться в такой беспокойной стране, как Афганистан, просто вынюхивая да подслушивая для своих друзей, так что давай-ка теперь я дам тебе совет разнообразия ради. Когда встретишься со Стариком завтра, выпроси у него разрешение вернуться к нам. Умоляй на коленях, если придется. Скажи, что ты нам нужен. Видит бог, так оно и есть!

Аш как-то странно посмотрел на него и начал было что-то говорить, но потом передумал и взамен спросил, когда миссия собирается выехать – если она выедет.

– Она выедет, на сей счет не сомневайся. Мы собираемся тронуться в путь сразу, как только Каваньяри вернется из Шимлы. Но, как я уже сказал тебе, еще ничего не решено и вице-королю может прийти в голову какая-нибудь другая идея.

– Будем надеяться. Ни одна другая идея не может быть хуже, чем эта, – сухо заметил Аш. – Ладно, прощай, Уолли. Не знаю, когда я снова увижусь с тобой, но надеюсь, ради твоего же блага, что это произойдет не в Кабуле.

Он протянул руку, и Уолли крепко ее пожал и горячо сказал:

– Где бы мы ни встретились, это случится не скоро, ты знаешь. И если мы свидимся в Кабуле, по крайней мере, ты будешь знать, что ни за какие сокровища мира я не упустил бы возможности оказаться там. Такой шанс выпадает человеку лишь раз в жизни, и, если все сложится удачно, Гамильтон непременно получит повышение в звании и таким образом сделает еще один широкий шаг к жезлу фельдмаршала. Ты же не хочешь, чтобы я отказался от этого? Нет уж, извините! Так что не говори «прощай», а скажи «до встречи в Кабуле».

Зарин выразил примерно такое же мнение, как Уолли, когда на следующее утро Аш пересказал состоявшийся у них разговор. И снова, как и вчера утром, в голосе Зарина звучали враждебные и предостерегающие нотки. Нетерпение, граничащее с раздражением, и явная отчужденность, словно он отступил за некий незримый барьер. Аш ошеломленно подумал, что с таким же успехом мог бы разговаривать с совершенно незнакомым человеком.

Зарин не заявил прямо, что не желает выслушивать предостережения Аша, но ясно дал это понять своим тоном.

– Мы, твои друзья, уже не мальчики, – начал Зарин. – Мы взрослые мужчины и можем сами разобраться в ситуации. Авал-шах сказал, что поговорил с командующим-сахибом и он примет тебя после полудня, когда все спят или сидят по своим углам.

Избегая встречаться с Ашем взглядом, он встал и ушел по служебным делам, сказав напоследок, что вернется к двум часам и отведет Аша в бунгало командующего. А пока посоветовал ему поспать: нужно хорошенько отдохнуть, если он собирается выехать в Кабул ночью – сейчас слишком жарко, чтобы путешествовать днем.

Но Аш не лег спать. Во-первых, в маленькой комнате Зарина в кирпичном доме за казармами кавалерии было нестерпимо жарко, а во-вторых, ему нужно было очень многое обдумать и принять чрезвычайно важное решение.

Годы, некогда медленно текшие, теперь летели все быстрее и быстрее, точно медлительный паровоз, который с тяжким пыхтением рывками отползает от платформы, выпуская густые клубы дыма, а потом разгоняется и с грохотом несется по железным рельсам со все возрастающей скоростью, глотая мили, как время глотает годы. Сидя с поджатыми ногами на земляном полу и уставившись невидящим взором в побеленную стену, Аш оглядывался на длинную вереницу минувших лет и видел много разных Заринов. Зарина, которого он впервые встретил в комнатах Коды Дада в Хава-Махале: высокого красивого подростка, что скакал на коне и стрелял не хуже взрослого мужчины и казался – тогда и всегда – воплощением смелости, великолепия и всего, достойного восхищения. Удалого, самоуверенного Зарина, покидающего Гулкот, чтобы вступить в кавалерию Корпуса разведчиков. Зарина в форме совара здесь, в Мардане, который утешает его в горе после смерти Ситы и вместе с Авал-шахом строит планы на его будущее. Повзрослевшего Зарина, ожидающего его на пристани в Бомбее, все того же верного друга и старшего брата…

Когда-то Аш боялся, что отношения между ними прервутся с его возвращением в Мардан в качестве офицера корпуса и с внезапной переменой старшинства. Но они сохранились – больше благодаря здравому смыслу и рассудительности младшего сына Коды Дада, нежели каким-либо собственным качествам Аша. После этого ему казалось, что уже ничто, кроме смерти, не в силах пресечь их дружбу, и он даже помыслить не мог, что она вот так вот закончится.

Однако это был конец. Аш сознавал это совершенно ясно. Они больше не могли видеться и разговаривать друг с другом, как раньше. Их пути разошлись, и настало время, когда он должен ступать в такт музыке, которую слышит.

Эти слова однажды процитировал ему Уиграм, и они запечатлелись у него в памяти: «Если человек идет не в ногу со своими товарищами, возможно, дело в том, что он слышит другого барабанщика. Пусть он ступает в такт музыке, которую слышит». Хороший совет, и сейчас было самое время ему последовать, ибо теперь Аш понимал, что до сих пор у него никогда не получалось шагать в ногу со своими товарищами, европейцами ли, азиатами ли, поскольку сам он не был ни европейцем, ни азиатом.

Настало время закрыть и убрать на полку Книгу Ашока, и Акбара, и Аштона Пелам-Мартина из Корпуса разведчиков и начать новый том – Книгу Джали, об Аше и Джали, об их будущем и их детях. Может статься, однажды в старости он снимет с полки первый том и, сдув с него пыль, пролистает страницы, воскрешая в памяти прошлое – с любовью и без сожаления. Но в данный момент было лучше отложить все это в сторону и забыть. Теперь с этим покончено.

К возвращению Зарина решение было принято, и, хотя Аш ничего не сказал, Зарин сразу это понял. Не потому, что между ними возникла какая-то напряженность, – нет, они разговаривали с обычной непринужденностью, словно ничего не случилось. Однако неким непостижимым образом Зарин почувствовал, что Аш отдалился от него, и понял, что, по всей вероятности, они уже никогда больше не встретятся…

«Может статься, потом, в старости…» – подумал Зарин, как недавно думал Аш. Он отмел в сторону эту мысль и весело заговорил о настоящем – о предполагаемом визите в Атток к тетушке Фатиме и о необходимости купить новых лошадей взамен убитых в последней кампании, – и говорил без умолку, пока не настало время отвести Аша к командующему.

Разговор с ним продолжался гораздо дольше, чем ночной разговор с Уолли. Надеясь убедить полковника Дженкинса нажать на все возможные пружины, чтобы отложить отправку британской миссии в Афганистан, а еще лучше и вовсе отменить данное предприятие, Аш в мельчайших подробностях описал ситуацию в Кабуле, а командующий, прекрасно понимавший, что Корпус разведчиков непременно окажется в нее вовлеченным, выслушал все с предельным вниманием, задал ряд вопросов и пообещал сделать все возможное, хотя и признался, что не особо рассчитывает на успех.

Аш поблагодарил полковника Дженкинса и перешел к вопросам более личного характера. У него есть просьба, над которой он много думал последние несколько месяцев, но окончательное решение принял сегодня утром, в комнате Зарина. Он просит освободить его от служебных обязанностей и разрешить подать в отставку и уволиться не только из полка, но и из армии.

Он пришел к этому решению не вдруг: уверенность, что он не сможет остаться армейским офицером, уже довольно давно укреплялась в нем. Вероятно, Уиграм, будучи адъютантом, упоминал командующему об Анджали? Командующий молча кивнул, и Аш облегченно вздохнул и сказал, что в таком случае командующий, безусловно, понимает трудности, стоящие перед ним. Если бы он имел возможность вернуться в Мардан и открыто жить с женой, наверное, он смог бы смириться с армейской жизнью в Британской Индии. Но поскольку по ряду причин такой вариант исключается, он полагает, что для него настало время попробовать построить новую жизнь для своей жены и себя самого…

За долгие месяцы путешествия в Бхитхор, за проведенные там недели и прожитые в Афганистане годы он отвык от ограниченной узкими рамками жизни армейского офицера – даже офицера такой части, как Корпус разведчиков, – и осознал, что никогда уже не сможет существовать в пределах строгих границ, проведенных религией или национальностью. Так что ему ничего не остается, кроме как разорвать все связи с прошлым и начать все снова в качестве человека, который является не британцем и не индийцем, а просто представителем рода человеческого.

Командующий выслушал все с пониманием и сочувствием, а равно с тайным облегчением. Принимая во внимание странную историю об индусской вдове, на которой Аштон (по словам несчастного Уиграма) женился, и скандал, который неминуемо вызовет означенная история, если станет широко известна, он считал, что и для корпуса, и для Аштона будет лучше, если молодой человек подаст в отставку и уйдет из армии, получив таким образом право поступать, как душе угодно.

Они обсудили вопрос разумно и без всякой враждебности. Поскольку война закончилась и британская армия выходила из Афганистана, а генерал Браун уже покинул эту страну, командующий уверенно сказал, что Аш может считать, что срок его службы офицером разведки в Пешаварской полевой армии истек. Он также принял прошение Аша об увольнении из Корпуса разведчиков и пообещал позаботиться о том, чтобы никаких трудностей с его уходом в отставку не возникло. Он брал все формальности на себя, но взамен хотел попросить об одном одолжении.

Не согласится ли Аштон остаться в Кабуле еще на какое-то время, возможно даже на год, и поработать тайным агентом на эскорт разведчиков, если, разумеется, предполагаемая британская миссия станет реальностью?

– Безусловно, я передам в Шимлу информацию, сообщенную вами, и сделаю все возможное, чтобы отговорить начальство от решения послать миссию в Кабул. Однако, как я уже сказал, боюсь, мои усилия не дадут результата. И если миссия отправится в Афганистан, молодой Гамильтон почти наверняка поедет с ней в качестве военного атташе, командующего эскортом разведчиков, а после вашего доклада мне бы хотелось знать, что он поддерживает связь с вами и получает от вас всю необходимую информацию о положении дел в Кабуле, о настроениях местных жителей и тому подобном. Если миссию отменят или эскорт решат набрать не из разведчиков, я немедленно извещу вас, и с того момента вы сможете считать себя гражданским лицом – вам даже не нужно будет возвращаться сюда.

– А если не отменят, сэр?

– Тогда я попросил бы вас оставаться в Кабуле, пока там находятся разведчики. Как только срок их пребывания там истечет и наших ребят сменит какой-нибудь другой полк, вы будете вольны покинуть Кабул. Вы выполните мою просьбу?

– Да, сэр, – сказал Аш. – Да, конечно.

При существующих обстоятельствах ответить отказом было трудно, даже если бы Аш хотел это сделать, чего не случилось. На самом деле данный вариант вполне его устраивал. Джали была счастлива в Кабуле, и к тому же он получит дополнительное время, чтобы решить, чем он станет заниматься дальше и куда они с женой направятся из Афганистана, ведь если корпус пошлет в Кабул эскорт, то на срок не менее года. А это, помимо всего прочего, означает, что он будет часто видеться с Уолли, но при этом еще целый год будет избавлен от необходимости сообщать другу, что он, Аш, подал прошение об отставке и уже никогда не вернется в Корпус разведчиков…

Аш покинул Мардан в последний раз на восходе луны. Зарин провел его мимо часовых и проводил взглядом, когда он широким шагом двинулся по молочно-белой равнине в сторону границы.

Они обнялись напоследок и обменялись традиционными прощальными фразами, как часто делали прежде: «Да будет твое будущее светлым» – «И твое тоже». Но оба в глубине души понимали, что произносят эти слова в последний раз и расстаются навсегда. Их пути разошлись в разные стороны и никогда больше не пересекутся, независимо от того, каким светлым окажется будущее каждого из них.

Аш один раз обернулся и увидел, что Зарин по-прежнему неподвижно стоит на месте, маленькая черная фигура на фоне залитой лунным светом равнины. Коротко вскинув руку в прощальном приветствии, он повернулся и двинулся дальше – и не останавливался, пока не миновал Кхан-Май. К этому времени Мардан исчез из виду, скрытый от взора расстоянием и складками местности.

«Остался один только Уолли, – подумал Аш. – „…Брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня“»[58].

Четыре опоры его воображаемого дома рушились одна за другой. Сначала Махду и Кода Дад, а теперь Зарин. Остался только Уолли, но даже он больше не был столь прочной опорой, как прежде, ибо отдалился от него и нашел другие интересы и ценности. И Аш спросил себя, сколько еще пройдет времени, прежде чем придется расстаться и с ним – как с Зарином. По крайней мере, это произойдет не в ближайшем будущем, потому что они наверняка встретятся в Кабуле. Кроме того, у него нет причин опасаться, что он потеряет Уолли, как потерял Зарина. А даже если такое и случится, разве это будет иметь большое значение сейчас, когда у него есть Джали?

При мысли о жене он увидел ее лицо так ясно, словно оно материализовалось перед ним из лунного света: серьезные глаза и прелестные нежные губы, безмятежный чистый лоб и очаровательные впадины под скулами. Джали, его покой, отрада и отдохновение. Джали, его восторг и услада. Ашу показалось, будто в ее глазах появился легкий укор, и он спросил вслух:

– С моей стороны эгоистично желать вас обоих?

Он вздрогнул от звука собственного голоса. Жаркая ночь была такой тихой, что, хотя он говорил чуть слышно, в лунном безмолвии голос прозвучал поразительно громко, и Аш вдруг осознал, что, вполне возможно, он не единственный путник в этой ночи. Его мысли тотчас приняли другое направление. Люди в этой местности не любили чужаков и имели привычку сначала стрелять, а потом задавать вопросы, и он ускорил шаг, сосредоточив ум скорее на возможной опасности, нежели на бесполезных надеждах и сожалениях.

Незадолго до рассвета он нашел расселину в скале, где смог спокойно проспать почти весь день. И во снах он видел не Зарина, не Уолли и не любого другого человека из прошлой жизни, а Анджали.

Он вернулся в Кабул через Малакандский перевал. Город и окрестные равнины словно кипели на медленном огне в котле чудовищного зноя и пыли, и Аш мысленно помянул добрым словом марданскую прохладу. Хотя Кабул находился на высоте шести тысяч футов над уровнем моря, дожди здесь выпадали редко, и земля растрескалась от недостатка влаги. Но ветер, дувший по вечерам со снежных равнин Гиндукуша, охлаждал верхние комнаты в доме сирдара и делал ночи приятными. И Анджали ждала его.

В первую ночь они почти не разговаривали. Аш лишь коротко коснулся своего безуспешного путешествия в Мардан и расставания с Зарином. Но на следующий день и в последовавшие за ним долгие июньские дни они много говорили о будущем, пусть и отрывочно и не ощущая необходимости срочно принять решение, ибо Накшбанд-хан убедил их остаться у него, сказав, что, даже если британская миссия в конечном счете не приедет в Кабул, им нет смысла уезжать, пока не кончится жара и не наступят прохладные осенние дни. У них впереди было все лето и полно времени, чтобы решить, куда они направятся, когда покинут Афганистан, если вообще покинут в этом году, а не решат провести здесь зиму и уехать весной, когда зацветут миндальные деревья. Этот план, пожалуй, представлялся наилучшим.

Июнь сменился июлем, летние молнии засверкали среди гор, и ветер погнал грозовые облака над горными грядами. Дожди шли редко, но их хватило, чтобы пожухлая трава вновь зазеленела, и Анджали радовалась пасмурным дням, потому что яркий солнечный свет, пыль и сверкающие небеса напоминали ей о Бхитхоре, а Аш, глядя на жену, забывал строить планы на будущее, потому что настоящее его вполне устраивало.

Но июль едва перевалил за середину, когда будущее внезапно явилось к ним в форме тревожных историй о безжалостном разграблении отдаленных деревушек бандами недисциплинированных, не получающих жалованья солдат, которые со времени подписания мирного договора стекались в Кабул со всех концов Афганистана.

С каждым днем в долину приходило все больше этих своевольных, неорганизованных людей, и в конце концов даже сирдар забеспокоился и укрепил засовы на окнах и дверях.

– Если даже хотя бы половина слухов соответствует действительности, всем нам грозит опасность, – сказал сирдар. – Эти люди могут называть себя солдатами, но, не получая жалованья уже много недель, они превратились в беспорядочную толпу и теперь ничем не отличаются от бандитов. Они грабят жителей долины, отбирая у них все, что приглянется, и убивая всех, кто оказывает сопротивление.

– Знаю, – сказал Аш. – Я наведывался в деревни.

Он действительно наведывался и там увидел и услышал более чем достаточно, чтобы понимать, что опасения сирдара небеспочвенны. За последние несколько недель ситуация в долине резко ухудшилась. В деревнях и на ведущей к городу дороге скопилось слишком много вооруженных праздношатающихся людей, и несколько раз Аш протискивался через большую толпу, внимавшую призывам какого-нибудь факира начать джихад против неверных. Сама же столица была наводнена свирепыми, голодными солдатами, которые расхаживали по улицам, бесцеремонно расталкивая мирных жителей и без зазрения совести бесплатно угощаясь фруктами и готовой пищей с базарных прилавков.

В воздухе пахло угрозой насилия и беспорядков, и порой Аш испытывал искушение покинуть свой пост и увезти Джали подальше. Афганистан становился слишком опасной страной. Но он дал слово командующему и не мог его нарушить, потому что к настоящему времени все до единого знали, что британская миссия во главе с Каваньяри-сахибом и с эскортом из Корпуса разведчиков уже выехала в Кабул.

Часть 8. Земля Каина

59

Одинокая птица с разинутым от палящего зноя клювом, дремавшая на ветке чахлой сосенки близ вершины перевала, услышала первые звуки, доносящиеся снизу, и открыла настороженный глаз.

Пока еще голоса и стук лошадиных копыт раздавались слишком далеко, чтобы внушать тревогу, но они приближались и становились все громче. Когда к голосам и стуку копыт добавились скрип седел и позвякивание сбруй, птица подобрала вяло распущенные крылья и наклонила голову набок, прислушиваясь к шуму, производимому большим отрядом всадников, поднимающимся по горной тропе. Отряд насчитывал человек триста – меньше трети из них были англичанами, а остальные индийскими и афганскими солдатами, – и когда показались первые два всадника, птица испугалась и, прервав свой полуденный отдых, улетела прочь с сердитым криком.

Заметив, что едущий рядом с ним высокопоставленный штатский вскинул руку, словно в знак приветствия, и тихо забормотал что-то, генерал решил, что тот обращается к нему.

– Прошу прощения, что вы сказали? – спросил он.

– Та птица, посмотрите…

Генерал взглянул в направлении, куда указывал палец, и сказал:

– А, да. Сорока. На такой высоте они редко встречаются. Вы об этом говорили?

– Нет. Я считал от десяти в обратном порядке.

– Считали?..

Генерал-майор сэр Фредерик Робертс, которого подчиненные называли просто Бобом, недоуменно вскинул брови.

Каваньяри сконфуженно рассмеялся:

– О, просто дурацкое суеверие. Сорока якобы сулит несчастье, и при встрече с ней нужно сосчитать от десяти до нуля, чтобы отвести от себя беду. Вы в Англии делаете так? Или это только ирландское суеверие?

– Не знаю. Там, где я вырос, я точно не слышал о таком обычае. Хотя, кажется, мы машем им рукой. В смысле, сорокам.

– Сейчас вы не помахали.

– Не помахал. Ну, уже слишком поздно. Она улетела. Да и вообще я не особо суеверен.

– Интересно, а я суеверен? – задумчиво проговорил Каваньяри. – Я бы так не сказал. Но по-видимому, все-таки суеверен, потому что предпочел бы не видеть эту птицу. Пожалуйста, не говорите моей жене, что мы встретили на пути сороку. Ей такая встреча не понравится. Она всегда верила в подобные приметы, а потому сочтет это дурным знаком и станет волноваться.

– Конечно не скажу, – беспечно ответил генерал.

Но просьба удивила его, и ему пришло в голову, что бедный Луи не так уверен в успехе миссии в Кабуле, как кажется, если пустяковый эпизод вроде встречи с сорокой может его расстроить, а он явно расстроился, помрачнел, впал в задумчивость и стал вдруг выглядеть гораздо старше своих лет…

Майор Каваньяри прибыл в Шимлу в начале июня, чтобы обсудить выполнение условий Гандамакского договора со своим другом вице-королем и получить награду за то, что склонил нового эмира Якуб-хана подписать этот договор. В июле он покинул Шимлу уже в качестве майора сэра Луи Каваньяри, кавалера ордена Звезды Индии 3-й степени, назначенного, но еще не утвержденного указом посланника и полномочного министра ее величества при дворе Кабула.

Никогда не терявший времени попусту, бывший заместитель комиссара Пешавара произвел все необходимые приготовления в течение нескольких дней, и британская миссия сразу же выехала в Кабул.

Если учесть, что для ее учреждения потребовалась война, миссия была удивительно скромной. Но Пьер Луи Наполеон был человеком далеко не глупым, и в то время как вице-король лорд Литтон, видевший в ней первый шаг к установлению постоянного британского присутствия в Афганистане, а следовательно, триумфальный успех наступательной политики, ликовал, уверенный в успехе миссии, вновь назначенный посланник смотрел на дело не столь оптимистично.

В отличие от лорда Литтона Каваньяри по роду своей работы имел хорошее представление о подданных эмира и (хотя Ашу казалось иначе) прекрасно понимал, сколь рискованно навязывать британское присутствие недоброжелательно настроенным афганцам, а также понимал, что никакие силы меньше армии не в состоянии обеспечить безопасность любой такой миссии. Как следствие, он не считал нужным рисковать бо́льшим количеством жизней, чем необходимо, а посему ограничил свою свиту всего тремя людьми: секретарем и политическим советником Уильямом Дженкинсом, военным врачом майором Амброузом Келли и военным атташе лейтенантом Уолтером Гамильтоном, кавалером ордена «Крест Виктории» – оба были из разведчиков, и последний командовал отборным эскортом из двадцати пяти кавалеристов и пятидесяти двух пехотинцев означенного корпуса.

Если не считать единственного фельдшера и неизбежных попутчиков – слуг, саисов и прочих людей, сопровождавших миссию, – это было все. Хотя вновь назначенный посланник постарался не охлаждать энтузиазма вице-короля, он признался нескольким близким друзьям в Шимле, что оценивает свои шансы возвратиться из Кабула живым как один к четырем, и добавил, что не станет расстраиваться, если его смерть послужит к проведению красной черты по Гиндукушу.

Размеры миссии разочаровали Уолли, представлявшего себе гораздо более внушительную кавалькаду, которая произвела бы впечатление на афганцев и сделала бы честь Британской империи. В малой численности свиты посланника он увидел прискорбное проявление скупости правительства, но утешился мыслью, что это обстоятельство свидетельствует о могуществе и престиже раджа: если менее влиятельные страны сочли бы необходимым для пущего эффекта приставить к своему посланнику целую толпу мелких чиновников и огромный эскорт, то Британии было достаточно горстки людей. Кроме того, чем меньше народа, тем больше славы на каждого.

Уолли не удивило предложение Каваньяри ехать в Кабул через Куррамскую долину и Шутергарданский перевал, а не значительно более коротким и легким путем через Хайбер. Он сам недавно прошел через громадную мертвецкую, в которую жара, засуха и холера превратили дорогу, когда армия отступала из Афганистана после подписания мирного договора и люди и вьючные животные умирали в пути тысячами. Тела людей хоронили в мелких могилах, торопливо вырытых в скудной земле у обочин, но закапывать трупы мулов и верблюдов не представлялось возможным. Зная, что Хайбер все еще полон отвратительных зрелищ и тошнотворного смрада разложения, Уолли не имел желания соваться туда, пока время, погода и пожиратели падали не очистят дорогу и страшные свидетельства не скроются под милосердным покровом пыли и травы.

По сравнению с Хайбером Куррамская долина даже в это время года казалась подобием рая. А поскольку она больше не являлась частью Афганистана, ибо отошла к Британии по условиям договора, стоявшие там победоносные войска выводить не стали. Это обстоятельство Уолли с уверенностью считал гарантией благополучного прохождения через долину вплоть до афганской границы. Но здесь он ошибался.

Для племен не имели значения такие вещи, как соглашения между соперничающими правительствами, и они продолжали беспокоить гарнизоны, убивая солдат и гражданский люд, похищая винтовки, боеприпасы и вьючных животных. Перебежчики уводили верблюдов под самым носом у часовых. На Шутергарданском перевале банды гильзаев останавливали и грабили караваны, везущие фрукты из Афганистана в Индию. В одном только июле был зарезан британский военный врач, а индийский офицер из 21-го пенджабского полка и его ординарец подверглись нападению и были убиты на глазах у своего эскорта, следовавшего на незначительном расстоянии за ними. Даже сам генерал Робертс едва не попал в плен к людям Ахмеда Хела…

«Их всех убьют. Всех до единого!» – воскликнул бывший вице-король Индии Джон Лоуренс (брат сэра Генри, стяжавшего славу в Пенджабе), когда новости об отправке миссии в Кабул достигли Лондона. И если условия для путешествия в Курраме представлялись вполне сносными, то политическая обстановка там была достаточно неблагоприятной и оправдывала сей пессимистичный прогноз.

Безусловно, миром в долине и не пахло, и для обеспечения безопасности миссии были выделены батарея горной артиллерии, эскадрон бенгальских улан и три отряда горцев и гуркхов. Вдобавок к миссии в качестве сопровождения присоединились генерал Робертс и не менее пятидесяти его офицеров, пожелавших засвидетельствовать свое почтение новому посланнику.

С таким пышным эскортом сэр Луи Каваньяри и члены миссии прибыли в Казим-Хель, расположенный в пяти милях от вершины Шутергарданского перевала и всего в трех милях от афганской границы – скалистой гряды, известной под названием Каратига, Белая скала. Остановившись здесь на ночь, они устроили для генерала и его людей прощальный обед, оказавшийся на удивление шумным и веселым, несмотря на то что завтра они расставались и никто не знал, какая судьба уготована миссии.

Пирушка закончилась поздно, а на следующее утро в лагерь въехал представитель эмира сирдар Хушдил-хан с эскортом из эскадрона 9-го афганского кавалерийского полка, чтобы сопровождать миссию на последнем участке пути до границы.

Представитель эмира прибыл в обществе вождя племени гильзаев, худого узколицего старика по имени Падшах-хан, к которому Уолли с первого взгляда проникся недоверием. Правда, он составил не лучшее мнение и о Хушдил-хане, чье зловещее выражение лица и хитрые бегающие глаза казались еще более неприятными, чем волчья физиономия предводителя разбойников.

– Ни один из них не вызывает у меня ни капли доверия, – шепотом признался Уолли майору медицинской службы Келли.

Тот улыбнулся, не разжимая губ, и приглушенным голосом ответил, что теперь у них нет иного выбора, кроме как доверять им. Пока они не доберутся до Кабула, эта малосимпатичная парочка и разношерстна толпа бандитов, прибывшая с ними, официально отвечают за их безопасность.

– Должен признаться, это обстоятельство меня не особо успокаивает, – задумчиво добавил доктор.

Упомянутые бандиты сидели верхом на маленьких жилистых лошадках и были облачены в потрепанную старую форму британских драгун и давно списанные шлемы, полученные от Бенгальской конной артиллерии. Они были вооружены гладкоствольными карабинами и тулварами, и Уолли, с профессиональным интересом разглядывая пеструю шайку, решил, что в случае чего разведчики легко справятся с ними. Прежде он не видел такого диковинного собрания воинов нигде, кроме как в деревенских любительских спектаклях, и, если бы не свирепые бородатые лица мужчин и стальной блеск в глазах, они производили бы смехотворное впечатление.

Но Уолли нисколько не развеселился, прекрасно понимая, что, несмотря на нелепые наряды и неумение держать строй, эти люди не ведают страха, да и милосердия тоже. И, как майор Келли, он не нашел успокоения в мысли, что эмир Афганистана вынужден поручать таким людям поддерживать порядок в Кабуле и защищать британского посланника и его свиту.

«Мы сумеем справиться с этой шайкой, если они попытаются затеять что-нибудь по дороге, – подумал Уолли, – но на их место неминуемо придут другие. Сотни других… тысячи. А у нас меньше восьмидесяти человек для защиты миссии».

На пути к Каратиге Уолли пришло в голову, что, возможно, Аш в своем рассказе о ситуации в Кабуле и непрочности власти нового эмира не так сильно сгущал краски, как ему, Уолли, хотелось думать. Ибо если угрюмый сирдар с бегающими глазами, волкоподобный вождь гильзаев и одетый в обноски эскадрон являлись лучшими людьми, которых эмир мог прислать, чтобы встретить британскую миссию и проводить до Кабула в целости и сохранности, тогда, похоже, обстановка там действительно почти такая хаотичная, как описывал Аш. Коли так, значит он недооценил друга. Правда, сам он не поступил бы иначе, даже если бы принял на веру все до последнего слова, и Аш наверняка понимал это.

Сколь ни велика была бы опасность, он не согласился бы поменяться местами ни с кем на свете, и когда британские отряды, провожавшие миссию до границы, двинулись обратно, Уолли искренне посочувствовал им, ведь они покорно возвращались в Куррам и к своим служебным обязанностям в гарнизоне, тогда как он, Уолтер Гамильтон, едет навстречу приключениям, в легендарный город Кабул…

Афганская делегация разбила палатку на плоском участке земли у подножия Шутергарданского перевала, и здесь представитель эмира и вождь гильзаев устроили банкет для сэра Луи, генерала Робертса и пятидесяти британских офицеров, после которого хозяева и гости снова сели на лошадей и вместе направились к вершине, где на расстеленных на земле коврах состоялось чаепитие. Воздух на гребне перевала был прохладным и бодрящим, и панорама окрестных пиков и мирной Логарской долины далеко внизу могла поднять настроение любому, кроме самого закоренелого пессимиста. Но солнце уже спускалось к горизонту, и Хушдил-хан со своими гостями поспешил вперед и вниз, к афганскому лагерю, где после обмена любезностями и прощальными словами Робертс и его офицеры оставили миссию.

Неосведомленный сторонний наблюдатель, слушая веселые напутствия и пожелания всего доброго, не заподозрил бы ни одного из начальников в каких-либо тайных страхах, ибо Каваньяри уже давно вновь обрел спокойствие, на время покинувшее его при виде сороки. Оба, находясь в прекрасном расположении духа, выразили надежду увидеться зимой, обменялись рукопожатием и, пожелав друг другу удачи, разъехались в разные стороны.

Но они не проехали и пятидесяти ярдов, когда вдруг по какому-то внутреннему побуждению одновременно остановились, развернули лошадей и посмотрели друг на друга.

Уолли, машинально придержавший свою лошадь, увидел, как они обменялись долгим взглядом, а потом быстро поскакали вперед и молча еще раз пожали друг другу руки, прежде чем снова расстаться. Этот странный эпизод внушил молодому человеку безотчетную тревогу и значительно омрачил яркие впечатления восхитительного дня. И когда отряд стал лагерем на ночь у западного подножия перевала, Уолли лег спать с карабином под рукой и револьвером под подушкой – и спал отнюдь не крепко.

Через пять дней британскую миссию приняли в Кабуле с такими же почестями, какие в свое время были оказаны генералу Столетову и русскому дипломатическому представительству. Две торжественные процессии, вступавшие в столицу, различались лишь размерами (свита Столетова была значительно многочисленнее и внушительнее) да национальными гимнами, исполнявшимися в честь гостей.

Ни одна из них не вызвала удовольствия у населения. Но зрелище есть зрелище, и жители Кабула снова высыпали на улицы, чтобы насладиться бесплатным представлением и поглазеть на парадных слонов, враскачку проходящих мимо с новым иностранным посланником и его политическим советником в позолоченных паланкинах, да на следующий по пятам за ними военный эскорт, на сей раз совсем маленький: всего два сахиба и отряд из двадцати пяти кавалеристов.

Но что бы там ни думали в толпе, сэр Луи не имел поводов для критики. Солдаты афганских полков, выстроившиеся вдоль улиц и сдерживавшие напирающих зевак, отдавали проезжающему мимо них посланнику честь, пусть и неуклюже, а когда он въехал в Бала-Хиссар, гром военных оркестров, грянувших «Боже, храни королеву», почти потонул в грохоте пушек, произведших королевский салют. Это был в высшей степени удовлетворительный прием – триумфальное подтверждение правильности его политики и звездный час его жизни…

Пушки и оркестры, оживленная толпа, прыгающие, кричащие дети и любезность вельмож, высланных с роскошно убранными слонами, чтобы встретить посланника и проводить в афганскую столицу, – все укрепляло Каваньяри в уверенности, что он поступил абсолютно правильно, потребовав, чтобы эмир в точности выполнил условия Гандамакского договора и немедленно принял британскую миссию в Кабуле. Что ж, теперь миссия здесь, и начать работу явно будет легче, чем он предполагал. Как только он со своей свитой обоснуется на новом месте, то сразу же примется налаживать дружеские отношения с Якуб-ханом и завоевывать расположение его министров в качестве первого шага к установлению прочных и долговечных уз между Британией и Афганистаном. Все будет хорошо.

Посланник был не единственным, кого порадовал оказанный миссии прием и воодушевило хорошее настроение толпы.

Члены его свиты находились под таким же сильным впечатлением от происходящего, и Уолли, по дороге внимательно всматривавшийся в море лиц в надежде увидеть Аша, отмечал выражение этих лиц и думал: «Какой он все-таки паникер, старина Аш. Ох и посмеюсь же я над ним при встрече! Вся эта болтовня насчет кипящих здесь беспорядков и афганцев, ненавидящих нас лютой ненавистью и не допускающих даже мысли о любом иностранном присутствии в своей столице… Да стоит только посмотреть на этих славных малых, чтобы понять, что это неправда. Они похожи скорее на мальчишек на школьном пикнике, которые толпятся в очереди за кусочком торта». Сравнение было более удачным, чем он думал.

Население Кабула действительно, образно выражаясь, ждало торта, и если бы Уолли пришло в голову обернуться и посмотреть назад, он заметил бы, что возбужденное выражение на лицах зрителей сменяется недоверчивым и недоуменным, когда до них доходит, что британская миссия состоит всего из горстки мужчин. Они ожидали гораздо более внушительной и устрашающей демонстрации могущества от британского раджа и теперь чувствовали себя обманутыми. Но Уолли не додумался обернуться, и он нигде не увидел лица, которое искал.

Аша не было среди народа, собравшегося посмотреть на прибытие посланника и полномочного министра ее британского величества при дворе Кабула. Не желая попасться на глаза кому-нибудь из визитеров, кто может его узнать и, слишком явно отреагировав, привлечь к нему нежелательное внимание, он намеренно остался в стороне от происходящего и удовольствовался тем, что слушал с крыши дома Накшбанд-хана гром оркестров и грохот орудий, которыми приветствовали въезд посланника в ворота Шах-Шахи великой кабульской крепости Бала-Хиссар.

Звуки отчетливо слышались в недвижном воздухе, ибо дом сирдара находился недалеко от крепости, и Аш, как и Уолли, был приятно удивлен настроением толпы, протекавшей мимо, чтобы поглазеть на процессию. Однако сирдар, который вместе со своими домочадцами ходил посмотреть на прибытие миссии, возвратившись, сообщил, что малая численность и скромность посольства разочаровали кабульцев, ожидавших гораздо более пышного зрелища. Да, слоны были, но всего два, причем они принадлежали эмиру и их уже не раз видели в различных торжественных шествиях.

– К тому же, кроме Каваньяри-сахиба, там всего только три сахиба и не более восьмидесяти солдат из моего бывшего полка. Что это за посольство такое? Миссия рус-логов насчитывала намного больше людей. К тому же они были в богатых мехах, высоких кожаных сапогах и смушковых шапках, а на груди у солдат сверкали ряды серебряных патронов. Да, то было грандиозное представление. Но это… – Сирдар вытянул худую руку ладонью вниз, словно показывая что-то мелкое и незначительное, – это было жалкое зрелище. Сиркару следовало устроить представление попышнее. Многие зрители спрашивали, в состоянии ли правительство, неспособное прислать более внушительное посольство, выплатить солдатам эмира все, что им причитается, и если нет…

– Что такое? – резко перебил Аш. – Где вы это слышали?

– Я же сказал: в толпе возле ворот Шах-Шахи, куда я пошел посмотреть, как Каваньяри-сахиб с эскортом въезжает в Бала-Хиссар.

– Нет. Я имею в виду мнение, будто миссия должна выплатить армии задолженность по жалованью. Ни о чем таком в договоре не упоминалось.

– Неужели? Тогда могу лишь сказать, что многие здесь ожидают этого. Они говорят также, что Каваньяри-сахиб не только выплатит армии все сполна, но и положит конец воинской повинности и отменит непомерные налоги, которые давно лежат тяжким бременем на нашем народе. Что, это тоже неправда?

– По-видимому. Разве что существует некая тайная договоренность, в чем я сомневаюсь. Условия договора обнародованы, и единственная финансовая помощь, которая в нем упоминается, – это обещание правительства Индии выплачивать эмиру ежегодную субсидию в размере шестисот тысяч рупий.

– В таком случае, возможно, эмир потратит эти рупии на выплату жалованья солдатам, – сухо сказал сирдар. – Но вы не должны забывать: здесь мало кто слышал о договоре и почти никто не читал его. Вдобавок, как мы с вами знаем, половина Афганистана считает, что их соотечественники одержали великие победы в войне и заставили армии раджа отступить в Индию, оставив здесь многие тысячи мертвых, и если они верят в это, почему бы им не верить во все остальное? Возможно даже, эмир сам распустил такие слухи в надежде убедить своих подданных пропустить Каваньяри-сахиба со свитой в Кабул и не пытаться причинить зло гостям, ведь только дурак убивает человека, который платит. Могу сказать лишь одно: половина Кабула считает, что Каваньяри-сахиб явился сюда, чтобы купить для них все, что им нужно от эмира, будь то освобождение от налогов и воинской повинности или избавление от опустошительных набегов солдат, не получающих жалованья. Вот почему они смутились при виде его малочисленной свиты и сразу стали сомневаться, что он прибыл, нагруженный сокровищами.

Сообщенные сирдаром сведения стали неприятным сюрпризом для Аша, который впервые услышал такое, и он немедленно отправился в город, чтобы лично убедиться, насколько это соответствует действительности. Уже через полчаса он удостоверился в правдивости слухов, а если ему нужны были дополнительные причины для расстройства, то он получил их, вернувшись домой. Хозяин встретил его известием, что мунши Бахтияр-хан, исполнявший обязанности представителя британского правительства в Кабуле, скончался накануне.

– Согласно официальной версии, он умер от холеры, – сказал сирдар, – но я слышал другое. Один мой хороший знакомый сообщил мне по секрету, что мунши отравили, чтобы он не наболтал Каваньяри-сахибу лишнего. Я вполне допускаю это: несомненно, он мог рассказать сахибу очень и очень многое. Но теперь все, что он знал, покоится с ним в могиле. Он не ладил с покойным эмиром, и его назначение вызвало большое возмущение в Бала-Хиссаре. Но он был умен и хитер и завел здесь других друзей, кое-кто из которых шепотом утверждает, что Бахтияр-хана убили враги. Впрочем, вряд ли это дойдет до слуха сахибов.

Хватило и того, что это дошло до слуха Аша. На следующий день он сознательно нарушил свое обещание жене и подал прошение о приеме на должность, которую занимал в городе прежде, – на должность писца в штате мунши Наим-шаха, одного из многих мелких должностных лиц при дворе, жившего в самом Бала-Хиссаре.

– Это всего на несколько часов в день, ларла, – объяснил он, когда Анджали, побледнев, сказала, что он без всякой надобности кладет голову в пасть тигру. – Там я буду не в большей опасности, чем здесь, а возможно, даже в меньшей. Половине Кабула известно, что сирдар-сахиб – отставной офицер разведчиков, а потому люди, живущие у него в доме, вполне могут подпасть под подозрение. В Бала-Хиссаре меня хорошо знают как человека, который и раньше работал на мунши Наим-шаха, и никто не усомнится в моем праве находиться там. Кроме того, крепость похожа на огромный муравейник, и вряд ли кто-нибудь знает толком, сколько человек живет в ее стенах и сколько ежедневно приходит туда на службу, или с различными прошениями, или навестить родственников, или продать товар. Я буду всего лишь еще одним муравьем среди великого множества.

Но Анджали, которая всю весну и начало лета была очень счастлива в Кабуле, в последнее время почувствовала страх. Город и его окрестности, еще недавно казавшиеся ей столь дружелюбными и прекрасными, внезапно стали зловещими и угрожающими. Всю долину сотрясали подземные толчки, и хотя первый из них был едва ощутим, недавно произошли еще два гораздо более сильных, от которых высокий дом пугающе раскачивался. Кабульцы относились к частым землетрясениям как к чему-то совершенно естественному, но на Анджали подземные толчки неизменно наводили ужас. И теперь она не видела ничего утешительного и обнадеживающего, когда смотрела в выходящее на улицу окно.

Худые горбоносые афганцы с длинными космами и нечесаными бородами, с патронташами, мушкетами и тулварами нисколько не походили на мягких, дружелюбных безоружных людей из гулкотского детства. И даже несмотря на воспоминания о порочности и жестокости, царивших в Бхитхоре и воплощенных в образах Джану-рани и Нанду в Каридкоте, по сравнению с Кабулом эти два княжества казались Анджали мирными краями, где большинство людей жили спокойной и самой обычной жизнью, не тревожимые кровной местью, вооруженными восстаниями против правителей или братоубийственными племенными войнами, какие терзали эту страну. Самое название огромной горной гряды, ограничивающей «землю Каина» с севера, она стала воспринимать как угрозу, ибо «Гиндукуш» означает «Убийца индусов», а она является – являлась в прошлом – индуской.

Анджали знала: в доме сирдара крепкие стены и прочные двери и несколько окон, выходящих на узкую улицу, надежно защищены резными ставнями и железными решетками, но царящая снаружи атмосфера напряженности и опасности просачивалась в дом через все скважины и щели так же коварно, как всепроникающая пыль и тяжелые запахи города. И стоило только посмотреть с плоской глинобитной кровли или из окон верхних комнат, чтобы увидеть зловещую громаду Бала-Хиссара.

Огромная крепость нависала над домом сирдара, своими древними башнями и бесконечными парапетными стенками заслоняя утреннее солнце и не давая южному или восточному ветру охлаждать теснящиеся внизу дома. В последнее время, живя в тени этого сооружения, Анджали снова стала мучиться страхами, преследовавшими ее во время бегства из Бхитхора и еще много последующих дней. Но на сей раз источником и средоточием этих страхов был Бала-Хиссар, хотя она даже самой себе не могла объяснить, почему это так. От крепости словно исходили незримые токи зла, и мысль о муже, входящем в столь зловещее место, приводила в дрожь.

– Но зачем тебе вообще соваться туда? – умоляюще спросила Анджали, глядя на Аша потемневшими от ужаса глазами. – Что за необходимость такая, когда ты можешь узнать все, что тебе нужно, в городе? Ты обещаешь возвращаться каждый вечер, но вдруг в городе вспыхнет мятеж? Тогда обитатели Бала-Хиссара закроют ворота, и крепость станет ловушкой, из которой, возможно, тебе не удастся выбраться. О любимый мой, я боюсь… боюсь!

– Тебе нечего бояться, душа моя. Поверь мне, я буду там в безопасности, – сказал Аш, крепко обнимая жену и покачивая в объятиях. – Но если я хочу помочь своим друзьям, мне недостаточно слышать дикие истории, распространяемые по городу сплетниками, поскольку половина из них неправда. Я должен слышать также разговоры в самом дворце, разговоры людей, которые ежедневно видят эмира и его министров, и таким образом знать, что они говорят и думают и как намерены действовать. Четверо сахибов не узнают этого, никто им не скажет – кроме меня. Я здесь именно для этого. Но обещаю: я буду осторожен и не стану рисковать.

– Как ты можешь обещать, если наверняка понимаешь, что каждый раз, входя в ворота Бала-Хиссара, ты идешь навстречу опасности? – возразила Анджали. – Любимый мой, умоляю тебя…

Но Аш только помотал головой и поцелуями заставил жену замолчать, а оторвавшись от нее, отправился в Бала-Хиссар, где его рабочий кабинет выходил окнами на территорию резиденции, предоставленной в распоряжение британской миссии.

60

Древняя крепость эмиров Афганистана стояла на крутых склонах укрепленной горы Шир-Дарваза, возвышавшейся над городом и значительной частью Кабульской долины.

Крепость была обнесена длинной, беспорядочно выстроенной стеной высотой футов тридцать, с четырьмя главными воротами, которые располагались между высокими крепостными башнями и были увенчаны осыпающимися парапетами с бойницами. Внутри находились другие стены, одна из которых окружала дворец эмира в верхней части Бала-Хиссара. Еще выше был выстроен форт, а над ним еще одна стена поднималась спиралью по крутым склонам Шир-Дарвазы и тянулась по скалистому гребню, так что часовые в здешних блокгаузах видели широкое кольцо горных гряд, дворец и город внизу, панораму долины и широкую извилистую серебряную ленту реки Кабул.

Нижний Бала-Хиссар представлял собой настоящий город, тесно застроенный домами придворных, должностных лиц и всех, кто на них работал, со своими лавками и базарами. Именно в этой части крепости находилась резиденция. Из своего окна Аш видел все огороженное пространство: скопление складских сооружений и домиков для слуг, коновязи и конюшни в дальнем конце, над которыми высилась громада главного арсенала эмира. А прямо под ним размещались казармы – два стоящих параллельно друг другу здания, разделенные внутренним двором, куда с одной стороны вел длинный сводчатый проход, а с другой – прочная дверь.

Узкая улочка за той дверью отделяла казармы от самой резиденции, которая состояла из двух домов, расположенных по разным сторонам огороженного стеной двора площадью ярдов девяносто. В ближнем, более высоком доме поселились Уолли, секретарь Дженкинс и военный врач Келли, а сам посланник разместился в другом, двухэтажном здании, южная стена которого была частью наружной стены крепости, отвесно уходящей вниз к крепостному рву, и из окон открывался прекрасный вид на долину и далекие заснеженные горы.

Аш тоже имел возможность любоваться этим видом, поскольку не только дом посланника, но и здания на противоположной стороне огороженной территории стояли близко от тридцатифутовой крепостной стены, за которой простиралась долина с рекой, холмы и тянулись во весь окоем могучие гряды Гиндукуша. Но красота пейзажа не интересовала Аша: он сосредоточил свое внимание на огороженной территории внизу, где изредка мельком видел посланника и его приближенных, наблюдал за солдатами из эскорта, занятыми своими делами, внимательно следил за посетителями резиденции – и за передвижениями Уолли.

На Уолли, как и на Анджали, Бала-Хиссар произвел неблагоприятное впечатление, хотя и по другим причинам. Он не увидел здесь ничего зловещего, но нашел крепость прискорбно убогой. Знаменитая цитадель рисовалась в его воображении великолепной и внушительной (подобием Красного форта Шах-Джахана в Дели, только еще лучше, поскольку располагалась на высоком холме), и он был очень разочарован, обнаружив, что она представляет собой хаотичное скопление ветхих строений и зловонных улочек за рядами кривых и зачастую полуразрушенных стен, с вкраплениями пустырей, где ничего или почти ничего не росло.

Место, названное громким словом «резиденция», оказалось таким же неприглядным: ряд кирпичных зданий на обширном участке, с трех сторон ограниченном домами, построенными на поднимающемся откосе, а с четвертой – южной стеной крепости.

Там не было даже нормальных ворот, и от домов территорию резиденции отделяла лишь осыпающаяся глинобитная стена, через которую без труда перелез бы трехлетний ребенок, а это означало, что здесь неминуемо будут присутствовать посторонние. Любой, кому захочется, может беспрепятственно пройти сюда, чтобы поглазеть на солдат эскорта, поболтаться вокруг конюшен, наблюдая за тем, как кормят и чистят лошадей, и даже (если ворота в казармы открыты) посмотреть через длинный центральный двор на саму резиденцию.

– Честное слово, это сочетание аквариума и мышеловки, – заявил Уолли в первый день пребывания в Бала-Хиссаре, когда они с военным врачом обследовали место, где предстояло обосноваться британской миссии.

Он перевел критический взгляд на громаду арсенала, а оттуда – на ярусы афганских домов с плоскими кровлями, возвышающихся над территорией резиденции. За ними поднимались стены дворца, а дальше – укрепленные склоны Шир-Дарвазы…

– Черт, вы только посмотрите на это! – воскликнул потрясенный Уолли. – Мы живем как будто на арене Колизея, где все места заняты зрителями, которые глазеют на нас, следят за каждым нашим шагом и надеются увидеть нас поверженными во прах. Вдобавок им ничего не стоит зайти сюда, а вот нам отсюда не выйти, если они захотят нам помешать, черт бы их побрал! Брр! Прямо мурашки по коже. Нужно что-то предпринять.

– Что именно? – рассеянно осведомился доктор Келли, который оценивал обстановку с профессиональной точки зрения, отмечая водосточные канавы, смрадные запахи, водопровод и канализацию (вернее, отсутствие оных), направление господствующих ветров и источник воды, тогда как Уолли интересовал сугубо военный аспект ситуации.

– Ну, для начала привести место в обороноспособное состояние, – быстро сказал Уолли. – Построить надежную стену, преграждающую вход на территорию, с дверью, которую мы сможем закрывать на засов изнутри, предпочтительно железной. Возвести еще одну стену с этой стороны от сводчатого прохода, ведущего в казармы, и перекрыть оба конца улочки за ним, чтобы в случае заварухи никто не смог проникнуть в саму резиденцию, кроме как через казармы, или вообще на нашу территорию, коли мы закроем ворота. Если все оставить как есть, мы будем легкой добычей, если кто-то пожелает напасть на нас.

– Да брось, никто не собирается на нас нападать, – успокоительно произнес доктор. – Эмиру не нужна очередная война, а поскольку он понимает, что нападение на британскую миссию – самый верный и быстрый способ развязать таковую, то постарается оградить нас от неприятностей. Кроме того, он сам постоянно околачивается в Бала-Хиссаре, и, пока эмир здесь, он наш хозяин, а афганцы, скажу я тебе, чрезвычайно щепетильны в вопросе гостеприимства и обхождения с гостями, так что не волнуйся и успокойся. В любом случае ты мало что можешь сделать, ведь если все упомянутые тобой зрители – ребята в бельэтаже и на галерее – решат опустить большой палец вниз, они с легкостью перестреляют нас одного за другим.

– Именно об этом я и говорил, – напористо ответил Уолли. – Я сказал, что мы будем легкой добычей, а мне такая роль не по вкусу. По-моему, совершенно ни к чему вводить нехристей в искушение. Помнишь командира туземного полка, что стоял в Пешаваре пару лет назад?

– Ты имеешь в виду старого Франта Брамби? Да, смутно. Я думал, он умер.

– Так и есть. Он умер в мирное время, когда бригада находилась на маневрах близ границы. Пошел один прогуляться как-то вечером, наряженный в парадную форму с алым мундиром, потому что в тот день из Пешавара приехала какая-то «шишка», и стоял себе, любуясь пейзажем, как вдруг какой-то горец подстрелил его. Старейшины племени очень извинялись, но утверждали, что полковник-сахиб сам виноват, ибо представлял собой замечательную мишень и ввел в искушение какого-то там хана, который не смог удержаться, чтобы не выстрелить в него. Они не сомневались, что сахибы поймут: никакого злого умысла здесь не было. Verbum sap![59]

– Хм… – Доктор бросил взгляд на плоские крыши и маленькие, забранные решетками окна, выходящие на территорию британской миссии, и сказал: – Да, я тебя понимаю. Но мы в тупиковом положении, Уолли. Тебе остается лишь улыбнуться, смириться с ситуацией и положиться на ирландскую фортуну в надежде, что ни один стрелок не сочтет нас соблазнительной мишенью. Здесь мы ничего не можем поделать, ровным счетом ничего.

– Ну, это мы еще посмотрим, – бодро заявил Уолли.

В тот же вечер, когда посланник со своей свитой вернулся после первого официального визита во дворец, он поговорил об этом с Уильямом Дженкинсом, а позже и с самим сэром Луи, но остался разочарован ответами обоих: как и предсказывал Амброуз Келли, они ничего не могут поделать и делать не будут. По той простой причине, что отказаться от предоставленного им жилья будет крайне невежливо, а требовать укрепить территорию на случай нападения – значит оскорбить не только эмира, но и главнокомандующего афганской армией генерала Дауд-шаха и практически всех высокопоставленных должностных лиц в Кабуле.

Члены миссии не могут взять дело в свои руки и начать огораживать свою территорию или наскоро возводить оборонительные сооружения. Любая деятельность подобного рода заставила бы афганцев предположить, что они не доверяют своему хозяину и опасаются нападения, а это неминуемо обидит эмира и Дауд-шаха и вполне может навести на разные нехорошие мысли многих горожан, которые не сумеют сохранить доброе расположение к гостям.

– Как бы то ни было, – сказал сэр Луи, – не так уж и плохо, что резиденция открыта для доступа любого, кто пожелает явиться сюда. Чем больше у нас будет посетителей, тем лучше. Мы в первую очередь обязаны установить дружеские отношения с афганцами, и я не хочу никому давать от ворот поворот или принимать какие-либо меры, способные вызвать подозрение, что мы желаем преградить доступ в резиденцию и держать местных жителей на расстоянии вытянутой руки. На самом деле, как я только сейчас говорил эмиру…

Эмир принял британского посланника и его свиту с лестным радушием и всяческими проявлениями дружелюбия, своим видом и поведением выражая полную готовность выполнить любые требования гостей. Просьба сэра Луи дать членам миссии право принимать афганских должностных лиц и сирдаров была мгновенно удовлетворена, и сэр Луи вернулся в резиденцию в прекрасном расположении духа и продиктовал телеграмму вице-королю, гласившую: «Все хорошо. Разговаривал с эмиром и вручил подарки». После чего он сел писать первые отчеты из Кабула и той ночью лег спать в приподнятом настроении, уверенный, что все идет гладко и он блестяще справится со своим заданием в Афганистане.

Уолли, лежавший без сна в доме по другую сторону двора резиденции, был не столь доволен жизнью, поскольку обнаружил в своей кровати жильцов. У него и так сильно испортилось настроение, когда он увидел нацарапанные на стенах комнаты русские имена, напоминающие о том, что другая, конкурирующая миссия тоже гостила в резиденции, причем не очень давно. Но клопы – это уже слишком! Он страстно понадеялся, что его русский предшественник так же сильно страдал от знаков их внимания, и решил, что, если это лучшее жилье, какое эмир Афганистана смог предоставить высокопоставленным иностранным гостям, значит весь остальной Бала-Хиссар – настоящие трущобы.

Дом, в котором он находился, и другой, напротив, представляли собой неряшливые дощатые строения с оштукатуренными стенами, стоящие на деревянных столбах; дом посланника имел два этажа, а тот, где поселились три члена свиты и располагалась офицерская столовая, на один этаж больше. У обоих домов по афганскому обычаю были плоские кровли, куда вела лестница, но в отличие от одноэтажных зданий казарм ни на одной из них не было ничего похожего на ограждение, и Уолли решил, что на многих индийских базарах он видел гораздо лучшие здания.

В скором времени ему придется узнать, что большие каменные дома, высокие башни и мраморные минареты непригодны для местности, подверженной землетрясениям, и хотя сооружения из самана, дерева и штукатурки не отличаются великолепием, они гораздо безопаснее. Практически единственные каменные конструкции на территории миссии находились в большом одноэтажном казарменном блоке, где ряд каменных колонн поддерживал покатую крышу веранды и образовывал аркаду с одной и другой стороны длинного открытого двора, который отделял казармы мусульман от казарм сикхов. Здесь, несмотря на приказ Каваньяри, Уолли в конце концов удалось поставить вторую дверь в сводчатом проходе, ведущем во двор, – под тем предлогом, что с ней зимой в казармах будет теплее.

Сводчатый проход имел длину добрых десять футов и походил на миниатюрный тоннель, заканчивающийся портиком, налево и направо от которого две лестницы в толще стены вели на крышу. Во внутреннем конце этого тоннеля уже имелась массивная, окованная железом дверь, и теперь Уолли распорядился поставить наружную, прискорбно хлипкую, надо признаться, поскольку она была изготовлена из непросушенных досок. Но в случае чего она позволит обитателям казарм воспользоваться лестницами незаметно для наблюдателей снаружи.

На противоположном конце длинного двора находилась еще одна лестница, рядом с дверью, выходящей на узкую улочку, за которой располагалась резиденция. При любой атаке толща каменной стены со сводчатым проходом послужит столь же существенной защитой для казарм, какой послужат сами казармы для резиденции. Не то чтобы Уолли считал нападение вероятным, но он впервые единолично выполнял обязанности командира, а потому считал нужным принять все возможные меры предосторожности, хотя, спору нет, малочисленные. Но по крайней мере, он сделал хоть какие-то шаги в этом направлении.

Ему предстояло сделать ряд шагов и в другом направлении.

«Как только мы окажемся там, мы постараемся установить добрые отношения с местными жителями», – сказал он Ашу той ночью в Мардане. И теперь Уолли с энтузиазмом взялся за дело, организовав спортивные конные игры, требовавшие от участников хорошего владения искусством верховой езды, а потому наверняка представлявшие интерес для афганцев, которых он пригласил посостязаться с разведчиками в умении разрубать на скаку палаточные колышки и подвешенные лимоны, попадать копьем в кольцо и так далее и тому подобное. Все прочие не отставали от него в деле налаживания дружеских отношений: Амброуз Келли планировал организовать бесплатную медицинскую помощь населению, а посланник и его секретарь проводили дни за неофициальными беседами с эмиром, обсуждением различных вопросов с министрами и бесконечными разговорами с вельможами и чиновными лицами, которые являлись с официальными визитами.

Сэр Луи также поставил себе за правило ежедневно проезжать верхом по улицам Кабула, хотя одновременно издал указ, запрещающий членам миссии подниматься на крышу любого здания резиденции, и приказал натянуть над двором казарменного блока парусиновый навес – эти меры были призваны оградить впечатлительных соседей по Бала-Хиссару от неприятного лицезрения «иностранцев», наслаждающихся досугом.

«Это удивительная страна, – писал Уолли своему кузену, служащему в Индии, который прислал письмо с поздравлениями по поводу его награждения „Крестом Виктории“ и спрашивал, что представляет собой Афганистан. – Но о Кабуле такого не скажешь. Это захудалый, грязный город…»

В письме содержался веселый рассказ о пользующемся популярностью состязании, устроенном им накануне, и ни словом не упоминалось, что стоящие в городе гератские полки являются постоянным источником неприятностей. Но курьер, который отвез данное письмо в британский аванпост Али-Хель, куда направлялись все письма и телеграммы из миссии и в миссию, ранее уже отвез туда депешу от сэра Луи Каваньяри, гласившую: «Сегодня из нескольких источников я получил тревожные сообщения о мятежном поведении гератских полков, недавно сюда прибывших. В городе видели солдат, расхаживающих по улицам с обнаженными саблями и ведущих подстрекательские речи, направленные против эмира и его английских гостей, и мне настоятельно посоветовали пару дней не покидать территорию резиденции. Я попросил встречи с министром иностранных дел, но он с уверенностью заявил, что слухи преувеличены, и мы выехали в город, как обычно. Я не сомневаюсь, что в войсках растет недовольство в связи с задолженностями по жалованью и особенно в связи с воинской повинностью, но эмир и его министры уверены, что в состоянии справиться с ситуацией».

Депеша, отправленная на следующий день, была значительно короче: «Положение дел, о котором я доложил вчера, остается прежним, хотя атмосфера несколько разрядилась. Эмир выражает твердую уверенность в своей способности поддерживать дисциплину». Однако в своих дневниковых записях, которые сэр Луи делал каждый вечер и в конце недели отсылал вице-королю, он описал прибытие мятежно настроенных гератцев, шумно требующих выплаты жалованья и совершенно неуправляемых.

Министру иностранных дел эмира, думал сэр Луи, легко говорить, что этим людям выплатят сполна все жалованье в течение двух-трех дней, после чего они вернутся домой, или утверждать, что слухи об их беззакониях и грабежах сильно преувеличены и порождены выходками нескольких необузданных буянов. Но у сэра Луи имелись свои источники информации, и он получил несколько достоверных сообщений о поведении недовольных, число которых явно не ограничивалось несколькими необузданными буянами. Он также слышал, что войска категорически отказались возвращаться домой, покуда каждому человеку не выдадут на руки все задержанное жалованье до последней аны, но в государственной казне нет денег для таких выплат.

Однако Аш был прав, предполагая, что сэр Луи не сознает в полной мере опасности, грозящей ему и его миссии.

Посланник, безусловно, знал об обстановке в Кабуле, но отказывался относиться к этому слишком серьезно. Он предпочел принять на веру утверждение министра, что ситуация находится под контролем, и углубился в составление планов преобразования административной системы Афганистана и планов осенней поездки по стране с эмиром, вместо того чтобы сосредоточиться на гораздо более важной и неотложной проблеме – поиске способов и средств упрочить шаткую власть эмира перед мощной волной беззакония и насилия, которая уже захлестнула Кабульскую долину и грозила накрыть город и даже саму крепость.

– Он не знает, что здесь творится, – сказал Аш. – От него все скрывают. Его надо поставить в известность, и сделать это должны вы, сирдар-сахиб. К вам он прислушается, ведь вы были рисалдар-майором разведчиков. Я прошу вас отправиться в резиденцию и предупредить посланника.

Сирдар отправился в резиденцию, и сэр Луи внимательно выслушал его, а потом улыбнулся и беззаботно сказал:

– Все, что они могут, – это убить трех-четырех членов миссии, и наши смерти будут отомщены.

Узнав об этом, Аш пришел в ярость: он нисколько не сомневался, что в случае беды будут убиты не только члены миссии, но и весь эскорт, а также многочисленные слуги и попутчики, прибывшие с британским представительством в Кабул.

Аш не знал, что перед отъездом из Шимлы Каваньяри обмолвился о своей готовности умереть, если его смерть послужит к аннексии Афганистана, но тем не менее начал спрашивать себя, не помешался ли малость посланник и не мнит ли себя добровольной жертвой, принесенной на алтарь имперской экспансии. Подозрение было диким и почти сразу рассеялось. Однако в последующие дни оно возвращалось снова и снова, ибо временами Ашу казалось, что только этим может объясняться легкомысленное отношение посланника ко всем предостережениям.

Сирдар, обеспокоенный развязно-наглым поведением гератских полков и исполненный тревоги за безопасность своей семьи, посетил резиденцию вторично, чтобы поведать сэру Луи о вещах, которые самолично видел и слышал.

– Я говорю не с чужих слов, ваша честь, – сказал сирдар, – а рассказываю о том, что видел собственными глазами и слышал собственными ушами. Эти полки маршируют по улицам под музыку своих оркестров и со своими офицерами во главе, выкрикивая угрозы и гнусные оскорбления в адрес эмира и понося преданные правителю полки, набранные из кызылбашей. Они обвиняют их в трусости и подобострастной покорности неверным и глумятся над ними, обещая, что они, гератцы, покажут кызылбашийским рабам, как надо обходиться с чужеземцами. Вас, ваше превосходительство-сахиб, они тоже оскорбляют, называя по имени. Я сам слышал. Вам следует это знать, поскольку это предвещает беду и этому надо положить конец, пока не поздно.

– Но я все знаю, – ответил Каваньяри. – Как и его высочество эмир, который уже предупредил меня, чтобы я не выезжал в город, пока волнения не утихнут, а это, безусловно, произойдет в ближайшем времени. Что же касается гератцев, сирдар-сахиб, вам нечего их бояться. Собаки, которые лают, не кусаются.

– Сахиб, – серьезно сказал бывший рисалдар-майор, – эти собаки очень даже кусаются. И я, хорошо знающий свой народ, говорю вам: ситуация крайне опасная.

Сэр Луи нахмурился, недовольный скрытой в его словах критикой, но потом просветлел лицом, рассмеялся и сказал:

– А я еще раз повторяю вам, сирдар-сахиб: они могут убить только нас, и, случись такое, за нас жестоко отомстят.

Сирдар пожал плечами и сдался.

– Продолжать разговор не имело смысла, – сказал он Ашу. – Тем не менее, покинув его превосходительство, я увидел выходящего из двора Дженкинса-сахиба и попросил позволения поговорить с ним наедине. Мы прошли к конюшням, и я изложил те же самые факты, после чего он резко спросил: «Вы рассказали об этом Каваньяри-сахибу?» Когда я ответил утвердительно и сказал, какой ответ получил, он немного помолчал, а потом сказал: «Посланник-сахиб прав. Британское правительство не пострадает, если трех или четырех из нас убьют здесь». Ну что, скажите на милость, можно поделать с такими людьми? Я просто понапрасну потратил свое и их время. Совершенно ясно, что они не желают внимать предостережениям.

Немногим лучше Аш преуспел с Уолли, с которым сумел повидаться несколько раз и без особого труда, поскольку в связи с проводимой сэром Луи политикой гостеприимства и поощрения визитов в резиденции было всегда полно афганцев, чьи сопровождающие болтались в ожидании по территории миссии и вступали в разговоры со слугами резиденции и солдатами из эскорта. Поэтому Ашу не составляло труда смешаться с ними и передать Уолли записку с просьбой встретиться в каком-нибудь условленном месте, где они могли поговорить, не привлекая к себе внимания, а после первой встречи они придумали еще и простую систему условных знаков.

Но хотя Уолли всегда искренне радовался встречам с другом и с глубоким интересом выслушивал все, что он хотел сообщить, о попытке передать сэру Луи какие-либо сведения, полученные от Аша, никогда не было и речи. Командующий, с которым Аш обсуждал данный вопрос в Мардане, хорошо понимал, какими неприятностями это чревато, и, инструктируя Уолли перед отъездом, настойчиво подчеркнул, что у посланника будут собственные источники информации и выступать в качестве одного из них не входит в обязанности лейтенанта Гамильтона. Если когда-нибудь у лейтенанта появятся основания считать, что сэр Луи не осведомлен о каком-либо важном факте, известном ему самому от Аштона, он должен сообщить о нем секретарю и политическому советнику посланника Уильяму Дженкинсу, который и решит, передавать сведения или нет.

– На днях я так и сделал, – печально признался Уолли, – в первый и последний раз. Уилл меня отбрил. Сказал, что сэр Луи знает о положении дел в Кабуле гораздо больше меня, и предложил мне пойти поиграть с моими солдатами – или что-то в этом роде. И он прав, конечно.

Аш пожал плечами и нелюбезно сказал, что искренне на это надеется. Он томился тревогой и дурными предчувствиями – не только из-за нестабильной ситуации в городе и страхов за безопасность Уолли и эскорта, но еще и потому, что очень боялся за Джали. В городе началась холера. В Бала-Хиссаре и на тихой улочке, где стоял дом Накшбанд-хана, случаев заболевания еще не было, но холера свирепствовала в беднейших и самых густонаселенных кварталах Кабула, и настал день, когда Аш узнал от одного друга сирдара – влиятельного индуса, чей сын служил у брата эмира, Ибрагим-хана, – что она разразилась в недовольных полках.

Если бы Аш не знал достоверно, что половина Индии тоже страдает от эпидемии холеры, он бы немедленно увез Анджали из Кабула, без колебаний покинув Уолли и разведчиков. Однако он никуда не мог увезти жену с уверенностью, что там не существует угрозы заражения, а потому решил, что для нее будет безопаснее остаться в городе: если повезет, холера вообще не доберется до их квартала, а с наступлением осени эпидемия резко пойдет на спад. Но время было тревожное. Аш исхудал от нервного напряжения, и ему становилось все труднее разговаривать с Уолли об опасностях, грозящих миссии. Или рассиживать и обсуждать последнее творение сего неутомимого поэта, когда сердце гложет страх за Джали.

Посещение деревни Бемару, где разразилась Кабульская катастрофа 1841 года, вдохновило Уолли на исключительно скучную эпическую поэму, и Аш потерял драгоценный вечер, со все возрастающим унынием слушая Уолли, расхаживающего взад-вперед по комнате и декламирующего строки, которые только сам автор или его обожающая семья могли счесть настоящей поэзией:

Пред взором мысленным здесь восстают картины

Жестокого кровопролитья и – увы! —

Убийства подлого; и скорбные руины

Здесь сторожат могилы под ковром травы.

Солдаты Англии! Великие герои,

Которым выпал жребий столь ужасный,

Убитые Измены грязною рукою,

А не в сраженье честном…

Там было еще много чего в том же духе, и поэт, вложивший в сочинение много труда и оставшийся доволен результатом, заметно расстроился, когда по завершении декламации Аш всего лишь задумчиво заметил: как странно, что четверо европейцев в резиденции считают и называют себя англичанами, хотя один из них шотландец, двое – ирландцы, а четвертый – наполовину ирландец, наполовину француз. Это высказывание свидетельствовало, что он слушал невнимательно и пропустил самые восхитительные места поэмы.

И все же Уолли находил больше утешения, чем хотел признать, в том факте, что друг проводит значительную часть каждого дня в доме рядом с территорией миссии. Его согревала мысль, что стоит только бросить взгляд на определенное окно – и станет ясно, там он или нет, ибо каждое утро, приходя на работу, Аш выставлял дешевую бело-синюю глиняную вазу с букетом цветов или зеленых веток между центральными прутьями своего окна, чтобы дать понять, что он по-прежнему здесь и не покинул Кабул.

Впрочем, даже без поставляемой Ашем информации Уолли едва ли остался бы в неведении относительно неуклонного ухудшения ситуации в Кабуле. Он знал – не мог не знать, – что ни слуги, ни солдаты эскорта больше не выходят поодиночке или даже парами, чтобы вымыться или постирать свою одежду в реке, но предпочитают ходить группами, причем с оружием, и что даже мусульмане не осмеливаются выходить в город по одному, а для сикхов и индусов показаться на улицах так и вовсе значит распрощаться с жизнью, а потому они не покидают территорию миссии, кроме как по долгу службы. Но он не знал, что в одной несущественной области Аш уже принял меры к тому, чтобы хоть отчасти рассеять возрастающую враждебность к иностранцам.

Дело было незначительное и сопряженное с риском, какому Аш не имел права подвергать себя. Но оно возымело действие. Он принял участие в конноспортивных играх – на одолженной лошади, переодетый в гильзая – и победил в нескольких соревнованиях, к великому восторгу кабульцев, раздраженных блестящими выступлениями разведчиков и убежденных, что состязания устраиваются единственно с целью продемонстрировать превосходство армии сахибов над их собственной.

Мастерство Аша в данном виде спорта помогло частично восстановить равновесие. Но он не решился повторить эксперимент, хотя произносившиеся вполголоса замечания зрителей по-прежнему тревожили его, как и разговоры на базарах. Последние – до такой степени, что в конце концов он обратился к индусскому другу сирдара, который, по словам сирдара, досконально знал, что происходит в домах влиятельных особ, с просьбой отправиться в резиденцию и поговорить с сэром Луи Каваньяри о возрастающем недовольстве горожан присутствием иностранной миссии в Кабуле.

– До сих пор его превосходительство общался только с афганцами, – пояснил Аш. – А кто знает, сколько правды они говорят и не выгодно ли им поддерживать в нем уверенность, что все образуется? Но вы индус, и вдобавок ваш сын служит у родного брата эмира. Возможно, он прислушается к вам и, поверив вашим словам, примет меры к тому, чтобы защитить себя и своих людей.

– Какие меры? – скептически осведомился индус. – Здесь поможет лишь одна мера: прекратить деятельность миссии и немедленно вернуться в Индию. Хотя я не поручился бы, что миссия благополучно доберется туда, так как по пути на нее запросто могут напасть племена.

– Этого он никогда не сделает, – сказал Аш.

– Верно. Но больше-то он ничего не в силах сделать, поскольку наверняка понимает, что дома, где живут он и члены миссии, невозможно защитить в случае атаки. Если он не принимает всерьез предостережения и отвечает на них смелыми словами, может статься, он поступает так потому, что умен, а не потому, что слеп или глуп, как вы полагаете. Он знает, что все его высказывания передаются из уст в уста и самый факт, что они решительны и бесстрашны, вполне может заставить горячие головы призадуматься. Со стороны человека в его положении это разумно, а не глупо. Я уже заходил к нему прежде, но, если вы и сирдар-сахиб хотите, я, конечно же, схожу еще раз и попробую уведомить Каваньяри-сахиба о враждебном отношении местных жителей к миссии. Хотя мне кажется, он и без меня все знает.

Свое обещание индус выполнил в тот же день. Однако на сей раз он не сумел увидеться с британским посланником. Афганские стражники, по приказу эмира охранявшие вход на территорию резиденции, не только не пропустили его, но и осыпали оскорблениями и забросали камнями, когда он уходил.

– Они попали в меня несколько раз, – доложил индус, – и, увидев, как я покачнулся, расхохотались. Для человека вроде меня и для иностранцев любого вероисповедания оставаться здесь небезопасно. Думаю, мне пора на время покинуть Кабул и навестить родственников на юге.

Он категорически отказался предпринять еще одну попытку увидеться с сэром Луи и, верный своему слову, уехал из Кабула через несколько дней. Но рассказ друга о том, как обращались с ним афганские часовые, встревожил сирдара Накшбанд-хана так же сильно, как и Аша, и, хотя после первого своего визита в резиденцию сирдар зарекся соваться туда, он все-таки снова пошел.

Сэр Луи принял посетителя довольно любезно, но с самого начала дал понять, что полностью осведомлен о ситуации в Кабуле и не нуждается в дополнительной информации на сей счет. Он рад видеть бывшего рисалдар-майора, однако, к сожалению, слишком занят, чтобы тратить на сугубо дружеские визиты столько времени, сколько ему хотелось бы.

– Разумеется. Это понятно, – вежливо согласился сирдар. – Как понятно и то, что ваша честь располагает многочисленными источниками информации, а следовательно, знает многое о положении дел в городе. Хотя, видимо, не всё.

И он рассказал сэру Луи, как афганские стражники не пропустили и прогнали камнями и бранью известного и уважаемого индуса, явившегося в резиденцию, чтобы поговорить с ним.

Глаза сэра Луи сверкали, когда он слушал, и даже его роскошная черная борода, казалось, ощетинилась от ярости.

– Это неправда! – выпалил он. – Ваш человек лжет!

Но гнев посланника не испугал сирдара.

– Если хузур не верит мне, – спокойно ответил он, – пусть он спросит своих собственных слуг. Кое-кто из них видел, как индуса забрасывали камнями, и многие из разведчиков тоже. Хузуру надо только спросить, и тогда он поймет, что находится практически в тюрьме. Какой смысл оставаться здесь, если к нему не пускают людей, которые всего лишь хотят рассказать правду?

Предположение, что он ограничен в свободе действий, задело посланника за живое. Пьер Луи Каваньяри был человеком настолько гордым, что зачастую люди, не разделявшие его взглядов или получившие от него нагоняй, обвиняли его в невыносимом высокомерии. Безусловно, он держался высокого мнения о своих способностях и плохо воспринимал критику в свой адрес.

Рассказ Накшбанд-хана оскорблял не только служебное достоинство сэра Луи как представителя ее британского величества императрицы Индии, но и личную гордость, а потому он не пожелал поверить услышанному. Холодно пообещав расследовать дело и отпустив посетителя, он вызвал Уильяма Дженкинса и приказал немедленно выяснить, действительно ли кто-нибудь в резиденции своими глазами видел инцидент, описанный Накшбанд-ханом.

Уильям вернулся через пятнадцать минут. К сожалению, доложил он, такой эпизод действительно имел место. Это подтвердили несколько слуг, а также два косильщика и дюжина членов эскорта, в том числе джемадар Дживан Сингх из кавалерии разведчиков и хавилдар Хасан из пехоты.

– Почему мне не сообщили об этом раньше?! – осведомился Каваньяри, побелев от ярости. – Богом клянусь, я накажу этих людей! Им следовало немедленно доложить мне о случившемся, а если не мне, то Гамильтону, или Келли, или вам. А если молодой Гамильтон знал, но не передал мне… Скажите ему, что я хочу поговорить с ним сию же минуту.

– Он вряд ли сейчас здесь, сэр. По-моему, он уехал около часа назад.

– Тогда пришлите его ко мне, как только он вернется. Он не вправе тишком удирать из резиденции, не поставив меня в известность! Куда, черт возьми, он отправился?

– Понятия не имею, – бесстрастно сказал Уильям.

– А должны иметь! Я не хочу, чтобы мои офицеры покидали территорию резиденции, когда им вздумается! У них должно хватать ума не шататься по городу в такое время. Не то чтобы я считал…

Оставив фразу незаконченной, он резким жестом отпустил Уильяма, уселся в кресло и хмуро уставился в пустоту, яростно дергая себя за бороду.

Но Уолли не шатался по городу. Он поехал повидаться с Ашем, с которым договорился встретиться на склоне холма к югу от Кабула, где находится гробница императора Бабура. Сегодня, восемнадцатого августа, у Уолли был день рождения: ему исполнилось двадцать три года.

61

Могила Бабура – Бабура Тигра, который захватил «землю Каина» всего через несколько лет после открытия Америки Колумбом, а потом завоевал Индию и основал императорскую династию, просуществовавшую несколько веков и пребывавшую у власти еще на памяти Аша, – находилась в обнесенном стеной саду на склоне холма к юго-западу от Шир-Дарвазы.

Во времена Бабура это место называлось Сад ступеней, и он так любил здесь бывать, что завещал перевезти свое тело сюда для погребения, хотя умер далеко в Индии, в Агре. Его вдова Биби Мубарика приехала в Агру, забрала тело мужа и отвезла обратно в Кабул через перевалы.

В нынешние дни сад носил название Последний приют Бабура, и в него мало кто наведывался, ибо начался Рамадан, месяц поста. Но поскольку он считался парком для прогулок, никому не показалось бы странным, что молодой сахиб, командующий индийским эскортом иностранного посланника, решил посетить подобное историческое место и завязал разговор с одним из местных любителей достопримечательностей. На самом деле весь сад находился в полном распоряжении Аша и Уолли, так как, несмотря на духоту и обложенное небо, дождь еще не пролился, а знойный ветер, гнавший неповоротливые свинцовые облака над долиной, поднимал пыль и все благоразумные кабульцы сидели по домам.

Маленький ручеек в искусственном русле тек мимо древней мраморной плиты и развалин павильона, отмечавшего могилу великого завоевателя. Ветер усеивал воду опавшими листьями и крутил пыльные смерчи между деревьями, цветущими кустами и резными деревянными арками маленькой мемориальной мечети – непритязательного строения, столь же остро нуждавшегося в реставрации, как и гробница Бабура. В тот день там находился лишь один верующий, и только когда он поднялся на ноги и вышел, Уолли узнал в нем Аша.

– Что ты там делал? – спросил он, после того как они обменялись приветствиями.

– Молился о Тигре, – сказал Аш. – Мир праху его. Он был великим человеком. Недавно я перечитывал его мемуары, и мне приятно думать, что его останки покоятся под этой травой и что я могу сидеть рядом с ними и вспоминать о замечательной жизни, прожитой Бабуром, о вещах, которые он видел и делал, о возможностях, которыми воспользовался… Давай укроемся где-нибудь от ветра.

В саду находились и другие могилы, поскромнее. Над сухой травой поднимались традиционные мусульманские стелы из потрепанного непогодой мрамора или известняка; некоторые все еще стояли прямо, но большинство заваливалось в ту или другую сторону или лежало на земле. Аш прошагал мимо них и, на мгновение остановившись у гробницы Бабура, прошел к ровной площадке, защищенной от ветра кустами, и сел на пыльную траву, поджав ноги по-турецки.

– Поздравляю с днем рождения, Уолли, и желаю тебе долгих лет жизни!

– Так ты помнишь, – сказал Уолли, покраснев от удовольствия.

– Разумеется. Я даже приготовил тебе подарок.

Аш порылся за пазухой и вытащил маленькую бронзовую статуэтку коня – древнюю китайскую вещицу, которую он купил накануне на базаре, зная, что Уолли придет от нее в восторг. Так оно и случилось, но вот даритель остался недоволен, обнаружив, что лейтенант Гамильтон явился на встречу без сопровождения.

– Бога ради, Уолли! Ты в своем уме? Ты что, не взял с собой хотя бы саиса?

– Если ты имеешь в виду Хусейна, то нет. Не кипятись. Я дал ему выходной, а вместо него взял с собой одного из наших солдат, совара Таймаса. Ты его не знаешь, он вступил в полк уже после твоего отбытия. Отличный парень, смелости у него на шестерых хватит. Коте-дафадар говорит, что он настоящий шахзаде и потенциальный наследник престола Садозайской династии, и это, вероятно, правда. То, чего он не знает о Кабуле и кабульцах, и знать не стоит. Благодаря Таймасу нам удалось благополучно выскользнуть из Бала-Хиссара так, чтобы за нами не увязалась пара афганских солдат. Он ждет за оградой с лошадьми, и, если ему покажется подозрительным какой-нибудь человек, приближающийся к саду, будь уверен, он даст мне знать. Так что успокойся и прекрати кудахтать, точно старая курица.

– Я все равно скажу: ты должен был взять с собой по меньшей мере трех соваров. И саиса, – сердито сказал Аш. – Я бы в жизни не согласился встретиться с тобой, если бы знал, что у тебя хватит ума выехать из резиденции без надлежащей охраны. Бога ради, неужели никто из вас не понимает, что здесь творится?

– Негоже таким тоном разговаривать с человеком в день его рождения, – ухмыльнулся Уолли, нисколько не смутившись. – Конечно, мы понимаем, дурень ты этакий. К твоему сведению, мы не настолько глупы, как ты думаешь. На самом деле именно поэтому я явился сюда тайком, с одним только Таймасом, а не стал привлекать к себе внимание и возбуждать враждебные чувства в местных жителях, с шумом выезжая из резиденции в сопровождении вооруженной охраны.

– Ну ладно, допустим, – резко сказал Аш, все еще не оправившийся от потрясения. – Но насколько я понял, сам эмир посоветовал твоему начальнику на время воздержаться от прогулок по улицам.

– По улицам – да. Его милость, похоже, считает, что пока нам лучше не болтаться по городу. Но здесь нет никаких улиц, а от города досюда рукой подать. И вообще, откуда ты это знаешь? Я думал, этот совет был дан сэру Луи по секрету. Он явно не хотел бы, чтобы каждый встречный-поперечный знал о подобных вещах.

– Думаю, никто и не знает, – сказал Аш. – Мне сообщил об этом наш отставной офицер, рисалдар-майор Накшбанд-хан. Который, между прочим, получил данную информацию из первых рук – от самого сэра Луи.

– Ах вот как, – пробормотал Уолли, откидываясь на траву и закрывая глаза. – И вероятно, это ты прислал старого бездельника в резиденцию предупредить нас, что в городе полно грубых неотесанных парней из Герата и что, если мы не спрячемся в резиденции до их ухода, кое-кто из них может обозвать нас плохими словами или даже показать нам нос? Мне следовало сразу догадаться. Нет, не говори мне про свой служебный долг, я и без тебя все знаю. Но, черт возьми, сегодня мой день рождения! Нельзя ли на сей раз забыть о политической ситуации и делах разведки и для разнообразия поговорить на другие темы? Приятные темы…

Больше всего на свете Ашу хотелось именно этого, но он скрепя сердце произнес:

– Нет, Уолли, боюсь, нельзя. Мне надо сказать тебе несколько важных вещей. Во-первых, тебе придется прекратить состязания, которые ты устраиваешь между своими ребятами и афганцами.

Уолли резко сел и с негодованием уставился на друга:

– Прекратить? За каким чертом? Да афганцы от них в восторге! Они отличные наездники и с огромным удовольствием соревнуются с моими парнями. На игры всегда собираются толпы народа, и лучшего способа наладить с ними дружеские отношения не придумать.

– Мне ясно, почему ты так считаешь. Но ты не понимаешь, что творится у них в голове. Они смотрят на дело иначе, и игры вовсе не пробудили в них добрые чувства к нам, а, напротив, глубоко оскорбили. Дело в том, Уолли, что твои совары чертовски хороши в этом виде спорта, и кабульцы говорят, что ты устраиваешь состязания единственно с целью показать, как легко вы можете победить их, и что каждый раз, когда твои люди саблей рассекают пополам подвешенный лимон или острием копья расщепляют палаточный колышек, они демонстрируют, как будут рубить саблями и пронзать копьями своих врагов – иными словами, афганцев. Если бы ты постоял в толпе зрителей и послушал, о чем они говорят между собой, то оставил бы всякую болтовню о налаживании дружеских отношений с афганцами. В действительности все, что ты делаешь, раздражает их еще пуще прежнего, а видит бог, они и так достаточно раздражены.

– И даже более чем достаточно! – вспылил Уолли. – Так вот почему ты тогда нарядился как пугало и забрал все призы для команды соперников! Я все не мог понять, что за игру ты ведешь, и запросто мог бы…

Он осекся, не находя слов, и у Аша хватило такта принять пристыженный вид и сказать, словно защищаясь:

– Я сделал это не ради забавы, что бы ты ни думал. Я надеялся немного восстановить равновесие и разрядить обстановку. Но я не думал, что ты меня узнаешь.

– Не узнать тебя, когда мне известны все приемы верховой езды, которыми ты владеешь, и все твои… Силы небесные! Да ты сам сумасшедший, честное слово! Ты хоть представляешь, как сильно ты рисковал? Ладно еще, что я тебя узнал, но готов держать с тобой пари на свое годовое жалованье против гнилого апельсина, что к настоящему времени в эскорте не осталось ни одного джавана, который не знает, кто ты такой.

– Не стану с тобой спорить. – Аш криво улыбнулся. – Вероятно, они знают гораздо больше, чем ты думаешь. Но они умеют держать язык за зубами. Разве кто-нибудь из них, к примеру, докладывал тебе, что каждый раз, когда они выезжают за пределы крепости, кабульцы не только оскорбляют их самих, но и поносят самыми непотребными словами тебя, Келли, Дженкинса и особенно Каваньяри? Вижу, что не докладывали! И их нельзя винить. Им стыдно передавать то, что говорят про вас на базарах, – к несчастью для вас, потому что, если бы они открыли вам правду, вы бы кое-что уразумели.

– Боже, что за народ! – с отвращением воскликнул Уолли. – В конечном счете тот сикх знал, о чем говорил.

– Какой сикх?

– Да так, один хавилдар из Третьего сикхского полка, с которым я как-то разговорился, когда мы находились в Гандамаке. Он был страшно возмущен мирным договором и тем, что мы выводим армию из Афганистана, и, похоже, считал всех нас сумасшедшими. Он спросил, что же это за война такая, и сказал: «Сахиб, эти люди ненавидят вас, и вы одержали над ними победу. С такими шайтанами можно поступать только одним способом: стирать их в порошок». Наверное, так нам и следовало поступить.

– Наверное. Но сейчас об этом поздно говорить. Главное, о чем я хотел сказать, касается дела гораздо более важного, чем твои конноспортивные игры. Прежде я уже заводил с тобой речь на эту тему, но на сей раз, нравится тебе или нет, тебе придется обсудить вопрос с Дженкинсом. Как я говорил, эмир позволил распустить слухи, что миссия находится здесь единственно в качестве казначея и всеобщего благодетеля – иными словами, чтобы ее «выдоили», точно услужливую корову. Почти все верят, что это правда, а потому чем скорее сэр Луи убедит вице-короля согласиться на роль дойной коровы и прислать денег для выплаты задолженностей, тем лучше. Лишь так можно предотвратить мощный выброс кипящего негодования, которое ошпарит всех в пределах досягаемости. Как только этот голодный сброд из Герата получит жалованье, они покинут Кабул, а как только они уберутся, недовольные горожане поостынут и дадут эмиру возможность укрепить свою власть в стране и отчасти восстановить свой престиж. Я не говорю, что большое денежное вложение решит все проблемы этого бедняги, но оно, по крайней мере, послужит для него своего рода подпоркой и отсрочит момент, когда на него обрушится крыша… и на твою драгоценную миссию тоже.

Несколько мгновений Уолли молчал, а потом сердито сказал:

– Для этого потребуется чертова уйма денег, и я не возьму в толк, с какой стати нам выплачивать задержанное жалованье вооруженным силам страны, с которой мы воевали, – вражеской страны! Неужели ты не понимаешь? Ведь они требуют главным образом погашения задолженностей по жалованью, а значит, если у нас хватит ума расплатиться по предъявленному счету, получится, мы заплатим людям за то, что они сражались с нами? Заплатим за убийство Уиграма? И многих других наших товарищей? Нет, это ни в какие ворота не лезет! Это чудовищное предложение, и ты не можешь говорить серьезно.

– Но я говорю серьезно, Уолли. – Голос Аша был так же мрачен, как лицо, и в нем прозвучали нотки, в которых Уолли с неприятным удивлением опознал страх, настоящий страх. – Возможно, тебе это кажется чудовищным предложением, и я даже не уверен, что такая мера принесет сколько-нибудь долговременную пользу. Но это хотя бы устранит непосредственную угрозу и даст вашей миссии передышку. Это стоит сделать даже ради одного этого. Сейчас Каваньяри в первую очередь нужно время, а мне кажется, он его не получит, если только не купит.

– То есть ты предлагаешь, чтобы он вызвал этих мятежных дьяволов и вручил им…

– Нет. Я не предлагаю, чтобы он лично выдавал деньги гератским полкам, которые, кстати, не принимали участия в боевых действиях против нас и не верят, что мы выиграли хотя бы одно сражение. Но я готов поспорить, что он в состоянии заставить вице-короля прислать эмиру – и немедленно! – сумму, достаточную для погашения задолженности перед армией. Это даже можно расценивать не как подарок, а как часть обещанной по условиям мирного договора ежегодной субсидии, которая составляет шесть кроров. Черт возьми, Уолли, это шесть миллионов рупий! Даже малая доля этой суммы покроет все долги эмира перед войсками. Но если деньги не поступят в ближайшее время, очень скоро вся афганская армия окажется перед выбором: умереть от голода или пойти грабить. И поверь мне, они выберут последнее, как сделали гератцы. Как ты сам сделал бы на их месте!

– Это все замечательно, но…

– Здесь не может быть никаких «но». Голод толкает людей на самые дикие поступки, и я бы очень хотел сам поговорить с Каваньяри. Но я обещал командующему не лезть к нему со своими советами, потому что… Ладно, в любом случае, похоже, молодой Дженкинс – наша единственная надежда. В конце концов, он числится политическим советником. Тебе придется передать ему это – скажи, что говоришь со слов старого Накшбанд-хана… скажи что угодно. Но ради бога, вбей Дженкинсу в голову, что положение угрожающее и что если Каваньяри до сих пор не понимал этого, то должен понять сейчас. Ты же, Уолли, если в тебе есть хоть капля здравого смысла, прекратишь свои конноспортивные игры и предупредишь Розанчика, – (он имел в виду Амброуза Келли, которого товарищи по службе и друзья по понятным причинам называли Рози), – чтобы он отказался от своего благого намерения открыть бесплатную клинику. В городе уже говорят, что таким образом сахибы планируют отравить всех, у кого хватит ума туда обратиться.

– Да падет на них черное проклятие! – с чувством выдохнул Уолли. – Дьявол бы побрал этих бездельников: они с ним одной породы. Как подумаю обо всем, что мы собирались сделать – и сделаем, черт возьми! – чтобы помочь этим неблагодарным ублюдкам улучшить условия жизни и усовершенствовать законы, меня просто трясет от злости, честное слово!

Аш нахмурился и сурово заметил, что, возможно, они не хотят никакой помощи от иностранцев, кроме финансовой. Деньги, и только деньги могут помочь эмиру и его подданным и спасти иностранцев в резиденции от гибели.

– Если войскам выплатят жалованье, у вас еще останется шанс отделаться лишь разбитым носом да несколькими синяками. Но если нет – я не поставлю и ломаного гроша на то, что с миссией ничего не случится или что эмир останется у власти.

– Какой ты, право, веселый и жизнерадостный малый, – криво усмехнулся Уолли. – Очевидно, дальше ты мне скажешь, что все муллы в городе призывают правоверных к священной войне?

– Как ни странно, не призывают. Разве что несколько. Здесь в городе есть один пылкий джентльмен из Герата, очень громогласный, и такой же громогласный факир. Но в большинстве своем муллы настроены на удивление мирно и, похоже, всячески стараются разрядить накаленную обстановку. Жаль, эмир у них никудышный. Бедняге, конечно, нельзя не сочувствовать, но он во всем уступает своему отцу, который, видит бог, не представлял собой ничего интересного. Афганцам сейчас нужен сильный правитель: второй Дост Мухаммед.

– Или парень вроде вон того, – предположил Уолли, кивая в сторону гробницы Бабура.

– Тигр? Упаси боже! – с жаром воскликнул Аш. – Если бы он заправлял здесь делами, мы бы в жизни не продвинулись дальше Али-Масджида. Вот о ком тебе стоит написать поэму: «Ода мертвому императору. Hic jacet ecce Barbur, magnus Imperator. Fama semper vivat…[60] Да будет ему земля пухом».

Уолли рассмеялся и сказал, что попробует взяться за Бабура, когда закончит «Деревню Бемару», которая еще требовала отделки. О политической ситуации речи больше не заходило, и разговор перешел на более приятные темы: книги, лошади, общие друзья и перспектива шикара в холодный сезон.

– Помнишь Рождество, что мы провели в Морале? – спросил Уолли. – И вечер, когда мы подстрелили восемь чирков на двоих с одной попытки и семь из них упали в реку, и нам пришлось лезть за ними в воду, потому что наш шикари не умел плавать? А помнишь…

Внезапный сильный порыв ветра с воем пронесся сквозь кусты и поднял облако пыли, от которой Уолли закашлялся. К пыли примешивалось несколько дождевых капель, и он вскочил на ноги со словами:

– Черт! Кажется, дождь начинается. Благодарение небу! Хороший ливень нам на руку, если только он не смоет весь город с грязевым потоком. Ладно, мне надо идти. Пора возвращаться к служебным обязанностям, если я не хочу схлопотать нагоняй от своего уважаемого шефа. Увидимся на следующей неделе. А я тем временем поговорю с Уильямом и подумаю о том, чтобы прекратить спортивные состязания, хотя я подозреваю, ты преувеличиваешь, горе-утешитель ты этакий. Нет, не провожай меня до ворот: там меня ждет Таймас. Салам алейкум!

– И тебе того же, близорукое, ограниченное дитя ирландских болот. И ради бога, впредь не нарывайся на неприятности, разъезжая по окрестностям без охраны.

– «Горяч и безрассуден через меру», – с чувством продекламировал Уолли. – Ладно, прочь отсюда! Ты закоренелый пессимист, и я не знаю, как я вообще тебя терплю. – Он снова рассмеялся и пожал Ашу руку. – Успокойся: я буду осторожен, обещаю. В следующий раз притащу с собой отряд охраны, вооруженный до зубов. Тогда ты будешь доволен?

– Я не буду доволен, пока ты, Келли и остальные наши ребята не вернутся в Мардан, – ответил Аш с усталой улыбкой. – Но пока мне придется удовольствоваться вооруженным отрядом. Смотри же никуда не выезжай без него, невежественный ирландец.

– Даю слово, – весело пообещал Уолли. – Правда, мне и не представится такой возможности, коли твои мрачные прогнозы оправдаются. Ну да ладно. Как сказал бы Гулбаз, все во власти Божьей. Ave, Аш, morituri te salutant![61]

Он вскинул руку в римском приветствии и широким шагом двинулся прочь, распевая «Катлин Маворнин» громким мелодичным голосом, словно ничто на свете его не тревожило.

62

Если не считать нескольких коротких моросящих дождичков, собиравшаяся с полудня гроза разразилась только к закату, и Уолли вернулся в резиденцию лишь слегка забрызганный дождевыми каплями и в превосходном настроении. Но он мигом спустился с небес на землю, когда ему передали приказ немедленно явиться к Каваньяри.

Поскольку приказ был отдан более двух часов назад, Уолли встретил у начальника отнюдь не сердечный прием. Сэр Луи претерпел жестокий удар по самолюбию и до сих пор кипел гневом и винил всех, кто был свидетелем дурного обращения афганских часовых с индусом, но не сообщил о случившемся. В частности, командира эскорта, который по роду своих обязанностей должен был знать об инциденте и немедленно доложить о нем либо самому посланнику, либо секретарю Дженкинсу.

Если молодой Уолтер знал, но промолчал, ей-богу, он выскажет мальчишке все, что думает. А если не знал, тоже плохо. Индийские офицеры обязаны были сообщить своему командиру об оскорбительном обхождении афганцев с индусским джентльменом, который всего лишь пришел засвидетельствовать свое почтение британскому посланнику. Скольких еще людей они не пропустили к нему? Единственный ли это посетитель, прогнанный прочь, или просто последний из многих?

Сэр Луи сразу же потребовал ответа на эти вопросы, и факт отсутствия лейтенанта Гамильтона на территории миссии нисколько не улучшил его настроения. Уолли, никогда прежде не видевший своего героя в настоящем гневе и считавший его человеком, способным сохранять самообладание в любых обстоятельствах, уже через несколько минут после возвращения в резиденцию понял, что заблуждался.

Посланник дал выход долго сдерживаемому гневу, и военный атташе получил от него не нагоняй, о котором недавно столь беспечно упомянул в разговоре с другом, а холодную, яростную головомойку страшной силы. На Уолли обрушился град вопросов. Получив наконец возможность заговорить, он заявил о полной своей неосведомленности относительно случая с индусом, пообещал сурово отчитать подчиненных, видевших происшествие, но не доложивших о нем, и высказал предположение, что они молчали лишь из уважения к сэру Луи, поскольку подобные действия афганцев навлекают на посланника и всех членов миссии большой позор, а любые разговоры об этом, унизительные для сахибов, навлекают на них даже еще больший позор. Но он, безусловно, поговорит с ними и объяснит, что о любых инцидентах такого рода впредь следует немедленно докладывать.

– В этом нет необходимости, – холодно сказал сэр Луи. – Я позабочусь о том, чтобы подобное не повторилось. Вы сейчас пойдете к афганским стражникам и скажете, что я больше не нуждаюсь в их услугах, что они освобождены от своих обязанностей и должны немедленно уйти. Сделайте это, пожалуйста. И поставьте при входе двойную охрану из своих собственных людей. А теперь пришлите ко мне Дженкинса.

Коротким кивком он отпустил Уолли, который молодцевато отдал честь и удалился, испытывая странное ощущение, будто колени у него каучуковые и вообще его только что переехало поездом. Пот, градом катившийся у него по лицу и шее, объяснялся отнюдь не жарой. Он тщательно вытер пот платком, глубоко вздохнул, встряхнулся, точно выходящий из воды пес, и отправился искать Уильяма и выдворять прочь афганский караул.

Начальник караула усомнился в праве Уолли отдавать подобные приказы, заявив, что его люди поставлены здесь эмиром для защиты иностранцев. Но Уолли превосходно владел пушту (стараниями Аша) и, еще не оправившись после устроенного начальником разноса, не собирался терпеть всякие афганские штучки. Как Каваньяри обрушил на голову Уолли свой накопленный гнев, так и Уолли дал выход своим чувствам, сообщив афганцам, куда они могут идти и почему. Они не стали задерживаться.

Покончив с этим, он сурово поговорил со своими джаванами о том, как глупо хранить молчание, если они видят наглые выходки, навлекающие позор на них самих и на всю британскую миссию. Но полученные ответы потрясли Уолли, ибо подтвердили все, что говорил Аш об оскорбительном обращении местных жителей со всеми солдатами и слугами из резиденции, отваживающимися появляться в городе, и о причине, почему это скрывается от сахибов.

– Нам стыдно повторять вам такие вещи, – объяснил джемадар Дживан Сингх, выступая от лица всего эскорта.

А позже собственный носильщик Уолли, толстый Пир Бакш, повторил слово в слово то же самое от имени всех слуг, сопровождающих британскую миссию в Кабул.

– Полагаю, шеф знает о творящихся здесь делах, – беспокойно предположил Уолли, обсуждая вопрос с доктором Келли позже вечером, когда давно собиравшаяся гроза вовсю бушевала над Кабулом. – Я имею в виду… ну, что афганцы настроены против нас, то есть против миссии, и поднимают шум по всему Кабулу и окрестностям.

Доктор приподнял брови и спокойно произнес:

– Разумеется, знает. У него повсюду шпионы. Не будь ребенком.

– Но он ведь не знал, что афганские часовые не пропускают к нему людей, – с тревогой произнес Уолли. – Никто из нас не знал до сего дня. То есть никто из нас четверых, потому что всем остальным известно, что творится у наших ворот и под самым нашим носом. А ты знал, что любого из наших ребят, выходящего в город, кабульцы осыпают оскорблениями? Я вот не знал, и это заставляет меня задуматься о том, сколь многое скрывают от нас наши люди и насколько правдивы слухи, доходящие до нас. Или слышит ли шеф хотя бы половину из них. Как по-твоему, он знает?

– Будь уверен, знает, – настойчиво сказал Рози. – Он всегда в курсе всех дел и всегда начеку. Так что насчет него не волнуйся. Он парень не промах.

– Черт тебя побери, Рози, я не волнуюсь! – возмутился Уолли, краснея до корней волос. – И не паникую. Но… но я только сегодня узнал, что местные жители считают, будто мои конноспортивные игры устраиваются единственно с целью показать, что войска раджа могут вышибить из них дух одной левой, – и они, естественно, негодуют.

– Бедные глупцы, – бесстрастно заметил Рози. – Кто тебе это сказал?

– О… один мой знакомый.

– Не стоит верить каждому болтуну. Скорее всего, твой замечательный друг случайно услышал ворчание какого-нибудь недовольного участника соревнований, который выставил себя на посмешище, промахнувшись мимо цели, и поносил разведчиков со зла и из старой доброй зависти.

– По правде говоря, – признался Уолли, – я и сам поначалу так подумал. Но потом, когда узнал о разных других вещах, я переменил мнение, потому что… Он, этот парень, много чего мне рассказал, и он говорил правду. И он сказал еще одну вещь, очень похожую на правду. Он сказал, тебе нужно отказаться от мысли открыть бесплатную клинику для лечения кабульцев, так как в городе уже говорят, что все это устраивается для того лишь, чтобы убить как можно больше людей, давая им яд вместо лекарств.

– Да что за… – возмущенно начал доктор, а потом расхохотался. – Вздор, дорогой мой, вздор! Честное слово, в жизни не слышал подобной чепухи. Так и передай своему другу и от моего имени посоветуй ему заткнуться и помалкивать. Ясное дело, парень просто морочил тебе голову или пытался нагнать на тебя страху. Даже самый фанатичный дикарь, ненавидящий неверных, не может быть настолько тупоумным, чтобы заподозрить нас в таком откровенно идиотском намерении. Они же не напрочь лишены здравого смысла.

Но Уолли продолжал хмуриться. Он снова заговорил приглушенным голосом, едва слышным сквозь шум ветра и дождя, словно размышлял вслух:

– Но он был прав насчет… всего остального. И… и они действительно фанатичные дикари. И они действительно ненавидят нас, по-настоящему ненавидят…

– Ну довольно! Ты делаешь из мухи слона – вот чем ты занимаешься.

Амброуз Келли укоризненно погрозил пальцем молодому командиру эскорта. Давая понять, что разговор на эту тему закончен, он достал старую жестянку с табаком и принялся выколачивать и заново набивать свою трубку. Уолли сконфуженно рассмеялся, откинулся на спинку скрипучего тростникового кресла и почувствовал, как накопившееся за несколько последних часов нервное напряжение отпускает и мышцы расслабляются под благотворным влиянием оптимизма Рози и от умиротворяющего зрелища струй табачного дыма, плавающего на сквозняке.

За закрытыми ставнями сверкали молнии, в горах гремел гром. Дождь и ветер сотрясали стены хлипкого дощатого дома, и из соседней комнаты слышался звонкий стук капель, падающих в жестяной таз, подставленный одним из слуг доктора под место протечки в потолке. Язычки пламени в двух керосиновых лампах колебались и трепетали на сквозняке, которым тянуло от расхлябанных дверей и оконных рам. Уолли глядел на огонь из-под полуприкрытых век, блаженно прислушивался к шуму дождя и думал о том, что сказал немногим раньше Уильям Дженкинс по поводу не получающих жалованья войск и предложения немедленно расплатиться с ними или хотя бы пообещать, что правительство Индии возьмет на себя труд выплатить им все сполна.

Уильям согласился, что на такую меру, вероятно, придется пойти, и по секрету сказал, что вице-король изъявил готовность сделать это.

– Все будет хорошо, дружище. Вот увидишь. Шеф в курсе практически всех событий, происходящих в Кабуле, и он уже давно все обдумал и решил, как нужно разобраться с данной проблемой, можешь мне поверить.

Убежденность Уильяма в том, что посланник осведомлен об обстановке в Кабуле, была оправданной, однако для уверенности в намерениях начальника он имел куда меньше оснований.

Сэр Луи, безусловно, был очень хорошо информирован, и дневниковые записи, которые он отсылал в Шимлу в конце каждой недели, открыли бы глаза любому, кто считал самонадеянное поведение посланника следствием того, что ему неизвестно о беспорядках в столице эмира. Он сам и через него лорд Литтон знали о ситуации в городе, но оба относились к ней недостаточно серьезно. Лорд Литтон так мало был этим обеспокоен, что прождал целых десять дней, прежде чем отправил доклад сэра Луи о поведении мятежных гератцев государственному секретарю, словно очередной несущественный отчет, который нужно зарегистрировать и забыть.

Сам же сэр Луи – хотя он давно узнал и немедленно сообщил вице-королю, что кабульцы, среди всего прочего, ожидают от него выплаты задержанного жалованья афганской армии, – не предпринял никаких попыток решить данную проблему, даже когда получил телеграмму от вице-короля с предложением оказать финансовую поддержку эмиру, если деньги помогут его высочеству выйти из нынешнего затруднительного положения.

Предложение было не вполне альтруистическим (лорд Литтон указал, что, если оно будет принято, правительство Индии получит полезный рычаг для проведения определенных административных реформ, против которых эмир может возражать), но, по крайней мере, оно поступило. Деньги, в которых Аш видел единственное решение проблемы мятежных гератцев, возбуждающих враждебные настроения в Кабуле, имелись в наличии, и оставалось только обратиться за ними. Однако сэр Луи не воспользовался предоставленной возможностью – вероятно, потому, что ему, как и Уолли, была отвратительна сама мысль о выплате жалованья армии, совсем недавно воевавшей с Британской империей.

Он не объяснил своих мотивов даже Уильяму, расшифровывавшему всю личную корреспонденцию посланника. Подобное бездействие обеспокоило преданного секретаря, поскольку Уильяму предложение вице-короля казалось поистине даром богов – быстрым и легким способом выйти из чрезвычайно сложной ситуации и блестящим решением самой острой из проблем, мучащих встревоженного эмира, не говоря уже о его встревоженной столице.

Уильяму никогда не приходило в голову, что посланник смотрит на это предложение с другой точки зрения. Но август шел, а сэр Луи все не обращался за деньгами и даже не пытался обсудить такую возможность, хотя каждый день приносил новые свидетельства, что страсти в городе быстро накаляются и теперь недовольство нарастает среди полков в самом Бала-Хиссаре.

Последнее было всего лишь слухами, дошедшими до Уильяма через Уолтера Гамильтона, однако он не мог не думать о том, насколько они правдивы. Возможно ли, что полки, стоящие в Бала-Хиссаре, заслуживают не больше доверия, чем гератцы? А коли так, не ведет ли эмир двойную игру? Конечно же, он страшно рассердился из-за истории с часовыми, забросавшими камнями индуса, но рассердился не на часовых. Его гнев был направлен на сэра Луи, осмелившегося их прогнать и отказавшегося принять обратно, и на лейтенанта Гамильтона, выполнившего приказ сэра Луи.

Действительно ли эмир собирается отправиться в осеннюю поездку по своим северным границам с сэром Луи, оставив столицу во власти мятежных голодных полков и плетущих интриги министров? Сэр Луи явно в этом не сомневался и говорил о поездке как о принятом факте.

Более преданного и восхищенного сторонника, чем Уильям Дженкинс, было трудно найти. Но по мере того как лето близилось к концу, Уильям все чаще – особенно бессонными ночами – чувствовал булавочные уколы неуверенности и невольно задавался вопросом: неужели внезапное повышение в должности так пагубно сказалось на рассудительности Луи Каваньяри, что он теперь не замечает многих вещей, которые прежде не ускользнули бы от его внимания?

Преданный секретарь посланника и под самыми страшными пытками не признался бы в подобных подозрениях, но его все сильнее озадачивала решимость шефа не обращать внимания на вещи, ставшие ясными для всех прочих в миссии и совершенно очевидными для многих сторонних лиц, если судить по предостережениям таких посетителей, как сирдар Накшбанд-хан. Но дни текли, не принося никаких свидетельств того, что напряженность в городе ослабевает, а сэр Луи по-прежнему продолжал вынашивать идеи преобразования административной системы, строить планы предстоящей поездки по стране и охоты на куропаток на чармане (невозделанных пастбищных территориях в долине) и, невзирая на предупреждение эмира, ежедневно выезжать с афганской охраной в Кабул.

Уильям не понимал его. Он хорошо знал, что шеф относится к человеческой глупости без всякого снисхождения и склонен презирать людей незначительных. Это было у него в характере, и Уильям однажды слышал, как кто-то на званом обеде в Шимле говорил, что Каваньяри легко представить на месте графа д’Отроша, который в битве при Фонтенуа крикнул стоящим напротив британским войскам: «Господа англичане, мы предоставляем эту честь вам!»

Тогда Уильям рассмеялся и согласился – и, как следствие, проникся еще большим уважением к Пьеру Луи Каваньяри. Но теперь он вспомнил, чем закончился упомянутый известный эпизод, и ему стало совсем не смешно. В ответ на те высокопарные слова британцы выстрелили первыми, и смертоносный залп уничтожил неподвижно стоявших на месте французских гвардейцев, сильно разредив их ряды, убив или ранив всех офицеров и обратив в бегство уцелевшее войско, оставшееся без командиров.

«Тот парень в Шимле был прав, – подумал Уильям. – Луи Каваньяри вполне способен на аналогичный жест. Такой он человек. Смелый, гордый, фанатичный и в высшей степени самоуверенный…»

Только на прошлой неделе в городе произошел безобразный инцидент, ставший результатом ссоры между какой-то женщиной и четырьмя соварами из разведчиков. Совары подверглись нападению и чудом унесли ноги, после чего сэр Луи приказал молодому Гамильтону позаботиться о том, чтобы его люди не совались в город, пока страсти не остынут. Но через несколько дней его собственный ординарец, афридий Амал Дин, прослуживший у него много лет, тоже ввязался в драку, на сей раз с группой афганских солдат. Бесстрашный Амал Дин, взбешенный несколькими оскорбительными высказываниями по адресу своего сахиба, набросился на обидчиков и как следует отделал их. Официальная жалоба от имени пострадавших солдат была подана сэру Луи, который самым холодным образом выразил сожаление, а затем наградил Амал Дина – и дал знать о таком своем поступке.

«От этого его популярность среди афганцев ничуть не вырастет, – мрачно размышлял Уильям вечером того же дня, работая над официальной корреспонденцией в кабинете посланника. – Но разве его это волнует? Да нисколько!» Уильям уставился невидящим взглядом в стену напротив и подумал о местных женщинах, которых солдаты продолжали тайком проводить на территорию миссии, несмотря на частые предупреждения не делать этого. Это тоже неминуемо закончится бедой, но как положить этому конец – непонятно. Он снова принялся писать, обнаружил, что чернила на пере высохли, обмакнул его в чернильницу и продолжил работу…

Через двор от него, в офицерской столовой, Уолли тоже писал, ибо почтовый курьер с корреспонденцией из резиденции выезжал в Али-Хель на рассвете и все желавшие отправить с ним свои послания знали, что письма надо вручить главному чупрасси сегодня вечером.

Закончив последнее из писем, Уолли достал чистовую копию поэмы «Деревня Бемару», которую собирался вложить в письмо к родителям. Он считал ее одним из лучших своих сочинений и, хотя провел полдня, шлифуя строки, не устоял против искушения еще раз перечитать окончательный вариант, прежде чем запечатать в конверт. Да, очень даже ничего, решил он не без самодовольства: «Вы бились до последней капли крови, как подобает Англии сынам… Поднесь ваш бывший враг от ужаса трепещет…»

Аш критически выскажется по поводу «поднесь», но ведь Аш не поэт и не понимает, что невозможно выдержать стихотворный размер, не прибегая к вполне допустимым коротким архаичным словам вроде «длань», «перст», «кабы». «Возобладала бы печаль, кабы не гордость». Не совсем довольный строкой, Уолли нахмурился, кусая ручку, но не придумал другого варианта. В любом случае даже Аш наверняка согласится, что концовка весьма недурна:

И Англия в сраженьях исполнялась сил,

Увита лаврами со скорбных сих могил,

И воссияла наконец во блеске славы,

Поскольку с ней был Бог, за нею было право.

Да, это то, что надо! Уолли прочитал несколько последних строк вслух, размахивая в такт ручкой на манер дирижера, и уже дошел до слова «поскольку», но тут дирижерская палочка дрогнула и замерла в воздухе. Уолли вдруг пришло в голову, что Ашу не понравится настроение заключительной фразы.

Аш никогда не скрывал своих взглядов на политику Англии в отношении Афганистана и свободно выражал их в обществе Уолли, называя эту политику несправедливой и неоправданной. А потому он не согласится, что «с ней был Бог, за нею было право». По мнению Аша, Англия не имела никакого права вмешиваться в дела Афганистана, не говоря уже о том, чтобы нападать на него, и он, несомненно, скажет, что Бог – или Аллах – по праву должен быть на стороне афганцев. Он скажет…

«Да черт с ним, с Ашем!» – раздраженно подумал Уолли.

Он вложил поэму в письмо, запечатал и надписал конверт и положил его на поднос с исходящей корреспонденцией, после чего пошел переодеться к ужину.

Сэр Луи Каваньяри тоже провел заключительную часть дня и почти весь вечер за письменным столом, пополняя свои дневниковые записи последними данными и составляя письма и телеграммы для отправки в Али-Хель. В последнее время он чувствовал себя гораздо спокойнее, ибо внезапная смерть от холеры сразу ста пятидесяти гератцев за одну ночь, несмотря на весь ужас произошедшего, оказалась событием из разряда «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Гератские полки, ввергнутые в панику неожиданной потерей такого количества своих товарищей, согласились вернуться домой, получив лишь часть причитающегося им жалованья плюс сорок дней отпуска. Они спешно явились в Бала-Хиссар сдать оружие и, даже не дожидаясь своих свидетельств об увольнении, выступили походным порядком из города, осыпая угрозами и оскорблениями главнокомандующего, генерала Дауд-шаха, наблюдавшего за уходом войск.

С точки зрения сэра Луи, это было как нельзя кстати. Гератцы причиняли много головной боли, и с каждым днем ему становилось все труднее держаться самоуверенно и делать вид, будто недисциплинированное поведение мятежного сброда является для него чем-то абсолютно несущественным, а не постоянным источником тревоги. Правда, он ни разу не испытал ни малейшего страха перед недовольными гератскими полками, которых считал всего лишь сборищем хулиганов.

Тем не менее сэр Луи вздохнул с облегчением, когда узнал, что большинство гератцев получили часть жалованья (он и не сомневался, что деньги найдутся, как только эмир и министры поймут, что иного способа избавиться от опасных смутьянов нет), сдали оружие и покинули город. Каваньяри ясно сознавал, что причиной массового ухода войск стал скорее страх холеры, нежели деньги и что ушли не все гератские полки – несколько по-прежнему стояли лагерем за пределами города, и из них набрали стражу для охраны арсенала, что в данной ситуации представлялось не очень разумным. Но эмир заверил, что люди отобраны самым тщательным образом и относятся к нему благожелательно, из чего сэр Луи заключил, что им, по всей видимости, заплатили.

В Кабуле остались Ардальский полк из Туркестана и три охранных полка, которые тоже много месяцев не получали жалованья. Они также требовали денег, но не обнаруживали склонности подражать прискорбному поведению гератцев. А поскольку генерал Дауд-шах пообещал им выплатить все сполна в начале сентября, если они немного потерпят, сэр Луи имел основания смотреть в будущее с оптимизмом.

Плохо, что в этом году Рамадан, месяц мусульманского поста, начался в середине августа, в самую жару: во время Рамадана правоверным нельзя ни есть, ни пить от рассвета до заката, а люди, постящиеся весь день и изнывающие от жажды, легко теряют самообладание. Но август скоро закончится, а с ним и длинное, насыщенное событиями лето, видевшее превращение простого майора Каваньяри в его превосходительство сэра Луи Каваньяри, кавалера ордена Звезды Индии 3-й степени, посланника и полномочного министра. Еще неделя – и наступит сентябрь.

Сэр Луи с нетерпением ждал осени. Он слышал, что это лучшее время года в Кабуле – не такое прекрасное, как весна, когда цветут миндальные деревья и долина одета белой пеной яблоневого цвета, но по-своему живописное: тополя, фруктовые и ореховые деревья, виноградные лозы, ивы пылают золотым, оранжевым и алым, снеговая граница сползает ниже по горным склонам, и тысячи птиц возвращаются из тундры, простирающейся далеко за могучими хребтами Гиндукуша. Прилавки на кабульских базарах будут завалены яблоками, виноградом, кукурузными початками и стручковым перцем, а на невозделанных пастбищных землях и горных склонах будет полно бекасов, куропаток и перепелов. И страсти тоже поостынут с наступлением прохладной погоды.

Посланник улыбнулся, задумчиво рассматривая сегодняшнюю запись в дневнике, а потом положил ручку, встал, подошел к окну, выходящему на юг, на темнеющую равнину, и устремил взгляд на далекие снежные пики, совсем недавно ярко-розовые в последних лучах заката, а теперь серебряные в свете блистающего звездами неба.

После грозы, разразившейся на прошлой неделе, несколько дней нещадно палило солнце и дул яростный ветер, который высушил все лужи и окутал долину пыльной пеленой. Но вчера снова прошел дождь, не ливневый, как раньше, а легкий – последние иссякающие слезы муссона, – и воздух стал чистым и свежим.

Ночь была полна звуков: после дневного воздержания весь Кабул, освобожденный от поста заходом солнца, наслаждался ифтари (вечерним разговением), и темнота гудела, точно улей. Довольный улей, подумал Каваньяри, прислушиваясь к веселой мешанине звуков на территории миссии и вдыхая аромат дыма, стряпни и едкий запах лошадей. Он слышал, как в дворцовом саду, расположенном по соседству с резиденцией, кто-то играет на флейте, а где-то выше по склону приглушенно стучали барабаны, звенели ситары и женский голос пел песню времен Бабура: «Выпей вина в цитадели Кабула, чашу пусти по кругу…»

Под окном крепостная стена отвесно уходила в темноту и накрывала густой тенью дорогу внизу. Однако оттуда тоже доносились звуки: стук невидимых копыт по твердой земле, шаги и голоса – то группа путешественников спешила к воротам Шах-Шахи. Только погруженная во мрак долина и громадная стена гор безмолвствовали.

Каваньяри вдохнул свежий ночной воздух и, услышав шаги на лестнице, сказал не оборачиваясь:

– Входите, Уильям. Я закончил письма, подлежащие отправке, так что можете убрать шифровальную книгу: сегодня она нам не понадобится. Нет смысла посылать еще одну телеграмму в Шимлу, если у нас нет никаких новостей. Они найдут все, что нужно, в моих очередных дневниковых записях. Когда мы отправляем почту в следующий раз?

– Утром двадцать девятого, сэр.

– Ну, если до той поры произойдет что-нибудь интересное, мы всегда сможем послать тар. Но если хоть немного повезет, самое худшее осталось позади и теперь, когда большинство гератских бузотеров убрались домой, все войдет в свою колею. Можете взять письма. Мне надо переодеться к ужину.

В полумиле оттуда, на крыше дома Накшбанд-хана, Аш тоже смотрел на горы и думал, как и Каваньяри, что самое худшее осталось позади. После прошедшего на прошлой неделе ливня и вчерашнего дождя на высоких горах стало больше снега, и в прохладном воздухе явственно запахло осенью, а значит, скорее всего, эпидемия холеры пошла на спад – или скоро пойдет. Уход мятежных полков тоже вселил в Аша надежду, как и в сэра Луи.

Если эмир выплатит задержанное жалованье остальным полкам, или если страх холеры заставит их покинуть город, или если посланник выиграет время, убедив правительство Индии ссудить афганскую казну достаточной суммой для погашения задолженности перед войсками, есть основания надеяться, что миссии еще удастся превратить нынешнюю враждебность и недоверие возмущенных кабульцев в нечто похожее на терпимость, а при удаче – в подобие уважения и даже приязни. И Каваньяри, и эмиру сейчас больше всего нужно время, и Аш по-прежнему считал, что получить его можно только за деньги, и никак иначе.

«Но если эмир сумел найти деньги, чтобы расплатиться с гератцами, – размышлял Аш, – вероятно, он в состоянии изыскать средства, чтобы расплатиться и с остальными. Он наверняка уже понял, что тянуть с выплатами больше нельзя и что деньги нужно добыть любым способом, пусть даже выжать из богатых вельмож и торговцев или из ростовщиков».

По-видимому, последние слова он произнес вслух, сам того не замечая, ибо Джали, которая сидела рядом с ним, положив голову ему на плечо, пошевелилась и тихо проговорила:

– Но такие люди неохотно расстаются с деньгами. А если отнять у них силой, они так или иначе вытянут деньги из бедняков. Это мы знаем. Разве эмир выиграет, если, пытаясь умиротворить своих солдат, разозлит вельмож и богачей и вызовет ненависть бедняков? Тогда беспорядки не только продолжатся, но еще и усилятся.

– Верно, умница моя. Положение запутанное, но, если не развязать или не разрубить этот узел, в Кабуле не наступит спокойствия, особенно для людей в резиденции и во дворце Бала-Хиссара.

При последнем слове Анджали содрогнулась, и он инстинктивно прижал ее к себе покрепче, но не заговорил, потому что думал об Уолли…

Он не разговаривал с Уолли со дня их встречи у гробницы Бабура, хотя из окна дома мунши довольно часто мельком видел друга, занятого служебными делами на территории миссии. Надо договориться об очередной встрече с ним, пусть даже это будет не очень легко. До того дня, когда Каваньяри рассердил эмира, отказавшись от услуг афганских часовых, это не составляло особого труда, но теперь ни один из четырех членов миссии не мог удалиться ни на ярд от территории резиденции без того, чтобы за ним не увязалась двойная охрана из афганской кавалерии в дополнение к его собственному эскорту.

При данных обстоятельствах Уолли никак не мог отправиться куда-либо по собственной инициативе, а уж тем более остановиться и завязать разговор с якобы случайно встреченным афридием. Но работа в Бала-Хиссаре имела свои преимущества, и недавно Аш узнал одну вещь, о которой в резиденции еще не знали: начиная с первого сентября британской миссии придется своими силами собирать корм для лошадей.

До сих пор траву для животных поставлял эмир, но скоро этой практике положат конец. Отныне добывать необходимый фураж предстоит собственным косильщикам разведчиков, а поскольку в целях безопасности к фуражирам, безусловно, приставят охрану из соваров, никто не сочтет странным, если Уолли решит выезжать с ними.

Неизбежная афганская стража, разумеется, будет следить за ним, но через день-другой они ослабят бдительность, и Аш получит возможность поговорить с другом, не вызывая ничьих подозрений. Таким образом они двое сумеют встретиться по меньшей мере один или два раза до окончания Рамадана, а к тому времени, коли судьба будет благосклонна, зловещая волна ненависти и беспорядков, захлестнувшая улицы Кабула несколько недель назад, наконец пойдет на убыль.

По меньшей мере один человек, похоже, нисколько не сомневался в скором отливе этой волны. Сэр Луи Каваньяри был убежден, что она уже пошла на убыль, и двадцать восьмого августа приказал Уильяму отправить в Шимлу очередную телеграмму с уведомлением, что в кабульском посольстве все в порядке, а двумя днями позже в частном письме к своему другу вице-королю сообщил, что не имеет никаких оснований для недовольства эмиром и его министрами. «Он не пользуется авторитетом в стране, – писал сэр Луи, – но, сколь бы дурно ни отзывались о нем афганцы, лично я считаю, что он окажется замечательным союзником и мы сумеем заставить его выполнять условия договора».

Единственным другим почтовым отправлением в тот день была веселая открытка от Уолли к кузену в Индии, подписанная первой буквой имени. Она явно писалась в превосходном расположении духа, но Уильям, в чьи обязанности входило запечатывать мешок с почтой, мельком увидел заключительные слова и вздрогнул. Ибо Уолли закончил свое послание фразой: «…а теперь прощай…»

63

– Хорошо же начинается осень, скажу я вам! – возмущенно воскликнул Уолли. – Тебе не кажется, что эти мерзавцы могли бы предупредить нас заблаговременно? Ну не подлецы ли, а?

– Да брось ты, – сказал Уильям. – Они прекрасно знают, что у нас есть собственные косильщики и что они не обязаны снабжать нас кормом для лошадей, однако они бесплатно поставляли нам фураж с момента нашего прибытия. И только справедливо, что теперь, когда мы здесь обустроились и освоились, нам придется самим о себе заботиться.

– Наверное, ты прав, – признал Уолли. – Но эмиру Афганистана ничего не стоило известить нас заранее о своем намерении прекратить поставки в конце августа, а не ждать до первого сентября, чтобы сообщить нам новость, что отныне мы должны сами обеспечивать себя фуражом. Ведь такие дела с ходу не делаются, ты же понимаешь. По крайней мере, в этой стране. Если мы не хотим по уши вляпаться в неприятности, нам нужно совершенно точно знать, где можно косить, а самое главное, где нельзя, а такие вещи за пять минут не выяснить.

– Ты хочешь сказать, мне не выяснить. Этим придется заниматься мне, а не тебе, – иронично заметил Уильям. – Но имеющихся у нас запасов должно хватить на добрых два дня, верно? На последней партии фуража мы продержимся до послезавтра, так что не понимаю, чем ты недоволен. Я поговорю с шефом насчет необходимости уточнить, где именно разрешается косить нашим людям, и уже через два дня на третий они с утра пораньше смогут отправиться туда и снова начать зарабатывать на жизнь честным трудом. Думаю, ты пошлешь с ними охрану?

– Тут и думать нечего, – горько сказал Уолли. – Они и шагу не ступят без охраны.

– Что, дела так плохи?

– Сам знаешь. Последние несколько недель никто из слуг не осмеливается высунуть нос за территорию резиденции: выходят только группами и предпочтительно в сопровождении двух джаванов, желательно мусульман. Даже мои сикхи и индусы давно уже не болтаются по городу. Ты хочешь сказать, что не знал этого?

– Конечно знал, мой малыш. За кого ты меня принимаешь? Может, я и старше тебя на несколько лет, но еще не впал в старческое слабоумие, не оглох и не ослеп. Просто я надеялся, что ситуация несколько улучшится, после того как половина крикливых ублюдков из Герата схватили свои денежки и дали деру отсюда.

– Полагаю, она улучшилась. Но прошло еще слишком мало времени, чтобы ощутить последствия, и мне бы в голову не пришло отправить наших косильщиков без охраны, выступающей в роли сторожевого пса и присматривающей за ними. Поначалу я, пожалуй, сам буду сопровождать их, чтобы убедиться, что все в порядке. Нам не нужно, чтобы они примчались обратно в казармы с пустыми руками, охваченные паникой, потому что какой-то местный патриот обозвал бедолаг нехорошими словами и запустил в них кирпичом.

– Да, такого нам не нужно, – согласился Уильям и перешел к обсуждению ряда вопросов, вставших на повестку дня после неожиданного известия, что отныне обитателям резиденции придется самостоятельно добывать корм для своих лошадей.

Данное решение стало неприятным сюрпризом, но, если не считать того, что о нем не сообщили заранее, никаких оснований для недовольства не было. Как справедливо указал Уильям, в обязанности афганского правительства не входило снабжать кормом лошадей британской миссии, тем более что у разведчиков имелись собственные косильщики, вполне способные добывать фураж. Уолли прекрасно понимал это, и его раздражала лишь неожиданность уведомления, казавшаяся проявлением неоправданной невежливости.

Он не видел причин, почему миссию с самого начала не поставили в известность, что услуга эта исключительно временная и в ней будет отказано в конце августа, но во всех прочих смыслах перемена представлялась не такой уж неприятной. На самом деле чем дольше он думал о ней, тем больше она ему нравилась: отныне у него появится благовидный предлог выезжать в такие уголки долины, где он еще не бывал, – и гораздо больше возможностей для встреч с Ашем.

Новость об изменениях в деле поставки фуража сообщил ему Уильям, с которым Уолли встретился, когда возвращался в офицерскую столовую после утреннего обхода конюшен и казарм, и теперь Уолли направился обратно, чтобы передать информацию кавалерийским офицерам. Он пересек двор резиденции, миновал часового у ворот и вышел на узкую улочку, отделяющую резиденцию от казарм.

Ведущая в казармы дверь была открыта, но он не пошел через двор джаванов, а свернул сначала направо, потом налево, прошел вдоль северной стены казарм и зашагал по залитому солнцем пыльному пространству к конюшням, расположенным в дальнем конце, в тени арсенала. По пути он, щурясь от солнца, небрежно скользнул взглядом по зарешеченным окнам высоких домов за оградой – маленьким, скрытным окнам, похожим на внимательные глаза, наблюдающие с высоких глинобитных стен за чужаками.

Никто из заметивших, как Уолли посмотрел наверх, не сказал бы, что он задержал взгляд на каком-либо конкретном окне или вообще хоть сколько-нибудь интересуется домами. Но за долю секунды он успел увидеть, что бело-голубая глиняная ваза с букетом листьев стоит на определенном окне, и задался вопросом, знает ли уже Аш, что отныне разведчики будут посылать за фуражом своих собственных косильщиков или (что важнее) где им разрешат косить, а также увидел ли он в этом превосходную возможность для дальнейших встреч.

Последняя партия фуража, присланная эмиром, была большой, и джемадар Дживан Сингх, старший индийский офицер кавалерии, посчитал, что ее хватит еще на два-три дня и косильщикам нет нужды выходить на работу раньше.

– Но нужно подумать о зиме, – сказал Дживан Сингх. – Если люди не врут и долину действительно заносит четырехфутовым слоем снега, нам нужно сделать огромные запасы сена. А для них потребуется место.

– «Довольно для каждого дня своей заботы»[62], джемадар-сахиб, – весело процитировал Уолли. – Еще только первый день осени, а снег выпадет лишь в конце ноября. Но я поговорю сегодня с бара-сахибом и скажу, что нам понадобится еще один склад и место для его постройки.

– Вон там, – мрачно произнес Дживан Сингх, кивком указывая на огороженный отлогий участок земли, известный под названием Кулла-Фи-Аранги, который находился сразу за территорией миссии и был отделен от нее низкой глинобитной стеной. – Неплохо бы получить разрешение построить склад на этом месте. Таким образом мы преградим доступ разным бездельникам, ворам и бадмашам, которые проходят через него на нашу территорию, когда им вздумается.

Уолли круто повернулся и пристально уставился на пустырь. Его всегда беспокоила легкость, с какой любой желающий мог проникнуть на территорию миссии.

– Неплохая мысль, ей-богу… – негромко пробормотал он по-английски. – Почему мне раньше не пришло это в голову? Не стены, а склады. Прочные, добротно построенные складские здания. И возможно, еще несколько домов для слуг. Интересно…

Он тщательно обдумал вопрос и позже за чаепитием обсудил его с Рози, который согласился, что для обеспечения большей безопасности территории действительно следует ограничить доступ на нее единственным входом – предпочтительно узким, который можно перегородить крепкими воротами, – вместо нынешних полудюжины улочек и широких пустырей, через которые можно прогнать стадо коров.

– И никто, – медленно проговорил Уолли, – не сможет обвинить нас в том, что мы оскорбляем наших хозяев, возводя защитные стены и баррикады, если попросим разрешения построить склад для хранения фуража и, возможно, еще два-три дома для слуг, чтобы… чтобы они не жили в такой тесноте.

– Не дома для слуг, – задумчиво сказал Рози. – А большой амбулаторный пункт. Я возьму это на себя. Да, это неплохой план, и если шеф одобрит…

– Конечно одобрит. Ему не больше, чем нам, нравится жить на такой безнадежно уязвимой территории. Он просто не хочет расстраивать эмира требованием возвести прочные стены вокруг нашей лавочки, и я его понимаю. Но эта идея – совсем другое дело, и если кто и может заставить эмира согласиться с ней, то только сэр Луи. Они теперь лучшие друзья и почти каждый день ведут долгие сладкие беседы, чем, собственно говоря, и занимаются в данный момент. Нам в любом случае понадобятся дополнительные склады, так что все пройдет как по маслу. Я попробую поговорить с шефом, когда он вернется из дворца. После бесед с эмиром он всегда пребывает в хорошем настроении.

Но, как верно сказал любимый поэт и соотечественник Уолли, «прекрасный план по воле рока не преуспеет»[63]. Сэр Луи вернулся из дворца гораздо позже обычного и в столь дурном расположении духа, что Уолли решил: сейчас как раз тот случай, когда младшим офицерам следует держаться на виду, но не лезть с разговорами.

Обычно, когда сэр Луи наносил светский визит во дворец, он оставался там около часа и возвращался в превосходном настроении, особенно если предметом беседы являлась (как сегодня) запланированная поездка по северным провинциям, которой эмир ждал с таким нетерпением. Уже была назначена дата отъезда и велись многочисленные приготовления, и сегодня вечером они собирались обговорить последние детали, как вдруг эмир внезапно сообщил, что не поедет…

Не может идти и речи о том, чтобы он покинул столицу в столь беспокойное время, заявил Якуб-хан. Мыслимо ли уезжать сейчас, когда у него нет никакой уверенности, что полки в Кабуле будут вести себя должным образом? Когда несколько провинций охвачены восстанием, когда кузен Абдур Рахман (протеже русских, живущий под их покровительством) замышляет вторгнуться в Кандагар и свергнуть эмира с престола, а брат Ибрагим-хан интригует против него с той же целью? У него нет денег и мало влияния, и если он покинет Кабул хотя бы на неделю, то, как пить дать, никогда уже не вернется. При существующих обстоятельствах его добрый друг сэр Луи в полной мере поймет сложность его положения и согласится, что от всяких мыслей о поездке следует отказаться…

Казалось бы, сэр Луи, прекрасно понимавший все трудности эмира и в течение последних нескольких недель самолично докладывавший о них в ряде официальных телеграмм и депеш, первый должен был согласиться с необходимостью отменить поездку, однако такого не случилось. Он страшно расстроился, поскольку видел в намеченной поездке сочетание имперского прогресса – публичной демонстрации дружбы и доверия, ныне установившихся между Великобританией и Афганистаном, – и деликатного напоминания о победе Британии в недавней войне. Вдобавок он потратил уйму времени, обдумывая планы данного мероприятия и готовясь к нему, и гнев, вызванный внезапным отказом эмира, усиливался неприятным подозрением, что он окажется в глупом положении, когда различные должностные лица, которым писал он сам или Уильям от его имени, узнают, что поездка вообще не состоится.

Как следствие, он затеял спор и изо всех сил постарался переубедить эмира. Но никакие доводы не возымели на Якуб-хана ни малейшего действия, и наконец, осознав, что он вот-вот потеряет самообладание, сэр Луи завершил разговор и вернулся в резиденцию злой как черт.

Уолли заметил это и, мудро рассудив, что сейчас не время поднимать новые вопросы, решил ничего не говорить о возможности повысить обороноспособность территории путем строительства складских зданий и амбулаторного пункта. Он ограничился тем, что спросил у Уильяма, выяснил ли тот, где им разрешено заниматься покосом.

Уильям выяснил: в их полное распоряжение предоставляются невозделанные пастбищные земли, составлявшие значительную часть Кабульской равнины, и им было предложено начать рядом с деревней Бен-и-Хиссар, расположенной неподалеку от крепости.

– Я сказал, что мы пошлем туда наших косильщиков утром третьего числа, то есть послезавтра, – пояснил Уильям. – Они спросили, потому что собираются приставить к ним охрану, хотя прекрасно знают, что мы приставим к ним свою собственную охрану. Впрочем, оно и к лучшему. Нам не нужны неприятности с деревенскими жителями, которые потом заявят, что наши парни зашли на их поля и уничтожили их урожай, а покуда эскадрон афганской кавалерии будет наблюдать за происходящим, такое вряд ли случится.

Уолли согласился с ним: неприятно, конечно, когда за тобой неотступно следуют афганские солдаты, но их присутствие послужит залогом того, что даже самый агрессивный крестьянин хорошенько подумает, прежде чем швырнуть камень в чужаков. Тем не менее он намеревался лично сопровождать косильщиков, чтобы удостовериться, что они держатся поодаль от возделанных угодий, а также чтобы обследовать окрестности и изучить поведение афганских стражников с точки зрения того, насколько легко – или насколько сложно – будет встречаться и разговаривать с Ашем во время таких вылазок.

Он склонялся к мысли, что устраивать встречи не составит труда, как только впечатление новизны сотрется и заготовка фуража на чармане станет обычным делом. «Однако Ашу не стоит являться туда в первый же день, – решил Уолли. – Косильщики будут выходить на работу через день, афганцам очень скоро прискучит следить за ними, и потом все будет проще простого».

Только на следующий день Уолли пришло в голову, что никому не станет хуже, если Аш случайно проедет мимо Бен-и-Хиссара, скажем, утром пятого числа, чтобы получить представление об обстановке и оценить возможности, которые она дает.

Мельком взглянув на дом мунши, Уолли успел убедиться, что в настоящий момент Аш там работает. Он подошел к странствующему торговцу, установившему лоток на границе территории миссии, и купил полдюжины апельсинов, пять из которых позже выложил в ряд на наружном подоконнике в своей гостиной, а потом аккуратно затворил внутренние ставни. Окно комнаты выходило на крышу сикхской казармы, в сторону конюшен и арсенала, и апельсины, ярко выделявшиеся на фоне белых ставен, были видны со значительного расстояния.

Аш не нуждался ни в каких указаниях. Если он еще не знал, куда должен отправиться Гамильтон-сахиб, то без труда узнает – и непременно там появится, коли сумеет выбраться. А коли не сумеет, значит приедет в следующий раз, а так как это будет седьмого числа, есть основания надеяться, что они отправятся на чарман без афганских стражников. Седьмого будет пятница, священный день отдыха у мусульман, и, если повезет, все они будут молиться в одной из городских мечетей.

За завтраком сэр Луи все еще был не в духе, а поскольку обычный поток посетителей, надеющихся на продвижение по службе или подающих жалобы на эмира либо на какого-нибудь министра, не оставил посланнику ни единой свободной минуты до конца рабочего дня, после чего он поехал стрелять куропаток с одним из местных землевладельцев, Уолли так и не представилось возможности поднять вопрос о строительстве складских зданий. Впрочем, он не особо расстроился. Он по-прежнему считал свой план превосходным, но внутренний голос предупреждал его, что сэр Луи в нынешнем своем настроении с ходу отвергнет сию блестящую идею, а потому он упомянул о ней только Уильяму, который, будучи штатским лицом, причем в настоящее время занятым по горло, совершенно не интересовался вопросами, жизненно важными с точки зрения профессионального военного.

Уильям ясно сознавал шаткость положения британской миссии и не хуже Уолли понимал, насколько плохо защищена территория, предоставленная эмиром. Но он, как и Каваньяри, был убежден, что при существующих обстоятельствах ни о какой обороне в понимании человека военного не может идти и речи, а следовательно, необходимо прибегнуть к иным мерам безопасности. К дипломатичности и осторожному, постепенному формированию доброжелательного к себе отношения. К терпеливой борьбе с подозрительностью и враждебностью и налаживанию дружеских связей. А в первую очередь к сохранению самообладания и демонстрации полной уверенности в своих силах.

Возможно, благодаря усилиям, приложенным в этом направлении, они сумеют преодолеть все трудности и уцелеть там, где материальные стены из кирпича и штукатурки в случае вооруженного нападения выстоят всего лишь пару часов. Поэтому Уильям отнесся к идее строительства складов не так восторженно, как надеялся Уолли, хотя и пообещал выведать мнение сэра Луи на сей счет и, похоже, считал вполне вероятным, что тот отреагирует положительно: в конце концов, оборона или нет, им действительно нужно запастись фуражом на несколько месяцев, пока Кабул будет лежать под снегом. Но с другой стороны, до зимы еще далеко.

Прохладное отношение Уильяма к превосходному плану расстроило Уолли, но он утешился мыслью, что, если сэр Луи согласится и эмир даст разрешение, на строительство уйдет немного времени. А как только склады будут готовы, он станет гораздо меньше беспокоиться за своих солдат и офицеров, за безопасность и благополучие которых несет личную ответственность и которые в свою очередь обязаны защищать всех до единого людей на территории миссии, начиная от посланника и кончая самым ничтожным метельщиком.

Позже, возвращаясь в офицерскую столовую после разговора с джемадаром Дживаном Сингхом насчет снаряжения группы фуражиров, он бросил взгляд на дом мунши и с удовлетворением увидел, что глиняная ваза сдвинута с середины подоконника в правый угол, что означало «могу сделать» (ваза в левом углу означала обратное).

Уолли вернулся в резиденцию, насвистывая «Маленького менестреля», и, поднявшись в свои комнаты, убрал пять апельсинов, выложенных немного раньше на окно гостиной.

В тот вечер посланник отправился стрелять куропаток и взял с собой секретаря, а лейтенант Гамильтон и майор медицинской службы Келли, не приглашенные на охоту, в сопровождении двух соваров и неизбежной афганской охраны выехали из крепости и двинулись вдоль берега реки Кабул к старому британскому военному городку близ Шерпура.

Погода стояла теплая и ясная; ветер едва дул, но легких дуновений хватило, чтобы пыль поднялась с земли и повисла в воздухе тончайшей пеленой, и закат даже при безоблачном небе был одним из самых живописных, какие Уолли созерцал когда-либо.

Видевший Кабул только в разгар лета, он никогда не понимал, почему Аш в таком восторге от него, и мог лишь предположить, что, поскольку друг влюблен и живет там с Джали, он смотрит на все сквозь розовые очки – так тысячам влюбленных, проводящих медовый месяц в дешевых меблированных комнатах, сырые приморские городишки или туманные индустриальные города представляются райскими садами.

Снежные пики, конечно, хороши, но ни один из них, по мнению Уолли, не шел ни в какое сравнение с ошеломляюще прекрасной горой Нангапарбат, «Нагой богиней», какой он впервые увидел ее на закате с горного склона над Барамулой. Ему также никогда не пришло бы в голову сравнивать равнины вокруг Кабула с пленяющей воображение Кашмирской долиной с ее озерами, испещренными лотосом, извилистыми ручьями, затененными ивняком, обилием цветов и деревьев, могольскими садами. Но сейчас у него вдруг словно открылись глаза, и он впервые увидел Кабул и окрестности не как суровую безотрадную местность с преобладанием серовато-коричневых тонов, но как дивный край, красивый дикой, живописной красотой, от которой дух захватывает.

Сочетание заката, пыли и дыма костров превратило долину в золотое море, из которого ближние каменистые холмы и зубчатые заснеженные гряды поодаль вздымались ярусами блистающего великолепия, облитые пламенем догорающего дня и пылающие, точно драгоценности царицы Савской, на фоне опалового неба. Возносящиеся к небу остроконечные вершины походили на шпили и башни некоего мифического города – Валгаллы или Небесного Иерусалима…

– «А город был чистое золото, подобен чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями»[64], – тихо пробормотал Уолли.

– Что ты сказал? – спросил Рози, оборачиваясь.

Уолли покраснел и сконфуженно ответил:

– Да так, ничего… Я имел в виду, это похоже на описание Святого города, правда ведь? Ну, из «Откровения». В смысле, горы. Там еще говорится про яспис, сапфир, халкидон, хризолит, аметист… и жемчужные ворота…

Его спутник обозрел окрестности и, обладая умом более прозаичным, заметил, что ему это больше напоминает эффектную смену декораций в пантомиме. «Мило», – одобрил Рози и добавил, что он в жизни не поверил бы, что этот богом забытый уголок мира может выглядеть совсем не отталкивающе.

– Аш часто говорил о горе Дур-Хайма, – задумчиво произнес Уолли, не сводя завороженного взгляда с блистающего великолепия снежных пиков. – Далекие Шатры… Я никогда прежде не понимал…

Он умолк, и Рози с любопытством спросил:

– Ты, случайно, не Панди Мартина имеешь в виду? Вы с ним вроде дружили?

– Дружим, – коротко поправил Уолли.

Он не собирался упоминать имя Аша и разозлился на свой болтливый язык: хотя Рози никогда не служил с Ашем, он наверняка много слышал о нем и мог начать задавать неуместные вопросы о нынешнем местонахождении Аша.

– Незаурядный малый, по общему мнению, – заметил Рози. – Я встречался с ним лишь однажды, в семьдесят четвертом году. Он появился в Мардане с тяжелым ранением головы, и мне пришлось его латать. Тогда, помнится, я уже год как служил в корпусе. Он мало разговаривал. Но в ту пору Панди был не в лучшей форме, а как только он оправился, его спешно отправили в Равалпинди. Но я слышал, одно время он жил в Кабуле, а потому предположил, что гора, о которой он говорил тебе, находится здесь. Они великолепны, правда?

Уолли кивнул и не стал опровергать предположение насчет Дур-Хаймы. Он погрузился в молчание, созерцая величественную панораму Гиндукуша, явленную взору в мельчайших деталях с поразительной ясностью: даже самые мелкие складки, самые незначительные зубцы, все до единого ущелья и высокие пики виделись так отчетливо, словно он смотрел на них в бинокль – или через око Божье. И внезапно Уолли понял, что это один из тех моментов, которые по неизвестной причине запоминаются навсегда, намертво врезаясь в память, и остаются с человеком, когда воспоминания о многих более важных минутах жизни тускнеют, блекнут и бесследно исчезают.

Свет угасал, и долина погружалась в тень, а высокие снежные гребни загорались ярким пламенем. Уолли вдруг пришло в голову, что он никогда прежде не сознавал, сколь прекрасен этот мир, сколь чудесен. Пусть человек изо всех сил старается испортить и осквернить его, но каждый куст, каждый камень и каждая сухая ветка по-прежнему «пылают огнем Божьим». «Ах, как хорошо быть живым!» – подумал Уолли, внезапно охваченный ликованием и восторгом, наполнившими душу уверенностью, что он будет жить вечно…

Деликатное покашливание одного из соваров вернуло его на землю и напомнило, что, кроме Амброуза Келли, здесь присутствуют и другие люди, а также что сейчас Рамадан, а потому эскорту и афганской охране не терпится вернуться в казармы вовремя, чтобы успеть прочитать обычные вечерние молитвы, прежде чем заход солнца позволит разговеться.

– А ну, Рози, давай кто первый до реки!

Он повернул прочь от руин старого военного городка и, пустив лошадь в галоп, со смехом поскакал обратно к Бала-Хиссару, вырезавшемуся черным силуэтом на фоне ярко-золотого вечернего неба.

Аш, покинувший крепость несколько позже обычного, проходил мимо, когда маленькая группа разведчиков въезжала в ворота Шах-Шахи. Но Уолли не увидел друга. Солнце все еще стояло над горизонтом, но Бала-Хиссар накрывала тень, и воздух под темной аркой ворот был до такой степени насыщен пылью и дымом, что Аш остался незамеченным. Он услышал, как Келли говорит:

– Ты мне должен бутылку рейнвейна, юный Уолтер, и, ей-богу, она придется очень кстати: я умираю от жажды.

А потом они оба скрылись из виду.

Аш тоже томился жаждой, поскольку роль Саида Акбара обязывала соблюдать пост. Вдобавок всем работникам мунши сегодня пришлось изрядно потрудиться: один из расквартированных в Бала-Хиссаре полков, Ардальский полк, совсем недавно прибывший из Туркестана, потребовал жалованье за три месяца и это требование, удивительное дело, пообещали удовлетворить завтра. Мунши в числе прочих получил приказ произвести все необходимые приготовления, и Аш и другие писцы корпели весь день, составляя списки имен и званий вкупе с различными суммами, причитающимися каждому человеку, и подсчитывая общую сумму, которую надлежит взять из государственной казны.

Справиться с делом было бы нетрудно, когда бы приказ поступил заблаговременно, но из-за недостатка времени и в силу того, что работать приходилось на пустой желудок – и по большей части в жаркой и душной клетушке, – задача оказалась весьма и весьма нелегкой. От полдневного отдыха пришлось отказаться, и Аш изнемогал от усталости и жажды ко времени, когда работа была закончена и он смог убрать с окна бело-голубую вазу и вернуться в дом сирдара, к Анджали. Но несмотря на усталость, он испытывал огромное облегчение и внезапный прилив надежды и оптимизма.

Назначенная на завтра выплата жалованья Ардальскому полку свидетельствовала, что эмир и министры наконец поняли: иметь голодную и мятежную армию гораздо опаснее, чем не иметь вовсе никакой, и, несмотря на все свои заявления об отсутствии средств, все же решили найти деньги, пока очередной полк не взбунтовался. Это был огромный шаг в нужном направлении, и Аш видел в нем добрый знак.

Он радовался и по поводу Уолли, чей сегодняшний условный сигнал показывал, что у них одинаковый ход мыслей. Это обстоятельство само по себе воодушевляло чуть ли не так же, как история с Ардальским полком. Душу грело сознание, что они скоро увидятся и теперь, когда опасность восстания, угрожавшая иностранцам в крепости, практически устранена, снова смогут разговаривать на «приятные темы».

Новость о предстоящей выплате жалованья полкам пролетела по Кабулу, точно свежий ветер, остудив накаленную атмосферу и развеяв клокочущую мрачную ярость, долго там копившуюся, и Аш чувствовал благоприятную перемену каждым нервом своего существа. Когда он отступил в сторону в тени ворот Шах-Шахи, пропуская Уолли и доктора Келли, и услышал смех Уолли в ответ на слова доктора, то заразился радостным настроением друга и моментально воспрянул духом. Он вдруг забыл про усталость и жажду и пошел дальше более легким шагом по грунтовой дороге за наружной стеной крепости и узким городским улицам, впервые за много месяцев ощущая, что вечерний воздух дышит миром и спокойствием.

Посланник и секретарь вернулись с охоты в равно приподнятом настроении: вечерняя вылазка успокоила сэра Луи и заставила на время забыть о раздражении, вызванном внезапным отказом эмира от осенней поездки по северным провинциям. Он был превосходным стрелком, и землевладелец, устраивавший охоту, заверил его, что с наступлением прохладной погоды дичи станет гораздо больше.

– Коли так, – сказал сэр Луи за ужином тем вечером, – мы сможем почти всю зиму питаться жареной утятиной и гусятиной.

Он повернулся к Уолли и задал вопрос насчет фуражиров, отправляющихся на покос завтра утром. Услышав, что лейтенант Гамильтон намерен сопровождать их и проследить за тем, чтобы они не сунулись ненароком куда не следует, сэр Луи соизволил одобрить такой план и предложил на всякий случай взять с собой майора Келли.

Рози радостно изъявил готовность присоединиться к нему, и Уолли ничего не оставалось, кроме как согласиться, хотя он не пришел в восторг от этого, ведь если Рози возьмет за обыкновение сопровождать его, встречаться с Ашем будет трудно. Впрочем, с этим он разберется позже: в данный момент он собирался поднять более важный вопрос о фураже на зиму и о складах для хранения оного. Но сэр Луи завел с доктором Келли разговор о предстоящей утиной охоте, после чего они перешли к обсуждению особенностей охоты в графстве Даун и воспоминаниям об общих знакомых в Баллинахинче. Затем беседа приняла общий характер, а сразу после ужина сэр Луи удалился в свои комнаты в доме посланника, чтобы сделать очередную запись в дневнике. Поэтому тем вечером Уолли не сумел поговорить о складах.

Даже если бы он получил такую возможность, сэр Луи вряд ли принял бы идею на ура. Хорошее настроение, порожденное приятной вечерней вылазкой, стало еще лучше, когда незадолго до ужина заслуживающий доверия агент сообщил, что завтра Ардальский полк придет строем, дабы сполна получить все задержанное жалованье. Эта новость взбодрила сэра Луи так же, как Аша, ибо укрепила его в уверенности, что деньги могут найтись и найдутся и что теперь, когда армии выплатят все долги, в Кабуле воцарится закон и порядок. Он немедленно велел Уильяму отправить завтра с утра пораньше традиционную телеграмму с сообщением, что в Кабульской резиденции все в порядке, и в данных обстоятельствах его не особо заинтересовал бы план повышения обороноспособности резиденции таким окольным, сложным путем.

«Я спрошу у Аша мнение на сей счет, – решил Уолли позже вечером, готовясь отойти ко сну. – Аш рассудит, будет ли от этого какая-нибудь польза, и, если он сочтет все это полной ерундой, а меня чокнутым, я прикушу язык». Он прочитал молитву и погасил лампу, хотя лег в постель не сразу.

Разговор за ужином напомнил Уолли о доме, и он подошел к окну, устремил взгляд вдаль поверх темного двора и плоской крыши дома посланника и стал думать об Инистиоге.

За наружной стеной крепости простиралась долина, пересеченная бледной извилистой лентой реки Кабул, а за ней и за складчатыми холмами, серыми в свете звезд, вздымались могучие мрачные твердыни Гиндукуша. Но сейчас Уолли видел перед собой реку Нор и снова находился в Инистиоге. Он видел милые сердцу знакомые поля, леса и голубые холмы Килкенни… и там стояла не гробница Шах-Шахи, а маленькая церквушка в Донахади… и там далеко в небе мерцали не снега, а белые облака, безмятежно плывущие высоко над горами Блэкстейрс в Карлоу…

«Интересно, – подумал лейтенант Уолтер Гамильтон, кавалер ордена „Крест Виктории“, двадцати трех лет от роду, – почему генералы всегда выбирают название одной из выигранных битв, когда получают звание пэра? Я поступлю иначе. Я выберу Инистиог… Фельдмаршал лорд Гамильтон Инистиогский, кавалер ордена „Крест Виктории“, ордена Подвязки, ордена Бани 1-й степени, ордена Звезды Индии 3-й степени… Интересно, позволят ли мне поехать на родину, чтобы принять награду из рук королевы? Или мне придется ждать своей очереди на отпуск домой?.. Интересно, женюсь ли я когда-нибудь?..»

Вряд ли он женится – по крайней мере, до тех пор, пока не встретит такую женщину, как Джали, что представлялось маловероятным. Ашу следовало бы отправить ее из Кабула: по слухам, в городе слишком много случаев холеры. Он должен поговорить с ним об этом в среду. Будет здорово снова увидеться с Ашем, и если повезет…

Широкий зевок прервал ход его мыслей. Уолли рассмеялся и улегся в постель, чувствуя себя страшно счастливым.

64

На следующее утро солнце еще не взошло, когда сэр Луи, всегда рано встававший, отправился на обычную верховую прогулку в сопровождении Амал Дина, своего саиса, четырех соваров из разведчиков и полудюжины солдат эмирской кавалерии.

Почтовый курьер выехал еще раньше с телеграммой, которая будет отправлена из Али-Хеля в Шимлу. А немногим позже процессия из двадцати пяти косильщиков с веревками и серпами также выступила из крепости под охраной коте-дефадара Фатеха Мухаммеда, соваров Акбар-шаха и Нараина Сингха из разведчиков, а также четырех афганских солдат.

Уолли и Амброуз Келли выехали через двадцать минут, когда Аш, рано пришедший на службу в связи с предстоящей выплатой жалованья, выставлял глиняную вазу на окно. Он проводил двоих мужчин взглядом и пожалел, что не может присоединиться к ним. Воздух на равнине прохладный и свежий, тогда как здесь он уже стал спертым и теплым, а на большом пустыре у дворца, куда скоро явится Ардальский полк за жалованьем, будет еще жарче: там нет спасения от палящих солнечных лучей и вдобавок воздух нездоровый, поскольку туда выбрасывают мусор и пищевые отходы.

Аш вздохнул, завидуя Уолли и его спутнику, которые встретят рассвет по пути через росистые поля, раскинувшиеся по берегам реки, тополиные, чинаровые и ореховые рощи, окружающие Бен-и-Хиссар, и поросший густой травой широкий чарман за деревней. Безоблачное небо все еще заливала предрассветная опаловая бледность, и на земле неопределенного оттенка между сизым и песочным еще не лежали тени. Но скрытое за горизонтом солнце уже окрасило в нежный абрикосовый цвет снега высоко над серыми грядами. Сегодня будет чудесный день – день для распевания гимнов, как сказал бы Уолли.

Вспомнив музыкальные утра в Равалпинди, Аш улыбнулся и начал напевать себе под нос «Все прекрасно и чудесно в Божьем мире», но тут же осекся, со страхом осознав: он делает нечто настолько чуждое природе писца Саида Акбара, что, если бы кто услышал его, разоблачения было бы не миновать.

Вот уже больше года он постоянно следил за собой, тщательно следил, чтобы никаким случайным словом или поступком не вызвать подозрений, но в последнее время решил, что вероятность совершить подобную оплошность слишком мала, ибо он на самом деле стал Саидом Акбаром. Однако сейчас он понял, что это не так, и внезапно почувствовал острое желание прекратить притворяться и стать самим собой – только самим собой. Но кем именно? Кто он такой? Аштон? Ашок? Кто из них – он? От каких двух своих «я» он может отказаться? Или ему навсегда суждено остаться сочетанием всех трех, соединенных между собой, как… «сиамская тройня»?

Коли так, найдется ли в мире место, где он и Джали смогут жить, свободные от необходимости осторожничать и притворяться? Где им не нужно будет играть роли, как они делают теперь, вынужденные постоянно сохранять бдительность, чтобы не совершить какую-нибудь мелкую промашку, которая, изобличив в них самозванцев, подвергнет опасности их жизни? Промашку вроде той, какую он совершил сейчас, начав напевать английский церковный гимн. Он с ужасом подумал, что мог бы сделать это, даже находясь в комнате не один, и лишь по чистому везению его никто не услышал. Эта мысль глубоко потрясла Аша, и, когда он отвернулся от окна, чтобы собрать счетные книги, которые понадобятся мунши, он заметил, что руки у него холодные и слегка дрожат.

Солнце уже взошло, когда Уолли со своими спутниками достиг окраины Бен-и-Хиссара и, держась поодаль от деревни и окрестных полей, выбрал участок невозделанного чармана, где косильщики могли собрать необходимое количество фуража, не посягая на права местных крестьян.

– Бог ты мой, какой чудесный день! – выдохнул Уолли, приведенный в благоговейный трепет ослепительным блеском утра. Ночью выпала обильная роса, и каждый листик, каждая веточка и травинка были усыпаны бриллиантами, сверкающими и переливающимися в свете солнца, а Бала-Хиссар, купавшийся в ярких лучах, походил на дворец Кубла-хана на золотом холме. – Ты только посмотри, Рози! Кто бы поверил, глядя отсюда, что это всего лишь крысиное гнездо, состоящее из глинобитных развалюх и полуразрушенных стен?

– Не говоря уже о грязи, вони и нечистотах, – проворчал Рози. – Не забывай об этом. Просто чудо, что все мы еще не перемерли от тифа и холеры. Но спору нет: отсюда Бала-Хиссар выглядит потрясающе, а поскольку желудок у меня пустой, как барабан, я предлагаю предоставить этих ребят самим себе и вернуться туда поскорее. Если, разумеется, ты не считаешь, что нам нужно задержаться здесь еще немного.

– Господи, да нет, конечно! Теперь с ними будет все в порядке. К тому же шеф сказал, что сегодня утром хочет позавтракать на час раньше – без четверти семь, самое позднее. В восемь у него встреча с какой-то местной «шишкой».

Уолли повернулся к коте-дафадару и велел препроводить косильщиков в Бала-Хиссар прежде, чем солнце начнет припекать вовсю, а потом, отдав честь эскорту и солдатам эмира, галопом поскакал прочь, распевая: «Взойди, о страж, на крепостную стену! О воин, опояшься ты мечом!»

Аш редко ошибался по поводу Уолли.

– Сбавь ход, юный безумец, – призвал Рози, когда они пересекли чарман и лошади, достигнув земляного вала, за которым скрывался арык, перемахнули через препятствие так, словно это была живая изгородь со рвом в далеком Килдэре, и снова оказались на возделанной территории.

Уолли неохотно натянул поводья, и они подъехали к крепости легким галопом и въехали в ворота Шах-Шахи шагом. Они ненадолго остановились под аркой, обменялись воинскими приветствиями с афганскими часовыми и перекинулись парой слов с проходящим мимо сипаем из пехоты разведчиков, неким Мухаммедом Достом, который объяснил, что направляется на кабульский базар, чтобы договориться о покупке муки для эскорта.

Тот факт, что он шел на базар без сопровождающих и явно не переживал по данному поводу, свидетельствовал, как сильно изменилась к лучшему обстановка в городе в последнее время. Оба офицера поняли это и вернулись в резиденцию, воодушевленные уверенностью, что отныне жизнь в Кабуле станет куда приятнее, чем они предполагали.

Сэр Луи, вернувшийся с утренней верховой прогулки раньше их, успел принять ванну и переодеться и расхаживал взад-вперед по двору. Обычно неразговорчивый до завтрака, сегодня он принялся живо обсуждать планы на зиму и пребывал в таком хорошем настроении, что Уолли, собравшись с духом, поднял наконец вопрос о запасах фуража и дополнительных складах, которые потребуются для хранения оных, указав, что на отлогом участке земли Кулла-Фи-Аранги достаточно места для нескольких складских зданий, но предусмотрительно промолчав насчет их оборонного значения. Сэр Луи согласился, что проблему надо как-то решать, и передал дело в ведение Уильяма, который состроил Уолли гримасу и вежливо сказал, что разведчики наверняка найдут место для пары стогов сена рядом с конюшнями.

В нескольких сотнях ярдов от них, в здании, выходящем на пустырь, где должна была состояться выплата жалованья, генерал Дауд-шах, главнокомандующий афганской армией, расположился у открытого окна, откуда мог наблюдать за происходящим, а под ним, на первом этаже, на утопленной узкой веранде, тянущейся по всему фасаду здания, в числе прочих мелких сошек сидел на корточках Аш и наблюдал, как мунши и несколько низших должностных лиц возятся со счетными книгами, пока на пыльном пустыре собираются люди.

В целом настроение было праздничным, и ни намека на военную выправку или дисциплину не чувствовалось в служащих Ардальского полка, которые не спеша подходили по двое, по трое, переговариваясь, смеясь и не предпринимая попыток построиться. Они напоминали толпу обычных горожан на ярмарке, поскольку были не в форме и имели при себе только такое оружие, какое берет с собой любой подданный эмира, выходя из дому, а именно тулвары и афганские ножи – Дауд-шах предусмотрительно приказал сдать все огнестрельное оружие и боеприпасы на хранение в арсенал, и даже солдаты и офицеры Гератского полка, несшие там охрану, подчинились приказу.

Солнце уже стояло довольно высоко над горизонтом и, хотя еще не было семи, припекало достаточно сильно. Аш порадовался спасительной тени от крашеной крыши и резных деревянных арок веранды, и еще больше – тому, что покрытый циновками пол находится на высоте добрых шести футов от земли, а потому сидящие там смотрят на толпу сверху и не задыхаются от тяжелого запаха немытых человеческих тел.

Вдобавок это давало возможность рассмотреть лица стоящих внизу людей, и Аш почувствовал внезапный укол тревоги, узнав одного из них – тщедушного тощего человечка с крючковатым носом и горящими глазами фанатика, который вообще не имел права здесь присутствовать, не будучи ни солдатом, ни жителем Бала-Хиссара. Это был факир Бузург-шах, известный Ашу как пламенный агитатор, ненавидящий всех кафиров лютой ненавистью и неустанно призывающий к джихаду. Аш спросил себя, что привело сюда факира сегодня утром и не надеется ли он посеять смуту среди солдат Ардальского полка, как прежде посеял среди гератцев. Оставалось только надеяться, что почва окажется не такой плодородной.

Аш гадал, сколько времени продлится мероприятие и позволит ли ему мунши уйти после этого с работы, когда тучный чиновник казначейства поднялся на ноги и занял позицию на верхней ступеньке центральной лестницы, ведущей на веранду. Подняв пухлую руку, он потребовал тишины, а когда она установилась, объявил, что, если люди выстроятся в очередь и будут подходить один за другим к лестнице, они получат свое жалованье, но… – здесь он умолк и раздраженно хлопнул ладонями, дабы пресечь одобрительный гул толпы, – но им придется удовольствоваться жалованьем за один месяц, а не за три, как было обещано, потому что в казне недостаточно денег, чтобы выплатить всю требуемую сумму.

Новость была встречена гробовой тишиной, которая по ощущениям продолжалась несколько томительно долгих минут, но в действительности, вероятно, не долее двадцати секунд. А потом поднялся страшный шум и гвалт: служащие Ардальского полка хлынули вперед, толкаясь, крича и осыпая бранью тучного господина и его товарищей на веранде, истошно орущих в ответ, что лучше взять, сколько дают, пока есть такая возможность, – казну уже опустошили, чтобы выплатить им хотя бы месячное жалованье, и в ней не осталось ровным счетом ничего, ни единой пайсы. Неужели непонятно? В казне нет денег – они могут прийти и самолично убедиться в этом, коли не верят.

Взрыв гнева, которым было встречено последнее заявление, напоминал злобный рев гигантского тигра, голодного, яростного и жаждущего крови. У Аша до предела напряглись нервы, и он испытал искушение броситься бегом в резиденцию и предупредить о вспыхнувших здесь беспорядках. Но на узкой веранде теснилось столько народа, что уйти незаметно представлялось делом нелегким, а кроме того, данный конфликт происходил между афганским правительством и его солдатами и никак не касался британской миссии, которая в любом случае уже предупреждена об опасности громким шумом, наверняка слышным даже в городе.

Вскоре шум усилился.

Зычноголосый мужчина в первых рядах толпы проревел: «Денег и хлеба!» – и толпа подхватила клич. Через несколько секунд половина всех собравшихся хором скандировала эти слова, и громовое эхо голосов раскатывалось под арками веранды, сотрясая самые стены здания. «Денег и хлеба! Денег и хлеба! Денег и хлеба!..»

Потом внезапно полетели камни: обманутые солдаты нагибались, подхватывали с земли это сподручное, освященное временем оружие и швыряли в верхние окна, где сидел главнокомандующий. Один из генералов Дауд-шаха и несколько ардальских офицеров, стоявших группой у центральной лестницы, бросились в толпу, пытаясь успокоить, угомонить людей и призывая вспомнить, что они не дети малые и не какие-нибудь там хулиганы. Но перекрыть рев толпы оказалось невозможным, и вскоре один из них пробился обратно и, растолкав испуганных чиновников на веранде, вбежал в здание и попросил главнокомандующего спуститься вниз и лично поговорить с людьми, чтобы привести их в чувство.

Дауд-шах не колебался ни минуты. В последнее время он претерпел много оскорблений от солдат афганской армии, и всего несколько дней назад гератские полки освистали и осмеяли его, выступая из города. Но он был человеком бесстрашным и не имел привычки искать спасения в бездействии. Он тут же сошел вниз, решительно прошагал к центральной лестнице и вскинул руку, требуя тишины.

Солдаты Ардальского полка разом бросились вперед и сбили генерала с ног, и ему пришлось отчаянно отбиваться от людей, которые стащили его с веранды и набросились на него, точно стая голодных волков на антилопу.

Все на веранде мигом повскакали на ноги, и Аш в том числе. Он находился слишком далеко, чтобы увидеть происходящее, и никак не мог протолкнуться вперед, зажатый в толпе охваченных ужасом штатских: писцов, чупрасси и прочих мелких служащих, которые создавали страшную давку, пытаясь либо пробиться вперед, чтобы получше рассмотреть сцену расправы над главнокомандующим, либо протолкнуться назад, чтобы укрыться в здании.

Сам Аш колебался, уйти или остаться. Но войска были в таком настроении, что любого гражданского, который захочет сбежать и попытается протолкнуться сквозь толпу на пустыре, солдаты наверняка изобьют так же жестоко, как избивают Дауд-шаха, а посему казалось разумным остаться на месте и ждать дальнейшего развития событий. Но впервые за несколько дней Аш порадовался, что имеет при себе пистолет и нож, и пожалел, что не взял и револьвер в придачу, в последний момент решив, что после установления более спокойной и мирной атмосферы в Кабуле нет необходимости таскать с собой столь увесистое оружие и его можно со спокойной душой оставить в конторе, в одном из запертых ящиков, где он хранил бумаги мунши.

Это было ошибкой. Но ведь никто не предвидел подобной ситуации, во всяком случае Дауд-шах, который, похоже, заплатит жизнью за свою недальновидность. Тот факт, что он все-таки уцелел, объяснялся чистым везением, а не какими-либо иными причинами. Когда разъяренные ардальцы избили его кулаками и ногами до полубессознательного состояния, один из них вонзил в поверженного мужчину штык. Этот жестокий акт отрезвил солдат. Они расступились и умолкли, глядя на дело своих рук, и не мешали охранникам главнокомандующего, которые, надо отдать им должное, пытались прийти к нему на помощь, унести несчастного домой.

Аш мельком увидел Дауд-шаха, когда они проходили мимо, и не поверил бы, что обезображенный до неузнаваемости человек без тюрбана и в окровавленных лохмотьях жив, если бы не яростный поток сквернословия, лившийся с распухших, разбитых губ. Неукротимый главнокомандующий, едва переведя дух, принялся высказываться по поводу своих противников. «Мразь! Подонки! Свиное отродье! Шлюхины дети! Дьяволово семя!» – злобно рычал Дауд-шах, задыхаясь от боли, когда его уносили прочь, истекающего кровью, которая оставляла алый след на белой пыли под верандой.

Ардальцы, лишившись предмета своего гнева и осознав, что нападать на собрание злосчастных мелких сошек на веранде не имеет смысла, вспомнили об эмире и с криками и проклятиями устремились к дворцу. Но правители Афганистана позаботились о том, чтобы укрепить резиденцию эмира на случай подобных неприятностей: дворцовые ворота были слишком прочными и прорваться сквозь них было нелегко, а высокие толстые стены с парапетами и бойницами позволяли успешно держать оборону. Вдобавок два полка, несшие там охрану, – кызылбашийская конница и артиллерийский полк – хранили верность эмиру.

Вопящие мятежники обнаружили, что ворота заперты, а орудийные расчеты стоят у пушек, и им осталось только швырять камни в кызылбашей, смотревших на них со стен, и снова яростно требовать денег и хлеба. Но через несколько минут шум начал стихать, и один из мужчин на стене – говорят, генерал афганской армии, – воспользовавшись временным затишьем, сердито прокричал, что, если они хотят больше денег, пускай отправляются к Каваньяри-сахибу – там полно денег.

Возможно, он не имел злостных намерений, а просто был сердит и говорил с сарказмом. Но Ардальский полк встретил его слова одобрительным ревом. Ну конечно! Каваньяри-сахиб – вот кто им нужен! Почему они сразу о нем не подумали? Все знают, что английский радж владеет всеми богатствами мира, а разве не Каваньяри-сахиб – полномочный представитель раджа? Зачем еще он явился в Кабул, незваный и нежелательный гость, если не с целью купить справедливость для всех и вывести эмира из затруднительного положения, выплатив войскам все долги? Каваньяри-сахиб восстановит справедливость. К резиденции, братья!..

Толпа разом повернулась кругом и с торжествующими воплями помчалась в обратном направлении. Аш, все еще остававшийся на веранде, увидел бегущих назад ардальцев, услышал крики «Каваньяри-сахиб!» и понял, куда они направляются.

Он не успел толком ни о чем подумать – для этого не было времени, и он действовал чисто машинально. В обоих концах длинной веранды имелись лестницы, однако он не стал пробиваться к ближайшей из них, а, оттолкнув в сторону стоявшего перед ним человека, спрыгнул на землю за долю секунды до того, как собравшиеся на веранде обратились в паническое бегство, и оказался в первых рядах радостно ревущей толпы, которая подхватила его как волна и повлекла вперед.

Только тогда он сообразил, почему должен любой ценой достичь резиденции первым или, по крайней мере, одним из первых.

Он должен предупредить миссию, что шумная и с виду угрожающая толпа пока еще движима не враждой к британцам, а гневом на собственное правительство, ибо Дауд-шах и эмир, пообещавшие выплатить деньги за три месяца, нарушили свое слово и попытались отделаться от них месячным жалованьем. Эти люди твердо верят, что правительство ангрези сказочно богато и в состоянии заплатить им, и считают, что посланник сможет добиться справедливости для них…

Бежавший с ними Аш чувствовал настроение ардальцев так ясно, словно был одним из них. Но он знал: самая ничтожная мелочь может изменить это настроение и превратить солдат в сборище разъяренных бандитов. Аш поймал себя на том, что мысленно молится, чтобы Уолли не приказал разведчикам открыть огонь. Они не должны стрелять! Если они сохранят спокойствие и дадут Каваньяри возможность поговорить с вожаками неистово вопящей толпы, все будет хорошо. Каваньяри понимает этих людей и свободно говорит на их языке. Он поймет, что сейчас не время вилять и изворачиваться и что спасти положение можно лишь одним способом – твердо пообещать ардальцам выплатить все долги здесь и сейчас, если деньги имеются в наличии, а если нет, дать слово, что необходимые средства поступят сразу же, как только правительство Индии получит время выслать их…

«Господи, не допусти, чтобы они открыли огонь! – молился Аш. – Сделай так, чтобы я добежал первым… Если я сумею добежать первым, то предупрежу часовых, что это не нападение и что они при любых обстоятельствах не должны терять головы, чтобы не натворить каких-нибудь глупостей».

Возможно даже, у него все получилось бы, потому что некоторые из разведчиков наверняка узнали бы и послушались Аша, но все шансы на успех исчезли, когда слева хлынул другой и совершенно неожиданный людской поток. Полки, несшие охрану арсенала, услышали шум, увидели мятежных ардальцев, несущихся к резиденции, и устремились вперед, чтобы присоединиться к ним, и, когда два потока возбужденных людей столкнулись, Аш среди многих прочих был сбит с ног.

К тому времени, когда он откатился в сторону и с трудом встал, покрытый синяками и царапинами, полузадохшийся от пыли, ревущая толпа уже пробежала мимо и он оказался в задних рядах. Никакой надежды добраться до резиденции вовремя – да и вообще добраться – не осталось. Шумное сборище, толкущееся впереди, насчитывало почти тысячу человек, и о том, чтобы пробиться сквозь него, нечего было и думать.

Но Аш недооценил Уолли. Пусть молодой командир эскорта был весьма посредственным поэтом и смотрел на жизнь слишком романтично, но он обладал чрезвычайно ценным для военного качеством – умением сохранять самообладание в критических ситуациях.

Первое подозрение, что с выплатой жалованья возникли какие-то сложности, зародилось у обитателей резиденции, когда они услышали яростный рев, который испустили солдаты, обнаружив, что правительство эмира нарушило свое обещание. И хотя поднявшийся затем шум и гвалт был приглушен расстоянием, почти все на территории миссии услышали его, отвлеклись от своих дел и замерли на месте, напрягая слух…

Они не слышали предложения отправиться за деньгами к Каваньяри-сахибу, так как тогда звучал лишь один голос. Но грозный рев, предшествовавший ему, и взрыв восторга, за ним последовавший, а прежде всего слова «денег и хлеба», которые скандировал хор из несколько сотен голосов, они услышали ясно. В скором времени обитатели резиденции осознали, что шум не только усиливается, но и приближается, и еще до появления первых бегущих солдат в пределах видимости они поняли, куда направляется орущая толпа.

Кроме Уолли, никто из разведчиков еще не надел форму: пехотинцы и солдаты, свободные от несения караула, отдыхали в казармах, а сам Уолли находился у коновязей за конюшнями, где осматривал лошадей и разговаривал с кавалеристами и саисами. Сипай пехоты разведчиков Хасан Гул, не заметив его, пробежал мимо, направляясь к казармам, где хавилдар 2-й роты стоял в открытом сводчатом проходе, ковыряя в зубах щепкой и с отстраненным интересом прислушиваясь к гвалту, поднятому недисциплинированными шайтанами из Ардальского полка.

– Они идут сюда, – выдохнул Хасан Гул, добежав до казарм. – Я был там и видел их. Закрывай ворота, быстрее!

Самодельные ворота, совсем недавно изготовленные и установленные по приказу Уолли, не выдержали бы решительного натиска. Но хавилдар закрыл их, а Хасан Гул пробежал через внутреннюю дверь сводчатого прохода и по длинному двору, чтобы затворить и заложить засовом дверь, выходящую в сторону резиденции.

Уолли тоже прислушивался к шуму толпы, когда неспешно шагал вдоль ряда стоящих на привязи лошадей, а потом остановился приласкать свою боевую кобылу Мушки, продолжая разговор с соварами о делах кавалерии. Он повернулся и, нахмурясь, посмотрел вслед пробежавшему мимо сипаю, а увидев, что ворота в казармы закрываются, отреагировал на ситуацию так же быстро и машинально, как недавно сделал Аш.

– Ты, Миру, пойди и вели хавилдару открыть ворота и держать открытыми. И обе двери тоже, если они их закрыли. И скажи, чтобы никто не стрелял без моей команды, независимо от обстоятельств!

Совар Миру убежал, а Уолли повернулся к остальным и отрывисто сказал:

– Никто – это приказ, – а потом торопливо направился в резиденцию через внутренний двор казарм, чтобы доложить об обстановке сэру Луи.

– Вы слышали слова сахиба: не стрелять, – говорил джемадар Дживан Сингх своим солдатам. – Кроме того…

Больше он ничего не успел сказать. В следующий миг на территорию миссии хлынула толпа вопящих афганцев, которые выкрикивали имя Каваньяри, требовали денег, угрожали, веселились, толкались и с диким хохотом распихивали в стороны разведчиков, точно банда пьяных хулиганов на деревенской ярмарке.

Какой-то весельчак прокричал, что, коли и здесь тоже не найдется денег, они всегда могут забрать снаряжение из конюшен. Это предложение было принято с восторгом, и все разом ринулись прибирать к своим рукам седла, уздечки, сабли и копья, попоны, ведра и вообще все, что можно унести.

В считаные минуты из конюшен вынесли все подчистую, и между грабителями начались драки за обладание наиболее ценными трофеями вроде английских седел. Запыхавшийся совар в изорванной одежде и сбитом набекрень тюрбане пробился сквозь буйную толпу и умудрился добраться до резиденции, чтобы доложить своему командиру, что афганцы растащили все из конюшен и теперь закидывают камнями и крадут лошадей.

«Мушки! – с замиранием сердца подумал Уолли, представив, как его любимую кобылу ранят острые камни или уводит какой-нибудь ардальский мужлан. – О нет, только не Мушки…»

В тот момент Уолли отдал бы все на свете за возможность броситься обратно к конюшням, однако он прекрасно понимал, что у него не получится остаться безучастным свидетелем похищения Мушки. Но даже если он пальцем не пошевелит, чтобы воспрепятствовать происходящему, настроение толпы может вмиг перемениться, поскольку вид одного из ненавистных фаранги подействует на нее как красная тряпка на быка. Ему ничего не оставалось, кроме как отправить запыхавшегося совара назад, чтобы передать разведчикам приказ отойти от коновязей и вернуться в казармы.

– Скажи джемадару-сахибу, что нам нет нужды волноваться из-за лошадей, так как завтра эмир отберет их у воров и возвратит нам, – сказал Уолли. – Но мы должны вернуть наших людей в казармы, пока один из них не затеял драку.

Мужчина козырнул и бегом пустился обратно, нырнув в самую гущу чудовищного столпотворения, где испуганные лошади пронзительно ржали, взвивались на дыбы и бросались на афганцев, которые хватали их за уздечки, тащили в разные стороны, ссорясь друг с другом за право обладания каждым животным, или полосовали ножами ради забавы, тогда как совары и саисы отчаянно пытались противостоять бесчинствующей толпе. Но приказ был передан, и благодаря тому, что афганцы ничего не видели и не слышали, всецело поглощенные грабежом, все до единого разведчики смогли его выполнить и благополучно отступить к казармам – взбешенные, разозленные, здорово помятые, но целые и невредимые.

Уолли вышел к ним и приказал двадцати четырем сипаям взять винтовки, подняться на крышу и занять позиции за высоким парапетом, но держать оружие не на виду и ни в коем случае не стрелять, пока не получат такой команды.

– Даже если эти мерзавцы бросятся к казармам, что они непременно сделают, как только обнаружат, что в конюшнях красть больше нечего. Позаботьтесь том, чтобы они не нашли здесь никакого оружия. Так, с вами всё. Остальные берут свои винтовки и идут в резиденцию. Живо!

Уолли отдал приказ своевременно. Едва последний из двадцати четырех сипаев поднялся по крутой лестнице, ведущей на крышу, и дверь в стене между казармами закрылась за всеми прочими членами эскорта, мятежная толпа, бесчинствовавшая в дальнем конце территории миссии, начала потихоньку расходиться.

Те, кому повезло заполучить в свое владение лошадь либо (не столь завидным образом) седло, саблю или еще какой-нибудь равноценный трофей, торопились убраться восвояси с добычей, покуда менее удачливые товарищи не отняли у них добытое неправедным путем добро. Но люди, оставшиеся с пустыми руками – а таких насчитывалось несколько сот, – покинули опустошенные конюшни и, внезапно вспомнив, с какой целью явились сюда, хлынули всей массой через территорию британской миссии, через внутренний двор казарм и вокруг них, собрались перед резиденцией и снова громко потребовали денег – и Каваньяри.

Год с лишним назад Уолли в письме к Ашу, рассказывая о своем последнем герое, заявил, что Каваньяри не ведает страха, – смелое утверждение, какое делалось в отношении многих, но чаще всего на поверку оказывалось неправдой. Однако в данном случае оно в полной мере соответствовало действительности. Посланник уже получил невнятное предостережение от эмира, который, узнав о возникших в процессе выплаты жалованья беспорядках, спешно отправил сэру Луи записку с настоятельным советом никого не впускать сегодня на территорию миссии. Но предупреждение пришло всего за несколько минут до появления возбужденной толпы и слишком поздно для принятия каких-либо мер, даже если бы у них имелась возможность дать отпор.

Первой реакцией посланника на беспорядки на территории миссии был гнев. Это настоящий позор, что афганские власти позволили орде недисциплинированных дикарей вторгнуться на территорию британской миссии, и ему придется самым резким образом поговорить об этом с эмиром и Дауд-шахом. Когда афганская чернь, прекратив грабеж, собралась перед резиденцией и принялась хором скандировать его имя, требуя денег, выкрикивая несуразные угрозы и швыряя камни в окна, гнев сэра Луи превратился в отвращение. Чупрасси бросились закрывать ставни, а он удалился в спальню, и Уильям, прибежавший из своего кабинета на первом этаже, застал шефа надевающим форму, не летнюю белую, а сине-черный мундир, какой обычно носят зимой, – с золотыми пуговицами, медалями, золотыми галунами и узкой золотой перевязью.

Сэр Луи, казалось, не обращал ни малейшего внимания на шум внизу, и при виде холодного, отстраненного презрения, написанного у него на лице, Уильям испытал двойственное чувство восхищения и странной паники, вызванной отнюдь не ревом толпы снаружи и стуком камней, градом колотивших в деревянные ставни. Он не отличался богатой фантазией, но, глядя на надевающего мундир посланника, вдруг подумал: вот так, наверное, выглядел какой-нибудь аристократ эпохи Людовика XVI, услышавший вопли черни за стенами своего замка…

Уильям прочистил горло и, повысив голос, чтобы перекрыть шум, неуверенно спросил:

– Вы хотите… вы собираетесь поговорить с ними, сэр?

– Разумеется. Они не уйдут, пока я не сделаю этого, и мы не можем долее мириться с этими нелепыми беспорядками.

– Но… Но там огромная толпа, сэр, и…

– При чем здесь это? – холодно осведомился сэр Луи.

– Просто мы не знаем, сколько они хотят, и я… я задался вопросом, хватит ли у нас. Ведь наши собственные люди буквально на днях получили…

– О чем, собственно, вы говорите? – осведомился посланник, поправляя парадную саблю так, чтобы кисточки на шнурах перевязи смотрелись наилучшим образом.

– О деньгах, сэр, о рупиях. Похоже, они явились сюда за этим. Видимо, когда дело дошло до выплаты жалованья сегодня утром, денег оказалось недостаточно, вот почему…

Он снова не получил возможности договорить.

– Деньги! – Сэр Луи резко вскинул голову и несколько мгновений буравил секретаря взглядом, а потом произнес ледяным тоном: – Дорогой Дженкинс, если вы полагаете, что я позволю, чтобы меня и правительство, которое я имею честь представлять, шантажировала – да, именно шантажировала – толпа нецивилизованных хулиганов, могу лишь сказать вам, что вы глубоко заблуждаетесь. Как и этот сброд снаружи. Мой шлем, Амал Дин.

Ординарец-афридий проворно выступил вперед и подал посланнику белый пробковый шлем с золотым шишаком, какой офицеры политического департамента носят с формой. Сэр Луи решительно нахлобучил его на голову, поправил позолоченный ремешок на подбородке и двинулся к двери. Уильям бросился к нему и с отчаянием проговорил:

– Сэр… если вы спуститесь к ним…

– Мой милый мальчик, – раздраженно сказал сэр Луи, останавливаясь на пороге, – я еще не впал в детство. Я тоже понимаю, что, если я спущусь к ним, меня увидят только люди в первых рядах толпы, а остальные будут по-прежнему орать, заглушая мой голос. Разумеется, я поговорю с ними с крыши. Нет, Уильям, сопровождать меня не нужно. Я возьму с собой ординарца, а всем прочим лучше не высовываться.

Он поманил пальцем Амал Дина, и двое высоких мужчин вышли из комнаты – сэр Луи шагал впереди, а афридий следовал в ярде позади него, положив руку на эфес сабли. Уильям услышал постукивание ножен о стенку узкой лестницы, ведущей на крышу, и подумал со смешанным чувством восхищения, любви и отчаяния: «Он великолепен. Но в нашем положении мы не можем отказать им, пусть даже это означает поддаться шантажу. Неужели он не понимает этого? Тот парень в Шимле был прав насчет него – он собирается сделать то же самое, что сделал офицер французских гвардейцев при Фонтенуа… C’est manifique, mais ce n’est pas la guerre![65] Это самоубийство…»

В отличие от казарм, на плоских крышах двух зданий резиденции парапетов не имелось, хотя обе были загорожены стенкой в человеческий рост от беспорядочного скопления домов позади. По остальным трем сторонам крыши тянулся лишь кирпичный бортик высотой не более нескольких дюймов, и сэр Луи подошел к самому краю, чтобы его видели все собравшиеся внизу, и властно вскинул руку, требуя тишины.

Он не попытался перекричать шум, но стоял и ждал с высоко поднятой головой и презрительным выражением лица – высокий чернобородый мужчина внушительного вида в парадном мундире, из-за позолоченного шишака на шлеме казавшийся еще на несколько дюймов выше. Медали сверкали у него на груди, и золотые лампасы ярко блестели в свете раннего солнца того ясного утра, но холодные глаза под козырьком белого пробкового шлема смотрели на шумную толпу жестким немигающим взглядом, полным высокомерия.

Появление посланника на крыше было встречено оглушительным ревом, который заставил бы вздрогнуть и попятиться даже самого отважного человека, но сэр Луи и бровью не повел, словно это был не более чем шепот. Он стоял как незыблемая скала в ожидании, когда толпа соблаговолит угомониться, и, глядя на него, люди начали умолкать один за другим. Наконец он опустил властно вскинутую руку (она даже не дрогнула) и громовым голосом осведомился, зачем они пришли и что им от него надо.

Несколько сот голосов ответили, и посланник снова поднял руку и стал невозмутимо ждать, а когда установилась тишина, предложил им выбрать представителя:

– Ты… да, ты, со шрамом на щеке, – его худой палец безошибочно указал на одного из коноводов, – выйди вперед и говори от лица своих товарищей. Что означает этот постыдный беспорядок и почему вы ломитесь в двери человека, который является гостем вашего эмира и находится под покровительством его высочества?

– Эмир – пфф! – Мужчина со шрамом сплюнул на землю и рассказал, как его полк обманули с жалованьем и как они, ничего не добившись от собственного правительства, вспомнили про Каваньяри-сахиба и явились в поисках справедливости. Они всего лишь просят, чтобы он выплатил причитающиеся им деньги. – Мы знаем: ваш радж богат и для вас это пустячные траты. А мы, собравшиеся здесь, слишком долго голодали. Мы просим только то, что нам причитается. Не больше и не меньше. Восстановите справедливость, сахиб!

Несмотря на грабежи, бесчинства и безобразное поведение мятежных войск, по тону говорившего было ясно: он и его товарищи искренне верят, что британский посланник в силах восстановить справедливость и дать людям то, в чем им отказали собственные власти, – жалованье за несколько месяцев. Но выражение волевого чернобородого лица, смотревшего на них сверху, не изменилось, и суровый зычный голос, с восхитительной беглостью говоривший на их родном языке, не стал мягче.

– Я вам сочувствую, – сказал сэр Луи Каваньяри. – Но вы просите невозможного. Я не вправе вмешиваться в ваши отношения с правителем или лезть в дело, которое касается только эмира и его армии. У меня нет таких полномочий, и мне не пристало пытаться сделать подобное. Мне очень жаль.

Он твердо стоял на своем, невзирая на дикий рев толпы, яростные вопли и угрозы, звучавшие все громче, и в периодически возникавших паузах повторял, что этот вопрос они должны решать с эмиром или главнокомандующим афганской армией и что при всем сочувствии к ним он не имеет права вмешиваться. Только когда стоявший за ним Амал Дин предупредил сквозь стиснутые зубы, что несколько шайтанов внизу принялись подбирать с земли камни, посланник повернулся и ушел с крыши. Да и то лишь потому, что понял: если он задержится там дольше, то станет легкой мишенью для швыряющих камни мужчин либо создаст у них впечатление, будто они обратили его в бегство.

– Варвары, – бесстрастно заметил сэр Луи, снимая в спальне парадную форму и облачаясь в более легкую и удобную одежду. – Думаю, Уильям, мне следует сообщить о происходящем эмиру. Самое время ему прислать сюда какое-нибудь ответственное лицо, которое усмирит этот сброд. Не понимаю, о чем думает Дауд-шах. Никакой дисциплины, вот в чем их беда.

Он прошел в кабинет, смежный со спальней, и уже собирался сесть за стол и написать записку, когда голос, доносящийся не снизу, а с крыши казарм, где двадцать четыре пехотинца разведчиков стояли с винтовками наготове, прокричал через узкую улицу, что у конюшен завязалась драка, что мятежники убили саиса и набросились на совара Мал Сингха… что Мал Сингх упал… что он ранен…

Толпа перед резиденцией услышала и одобрительно взревела; одни побежали обратно к конюшням, а другие принялись ломиться в дверь, ведущую во двор, где Уолли, ждавший там с разведчиками, обходил людей, настойчиво повторяя, что никто не должен открывать огонь без команды, и призывая сохранять самообладание. Когда тонкие доски начали расщепляться, а ржавые петли гнуться и трескаться, разведчики бросились к двери и навалились на нее плечами, сопротивляясь напору мятежников, но все было безнадежно. Последняя петля сломалась, дверь упала на них, и толпа хлынула во двор – и одновременно где-то снаружи раздался выстрел.

65

Резкий четкий звук прорезался сквозь шум, прервав его так же быстро и эффективно, как пощечина останавливает истерику, и Уолли машинально подумал: «Джезайл», ибо выстрел современной английской винтовки отличается по звучанию от выстрела длинноствольного, заряжающегося с дула индийского джезайла.

Тишина продолжалась не долее десяти секунд. А потом снова грянул дикий гвалт, и толпа, ненадолго остановленная треском выстрела, ринулась во двор резиденции, истошно вопя: «Смерть кафирам! Смерть! Смерть! Смерть!» Однако Уолли все еще не отдавал приказа открыть огонь.

Даже если бы он сделал это, вряд ли его кто-нибудь услышал в таком оглушительном шуме. Но внезапно где-то в толпе грохнул карабин, потом еще один и еще… Нападавшие мгновенно развернулись и бросились назад, спотыкаясь о поверженных наземь людей и обломки двери; и теперь они призывали друг друга взять огнестрельное оружие – мушкеты и винтовки, чтобы убить неверных. «Отправляйтесь за своими мушкетами! Живо! Живо!» – орали мятежники, выбегая со двора резиденции и устремляясь кто к арсеналу, кто обратно в свои лагеря за пределами города.

И снова ясное утро стало безмятежным и тихим… и в этой тишине люди из британской миссии, на время оставленные в покое, перевели дух и подсчитали мертвецов. Девять мятежников и один из их собственных саисов, а также совар Мал Сингх, который еще дышал, когда его нашли у конюшен, но скончался по пути в резиденцию, – он зарубил трех афганцев, так как бросился на помощь к невооруженному саису и мужественно защищал его, приняв неравный бой с численно превосходящим противником. Из оставшихся шести четверо были застрелены, а двое убиты в рукопашной, сражаясь тулварами против сабель. Семь членов эскорта получили ранения. Разведчики переглянулись и поняли: это не конец, а только начало. Враг скоро вернется. И на сей раз афганцы будут вооружены не одним холодным оружием.

«Пятнадцать минут, – подумал Уолли, – в лучшем случае. Пятнадцать минут от силы». А вслух сказал:

– Закройте ворота и раздайте боеприпасы. Забаррикадируйте концы улицы. Нет, не тюками с сеном, они слишком легко загорятся. Используйте якданы, лари с продовольствием, все, что под руку попадется, – возьмите брусья из конюшен. И нам надо прорезать бойницы в парапетах…

Они работали лихорадочно. Офицеры, слуги, саисы – солдаты и штатские – трудились бок о бок ради спасения своих жизней, подтаскивая фургоны и пустые ящики из-под боеприпасов, бочонки с мукой, переметные сумы, палатки, плащ-палатки и все, что могло пригодиться для сооружения баррикад у входа на территорию миссии и в концах улицы. Из тюков сена они возвели непрочную стенку, перегораживавшую открытый участок за разоренными конюшнями, прорубили бойницы в стенах зданий резиденции и в парапетах на крыше казарм, оттащили трупы врагов в складское помещение в дальнем конце территории, а тела двух своих товарищей положили на кровати в комнате Амал Дина.

Каваньяри спешно отправил эмиру записку, сообщая о неспровоцированном нападении афганских солдат на резиденцию и требуя положенной гостям защиты, а потом, ожидая возвращения посыльного из дворца, принял участие в сооружении импровизированного парапета из земли, мебели и ковров на крышах двух зданий резиденции. Но посыльный не вернулся.

Когда он прибыл во дворец, его отвели в боковую комнату и велели ждать, а ответ доставил дворцовый слуга. «Волей Божьей я приступил к приготовлениям», – написал эмир Якуб-хан. Но он не прислал ни стражников, ни хотя бы горстку своих преданных кызылбашей.

Другие тоже готовились.

С помощью единственного санитара и разношерстной группы носильщиков, кхидматгаров и кухонных работников Амброуз Келли обустраивал комнаты на первом этаже здания, где размещалась офицерская столовая, под госпиталь и операционную, а Уильям Дженкинс с полудюжиной сипаев бегали взад-вперед, вынося содержимое палатки для хранения боеприпасов – она вместе с другой палаткой, где хранился различный багаж, для пущей безопасности была установлена во дворе резиденции. Часть боеприпасов они отнесли в казармы, а часть – в дом посланника, на первый этаж, труднодосягаемый для винтовочного огня с крыш и из окон многочисленных домов, выходящих на саму резиденцию и на территорию миссии. Из ближайшего дома, хотя они этого не знали, еще один офицер разведчиков в тот момент наблюдал за их спешными приготовлениями к отражению атаки.

Аш понял тщетность попыток пробиться к резиденции сквозь толпу из нескольких сотен недовольных недисциплинированных солдат, когда было уже слишком поздно, чтобы предупреждать или давать советы. А когда после вторжения афганцев на территорию миссии не последовало выстрелов, он понял, что ни в советах, ни в предупреждениях необходимости не было. Уолли, видимо, отдал разведчикам приказ не открывать огонь, и можно было не опасаться, что он потеряет голову и ускорит вооруженное столкновение излишне крутыми ответными мерами. Мальчик крепко держал своих людей в руках, и, если хоть немного повезет, ситуация не выйдет из-под контроля до того, как Каваньяри получит возможность поговорить с афганскими солдатами.

Как только посланник поговорит с ними, возбуждение уляжется. Ему нужно только пообещать, что он позаботится об устранении допущенной несправедливости и проследит за тем, чтобы они получили задержанное жалованье – если не от эмира, то от британского правительства, – а поскольку он пользовался влиянием у афганцев, они не усомнятся в его словах. Они поверят Каваньяри-сахибу там, где не поверили бы никому другому, и, возможно, все еще обойдется.

Аш вернулся в свою контору в доме мунши и, выглянув из окна, увидел разграбление конюшен, похищение лошадей у коновязей и последующий стремительный бросок толпы к резиденции. Он увидел также, как высокий мужчина в мундире и белом шлеме поднялся на крышу, спокойно подошел к краю и заставил умолкнуть шумную толпу, и подумал, как Уильям: «Ей-богу, он великолепен».

Ашу никогда не нравился сам Каваньяри и проводимая им политика. Но сейчас он искренне восхитился хладнокровием и мужеством человека, который способен выйти к возбужденной толпе, безоружный, в сопровождении одного только ординарца-афганца, и спокойно стоять, глядя на выкрикивающую угрозы, швыряющую камни чернь, не выказывая ни тени тревоги.

«Черта с два я сумел бы так держаться! – подумал Аш. – Уолли прав: он великий человек, и он вытащит всех из этой передряги. Он сумеет… все будет в порядке. Все будет в порядке».

В этой части Бала-Хиссара была исключительно хорошая акустика, чего обитатели резиденции не сознавали в полной мере, хотя Аш однажды предупреждал Уолли на сей счет, поскольку широкое открытое пространство в окружении высоких зданий являло собой подобие древнегреческого театра, где ряды выстроенных полукругом каменных скамей круто поднимаются от сцены, образуя звукоотражающий экран, позволяющий даже людям в верхних рядах слышать каждое слово, произнесенное актерами.

Здесь вместо скамей были толстые стены домов, построенных на возвышенности и дающих примерно такой же эффект. И хотя было бы преувеличением сказать, что каждое слово, произнесенное на территории миссии, достигало слуха обитателей домов, громкие команды, повышенные голоса, смех и обрывки разговоров ясно слышал любой человек в ближайших зданиях, если стоял у окна, как Аш, и напрягал слух. Особенно когда ветер дул с юга, как сегодня.

Аш слышал каждое слово, которое прокричал сэру Луи представитель мятежников, и каждый слог данного сэром Луи ответа. И добрых полминуты он не мог поверить, что понял все правильно. Должно быть, произошла какая-то ошибка… должно быть, он ослышался. Каваньяри не мог…

Но никаких сомнений не оставлял оглушительный рев ярости, испущенный толпой, когда посланник умолк. Или крики «Смерть кафирам! Смерть! Смерть!», последовавшие за ним. Нет, он не ослышался. Каваньяри спятил, и теперь неизвестно, как поведет себя толпа.

Аш видел, как посланник поворачивается и уходит с крыши, но двор резиденции частично загораживала от взора западная стена трехэтажного здания, где жили Уолли, Дженкинс и Келли, и видна была лишь дальняя его половина и тюрбаны собравшихся там солдат эскорта, неотличимых с такого расстояния от слуг, поскольку они не успели переодеться в форму к моменту вторжения афганцев на территорию миссии. Но он без особого труда нашел взглядом Уолли – тот был без головного убора.

Аш видел, как молодой лейтенант ходит среди разведчиков, и по жестикуляции понял, что он призывает их сохранять спокойствие и ни в коем случае не стрелять. Потом его внимание отвлекли от двора отчаянные крики сипаев, занимавших позиции на крыше казарм.

Сипаи вопили и показывали пальцами, и, посмотрев в том направлении, Аш увидел единственного человека, вероятно совара, ибо он орудовал кавалерийской саблей, стоявшего над поверженным наземь саисом в кольце афганцев, которые кидались на него со всех сторон, полосуя ножами и тулварами, отскакивали и вновь бросались вперед, пока он неистово рубил налево и направо саблей, сражаясь с яростью загнанного в угол леопарда. Он уже убил двух противников и ранил нескольких; одежда на нем, распоротая в дюжине мест, пропиталась кровью, и оставалось только ждать, когда он устанет и подпустит нападающих ближе. Все закончилось тем, что на него бросились одновременно трое и, пока он отбивался от них, четвертый прыгнул сзади и вонзил нож ему в спину. Он упал, и толпа сомкнулась вокруг него, рубя и полосуя клинками, а сипаи на крыше казарм хором испустили яростный вопль.

Аш увидел, как один из них поворачивается и бежит назад по крыше мусульманской казармы, чтобы сложить ладони рупором у рта и проорать новость людям в резиденции, и услышал одобрительный рев толпы, которая ринулась ломать дверь во двор, бросаясь на нее снова и снова, точно живой таран.

Он не видел, кто выстрелил первым, но тоже понял, что выстрел произведен из древнего, заряжающегося с дула ружья, а не из винтовки, и предположил, что один из охранявших арсенал солдат взял с собой не только тулвар, но и джезайл и пальнул из него, чтобы отбить у слуг охоту прийти на помощь раненому сикху. Но после минутной тишины, наступившей вслед за выстрелом, громовой рев толпы показался в десять раз страшнее, и кровожадные вопли «Смерть кафирам! Смерть!» заставили Аша понять со всей ясностью, что шанс уговорить афганцев уйти с миром, коли таковой имелся, безнадежно упущен.

Дело дошло до насилия, и если мятежники ворвутся в резиденцию, они произведут там такое же опустошение, какое произвели в конюшнях, только на сей раз там не будет драк за трофеи, хохота и грубых шуток. Время для этого прошло. Сабли и ножи обнажены, и теперь афганцы будут убивать.

Остается только удивляться, что в таком оглушительном шуме Аш расслышал скрип отворяющейся двери в своей маленькой конторе. Но он слишком долго жил в постоянной опасности и привык обращать внимание даже на самые тихие звуки, а потому круто повернулся – и увидел на пороге не кого иного, как бывшего рисалдар-майора Накшбанд-хана.

Насколько он знал, сирдар никогда прежде не наведывался в дом мунши, однако Аша поразила не неожиданность его появления, а тот факт, что он был в изорванной, испачканной пылью одежде, босиком и дышал тяжело, словно после быстрого бега.

– В чем дело? – резко спросил Аш. – Почему вы здесь?

Сирдар вошел, закрыл за собой дверь и, бессильно привалившись к ней, отрывисто проговорил:

– Я услышал, что Ардальский полк взбунтовался и напал на генерала Дауд-шаха и что они осадили дворец в надежде вытребовать деньги у эмира. Зная, что у эмира нет средств, я помчался сюда, чтобы предупредить Каваньяри-сахиба и молодого командира-сахиба остерегаться ардальцев и не впускать сегодня никого из них на территорию миссии. Но я опоздал… А когда я последовал за этими мятежными псами и попытался их образумить, они накинулись на меня, обзывая предателем, шпионом и прихвостнем фаранги. Я еле унес от них ноги, но потом побежал к вам – предупредить, чтобы вы не выходили из этой комнаты, пока беспорядки не улягутся, поскольку слишком многие здесь знают, что вы гостите в моем доме, и половина Кабула знает, что я отставной офицер разведчиков, на которых сейчас совершается нападение. По этой причине я не решусь вернуться домой, пока беспорядки не закончатся. Меня запросто могут растерзать на городских улицах, а посему я собираюсь укрыться у одного моего друга, живущего в Бала-Хиссаре, неподалеку отсюда, и вернусь домой позже, когда опасность минует, а это, возможно, случится только после наступления темноты. Вы тоже оставайтесь здесь до вечера и не высовывайтесь на улицу, покуда… Аллах милосердный! Что это?

Это был выстрел карабина, и Накшбанд-хан подбежал к Ашу.

Стоя плечом к плечу у окна, они напряженно наблюдали за столпотворением во дворе резиденции, где разведчики, теснимые превосходящими силами противника, отступали перед тулварами и ножами вопящей толпы, отражая удары обнаженными саблями. Но было очевидно, что выстрел имел не одно только последствие.

Помимо того факта, что выпущенная в гущу потасовки пуля, несомненно, убила или ранила нескольких афганцев, выстрел, оглушительно прозвучавший в замкнутом пространстве, живо напомнил нападающим, что тулвары бессильны против огнестрельного оружия. Убедительным подтверждением этой мысли послужили три последующих выстрела, и двор словно по волшебству опустел. Но Аш и сирдар, глядя на бросившихся прочь мятежников, ясно понимали, что видят не обратившийся в бегство сброд, а разгневанных мужчин, бегущих за своими мушкетами и винтовками, – и что они скоро вернутся.

– Да будет Аллах милосерден к ним, – прошептал сирдар. – Все кончено… – А потом резко спросил: – Вы куда?

– Во дворец, – отрывисто ответил Аш. – Надо сказать эмиру…

Сирдар схватил его за руку и дернул назад:

– Верно. Только вам нельзя выходить на улицу. Сейчас нельзя. На вас нападут, как напали на меня, и вас они убьют. Кроме того, Каваньяри-сахиб немедленно отправит записку, если еще не сделал этого. Вы ничем не можете помочь.

– Я могу спуститься и сражаться с ними. Они будут подчиняться моим приказам, поскольку знают меня. Это мои солдаты, это мой корпус, и, если эмир не пришлет подмогу, у них не останется ни шанса. Они погибнут, как крысы в ловушке…

– И вы с ними! – рявкнул Накшбанд-хан, вцепившись в него.

– Это лучше, чем стоять здесь и смотреть, как они умирают. Уберите руки, сирдар-сахиб. Отпустите меня.

– А как же ваша жена? – яростно осведомился сирдар. – О ней вы подумали? Что станет с ней, коли вы погибнете?

«Джали…» – ужаснулся Аш, внезапно застыв на месте.

Он действительно напрочь забыл о ней. Невероятно, но за всей сумятицей и паникой последнего получаса он ни разу не вспомнил о жене. Всецело поглощенный мыслями об Уолли и разведчиках, об угрожающей им страшной опасности, он не думал ни о ком другом. Даже об Анджали…

– У нее здесь нет родни, и она в чужой стране, – сурово произнес сирдар, радуясь, что нашел довод, возымевший действие на Аша. – Но если вы погибнете и ваша жена, овдовев, пожелает вернуться на родину, ей будет трудно сделать это и еще труднее будет остаться здесь, среди чужаков. Вы позаботились о ее будущем? Вы подумали о…

Аш вырвал руку и, отвернувшись от двери, резко проговорил:

– Нет, я слишком много и слишком долго думал о своих друзьях и своем полке – и недостаточно о ней. Но я солдат, сирдар-сахиб. А она жена солдата и внучка солдата. Она не пожелает, чтобы я поставил свою любовь к ней выше своего долга перед полком. В этом я уверен, ибо ее отец был раджпутом. Если… если я не вернусь, передайте ей эти мои слова… и скажите, что вы, Гулбаз и разведчики позаботитесь о ней и оградите от беды.

– Я так и сделаю, – сказал сирдар, бочком подбираясь к двери.

В следующий миг, прежде чем Аш успел среагировать, он рывком открыл дверь, юркнул в нее и с грохотом захлопнул за собой. Большой железный ключ торчал в скважине снаружи, и Аш, круто разворачиваясь и бросаясь к двери, услышал, как он повернулся в замке.

Он оказался в ловушке. Дверь очень прочная, ее не выломать, а окно забрано толстыми железными прутьями, которые не погнуть. Тем не менее он яростно подергал за массивную щеколду и крикнул Накшбанд-хану, чтобы тот выпустил его. Но в ответ раздался лишь скрежет извлекаемого из замка ключа, а потом голос сирдара тихо проговорил в скважину:

– Так будет лучше, сахиб. Сейчас я пойду в дом к Вали Мухаммеду, где буду в безопасности. Это совсем рядом, в двух шагах, так что я доберусь туда задолго до возвращения этих шайтанов, а когда все успокоится, я вернусь и выпущу вас.

– А как же разведчики? – в бешенстве спросил Аш. – Сколько из них, по-вашему, останется в живых к тому времени?

– Это во власти Божьей, – еле слышно ответил сирдар, – а милосердие Аллаха безгранично, безмерно и беспредельно.

Аш перестал штурмовать дверь и принялся умолять, но ответа не последовало, и вскоре он понял, что Накшбанд-хан ушел, забрав с собой ключ.

Комната представляла собой вытянутый прямоугольник с дверью в одном конце и окном в другой. Само здание, как и соседние с ним, разительно отличалось от хлипких домов резиденции, поскольку было построено гораздо раньше и в прошлом было частью внутренних укреплений. Прочные наружные стены имели значительную толщину, а оконные рамы были изготовлены из каменных блоков и снабжены железными прутьями, глубоко заделанными в камень еще до установки рам в проемы. Будь у Аша напильник, возможно, после нескольких часов напряженного труда он сумел бы перепилить и вынуть два прута (одного было бы недостаточно), но напильника в конторе не было, а исследование дверного замка показало, что ничем, кроме крупного заряда пороха, его не выбить – он был такого образца, какой в Европе можно встретить только в редких средневековых темницах: язык замка представлял собой длинный железный стержень, который при повороте ключа выдвигался в глубокое железное гнездо, вставленное в каменный косяк. Пистолет делу не помог бы: замок слишком прочен и слишком прост для этого, и пуля может лишь повредить его так, что Накшбанд-хан по возвращении не сумеет отпереть дверь ключом…

О попытке привести подмогу из дворца, или присоединиться к Уолли и разведчикам в резиденции, или вернуться к Джали в город больше не могло идти и речи. Аш находился в такой же западне, как члены британской миссии в Афганистане, лихорадочно готовившиеся к атаке, которая начнется с минуты на минуту, – к атаке, которую им придется отражать своими силами, если эмир не пришлет войска, дабы воспрепятствовать возвращению мятежников, и не закроет ворота Бала-Хиссара, преграждая доступ в крепость гератцам и остальным солдатам, убежавшим в свои лагеря за огнестрельным оружием.

Но эмир ничего не сделал.

Якуб-хан был бесхребетным человеком, не обладавшим даже малой долей пылкого темперамента и железной воли своего деда, великого Дост Мухаммеда, и не унаследовавшим почти (или вовсе) никаких хороших качеств от своего злосчастного отца, покойного Шир Али, из которого вышел бы превосходный правитель, если бы он получил свободу действий, а не подвергался безжалостным притеснениям со стороны амбициозного вице-короля. В распоряжении Якуб-хана были значительные военные ресурсы: арсенал был забит винтовками, боеприпасами и пороховыми бочками и, кроме мятежных полков, в Бала-Хиссаре находилось почти двухтысячное войско, верное своему правителю: кызылбаши, артиллерия и дворцовая стража, охраняющая казну. Если бы эмир отдал приказ, они перекрыли бы доступ в крепость войскам из лагерей и выступили бы против солдат Ардальского полка, которые ворвались в арсенал, чтобы взять винтовки и боеприпасы для себя, и раздавали оружие базарной черни и всем ярым противникам неверных, желающим присоединиться к ним.

Всего сотня кызылбашей или две пушки с орудийными расчетами, безотлагательно посланные преградить путь на территорию британской миссии, остановили бы толпу и почти наверняка отбили бы у мятежников охоту атаковать. Но Якуб-хан гораздо больше беспокоился о собственной безопасности, нежели о благополучии гостей, которых поклялся защищать, и он лишь плакал, заламывал руки и жаловался на судьбу.

– Моя кисмет несчастлива, – прорыдал эмир, обращаясь к муллам и кабульским вельможам, спешно прибывшим во дворец, дабы призвать его принять срочные меры к спасению гостей.

– Слезами делу не поможешь, – сурово ответил главный мулла. – Вы должны отдать солдатам приказ перекрыть подступы к резиденции и прогнать мятежников. Коли вы не сделаете этого, всех людей там перебьют.

– Это будет не моя вина… Я никогда не хотел такого. Видит бог, это будет не моя вина, ибо я ничего не в силах сделать, ровным счетом ничего.

– Вы можете закрыть ворота, – сказал главный мулла.

– Какой в этом толк, если в крепости и так полно этих нечестивцев?

– Тогда отдайте приказ переместить орудия на позицию, откуда можно будет открыть огонь по возвращающимся из лагерей войскам, чтобы отогнать их от Бала-Хиссара.

– Да как я могу сделать такое? Тогда весь город восстанет против меня и бадмаши с боем ворвутся сюда и съедят всех нас заживо! Нет-нет, я ничего не могу сделать… Говорю вам, моя кисмет несчастлива. Против судьбы не пойдешь.

– Тогда вам лучше умереть, чем позорить ислам, – резко произнес мулла.

Но рыдающий эмир потерял всякий стыд, и никакие доводы и уговоры, никакие призывы во имя чести и во исполнение священного долга гостеприимства защитить людей, являющихся его гостями, не могли побудить его к действию. Нападение на Дауд-шаха и бесчинства разъяренной толпы повергли Якуб-хана в такой ужас, что он не решался отдать какой-либо приказ из страха, что войска не подчинятся. Ибо если они не подчинятся… Нет-нет, лучше уж вообще ничего, чем такое! Не замечая презрительных взглядов мулл, министров и вельмож, наблюдавших за ним, эмир рвал на себе волосы, раздирал одежды, а затем, с новой силой залившись слезами, повернулся, удалился прочь шаткой поступью и заперся в своих личных дворцовых покоях.

Однако, слабак или нет, он по-прежнему оставался эмиром, а следовательно (по крайней мере, номинально), главой правительства и полновластным правителем Афганистана. Никто не осмеливался отдать приказы, которые он сам отказался отдать, и все собравшиеся, пряча глаза друг от друга, проследовали за ним во дворец. Когда прибыл курьер британского посланника и доставил записку с просьбой о помощи и требованием защиты, первый министр взял дело на себя. Отправленный им ответ состоял из одной неопределенной фразы: «Волей Божьей я приступил к приготовлениям», что даже не соответствовало действительности, если, разумеется, он не имел в виду приготовления к спасению собственной шкуры.

Сэр Луи, не веря своим глазам, ошеломленно уставился на пустую фразу, пришедшую в ответ на отчаянный призыв о помощи.

– «Приступил к приготовлениям»? Боже правый, и это все, что он может сказать? – выдохнул сэр Луи.

Он смял клочок бумаги в кулаке и устремил невидящий взгляд на далекие снега, внезапно осознав, что человек, которого он всего два дня назад назвал в своем письме замечательным союзником, является малодушным, ничтожным трусом, абсолютно ненадежным и недостойным доверия. Ему наконец-то стало совершенно ясно, что его миссия бесполезна и что западня, в которую он столь гордо завел свое окружение, смертельна. «Миссия ее британского величества при дворе Кабула» просуществовала ровно шесть недель, и только. Всего сорок два дня…

Еще недавно все казалось таким выполнимым – смелые планы установления британского присутствия в Афганистане в качестве первого шага к водружению британского флага по другую сторону Гиндукуша. Но сейчас посланник неожиданно подумал, что странный малый по имени Пелам-Мартин – Акбар, друг бедного Уиграма Бэтти, – не так уж сильно заблуждался, когда яростно возражал против наступательной политики, утверждая, что афганцы – народ безумно гордый и отважный, который никогда не смирится с властью любого иностранного государства на сколько-нибудь продолжительный срок, и приводил исторические примеры в подтверждение своих слов.

«Но за нас отомстят, – мрачно подумал сэр Луи. – Литтон пришлет армию, чтобы оккупировать Кабул и свергнуть эмира. Однако как долго смогут они оставаться здесь? И какие потери понесут, прежде чем… прежде чем снова отступят? Я должен еще раз написать эмиру. Я должен объяснить, что спасти нас столько же в его интересах, сколько в наших и, если мы погибнем, он погибнет вместе с нами. Я должен написать немедленно…»

Но времени на это не было. Мятежники, ворвавшиеся в арсенал, уже бежали обратно с винтовками, мушкетами и патронташами – большинство направлялись к резиденции, стреляя на бегу, а прочие занимали позиции на крышах соседних домов, откуда можно вести прицельный огонь по окруженному гарнизону. И когда первая мушкетная пуля просвистела над территорией миссии, сэр Луи разом вышел из роли политика и дипломата и снова стал солдатом. Отбросив в сторону скомканный клочок бумаги с ответом труса на призыв о помощи, он схватил винтовку, бросился на крышу здания, где располагалась офицерская столовая и где недавно он помогал возводить импровизированный парапет, и, распластавшись на раскаленной солнцем кровле, тщательно прицелился в группу людей, начавших стрелять по резиденции.

Крыша трехэтажного дома была самой высокой точкой на территории миссии, и оттуда сэр Луи ясно видел громадное здание арсенала, расположенное на возвышенности за коновязями. Расстояние до него не превышало двухсот ярдов, и в дверном проеме стоял мужчина, раздававший винтовки…

Сэр Луи выстрелил, увидел, как тот вскидывает руки и падает, быстро перезарядил винтовку и снова выстрелил, спокойно целясь и не обращая внимания на град пуль, которым ответили афганцы на крышах соседних домов, открыв огонь по резиденции и казармам. Внизу несколько женщин из города, прятавшихся в домах слуг, где не имели права находиться, с пронзительным визгом побежали через открытое пространство, ведомые сипаем и одним из кхидматгаров к хаммаму (бане), частично построенному под землей, где уже укрывалось большинство слуг. Но сэр Луи, хотя и услышал крики, не посмотрел вниз.

Если бы территория миссии находилась на более возвышенном участке местности, она представляла бы собой отличный оборонительный рубеж, поскольку включала несколько рядов вытянутых дворов, отделенных друг от друга низкими глинобитными стенами, где не составило бы труда пробить бойницы, и защитники могли бы отражать атаки сколь угодно превосходящих сил, нанося противнику тяжелые потери, пока у них не закончились бы боеприпасы. Но своим расположением она в точности походила на арену цирка, с которой Уолли сравнил ее в день прибытия миссии. Стены, способные обеспечить надежное укрытие при лобовой атаке, были бесполезны в ситуации, когда враг имел возможность стрелять сверху, а к настоящему времени на крышах зданий, стоящих в ряд по двум сторонам территории миссии – в окнах последних этажей и за парапетными стенками арсенала и даже на крышах многих домов верхнего Бала-Хиссара – люди роились, точно мухи над прилавком со сластями, безостановочно стреляя и испуская торжествующие вопли всякий раз, когда пуля попадала в цель.

Однако сэр Луи, ясно сознававший опасность своей позиции, держался так, словно мирно лежал на полигоне, занятый учебной стрельбой и исполненный решимости выбить наибольшее количество очков. Он стрелял, перезаряжал винтовку и снова стрелял – быстро, спокойно, методично, целясь в валившую из арсенала толпу и выбирая людей в первых рядах, чтобы следующие за ними спотыкались о тела убитых и падали.

Он был отличным стрелком и первыми девятью выстрелами сразил девятерых, когда пуля на излете срикошетировала от кирпичного поребрика в нескольких дюймах от него и попала ему в лоб. Он уронил голову, дернулся раз всем телом и неподвижно застыл, выпустив из безжизненной руки винтовку, которая упала в проулок внизу.

Враги на ближних крышах испустили торжествующий вопль, а Аш, наблюдавший за происходящим из окна своей конторы, резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы и подумал: «О боже, он убит!» – а в следующий миг: «Нет, не убит!» Ибо раненый медленно, с трудом поднялся на колени, а потом, совершив над собой огромное усилие, на ноги.

Кровь хлестала из глубокой раны у него на лбу, сплошь заливая пол-лица и окрашивая плечо в алый цвет, и, пока он стоял там, покачиваясь, выстрелили два десятка мушкетов и столько же облачков пыли поднялось вокруг него от оштукатуренной кровли. Но казалось, он неуязвим: ни одна пуля не попала в него, и спустя несколько мгновений он повернулся, нетвердой поступью прошел к лестнице, ощупью спустился вниз и исчез из виду.

Здание офицерской столовой было полно слуг, которые прибежали из своих хижин, чтобы укрыться в резиденции, и разведчиков, которые безостановочно стреляли сквозь бойницы, прорубленные в стенах и деревянных ставнях, и не обернулись, когда раненый посланник вышел из-за поворота лестницы. Без посторонней помощи пройдя в ближайшую комнату, оказавшуюся спальней Уолли, он велел дрожащему кухонному работнику, прятавшемуся там, немедленно привести доктора-сахиба. Паренек умчался, и через несколько минут скорым шагом пришел Рози, после сбивчивого рассказа слуги ожидавший найти своего шефа мертвым или умирающим.

– Всего лишь царапина, – раздраженно сказал сэр Луи. – Но у меня от нее чертовски кружится голова. Будьте другом, наложите мне повязку и пошлите одного из этих идиотов за Уильямом. Мы должны отослать еще одно письмо эмиру. Он наша единственная надежда, и… о, вот и вы, Уильям. Нет, со мной все в порядке. Просто поверхностная рана. Возьмите ручку и бумагу и пишите, пока Келли меня латает. Быстрее! Вы готовы?

Он начал диктовать, а Уильям, схватив ручку и бумагу со стола в соседней комнате, принялся торопливо писать. Рози тем временем промыл рану, перебинтовал сэру Луи голову и, сняв с него окровавленную рубашку, дал вместо нее одну из рубашек Уолли.

– Кого мы отправим во дворец с запиской? – спросил Уильям, торопливо запечатывая облаткой сложенный лист бумаги. – Сейчас, когда мы окружены, выбраться отсюда непросто.

– Пойдет Гулам Наби, – сказал сэр Луи. – Пришлите его ко мне, я поговорю с ним. Нам придется тайно вывести его через заднюю дверь двора и молиться Богу, чтобы там никого не оказалось.

Гулам Наби, уроженец Кабула, в прошлом служил в Корпусе разведчиков, а его брат в настоящее время был ворди-майором кавалерии разведчиков в Мардане. Со дня прибытия британской миссии он работал в резиденции рассыльным и мгновенно согласился доставить письмо Каваньяри-сахиба во дворец. Уильям спустился вместе с ним во двор и стоял с револьвером наготове, пока отодвигали засовы маленькой, незаметной и редко использовавшейся двери в задней стене двора, поблизости от багажной палатки.

Сама стена была толщиной в один саманный кирпич, а за ней находилась узкая улочка, являвшаяся частью лабиринта переулков и домов, на крышах которых уже толпились возбужденные зрители – многие из них вооружились древними джезайлами и вели огонь по неверным в духе джихада. Как следствие, на улице почти никого не было, и Гулам Наби выскользнул за маленькую дверь, перебежал на противоположную сторону улицы, плохо простреливавшуюся с крыш, и опрометью помчался в направлении дворца в верхнем Бала-Хиссаре.

Но едва он свернул за угол, как позади него раздались крики и треск выстрелов, свидетельствовавшие, что его заметили. Послышался частый топот преследователей, и дверь еле успели закрыть и заложить засовами, когда по ней яростно забарабанили кулаки.

В считаные минуты за дверью собралась толпа, колотящая в нее палками и прикладами мушкетов, и, хотя она превосходила по прочности главную дверь во двор, было неизвестно, как долго она выдержит подобного рода обращение.

– Надо ее забаррикадировать, – задыхаясь, проговорил Уильям.

Они так и сделали, пустив в дело все, что подвернулось под руку: столы, якданы, окованные жестью ящики с зимней одеждой, софу и буфет красного дерева. А Гулам Наби тем временем, оторвавшись от погони в лабиринте узких улочек, благополучно добрался до дворца через дворцовый сад.

Письмо сэра Луи у него взяли, но вернуться обратно с ответным посланием не позволили. Как и предыдущему посыльному, Гуламу Наби велели подождать в одной из маленьких приемных, пока эмир обдумывает ответ. И там он прождал весь день.

На равнине близ Бен-и-Хиссара косильщики и охранники услышали выстрелы, и коте-дафадар Фатех Мухаммед, поняв, откуда доносится шум, и зная о ненависти гератских полков и городских жителей к иностранцам в Бала-Хиссаре, почувствовал неприятную уверенность, что британской миссии грозит опасность. Торопливо собрав рассыпавшихся в разные стороны косильщиков, он поручил всех, кроме двух, заботам афганских солдат, приказав им немедленно передать людей на попечение командира Афганского кавалерийского полка, некоего Ибрагим-хана, в прошлом служившего в Бенгальской кавалерии, чья нынешняя часть стояла рядом с Бен-и-Хиссаром. Оставшимся двум косильщикам вместе с соварами Акбар-шахом и Нараином Сингхом предстояло немедленно вернуться вместе с ним в крепость.

Пятеро мужчин, пустивших лошадей в полный галоп, довольно скоро увидели впереди южную стену города и крыши зданий резиденции, и тотчас все надежды, какие они могли питать, бесследно исчезли. На крышах, куда им запрещалось подниматься, дабы не оскорблять чувства соседей, сейчас было полно людей, и при виде их они все поняли. Они поняли, что территория резиденции подвергается атаке, и пришпорили лошадей в надежде пробиться через ворота Шах-Шахи. Но они опоздали: к воротам уже хлынула толпа сброда.

Половина города услышала выстрелы и увидела солдат мятежных полков, бегущих в свои лагеря за мушкетами и винтовками, и бадмаши, оценив ситуацию, не стали терять время. Похватав все подвернувшееся под руку оружие, они ринулись к Бала-Хиссару, чтобы присоединиться к нападению на ненавистных чужаков. Головная группа горожан уже бежала по дороге к воротам Шах-Шахи, предводительствуемая факиром, который размахивал зеленым знаменем и воодушевлял людей неистовыми воплями. По пятам за ними следовали другие, великое множество других: чернь древнего города валила из всех зловонных хибар, улочек и проулков, подгоняемая надеждой на добычу и жаждой крови, одержимая желанием убивать.

Коте-дафадар яростно натянул поводья, сообразив, что любая попытка достичь ворот первыми или пробиться сквозь исступленную толпу равносильна самоубийству и что искать укрытия в городе тоже значит идти на верную погибель. Лучшее, если не единственное, что они могли сделать, – это двинуться к форту под командованием тестя эмира. Коте-дафадар, выкрикнув приказ, резко развернул свою лошадь и поскакал наискось по равнине, увлекая за собой четверых своих спутников. Но неподалеку от форта их нагнали четверо афганских солдат, которые, передав косильщиков на попечение Ибрагим-хана, последовали за пятеркой из эскорта с намерением убить совара-сикха Нараина Сингха, уверенные, что в сем похвальном деле (ибо разве правоверных не учат убивать неверных?) к ним с радостью присоединятся четверо его товарищей-мусульман. Но они скоро утратили свои иллюзии.

Двое косильщиков не имели при себе никакого оружия, помимо серпов (а они представляют смертельную опасность в схватке), но у троих разведчиков были карабины, которые можно молниеносно выхватить из кожаных подставок, притороченных к седлу, и навести на противника одной рукой.

– Ну, идите, возьмите его, – пригласил коте-дафадар, направив ствол карабина прямо в грудь главному и держа напряженный палец на спусковом крючке.

Афганцы посмотрели на три карабина и два острых серпа и отступили, изрыгая проклятия и злобно сверкая глазами, но не решаясь вступать в бой с противником, имеющим столь значительный перевес. Они рассчитывали, что единоверцы-мусульмане если и не примут участия в убийстве сикха, то, по крайней мере, не станут вмешиваться в дело, а при соотношении сил четыре к одному в их пользу они без колебаний напали бы на одного человека, вооруженного карабином, поскольку он успел бы выстрелить лишь раз до того, как они накинутся на него, не дав времени перезарядить оружие. Но теперь их было четверо против пяти, и, если они предпримут попытку броситься на эту группу решительно настроенных мужчин, только один из них уцелеет и сумеет вплотную приблизиться к намеченной жертве. А что сможет поделать этот один, вооруженный тулваром, против трех сабель и двух серпов?

Выдав последний залп грязных ругательств, афганцы повернули и поскакали к крепости и возбужденным толпам, спешащим присоединиться к нападению на резиденцию, а коте-дафадар с товарищами продолжили путь к форту. И там удача улыбнулась им. Значительную часть гарнизона составляли кызылбаши – соплеменники коте-дафадара и Акбар-шаха, которые проводили всех пятерых в свой квартал, обнесенный стеной.

Аш, наблюдавший за происходящим из своего окна, заметил пять крохотных фигурок вдали, которые, оставляя за собой белый шлейф пыли, во весь опор неслись к крепости от Бен-и-Хиссара, и задался вопросом, кто они такие. Но он не понял, почему они повернули обратно, пока не увидел первую толпу городского сброда, хлынувшую из-за конюшен справа: частые прутья на окне не позволяли высунуться наружу, и потому Аш не видел ни арсенала, ни Кулла-Фи-Аранги – обнесенного стеной пустыря, где Уолли надеялся построить фуражные склады и хижины для слуг, чтобы преградить доступ на территорию миссии или, в случае военных действий, воспрепятствовать врагу занять там позицию.

66

Когда городские бадмаши подоспели на помощь к бунтовщикам, Уолли отдавал приказы сипаям на крыше казармы, и он увидел группу мятежников, которая, воспрянув духом при виде прибывшего подкрепления, под прикрытием огня устремилась от арсенала к Кулла-Фи-Аранги. Если они там укрепятся, в самом скором времени две трети территории миссии станут непригодными для обороны. Противника следует оттеснить с позиций, и сделать это можно только одним способом.

Бросившись к лестнице в толще наружной стены, Уолли слетел по ступенькам, перебежал через улицу, пересек двор резиденции и поднялся в кабинет посланника, где нашел Каваньяри и Уильяма. Посланник, с перебинтованной головой, стрелял сквозь амбразуру, представлявшую собой щель на месте выломанной из ставни планки, а его ординарец после каждого выстрела моментально забирал у него разряженную винтовку и вручал заряженную так спокойно и методично, словно они находились на утиной охоте.

Уильям стоял на коленях у одного из выходивших во двор окон и вел огонь по группе людей на крыше дома, расположенного напротив казарм. Повсюду на полу валялись стреляные гильзы, и в комнате нестерпимо воняло черным порохом.

– Сэр, – задыхаясь проговорил Уолли, – они пытаются занять огороженный пустырь, что слева, и, если они там укрепятся, нам крышка. Полагаю, мы сумеем оттеснить их оттуда, если предпримем атаку, только действовать нужно быстро. Если Уильям…

Но Каваньяри уже отбросил в сторону винтовку и стремительно зашагал через комнату.

– За мной, Уильям! – Он выхватил саблю и револьвер и бросился вниз по лестнице, крича Рози, который занимался раненым: – Пойдемте, Келли, оставьте этого малого! Нам надо прогнать этих ублюдков прочь! Нет, не винтовку – револьвер. И саблю, дружище, саблю!

Уолли, спустившийся во двор первым, собрал двадцать пять солдат во главе с джемадаром Мехтабом Сингхом и, коротко объяснив ситуацию, пронаблюдал за тем, как совары складывают в кучу карабины и обнажают сабли, сипаи примыкают штыки, а двое мужчин бегут открыть ворота в дальнем конце внутреннего двора казарм.

– Сейчас мы покажем этим дьявольским отродьям, как сражаются разведчики! – радостно воскликнул Уолли. – Вперед, братья! В атаку! Победа будет за разведчиками!

Аш увидел, как они устремились через улицу во внутренний двор казарм, где скрылись из виду под парусиновыми навесами, а потом выбежали из сводчатого прохода на открытое пространство: четыре англичанина – Уолли впереди, – ведущие за собой сипаев, вооруженных штыками, и соваров с саблями и пистолетами.

С воинственными кличами они бросились через простреливаемое ружейным огнем пространство, сверкая на солнце клинками, и сквозь оглушительный шум вопящих голосов и грохот выстрелов Аш услышал, как Уолли распевает во все горло: «И вновь сердца исполнены отваги, и руки вновь сильны. Аллилуйя! Ал-ли-луй-я!»

«День для распевания гимнов, – подумал Аш. – О Господи! День для распевания гимнов…»

Двое из разведчиков упали, не достигнув кавалерийских конюшен: один на бегу повалился лицом вниз и, почти мгновенно придя в чувство, откатился в сторону, чтобы не затоптали, с трудом встал и тяжело заковылял к конюшням в поисках укрытия; другой вдруг резко остановился, медленно опустился на колени, потом рухнул на бок и больше не шевелился. Остальные взяли немного в сторону, огибая неподвижное тело, и скрылись из поля видимости Аша, а мгновение спустя он услышал, как стрельба разом стихла, и понял, что и противнику, и сипаям на крыше казарм пришлось прекратить огонь из опасения попасть в своих.

Он не видел, как атакующий отряд достиг объекта наступления. Это видел Накшбанд-хан: пустырь Кулла-Фи-Аранги находился как раз напротив дома, где он укрывался, и сирдар, глядя из окна верхнего этажа, видел, как разведчики перепрыгивают через низкую глинобитную стену и устремляются вверх по склону, обращая неприятеля в бегство. «Афганцы бежали, точно овцы от волков», – позже сказал сирдар, описывая эту сцену.

Но зато Аш видел, как они возвращались: шагом, поскольку несли трех раненых, но ступая быстро и уверенно, как солдаты, хорошо проявившие себя в бою и одержавшие победу, хотя все они наверняка понимали, что победа временная.

Совар, упавший первым, сумел дотащиться до казарм со сломанной ногой, но второй умер, и двое его товарищей задержались, чтобы подобрать с земли оружие и отнести тело в ближайшее здание склада, а потом последовали за остальными в казармы, где Уолли стоял под аркой с окровавленной саблей в руке, ожидая, пока все до единого не зашли благополучно внутрь, после чего двери были закрыты и они вернулись в резиденцию.

Стрельба, прекратившаяся на время атаки на Кулла-Фи-Аранги, возобновилась с новой силой. Келли поспешил к раненым, а Каваньяри шаткой поступью вошел в столовую и потребовал стакан воды, а получив таковой, вспомнил, что война или не война, но мусульмане, сражающиеся с ним бок о бок, соблюдают пост, и отставил стакан в сторону, не притронувшись к нему. Дженкинс, будучи гражданским лицом, свободным от подобных сомнений, жадно выпил воду и, вытерев губы тыльной стороной ладони, хрипло проговорил:

– Какие у нас потери, Уолли?

– Один убитый и четверо раненых – двое из них не особо тяжелые. У Параса Рама раздроблена нога, но он говорит, если доктор-сахиб наложит шину и посадит его у окна, он сможет стрелять.

– Вот она, истинная сила духа, – одобрительно сказал Уильям. – Мы отделались очень легко, если учесть потери, понесенные противником. Мы убили по меньшей мере дюжину человек и вдвое больше ранили, когда они удирали, стремясь поскорее выскочить за ворота или перебраться через дальнюю стену. Это было все равно что стрелять по выстроенным в ряд стогам сена. Теперь они на время поутихнут.

– В лучшем случае минут на пятнадцать, – заметил Уолли.

– Пятна… Но боже мой, неужели ты не можешь поставить там нескольких сипаев, чтобы они удерживали пустырь?

– Находясь под прицелом примерно пятисот винтовок и мушкетов, направленных на них с трех разных сторон, и не имея даже самого ничтожного укрытия? Нет, боюсь, это исключено.

– Тогда что же нам делать, скажи на милость? Мы ведь не можем позволить противнику закрепиться там.

– Как только они попробуют сделать это, мы предпримем еще одну вылазку и снова прогоним их с пустыря. Когда же они вернутся, мы повторим атаку, а при необходимости повторим еще раз. Больше нам надеяться не на что. И как знать, может, если нашими усилиями подобные попытки обернутся для них слишком дорого, они устанут от них раньше нас.

Уолли широко ухмыльнулся и стремительно ушел прочь, а Уильям раздраженно сказал:

– Складывается такое впечатление, будто он получает от всего этого удовольствие. Вам не кажется, что он не понимает…

– Он все понимает, – мрачно произнес Каваньяри, – и, вероятно, лучше любого из нас. Англия потеряет превосходного солдата в лице этого мальчика. Вы только послушайте его – он весело шутит с солдатами внизу. Амал Дин говорит, что разведчики выполнят любой приказ Гамильтона-сахиба, потому что знают: он никогда не прикажет сделать ничего такого, чего не сделал бы сам. Хороший мальчик и прирожденный лидер. Очень жаль… Ох, ладно, мне лучше вернуться к своей бойнице.

Он с трудом поднялся с кресла, в которое рухнул по возвращении, и судорожно вцепился в спинку.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? Не лучше ли вам прилечь? – тревожно спросил Уильям.

Каваньяри хрипло хохотнул:

– Мой милый мальчик! В такое-то время? Если джаван с раздробленной ногой готов сидеть у окна и стрелять по противнику при условии, что кто-нибудь сперва усадит его там, то уж я-то, со своей жалкой царапиной на лбу, безусловно, в состоянии сделать то же самое.

Он повернулся и в сопровождении Уильяма поднялся по лестнице наверх, где занял свою прежнюю позицию – с нее во время отсутствия Каваньяри вели непрерывный огонь два солдата эскорта, которые теперь отправились на крышу, чтобы присоединиться к группе разведчиков, стрелявших по занятым неприятелем домам к северу от территории миссии.

Другая, более многочисленная группа людей на крыше офицерской столовой перевела свое внимание на здания непосредственно за резиденцией, и Уолли, прибежавший проверить, как у них дела, и оценить обстановку, увидел с этой удобной для наблюдения позиции, что в своем недавнем предположении насчет пятнадцати минут он ошибся в сторону преувеличения. Мятежники крадучись возвращались на Кулла-Фи-Аранги, и осажденному гарнизону ничего другого не оставалось, кроме как совершить следующую вылазку и снова прогнать противника оттуда.

Слетев вниз по лестнице, Уолли собрал свежий отряд разведчиков, оторвал Рози от возни с раздробленной ногой Параса Рама – одним духом извинившись перед раненым и заверив, что не задержит доктора-сахиба надолго, – потом повернулся, пробежал через двор и поднялся по лестнице, чтобы позвать Уильяма и Каваньяри. Однако, увидев лицо своего начальника, передумал.

Его прежнее восхищение шефом ничуть не уменьшилось, но в первую очередь Уолли был солдатом и не собирался без необходимости подвергать своих людей опасности. Он нуждался в Уильяме, но категорически отказался брать с собой Каваньяри.

– Нет, прошу прощения, сэр, но и дураку понятно, что вы не в форме, а я не вправе так рисковать, – резко сказал Уолли. – Если вы свалитесь с ног от слабости, нам придется остановиться и поднять вас, в результате мы можем потерять нескольких ценных людей. Кроме того, солдатам ни к чему видеть, как вы падаете. Пойдем, Уильям, у нас времени не навалом…

Аш и Накшбанд-хан, а с ними несколько сотен афганцев явились свидетелями второй вылазки и, увидев только трех сахибов из четырех, сделали свои выводы. Враг, убежденный, что один из сахибов убит, сильно воодушевился, а Аш и сирдар, заметившие повязку на голове Каваньяри и понявшие, что он ранен, сильно встревожились, поскольку знали: смерть посланника может пагубно сказаться на моральном духе осажденного гарнизона.

Стороны снова по необходимости прекратили огонь, и разведчики снова оттеснили неприятеля с пустыря. Но на сей раз ценой двух убитых и четырех раненых, причем двоих из них тяжело.

– Мы не можем продолжать в том же духе, – вытирая пот с глаз, проговорил Рози, после того как приказал отнести носилки с ранеными в комнаты, оборудованные под госпиталь. – Ты понимаешь, что у нас уже свыше дюжины убитых и бог знает сколько раненых?

– Знаю. Но на каждого нашего убитого приходится по меньшей мере десять убитых врагов – если тебя это хоть немного утешит.

– Нисколько не утешит, ведь эти дьяволы численно превосходят нас в двадцать раз, а когда вернутся солдаты, убежавшие в лагеря за оружием, численное превосходство станет пятидесятикратным или стократным… Хорошо, Рахман Бакш, я иду… Слушай, Уолли, не пора ли попробовать отослать еще одно письмо этому мерзавцу-эмиру?.. Ладно-ладно, уже иду.

Келли торопливо ушел прочь, а Уолли отдал саблю своему носильщику Пир Бакшу и, взяв с собой хавилдара, направился к казармам – проверить, как обстоят дела у сипаев, ведущих огонь из-за парапетов, и посмотреть, можно ли повысить обороноспособность зданий казарм для отражения массовой атаки, которая неминуемо произойдет, если эмир не пришлет подмогу. Ответа на письмо, унесенное рассыльным Гуламом Наби, так и не пришло, и теперь сэр Луи написал еще одно и отослал с одним из слуг-мусульман, который вызвался попробовать выйти с территории миссии через временно очищенный от противника Кулла-Фи-Аранги, а оттуда добраться до дворца через дворцовый сад.

– Держись южной стороны казарм и прячься за любыми укрытиями, какие только найдешь между ними и конюшнями, – наказал сэр Луи. – Джаваны будут отвлекать внимание противника массированным огнем, покуда ты не достигнешь стены. Да хранит тебя Бог!

Уильям велел ординарцу найти Уолли, сообщить о задуманном и попросить обеспечить заградительный огонь. Вскоре посыльный выскользнул из-за казарм под прикрытием огня и, перебежав через опасный открытый участок между ними и стеной Кулла-Фи-Аранги, перелез через нее… и больше его не видели.

Вероятно, где-то между той низкой глинобитной стеной и дворцом его подстерегала судьба, которую Аллах от рождения предначертывает всем своим созданиям. А возможно, у него были друзья или родственники в Кабуле или еще где-нибудь в Афганистане и он предпочел укрыться у них, нежели выполнять поручение, сопряженное со столь ужасным риском. Известно было одно: письмо так и не достигло дворца, а сам посыльный бесследно исчез, точно песчинка, подхваченная осенним ветром.

В казармах Уолли и хавилдар Хасан с помощью полудюжины сипаев, нескольких саисов и нескольких слуг баррикадировали лестницы в толще стены, ведущие справа и слева от сводчатого прохода на длинные крыши, что тянулись по сторонам затянутого парусиновым навесом центрального двора. У них оставалась лишь одна лестница, расположенная в дальнем конце казарм, у двери, выходящей на узкую улочку и резиденцию, но, по крайней мере, в случае массовой лобовой атаки людям на крыше не придется опасаться, что противник хлынет на крыши снизу, если установленную Уолли самодельную наружную дверь выломают.

Их позиция и без того была опасной, и Рози ошибался, предполагая, что Уолли не знает о размерах потерь, понесенных гарнизоном. Уолли не только знал, но и мысленно вычеркивал убитых и тяжелораненых одного за другим и производил перегруппировки своего малочисленного войска, в высшей степени разумно используя резервы личного состава и делая все возможное, чтобы не подвергнуть ненужному риску ни одного человека и не позволить людям впасть в уныние. У него самого боевой дух по-прежнему оставался на высоте, ибо вид знакомой бело-голубой вазы свидетельствовал, что Аш находится где-то поблизости, и он не сомневался, что друг не станет бездействовать.

Аш непременно позаботится о том, чтобы эмира известили об отчаянном положении британской миссии, даже если все министры и высокопоставленные чиновники афганского правительства полны решимости скрывать от него происходящее. Он добьется своего тем или иным способом, и помощь придет. Нужно только продержаться достаточно долго и не позволить противнику захватить территорию миссии…

– Здорово, Хамзулла! Аб мазбут хат… Это остановило бы и полчища мидян, – сказал Уолли. – Теперь если бы еще…

Он умолк, прислушиваясь к новому звуку: низкому, медленно нарастающему гулу, который последние несколько минут звучал отдаленным фоном к треску выстрелов и воплям за северо-западной чертой территории, но сейчас явно приближался. Только на сей раз не крики «денег и хлеба», а воинственный клич мусульман-суннитов – «Бей неверных!» – раздавался все ближе и ближе, звучал все громче, все яростнее, так что даже прочные стены казарм стали сотрясаться от громового рева толпы, скандирующей слова пламенного призыва.

– Это войска из лагерей, – сказал Уолли. – Заложите засовами двери и возвращайтесь в резиденцию, все вы. Скажите джемадару Дживану Сингху, чтобы он сформировал отряд и приготовился к очередной вылазке. Нам придется снова выбивать противника с пустыря.

Он бросился к лестнице в дальнем конце казарменного двора, взлетел по ступенькам и побежал по крыше мусульманской казармы к короткому участку крыши над сводчатым проходом.

Посмотрев за парапет с прорубленными в нем бойницами поверх голов стоящих на коленях сипаев, которые вели безостановочный огонь, Уолли увидел на возвышенности у арсенала неистово бушующее людское море: теснимое напирающими сзади тысячами, оно неуклонно подступало к ненадежным баррикадам, отделяющим территорию миссии от окружающих улиц и домов. Мятежные солдаты, убежавшие обратно в свои лагеря за оружием, вернулись, причем не одни, – они привели с собой оставшиеся гератские полки и тысячи бадмашей из города. В считаные минуты бунтовщики достигли баррикад, сооруженных из тюков сена, и, сметя их на своем пути, захватили разграбленные конюшни.

Впереди толпы, увлекая всех за собой, бежал тощий человек, он размахивал зеленым знаменем и пронзительным голосом призывал беспощадно убивать неверных. Уолли не узнал его, но Аш узнал даже с такого расстояния. Это был факир Бузург-шах, которого он видел утром среди пришедших за жалованьем ардальцев и которого не раз видел и раньше, когда тот выступал с призывами к джихаду в самых беспокойных кварталах города.

– Уничтожьте их! Истребите неверных! Смерть кафирам! Смерть! – визжал факир Бузург-шах. – Во имя Пророка убивайте и не давайте пощады! За веру! За веру! Бей! Убивай!..

– Бей неверных! Бей неверных! – вопили мятежники, рассыпаясь по территории миссии и открывая огонь по сипаям на крыше казарм.

Уолли увидел, как один из сипаев падает навзничь с пулевым отверстием между глаз, а второй валится набок, раненный навылет в плечо, и не стал ждать ни секундой дольше. Сейчас речь шла не о том, чтобы очистить от противника пустырь, но о том, чтобы вытеснить толпу за пределы территории миссии. И через три минуты Аш увидел, как Уолли возглавляет третью вылазку, выбегая из-под арки казарм плечом к плечу с Уильямом. Но на сей раз с ними не было ни Келли, ни Каваньяри: последнего Уолли категорически отказался брать с собой, а Рози был слишком занят ранеными.

Схватка вышла более ожесточенной, чем первые две: хотя стрелки на крышах (как на территории миссии, так и за ее пределами) снова прекратили огонь, опасаясь убить своих, шансы гарнизона на успех значительно понизились против прежнего. Теперь афганцы численно превосходили разведчиков в пятьдесят раз, и данное преимущество изрядно возросло бы, если бы здесь хватило места на всех. Силы неприятеля включали целых три полка мятежных вооруженных солдат, а также всех до единого недовольных, враждебно настроенных или одержимых жаждой крови жителей Кабула. Но именно большая численность и сослужила плохую службу афганцам: они не только мешали друг другу, но в пылу яростного боя никто из них не мог быть уверен, что нападает не на одного из своих, потому что все противники, за исключением Уолли, были не в форменной одежде.

Разведчики знали друг друга слишком хорошо, чтобы совершить подобную ошибку. К тому же сипаи сражались винтовками с примкнутыми штыками, а два англичанина и оба индийских офицера были вооружены и саблями, и револьверами, и в кровопролитной рукопашной каждый выстрел поражал цель, поскольку, зная, что возможности перезарядить оружие у них не будет, солдаты эскорта стреляли лишь в самый последний момент и наверняка. Толпа же поступила иначе: во время первого броска на территорию миссии все до единого афганцы разрядили свои мушкеты (многие из них – в воздух), и теперь они могли противопоставить винтовочным и револьверным пулям своих врагов только холодное оружие.

Разведчики с максимальной выгодой воспользовались этим тактическим просчетом и принялись столь яростно орудовать штыками и саблями, что афганцы отступили под бешеным натиском неприятеля. Лишенные возможности обратиться в бегство из-за напирающих сзади людей, ничего толком не видевших и призывавших продолжать наступление, стесненные в движениях давкой и телами убитых и раненых, которых они топтали, перемещаясь в ходе схватки из стороны в сторону, афганцы в конечном счете повернулись кругом и бросились с оружием на тех, кто находился сзади. Внезапно толпу охватила паника, словно огонь полыхнул в сухой траве, и люди принялись отчаянно пробиваться назад, толкаясь и нанося удары друг другу в попытке покинуть поле боя. Отступление превратилось в беспорядочное бегство, и очень скоро на территории миссии не осталось никого, кроме убитых и раненых.

За время короткой схватки маленький отряд разведчиков произвел ровно тридцать семь выстрелов, и не менее четырех пуль – все крупнокалиберные, выпущенные из винтовок «ли-энфилд» с расстояния шести ярдов, – пробили навылет грудь вражеского солдата, убивая следующего за ним. Остальные выстрелы сразили по одному человеку каждый, а еще дюжину афганцев разведчики закололи штыками и девятерых зарубили саблями.

Последствия кровавой бойни не радовали глаз: десятки убитых валялись на пыльной, залитой кровью земле, там и сям какой-нибудь раненый с трудом поднимался на четвереньки и полз, точно умирающий зверь, с палящего солнца к благотворной тени.

Разведчики нанесли врагу страшные потери и почти уравняли положение. Но за свою кратковременную победу они заплатили дорогую цену, какую едва ли могли себе позволить, если учесть неуклонно сокращающуюся численность гарнизона. Из двадцати человек, участвовавших в третьей вылазке, назад вернулись лишь четырнадцать, из которых полдюжины еле держались на ногах, и ни один не вышел из боя целым и невредимым, хотя многие раны были поверхностными.

Сипаи на крыше казарм прикрывали возвращение товарищей винтовочным огнем, а остальные члены эскорта ждали под аркой, чтобы запереть за ними двери и проследовать вместе с ними в резиденцию. Но на сей раз победители шли усталой поступью, и на лицах у них было не радостное, а мрачное выражение. Мрачность людей, которые понимали: плоды тяжело доставшейся победы не удержать надолго, за них придется сражаться снова и снова, все меньшими и меньшими силами – или же сложить оружие, что равносильно самоубийству.

Они отсутствовали недолго, но за это короткое время пятеро из солдат, занимавших позиции на крышах двух зданий резиденции, были убиты и шестеро ранены: самодельные парапеты плохо защищали от стрелков, находившихся на более высоких крышах соседних домов, – казалось, с небес лился свинцовый дождь. Они помогли спустить раненых вниз, где охваченный отчаянием Келли и его единственный помощник Рахман Бакш в нижних рубашках, измазанные кровью с головы до пят, точно мясники на скотобойне, трудились как одержимые, промывая, зашивая и перевязывая раны, извлекая пули, накладывая шины, давая анестетики и опиаты в битком набитых комнатах, где раненые лежали, сидели или стояли, привалившись к стене, с перекошенными от боли и усталости лицами, но не жалуясь.

С мертвыми обращались более бесцеремонно: времени относить трупы вниз не было, и их использовали для укрепления ненадежных парапетов. Разведчики подходили к делу реалистически. Они не видели причин, почему бы в столь критический момент убитым товарищам не послужить своему корпусу до конца, а конец казался близким, ибо теперь на двух крышах осталось меньше десяти человек, не считая мертвых. А враг не испытывал недостатка ни в людях, ни в боеприпасах…

– Пришел ли ответ от эмира, сэр? – спросил Уильям, когда, снимая на ходу окровавленную куртку, прохромал в кабинет и нашел там своего шефа, мертвенно-бледного от боли, но продолжающего методично стрелять сквозь проломанное в ставне отверстие.

– Нет. Надо послать еще одно письмо. Вы ранены?

– Всего лишь резаная рана. Ничего страшного. – Уильям сел и принялся разрывать свой носовой платок на полосы и связывать их вместе. – Но боюсь, мы потеряли шестерых, а еще несколько человек получили тяжелые увечья.

– С молодым Гамильтоном все в порядке? – резко осведомился сэр Луи.

– Да, если не считать пары царапин. Он отличный воин, этот парень. Сражался за десятерых и, подумать только, безостановочно горланил гимны. Солдатам, похоже, это нравилось. Интересно, они хоть догадывались, о чем он поет? Вероятно, они решили, что это какая-то воинственная песнь… Впрочем, если подумать, так оно и есть: «Божий Сын ведет войну» и тому подобное…

– Так он это пел? – спросил Каваньяри, тщательно прицеливаясь. Он нажал на спусковой крючок и довольно хмыкнул: – Попал!

– Нет, – сказал Уильям, перевязывая самодельным бинтом поверхностную рану на левой руке. – Что-то типа «Вперед, вперед за бога битвы, и в бегство обратим врага»… – Он крепко затянул узел зубами, надел куртку и спросил: – Вы хотите, чтобы я написал еще одно письмо, сэр?

– Да. Короткое. Скажите этому гнусному мерзавцу, что он дорого заплатит, если позволит нам погибнуть: сиркар пришлет армию, захватит его страну и… Впрочем, нет, такого писать не стоит. Просто настоятельно попросите этого малого во имя чести и священных законов гостеприимства прийти к нам на помощь, пока нас всех не перебили. Скажите, что мы в отчаянном положении.

Уильям принялся писать очередное послание эмиру, а Каваньяри отправил слугу выяснить, есть ли среди них человек, достаточно хорошо знающий Бала-Хиссар и готовый предпринять рискованную попытку доставить письмо во дворец, – только не из числа солдат, они все до единого нужны здесь. Риск был огромным: в ситуации, когда задняя дверь забаррикадирована, все крыши в пределах видимости заняты меткими стрелками, а подходы к территории миссии перекрыты мятежниками, шансы добраться до места назначения были ничтожно малы. Однако едва Уильям закончил писать, как слуга вернулся с одним из конторских служащих, пожилым тихим индусом, который имел родственников в Кабуле, знал Бала-Хиссар как свои пять пальцев и, относясь к смерти с индусским безразличием, вызвался попытать счастья.

Уильям спустился с ним во двор, а Уолли послал одного человека к казармам и еще двоих на крыши резиденции с приказом джаванам отвлечь огонь противника на себя, пока посыльный пытается выбраться с территории миссии.

Индус с помощью своих товарищей перелез через баррикаду, возведенную в южном конце улочки между резиденцией и казармами, повернул направо и торопливо двинулся вдоль глухой задней стены мусульманской казармы, оставаясь невидимым для врага на крышах домов к северу. Но потом ему предстояло перебежать через хорошо простреливаемое открытое пространство, а некоторые афганцы успели незаметно пробраться обратно на территорию миссии и занять позиции в конюшнях и за низкой глинобитной стеной, огораживавшей коновязи. Два десятка мужчин, ведомые факиром, выскочили из укрытий и бросились вперед, чтобы преградить индусу путь к Кулла-Фи-Аранги, а остальные отрезали ему отступление. И хотя он поднял над головой письмо и закричал, что безоружен и несет послание эмиру, они накинулись на него с ножами и тулварами и на глазах у гарнизона разрубили беззащитного человека на мелкие куски.

Жестокое убийство не осталось неотомщенным. Сипаи на крыше казарм повскакали на ноги и стали стрелять частыми залпами по убийцам, а Уолли, наблюдавший за происходящим с крыши офицерского собрания, послал джемадара Дживана Сингха с двадцатью солдатами выбить противника с территории миссии. Это была четвертая вылазка, предпринятая с утра разведчиками, и они снова оттеснили афганцев назад и страшно отомстили за искромсанного, чудовищно изуродованного человека, отрубленная рука которого по-прежнему сжимала пропитанную кровью записку с отчаянной мольбой о помощи, обращенной к ничтожному трусу, сидевшему на троне Афганистана.

В последний год Уолли видел много жутких зрелищ и думал, что стал невосприимчив к ним. Но при виде зверской расправы над несчастным индусом, который, будучи безоружным посыльным, несущим письмо правителю Афганистана, должен был пользоваться неприкосновенностью, ему стало дурно, и он бросился вниз по лестнице, чтобы лично возглавить атаку. Но во дворе Уолли сообщили новость, что враги в тылу, не сумев выломать маленькую дверь в задней стене двора, теперь пробивают саму стену и уже пробили в двух местах.

Угроза была слишком серьезной, и потому, послав джемадара возглавлять вылазку, Уолли взялся за устранение новой опасности. Они и так с трудом держались, вынужденные отражать атаки на передней линии обороны и с правого фланга под огнем с соседних крыш, но, если враг прорвется с тыла и хлынет во двор, гарнизону вместе с ранеными придется покинуть резиденцию и отступить в казармы – на последнюю оставшуюся у них позицию. Причем позицию, неподходящую для обороны: как только они сдадут резиденцию, удержать казармы от наступающего противника станет невозможно, поскольку тогда он откроет по зданиям массированный огонь с расстояния нескольких ярдов, а они, загнанные туда, не смогут видеть территорию миссии и следить за действиями афганцев.

Сломать заднюю стену, прискорбно тонкую, не составляло труда, и люди, заполонившие узкую улочку за ней, крушили ограду, не подвергаясь никакой опасности. Стрелять по ним можно было лишь с крыши дома посланника, причем стоя на парапетной стенке или на самом углу крыши второго здания и целясь прямо вниз. Первые три джавана, попробовавшие сделать это, были мгновенно убиты вражескими стрелками, укрывавшимися за парапетами крыш на другой стороне улицы, и повторять попытку не стали.

Афганцы довольно долго крушили стену, прежде чем люди в резиденции заметили опасность. Стук киркомотыг заглушался безостановочным треском выстрелов и ревом толпы, чьи ненависть к неверным и врожденная воинственность разжигались долгим постом Рамадана. О существовании новой смертельной угрозы стало известно, только когда несколько слуг, прятавшихся на первом этаже дома посланника, увидели отверстие, появившееся в стене у самого пола. Один из них бросился наверх, чтобы предупредить об опасности, и стал умолять посланника покинуть свой кабинет и перейти в другое здание.

– Хузур, если эти шайтаны пробьются снизу, вы окажетесь в западне. А тогда что станется с нами? Вы нам отец и мать, и, если мы потеряем вас, нам конец – всем нам конец! – провыл объятый ужасом мужчина, колотя лбом об пол.

– Вздор! – гневно рявкнул Каваньяри. – А ну, встань! Нытье вас не спасет, а вот работа – может. Пойдемте, Уильям, и остальные тоже. Им там понадобится наша помощь.

Он устремился к лестнице, Уильям и два джавана, стрелявшие сквозь щели в ставнях, последовали за ним, а стенающий слуга замыкал шествие. Но Уолли, увидев серое лицо и несфокусированный взгляд шефа и поняв, что на сей раз отказаться от его помощи не удастся, сумел убедить его, что он принесет гораздо больше пользы в качестве снайпера, ведущего огонь по толпе с верхнего этажа дома, где жили офицеры, дабы отбить у мятежников охоту снова вторгнуться на территорию миссии.

Каваньяри не стал возражать. Он начинал страдать от последствий контузии и не заподозрил, что на самом деле лейтенант Гамильтон попросил его занять именно эту позицию лишь потому, что считал верхний этаж этого дома гораздо более безопасным местом, чем полный народа двор, и хотел оградить раненого начальника от ненужного риска.

Словно доказывая оправданность такой предосторожности, мушкетная пуля, выпущенная с близкого расстояния и на уровне коленей, просвистела над землей, едва Уолли успел увести сэра Луи со двора. Выстрел ранил двоих мужчин и привел в изрядное смятение всех остальных: казалось, он произведен из палатки, где прежде хранились боеприпасы, и только после второго и третьего выстрела гарнизон понял, что афганцы пробили стену за пустой палаткой и стреляют по ним вслепую с улицы за резиденцией. Двор, словно по волшебству, опустел, и Уильям приказал наику Мехру Дилу и сипаям Хасану Гулу и Удину Сингху заделать дыру. А чтобы добраться до нее, требовалось снять палатку.

Трое джаванов сумели сделать это и с помощью палаточных колышков затолкали скомканную парусину в пролом, после чего загородили ненадежно заделанное отверстие толстой кожаной ширмой из столовой и окованным жестью сундуком с зимней одеждой своего командира. Но по ходу дела наику прострелили руку, и сразу по окончании работы Хасан Гул отвел раненого товарища в здание, где располагалась офицерская столовая, к доктору-сахибу, ибо рука у Мехра Дила висела плетью и из-под кушака, который он туго затянул над раной в надежде остановить кровотечение, лилась кровь.

Комнаты на первом этаже были полны мертвых, раненых и умирающих, но доктора-сахиба там не оказалось, и его измученный помощник Рахман Бакш, на миг подняв взгляд от полотенца, которое накладывал в качестве тампона на огнестрельную рану в бедре какого-то сипая, сказал, что сахиба позвали наверх и что Хасану Гулу лучше отвести наика туда – здесь, внизу, уже нет места для раненых.

Двое джаванов поднялись по лестнице в поисках доктора и, заглянув в открытую дверь, увидели, как он склоняется над сэром Луи, который лежит на кровати, согнув ноги в коленях и держась рукой за голову. Зрелище не встревожило их, поскольку все знали, что бара-сахиб получил ранение в голову. Решив, что он страдает от последствий ранения, и не желая отвлекать доктора от столь высокопоставленного пациента, джаваны повернулись и спустились вниз, чтобы подождать, когда Келли-сахиб освободится.

Но сэр Луи свалился не от контузии. Он снова был ранен, на сей раз пулей, пробившей деревянную ставню, за которой он стоял, – пулей, выпущенной из одной из английских винтовок, партию которых прежний вице-король, лорд Майо, в знак доброго расположения подарил отцу Якуб-хана, Шир Али, от имени британского правительства…

Сэр Луи умудрился добраться до кровати, и совар, стрелявший сквозь отверстие в стене рядом с окном, сбегал вниз за майором медицинской службы Келли. Но Рози ничего не мог сделать, кроме как дать раненому воду – ибо он очень хотел пить – и обезболивающее средство. И надеяться, что конец наступит быстро.

Он не мог даже остаться с посланником. В его помощи нуждалось слишком много других людей, часть которых могла продолжать сражаться после оказания медицинской помощи. И Рози не считал нужным сообщать, что Каваньяри-сахиб смертельно ранен: подобная новость повергла бы гарнизон в уныние, а они и так находились под сильным психологическим давлением, потому что афганцы на улице и на соседних крышах начали призывать своих единоверцев-мусульман присоединиться к ним – убить четырех сахибов и присвоить сокровища резиденции.

– Убейте неверных и присоединяйтесь к нам! – кричали зычные голоса невидимых людей, крушащих хлипкую саманную стенку двора. – Мы ничего не имеем против вас. Вы наши братья, и мы не желаем вам зла. Отдайте нам ангрези – и мы отпустим вас на все четыре стороны. Присоединяйтесь к нам, присоединяйтесь к нам!

«Благодарение Господу за молодого Уолли, – подумал Рози, прислушиваясь к неумолчным призывам. – Если бы не он, некоторые из наших людей, возможно, не устояли бы перед искушением поступить именно так, чтобы спасти свои шкуры». Но Уолли, похоже, знал, как противостоять этим заманчивым предложениям и поднять дух гарнизона, не только своих джаванов, но и многочисленных штатских – слуг и канцелярских работников, укрывавшихся в резиденции. Он, казалось, обладал способностью находиться в полудюжине разных мест одновременно – сейчас он на крыше одного из двух домов, а в следующий миг уже в казармах или во дворе, а еще мгновение спустя в комнатах, где лежат раненые и умирающие: хвалит, подбадривает, утешает, поднимает на смех малодушных, отпускает шуточки и распевает во все горло, взбегая по лестнице, чтобы поддержать словом тающую группу разведчиков на крыше трехэтажного здания или сипаев на крыше казарм, ведущих огонь по мятежникам под ненадежным прикрытием парапетной стенки.

Рози посмотрел на умирающего посланника и подумал: «Когда он умрет, вся ответственность за оборону этой крысиной ловушки ляжет на плечи молодого Уолли… Уже лежит. Впрочем, надежнее плеч не найти». Он повернулся и вышел из комнаты, затворив за собой дверь и велев одному из слуг сидеть подле нее и никого не впускать: у бара-сахиба болит голова и ему нужно отдохнуть.

Комната располагалась в глубине дома и была сравнительно прохладной, но, когда Рози вышел за порог, на него накатила волна жара и вони, ибо солнце стояло высоко над головой и во дворе резиденции почти не было тени, а на крышах, где находились разведчики, так и вовсе не было. Свежесть раннего утра давно исчезла, и в знойном воздухе воняло серой и черным порохом, а из нижних комнат обоих домов шел тошнотворный всепроникающий запах свежей крови и йодоформа – и прочие, еще более отвратительные запахи, которые усилятся с течением времени.

«У нас скоро закончатся медикаменты, – подумал Рози, – и бинты, и корпия. И люди…» Он взглянул через плечо на закрытую дверь и, почти бессознательно отдав честь, спустился по лестнице в душные, жаркие, зловонные комнаты, где жужжащие рои мух усугубляли страдания раненых, стоически терпевших все муки.

Многие мятежники пробрались обратно на территорию миссии и укрылись в конюшнях и за многочисленными глинобитными стенами, в которых они прорубали бойницы и сквозь них вели огонь по казармам и резиденции. Но у Уолли не хватало солдат для очередной вылазки. Его ненадежные укрепления между вражескими позициями на территории миссии и соседними домами, на крышах которых собиралось все больше стрелков, подвергались яростному обстрелу, и казалось удивительным, что в гарнизоне еще остались живые. Но живые все же остались, хотя их численность стремительно сокращалась. Тот факт, что противник нес значительно бо́льшие потери, не утешал. Уолли прекрасно понимал: у афганцев неисчерпаемые резервы и, сколько бы раз разведчики ни отбрасывали их и сколь бы многих ни убили, сотни других мгновенно придут на смену, точно зубы дракона. Но заменить убитых и раненых в резиденции некому. И из дворца по-прежнему никаких известий и никакой помощи…

Он принимал контрмеры против афганцев, пробивающих стену двора, когда запыхавшийся совар сбежал по лестнице с крыши трехэтажного дома и сбивчиво доложил, что мятежники на улице притащили длинные лестницы и перекидывают их с домов напротив подобием мостов, по которым карабкаются, точно мартышки. Несколько из них уже достигли крыши – и что делать защитникам резиденции? Им не выстоять против такого количества врагов.

– Отступайте вниз по лестнице, – резко приказал Уолли, – но медленно, чтобы афганцы последовали за вами.

Совар убежал, а Уолли передал аналогичный приказ разведчикам на крыше дома посланника и, велев джемадару Мехтабу Сингху следовать за ним со всеми джаванами, каких только можно отозвать с позиций, бросился в здание.

Разведчикам удалось скинуть первые лестницы на головы толпы. Но за ними появились другие – полдюжины, самое малое, – и хотя первые афганцы, достигшие крыши, были убиты выстрелами в упор, остановить поток людей, карабкавшихся следом за ними, не представлялось возможным, а потому маленькая группа разведчиков отступила к лестнице и стала спускаться, ступенька за ступенькой.

Уолли с подкреплением застал их на верхней лестничной площадке. В руке он сжимал заряженный револьвер, но стрелять не стал, а энергичным жестом приказал джаванам спускаться ниже и отдал короткие распоряжения, с трудом перекрывая дикие вопли афганцев, которые, увидев отступление противника, ринулись к лестнице и понеслись вниз по ступенькам, размахивая тулварами и толкая друг друга. А разведчики продолжали отступать в явном беспорядке, теснясь, пихаясь, оглядываясь через плечо на ходу…

– Давай! – проорал Уолли, вскакивая на плетеное кресло, стоявшее у двери его спальни. – Бей!

И когда разведчики повернулись кругом в узком коридоре и бросились на афганцев из первых рядов, он выстрелил поверх их голов в мятежников, которые толпились выше по лестнице и не могли отступить, потому что сзади напирали другие.

Даже плохой стрелок едва ли промахнулся бы с такого расстояния, а Уолли стрелял превосходно. В течение шести секунд полдюжины афганцев свалились с крутой лестницы с пулей в мозгах, и еще столько же, споткнувшись на бегу о тела, кубарем покатились вниз, точно овцы с крутого берега, и погибли от сабель и штыков разведчиков.

Амброуз Келли, услышав шум сражения и поняв, что враг ворвался в здание, мигом сменил скальпель на револьвер и кинулся наверх, но был отброшен назад людьми, которые кололи, рубили и сцеплялись друг с другом (в такой тесноте саблями особо не помашешь) или орудовали карабинами и винтовками, как дубинками, не имея времени перезарядиться. Впрочем, Рози со своей позиции не мог даже воспользоваться револьвером. Но Уолли, чьи голова и плечи возвышались над толпой, заметил доктора, понял, что тот не решается стрелять в такую кучу-мала, стремительно спрыгнул со стула, выхватил у доктора оружие и, вернувшись на прежнюю выигрышную позицию, воспользовался им наилучшим образом.

Треск выстрелов, давка на лестнице, дикие вопли и столпотворение внизу заставили афганцев в задних рядах осознать, что предводителей постигла беда. Они остановились на верхних ступеньках, а несколько из них, потеряв голову, начали яростно палить по участникам ожесточенного сражения, тогда как остальные спешно отступили и больше не предпринимали попыток вторгнуться в резиденцию сверху. Из их товарищей, столь отважно ринувшихся вниз по крутой лестнице, назад не вернулся ни один.

– Давай, Рози! – задыхаясь, прокричал Уолли, бросая разряженный револьвер обратно владельцу и торопливо заряжая свой собственный. – Они удирают! Теперь у нас есть шанс выбить их с крыши!

Он повернулся к Хасану Гулу, который привалился к стене лестничной площадки, тяжело дыша от напряжения, и приказал собрать всех остальных, подняться на крышу и прогнать оттуда противника. Но сипай помотал головой:

– Ничего не получится, сахиб. Нас слишком мало… Джемадар Мехтаб Сингх убит, и хавилдар Карак Сингх тоже… Они погибли в схватке на лестнице… А из джаванов, занимавших позиции на крыше, уцелело только двое. Я не знаю, сколько живых осталось в другом доме, но нас здесь всего семеро…

Семеро. Всего семеро, чтобы удерживать от противника три этажа этой штукатурно-глиняной крысиной ловушки, сплошь изрешеченной пулями и битком набитой ранеными.

– Значит, нам надо забаррикадировать лестницу, – заявил Уолли.

– Чем? – устало спросил Рози. – Мы уже пустили на сооружение баррикад все, что могли. Даже двери.

– Вот еще дверь…

Уолли двинулся к ней, но доктор схватил его за руку и резко сказал:

– Нет! Не надо, Уолли. Не тревожь его!

– Кого? Кто там в комнате? О, ты имеешь в виду шефа? Он не станет возражать. У него лишь… – Он осекся и с ужасом уставился на Рози, внезапно все поняв. – Ты хочешь сказать, дело плохо? Но… но ведь у него легкое ранение в голову. Не могло же оно…

– Недавно его ранило в живот. Я ничего не мог сделать, кроме как дать ему столько опиума, сколько счел возможным выделить, и оставить его спокойно умирать.

– Спокойно! – яростно проговорил Уолли. – О какой такой спокойной смерти может идти речь, если только…

Он умолк и изменился в лице. Потом вырвал свою руку, повернул дверную ручку и вошел в полутемную комнату, куда свет проникал лишь через пулевые отверстия в ставнях да бойницы, прорубленные в дощатых оштукатуренных стенах с нацарапанными на них именами русских, последних – и более удачливых – гостей эмира Афганистана.

Закрытая дверь спасала от зноя, но не спасала от мух, круживших по комнате роями, и не заглушала звуков сражения. Здесь тоже стоял тяжелый запах крови и черного пороха.

Человек на кровати лежал в прежней позе, но, невероятное дело, был еще жив. Он не повернул головы, но Рози, вошедший в комнату следом за Уолли и затворивший за собой дверь, увидел, как он медленно скосил на них глаза, и подумал: «Он не узнает нас. Он при смерти и оглушен наркотиком».

Взгляд умирающего был совершенно пустым, и движение мутных глаз казалось чисто рефлекторным. Но потом они вдруг обрели осмысленное выражение. Титаническим усилием воли Луи Каваньяри заставил свое сознание вырваться из темноты, неумолимо смыкавшейся вокруг него, и, собрав последние силы, прохрипел:

– Привет, Уолтер. Как у нас…

У него пресеклось дыхание, но Уолли ответил на непроизнесенный вопрос:

– Все отлично, сэр. Я пришел доложить вам, что эмир прислал к нам на помощь два кызылбашийских полка и толпа обратилась в бегство. Думаю, в самом скором времени мы очистим нашу территорию от противника, так что вы не должны волноваться, сэр. Теперь вы можете отдохнуть: мы гоним их в хвост и в гриву.

– Молодец, – сказал сэр Луи чистым, звучным голосом.

Пепельно-серое лицо его слегка порозовело, и он попытался улыбнуться, но острый приступ боли превратил улыбку в страдальческую гримасу. Он снова стал задыхаться, и Уолли наклонился, чтобы расслышать слова, которые он силился произнести.

– Эмир… – прошептал сэр Луи. – Рад слышать… не ошибался на его счет… в конце концов. Скажите Уильяму… передайте благодарность и… телеграфируйте вице-королю… Скажите… скажите моей… жене…

Скрюченное тело судорожно дернулось и замерло.

Через несколько мгновений Уолли медленно выпрямился и снова услышал раздражающее жужжание мух и подобный рокоту прибоя неумолчный рев толпы, которые звучали фоном к резкому треску выстрелов и частым хлопкам пуль о наружные стены.

– Он был великим человеком, – тихо произнес Рози.

– Замечательным. Вот почему я… Мы не могли допустить, чтобы он умер с мыслью, что он…

– Все правильно, – сказал Рози. – Успокойся, Уолли, Бог простит тебе эту ложь.

– Да, но сейчас он уже знает, что я солгал.

– Там, где он сейчас, это не имеет значения.

– Да, верно. Хотелось бы…

Мушкетная пуля ударила в ставню, выбив из нее фонтанчик мелких щепок, и Уолли повернулся и быстро вышел из комнаты, не видя толком, куда идет, – в глазах у него стояли слезы.

Рози на мгновение задержался, чтобы накрыть простыней мертвое лицо, и, выйдя в коридор не столь скорым шагом, застал товарища уже за работой. Уолли вместе с другими баррикадировал выход на крышу единственными наличными предметами: трупами и сломанным оружием – тулварами, мушкетами и джезайлами – афганцев, убитых на лестнице.

– Они вполне могут сослужить нам службу, – угрюмо сказал Уолли, помогая укладывать трупы один на другой, подпирая их длинноствольными джезайлами и сооружая chevaux-de-frise[66] из бритвенно-острых лезвий тулваров и афганских ножей, предварительно отделенных от рукоятей. – Надолго такое препятствие противника не задержит, но это самое большее, что мы можем сделать: больше у нас ничего нет. Я должен найти Уильяма и выяснить, сколько наших ребят осталось в доме напротив. Теперь слушай, Хайрулла, – сказал он, повернувшись к одному из соваров. – Ты и все прочие остаются здесь и препятствуют врагу убрать тела. Но не тратьте больше боеприпасов, чем необходимо. Пары выстрелов будет достаточно.

Он быстро спустился по лестнице, перебежал через двор под градом пуль и сообщил Уильяму о смерти сэра Луи.

– Ему всегда везло, – спокойно заметил Уильям.

Лицо у секретаря, как и у Уолли – да и у всех остальных, – представляло собой исчерченную струйками пота маску из крови, пыли и пороховой копоти. Но взгляд у него оставался таким же спокойным, как голос, и, хотя он уже несколько часов кряду стрелял и сражался без передышки, он по-прежнему казался тем, кем был: гражданским лицом и человеком мирного труда.

– Как по-твоему, сколько мы еще продержимся, Уолли? – спросил он. – Они пробивают ходы, что твои кроты. Едва мы заделываем одну дыру, они проламывают следующую. В принципе, справляться с этим не составляет особого труда. Теперь нам известно, что они задумали, и всякий раз, когда мы видим, как от стены отваливается кусок штукатурки, мы становимся рядышком, а потом разряжаем дробовик в дыру, едва она становится достаточно большой. Афганцы не в восторге. Но чтобы держать под наблюдением всю стену во дворе и в обоих домах, требуется уйма людей. Я не знаю, сколько джаванов осталось у тебя, но здесь осталось меньше дюжины. И немногим больше во дворе, полагаю.

– Четырнадцать, – коротко подтвердил Уолли. – Я только что сосчитал. Абдулла, мой горнист, говорит, что в казармах осталось от пятнадцати до двадцати человек, а с семью в здании, где расположена офицерская столовая…

– Семью! – выдохнул Уильям. – Но я думал… Что случилось?

– Лестницы. Ты что, не заметил? Эти сволочи притащили лестницы и сумели забраться на крышу и оттеснить оттуда наших ребят. Они проникли в дом, и несколько минут нам приходилось несладко, но мы отделались от них. На время, по крайней мере.

– Я не знал, – ошеломленно проговорил Уильям. – Но если они на крыше, значит мы окружены.

– Боюсь, да. Сейчас нам необходимо парализовать шайку на крыше нашего дома, поставив двух парней с дробовиками у выходящих во двор окон в кабинете шефа, чтобы они открывали огонь, как только какой-нибудь мерзавец высунется. Пусть они прогнали нас с крыши, но от этого они ничего не выиграют, если им придется лежать на брюхе в дальнем ее углу. Ты лучше оставайся здесь и управляйся с теми, кто пытается пробить стену, а я… – Осекшись на полуслове, он резко вскинул голову, принюхался и тревожно спросил: – Чувствуешь запах дыма?

– Да, он доносится с улицы за стеной. Мы давно почуяли его сквозь дыры, что проделывают эти крысы. Наверное, там пожар в одном из домов. Ничего удивительного, если учесть количество древних джезайлов, из которых они вслепую палят в разные стороны.

– Вслепую, только пока остаются по другую сторону стены, – сказал Уолли и уже двинулся прочь, когда Уильям остановил его:

– Послушай, Уолли, мне кажется, нам надо еще раз попробовать передать записку эмиру. Он явно не получил ни одной из предыдущих. Я в жизни не поверю, что он не пришел бы к нам на помощь, если бы знал о нашем отчаянном положении. Мы должны найти человека, который возьмется отнести послание.

Они нашли такого человека, и на сей раз посыльный сумел справиться с заданием, притворившись одним из мятежников. В окровавленной одежде, с живописной повязкой на голове он благополучно доставил записку Уильяма во дворец. Но сейчас там царило еще более сильное смятение, чем несколько часов назад, когда Гулам Наби (он все еще ждал в приемной, снедаемый тревогой) принес второе письмо от сэра Луи. Последнему посыльному тоже велели ждать ответа, но ответа он так и не получил. К этому времени эмир не сомневался, что, как только мятежные толпы разделаются с британской миссией, они обратят свой гнев на него и заставят его и его семью заплатить жизнью за то, что он позволил неверным явиться в Кабул.

– Они убьют меня, – простонал эмир, обращаясь к настойчивым муллам, наконец-то добившимся очередной аудиенции. – Они убьют всех нас.

И снова главный мулла призвал Якуб-хана спасти гостей и отдать артиллерии приказ открыть огонь по толпе. И снова эмир отказался, истерически заявив, что тогда толпа сразу же нападет на дворец и убьет его.

В конце концов, пристыженный упреками, он согласился действовать: вызвал своего восьмилетнего сына Яхья-хана и, посадив маленького мальчика на лошадь, отправил его в сопровождении жалкой горстки сирдаров и учителя – последний держал высоко над головой Коран, чтобы все видели, – умолять обезумевшую толпу во имя Бога и Пророка вложить оружие в ножны и разойтись по домам.

Но толпа, столь яростно требовавшая крови неверных, не отказалась от своей жестокой забавы при виде Священной Книги или испуганного лица ребенка, пусть и наследника афганского престола. Дрожащего учителя стащили с седла, Коран вырвали у него из рук, швырнули на землю, стали топтать и пинать, и злополучные посредники, теснимые взбешенными людьми, выкрикивающими оскорбления и угрозы, пустились наутек во дворец, опасаясь за свою жизнь.

Однако еще оставался один афганец, который не боялся толпы.

Неукротимый главнокомандующий Дауд-шах, весь израненный, встал с постели и, собрав нескольких преданных солдат, направился к резиденции, чтобы противостоять городской черни столь же смело, как он противостоял мятежникам из Ардальского полка. Но авторитет армии значил для толпы не больше, чем Священная Книга столь громко провозглашаемой веры. Одержимые желанием убивать и грабить, люди набросились на доблестного генерала, точно свора злобно рычащих дворняг на кошку, и, словно дикая кошка, он сражался не на жизнь, а на смерть.

Какое-то время Дауд-шаху и его людям удавалось отбиваться от озверевших бунтовщиков, но силы были слишком неравными. Главнокомандующего стащили с лошади, и толпа мгновенно сомкнулась вокруг него, пиная, топча, забивая камнями. Только вмешательство горстки его солдат спасло жестоко избитого человека и его прискорбно малочисленный отряд от смерти. Солдаты видели, как он выезжает, и бросились ему на помощь, рубя саблями налево и направо с лютой яростью, заставившей толпу отступить.

– Больше мы ничего не в силах сделать, – сказали наблюдавшие за происходящим муллы.

Осознав бесполезность любых попыток человеческого вмешательства, они покинули дворец и вернулись в свои мечети, дабы молиться о вмешательстве Аллаха.

67

Ашу, который в бессильной ярости метался взад и вперед, пытаясь придумать способ выбраться наружу, казалось, что он провел в этой маленькой душной клетушке целую жизнь. Тянется ли время так же медленно для разведчиков, которые без передышки сражались все жаркое, бесконечно долгое утро и вот уже несколько послеполуденных часов, – или же они, со всех сторон теснимые противником, не замечают течения времени, зная, что каждый вздох может оказаться последним, а потому живут только настоящим моментом, дарованным милостью Божьей?

Наверняка есть какой-нибудь способ выбраться отсюда… должен быть.

Вечность назад Аш обдумывал возможность прорубить дыру в глиняном потолке между балками, но потом, услышав глухой топот ног по крыше, понял, что там люди, много людей, судя по частому треску мушкетных выстрелов – столько же, сколько на крышах и в окнах всех домов в пределах видимости, не говоря уже о домах, остающихся вне поля зрения.

Тогда Аш обратил внимание на пол. Проделать в нем отверстие не составило бы особого труда: как и повсюду в здании, пол состоял из сосновых досок, опертых на толстые балки и покрытых слоем глины с добавлением резаной соломы. И если бы не было очевидно, что комната внизу занята мятежниками, которые вели огонь из окна, расположенного сразу под окном конторы, с помощью своего длинного афганского ножа Аш в два счета расковырял бы сухую глину и, подцепив лезвием, выломал бы одну доску, после чего смог бы руками выдернуть пару соседних. Но в случае с окном нож был бесполезен.

На какое-то время Аш сосредоточился на окне и даже изготовил веревку, разорвав на полосы хлопчатобумажное покрывало с помоста, на каких сидят с поджатыми ногами писцы за работой. Но с металлическими прутьями он справиться не сумел. Внутренние боковые стены комнаты были довольно тонкими (по сравнению со стеной возле двери), но даже если бы он проделал отверстие в одной из стен, это не помогло бы делу: справа находилась кладовая без окон, заваленная до потолка старыми документами, а слева – библиотека мунши, и оба помещения всегда запирались на замок.

Тем не менее Аш потратил немало времени и сил на то, чтобы пробраться в библиотеку в надежде, что оконные прутья или замок там окажутся менее прочными. Но когда ему наконец удалось прорубить, проскрести и проковырять в стене достаточно большую дыру и протиснуться в нее, он обнаружил, что в двери там стоит точно такой же замок, а окно, так же надежно забранное металлическими прутьями, даже меньше по размеру, чем у него в комнате.

Аш прополз сквозь дыру обратно и снова занял позицию у окна, напряженно всматриваясь и вслушиваясь, надеясь вопреки всему и молясь о чуде.

Он видел все четыре вылазки, и хотя, в отличие от сирдара, не имел возможности наблюдать за первыми двумя атаками, в ходе которых разведчики выбивали мятежников с пустыря Кулла-Фи-Аранги, он видел всю третью схватку от начала до конца. И именно следя за ней, он запоздало вспомнил, что у него есть не только пистолет, но и служебный револьвер и пятьдесят патронов, спрятанные в одной из многочисленных жестяных коробок, составленных рядами возле стены.

Если ему не судьба выбраться отсюда и сражаться вместе с разведчиками на территории миссии, он все же может хоть как-то помочь товарищам. Аш торопливо извлек револьвер из тайника, прицелился из окна – и только тогда сообразил, почему обе стороны прекратили огонь. Пока продолжался рукопашный бой, никто не решался стрелять из страха попасть в своего, и Аш тоже не рискнул. А когда враг дрогнул и обратился в бегство, он поборол искушение послать несколько пуль вдогонку афганцам. Расстояние было слишком велико, а патронов у него было слишком мало, чтобы тратить их впустую.

Выпущенные впоследствии двадцать три пули он израсходовал с толком, нисколько не опасаясь, что кто-нибудь определит, из какого именно окна произведены выстрелы. Когда свинец летит со всех сторон, такое практически невозможно. Пятью пулями Аш убил пятерых вражеских стрелков, которые вели огонь из забранных более редкими прутьями нижних окон справа и по неосторожности слишком далеко высовывались из них, чтобы получше прицелиться в сипаев, занимавших позиции на крыше казарм. Следующими четырнадцатью он убил или тяжело ранил людей в толпе, учинившей зверскую расправу над индусом-посыльным, а последними четырьмя уложил четырех мятежников, которые во время вылазки, возглавляемой джемадаром Дживаном Сингхом, попытались незаметно подползти к казармам под прикрытием низкой стены, отделявшей дом мунши от территории британской миссии.

Кода Дад-хан одобрил бы действия своего ученика, ибо стрелял он метко. Но поскольку дальнобойность револьвера мала, сектор обстрела у Аша был весьма ограничен, и он понимал, что перед лицом бесчисленной толпы, осаждающей резиденцию, любая его посильная помощь в лучшем случае смехотворна.

Территория миссии простиралась внизу подобно ярко освещенной сцене, какой она представляется взору из королевской ложи, и имей Аш возможность обменять револьвер на винтовку или хотя бы дробовик, он сумел бы ослабить огонь, который велся по казармам и резиденции со всех крыш в радиусе четырехсот ярдов. Но в его нынешнем положении он не мог сделать почти ничего. Охваченный мучительным страхом и отчаянием, он мог только смотреть, как враг прорубает бойницы в наружной глинобитной стене, получая возможность обстреливать гарнизон без всякого риска для себя, и как отдельные люди из толпы, оттесненной с территории миссии в ходе последней яростной атаки, начинают потихоньку пробираться обратно, сначала по двое, по трое, а потом, осмелев, группами по десять и двадцать человек – и в конечном счете несколько сотен афганцев укрываются в разоренных конюшнях, оставленных слугами лачугах и в лабиринтах полуразвалившихся оград между дворами.

Аш подумал, что это похоже на весенний прилив, медленно наступающий на побережье в безветренный день, неумолимо надвигающийся на низинные земли. Только прилив людского моря не бесшумен, а сопровождается выстрелами, воплями и криками, сливающимися в неумолчный громовой гул, который то набирает силу, то идет на убыль с размеренностью штормовых волн, набегающих на галечный берег. «Бей неверных! Бей неверных! Смерть кафирам! Смерть! Смерть!»

Однако со временем глотки охрипли от безостановочных криков, пересохли от пыли и удушливого дыма черного пороха, и воинственные кличи начали стихать. Голос толпы превратился в угрожающее глухое рычание, и резкий треск выстрелов зазвучал громче, как и неистовые вопли факира Бузург-шаха, который продолжал обращаться к своим последователям с неослабным пылом, призывая правоверных беспощадно убивать кафиров и напоминая, что всем, кто погибнет сегодня, уготован рай.

Аш многое отдал бы за возможность помочь факиру самому достичь сей цели, и он с надеждой ждал, когда этот человек окажется в пределах дальности огня. Но фанатичный подстрекатель черни, похоже, не спешил попасть в рай: он осмотрительно держался в середине толпы за конюшнями, вне поля зрения разведчиков, занимавших позиции на крыше казарм и в окнах резиденции, – и оставался далеко за пределами досягаемости для револьвера, хотя, к сожалению, в пределах слышимости. Пронзительный голос Бузург-шаха, поющий литанию ненависти, разносился далеко, как голос охотничьего рога, и часто повторяющиеся выкрики «Смерть неверным! Смерть! Смерть!» били по напряженным нервам Аша с такой силой, что он испытывал острое желание захлопнуть толстые деревянные ставни, только бы их не слышать.

Он и вправду уже хотел сделать это (готовый остаться в темноте и лишиться возможности видеть территорию миссии), когда его остановил другой звук, поначалу казавшийся лишь далеким приглушенным рокотом, но потом постепенно набравший силу и превратившийся в торжествующий рев. Толпа бурно приветствовала кого-то или что-то, волна громогласного ликования неуклонно нарастала, подкатывала все ближе и наконец заглушила и истерические вопли факира, и треск выстрелов. У Аша екнуло сердце: в голове у него промелькнула мысль, что эмир все-таки прислал кызылбашийские полки на помощь осажденной британской миссии.

Но надежда мигом угасла, когда факир и толпящиеся вокруг него оборванцы запрыгали, заорали и в неистовом восторге вскинули над головой оружие. Аш понял, что они приветствуют отнюдь не полки, пришедшие на выручку гарнизону, а какое-то вражеское подкрепление – вероятно, новый контингент мятежных войск из лагерей.

Он не видел десятков мужчин, тащивших пушки по узким улочкам у арсенала, пока они не удалились на значительное расстояние от окружающих домов и практически не поравнялись с конюшнями. Но разведчики на крыше казарм заметили орудия, когда их протаскивали на территорию миссии через пролом в глинобитной стене. Один из сипаев побежал доложить Гамильтону-сахибу о новой опасности, а остальные открыли огонь по афганцам, тянувшим и толкавшим две пушки к казармам.

Принесенная сипаем новость распространилась по резиденции с быстротой молнии. Одно из преимуществ военной жизни заключается в том, что в критической ситуации любые вопросы решаются однозначно и солдат зачастую оказывается перед простым выбором: сражаться или умереть. Никто не собирался ждать приказов, и когда Уолли и его люди, находившиеся на верхнем этаже дома посланника, выбежали до двор, Уильям и все до единого дееспособные сипаи и совары в резиденции уже собрались там.

Уолли велел джавану, принесшему новость, предупредить своих товарищей, чтобы они сосредоточили огонь на противнике по периметру территории, и послал двух человек открыть двери в сводчатом проходе в дальнем конце внутреннего двора казарм. Но когда они перебегали через узкую улочку, обе пушки выстрелили почти одновременно. Земля сотряслась от оглушительного грохота, и мужчины покачнулись, но побежали дальше, кашляя и задыхаясь, сквозь кромешный ад, сотканный из дыма, сыплющихся дождем осколков и вони селитры.

Многократное эхо громового залпа раскатилось по окрестным улицам и ударило в дальнюю стену Бала-Хиссара, вспугнув стаи ворон, которые с истошным карканьем закружили над крышами дворца. Толпа испустила торжествующий вопль, увидев, как снаряды попадают в угол казарм и взрываются. Но в отличие от хлипких дощатых стен двух зданий резиденции наружные стены казарм, сложенные из саманных кирпичей, имели толщину свыше шести футов, а два угла с западной стороны были дополнительно укреплены каменными лестницами, ведущими на крышу.

Поэтому снаряды причинили мало вреда людям на крыше. На несколько мгновений лишенные возможности видеть что-либо из-за дыма и оглушенные грохотом выстрелов, они после короткой заминки возобновили прицельный огонь по противнику, в то время как Уолли и Уильям с двадцатью одним разведчиком выбежали из сводчатого прохода и устремились к пушкам.

Схватка продолжалась недолго. Мятежники, притащившие орудия и выстрелившие из них, совсем выбились из сил, а городской сброд не имел желания вступать в рукопашную с хорошо обученными солдатами и, завидев их, обратился в бегство. После десятиминутного ожесточенного сражения бунтовщики последовали примеру товарищей, бросив пушки и оставив на поле боя свыше двадцати убитых и раненых.

Победа досталась разведчикам ценой двух убитых и четырех раненых, однако по сравнению с противником осажденный гарнизон, чья численность сокращалась с пугающей скоростью, понес тяжелейшие потери. И хотя они захватили пушки, а с ними снаряды, принесенные из арсенала и брошенные ударившимися в бегство артиллеристами-любителями, это тоже оказалось бесплодной победой. Орудия были слишком тяжелые, расстояние до казарм слишком большое, а многие десятки вражеских винтовок и мушкетов снова начали стрелять…

Несмотря на град пуль, разведчики предприняли отчаянную попытку доволочь свои трофеи до казарм, встав в веревочные упряжи и напрягая все силы, чтобы протащить громоздкие пушки по пыльной каменистой земле. Но скоро стало ясно, что задача им не по плечу: на нее потребуется слишком много времени, а если они будут упорствовать, дело закончится лишь тем, что весь отряд перебьют.

Они забрали с собой снаряды, но это мало утешало: было ясно, что в самом скором времени из арсенала принесут новые боеприпасы. Они даже не сумели вывести орудия из строя, ибо в горячке и суматохе сегодняшнего дня от внимания Уолли ускользнуло одно мелкое, но чрезвычайно важное обстоятельство: хотя он единственный из разведчиков был в форме, когда мятежники вторглись на территорию миссии, портупеи на нем не было, а потом он не догадался ее надеть, да и не имел такой возможности. Но на портупее есть две маленькие детали, служащие не для украшения, а для сугубо практической цели, – так называемые шпильки, которые, среди прочих предметов, используются для заклепывания орудий.

«Это моя вина, – горько подумал Уолли. – Я должен был подумать об этом. Будь у нас хотя бы гвоздь или что-нибудь вроде… У меня начисто вылетело из головы, что мы одеты не по форме. Ладно, нам остается только сосредоточить огонь на чертовых пушках, чтобы никто не смог перезарядить их».

Двери в арочном проходе снова закрыли и заложили засовами, и вернувшиеся из боя люди утоляли жажду холодной водой, принесенной в чатти из хаммама, – мусульмане наравне с неверными, поскольку полковой мулви объявил, что сейчас ведется война, а в военное время солдатам, участвующим в боевых действиях, разрешается нарушать пост Рамадана.

Напившись, они вернулись в резиденцию, которую покинули всего пятнадцать минут назад, и обнаружили, что там все заволокло густым дымом. Пока они отсутствовали, враг не бездействовал. Мятежники перекинули еще несколько лестниц с крыш соседних домов, и афганцы, перебравшиеся по этим опасным мостам, примкнули к товарищам, уцелевшим после схватки в здании офицерской столовой, а люди на улице прорубали тонкие стены у фундамента и бросали в дыры горящий уголь и пропитанные маслом тряпки.

Резиденция и вся территория миссии, осажденные с трех сторон, теперь подвергались еще и нападению сверху и снизу. Противник, захвативший конюшни и крыши всех домов в пределах видимости, занял позиции на крыше дома офицерской столовой и прорвался в здание через проломы, проделанные в стенах внизу.

Двор и комнаты на первом этаже были полны мертвых и умирающих, и из семидесяти семи разведчиков, видевших восход солнца сегодня утром, в живых осталось только тридцать. Тридцать… и «полчища мидян, с воем рыщущих вокруг», которые насчитывают – сколько тысяч? Четыре?.. шесть?.. восемь тысяч человек?

Впервые за весь день у Уолли упало сердце. Посмотрев в лицо фактам и трезво оценив перспективы, он осознанно отказался от всякой надежды. Но Уильям, как представитель политического департамента и сторонник мира, достигнутого через переговоры и компромиссы, все еще не был готов сделать то же самое.

Возвратившись из последней бесплодной атаки, Уильям сменил непривычную саблю и боевой револьвер на свой дробовик, торопливо набил карманы патронами и бросился на крышу дома посланника, чтобы вести огонь по афганцам, которые собирались на крыше более высокого здания на противоположной стороне двора. Только тогда он увидел густой дым, валивший из окон первого этажа здания офицерской столовой, и понял: если там начался пожар, они пропали.

Однако даже тогда он не оставил надежды. Распластавшись на кровле среди пятерых джаванов, которые тоже пытались остудить пыл противника, занявшего позиции на крыше трехэтажного здания, он нацарапал очередную отчаянную записку эмиру на странице, вырванной из маленького блокнота, лежавшего у него в кармане. Им долго не продержаться, писал Уильям, и, если эмир не придет к ним на помощь, их судьба – и его собственная – решена. Они не в силах поверить, что эмир намерен остаться в стороне и бездействовать, когда его гостей убивают…

– Отнеси это Гамильтону-сахибу, – распорядился Уильям, вырывая страницу и отдавая одному из джаванов. – Пусть он найдет какого-нибудь слугу, который доставит записку эмиру.

– Никто не пойдет, сахиб, – сказал мужчина, качая головой. – Все знают, что из четверых мусульман, уходивших с письмами, ни один не вернулся и что индуса-посыльного разрубили на куски у всех на глазах. И все же…

Засунув записку за ремень, он по-пластунски дополз до лестницы и спустился вниз в поисках своего командира, которого нашел на первом этаже, где тот вел из окна огонь по группе мятежников, пытающихся перезарядить орудия. Уолли взял клочок бумаги, коротким кивком отпустил джавана и прочитал записку, с отстраненным любопытством спрашивая себя, почему Уильям считает нужным отсылать эмиру очередную просьбу о помощи, когда единственным осязаемым результатом всех предыдущих обращений явился уклончивый ответ, свидетельствующий о беспримерной слабости и лицемерии. В любом случае ни один из посыльных не вернулся, а следовательно, не исключалась вероятность, что их всех постигла та же участь, что и злополучного индуса, и Уолли не видел смысла отправлять еще одного человека на верную смерть. Но хотя вся ответственность за оборону резиденции теперь легла на его плечи, молодой мистер Дженкинс, будучи секретарем и политическим советником посланника, по-прежнему оставался представителем гражданской власти, а следовательно, коли такова воля Уильяма, записку надо отправить.

– Таймас, – позвал Уолли.

– Сахиб?

Совар, стрелявший из другого окна, опустил карабин и повернулся к командиру.

– Дженкинс-сахиб написал эмиру еще одну записку с просьбой о помощи, – сказал Уолли. – Как тебе кажется, ты сумеешь добраться до дворца?

– Могу попробовать, – ответил Таймас.

Положив карабин на пол, он подошел, взял листок бумаги, свернул в несколько раз и спрятал в складках одежды. Уолли улыбнулся и негромко проговорил:

– Шукрия, шахзада. Да хранит тебя Бог!

Таймас ухмыльнулся, отдал честь и вышел. Он быстро пересек узкую улочку и поднялся на крышу казарм, чтобы изучить обстановку, но уже через полминуты убедился, что с той стороны выбраться с территории миссии невозможно: повсюду теснились толпы мятежников, и там даже ящерица не проскочила бы. Ему оставалось только вернуться в резиденцию и попытаться найти какой-нибудь другой путь наружу. Дверь в задней стене давно забаррикадировали, а поскольку открыть ее означало бы впустить во двор поток вооруженных афганцев, Таймас в отчаянии поднялся на крышу дома посланника, где один из джаванов, по-прежнему занимавших там позиции, помог ему взобраться на стенку, загораживавшую крышу от домов, расположенных за резиденцией.

Он встал там во весь рост, хорошо видный противнику на крыше здания офицерской столовой и на улице, и, поглядев на тесную толпу орущих людей с искаженными ненавистью лицами, внезапно исполнился такого же презрения к этому сброду, какое раньше днем чувствовал Каваньяри. Ибо совар Таймас, служивший в Корпусе разведчиков, был принцем королевской династии – шахзадой – и афганцем. Он презрительно скривил губы, скользя взглядом по этим перекошенным лицам, а потом глубоко вздохнул и прыгнул вниз, в самую гущу толпы, прямо на головы и плечи, ослабившие падение.

Толпа, оправившись от потрясения, с яростным воем набросилась на него, но он принялся с боем пробивать себе дорогу, крича, что он принц и афганец и что несет письмо эмиру. Впрочем, это не спасло бы Таймаса, если бы там случайно не оказался один хороший знакомый, который кинулся к нему на помощь и умудрился, раздавая удары налево и направо, изрыгая проклятия и упрашивая, вырвать его из когтей толпы – избитого, окровавленного, но живого – и помог добраться до дворца. Но там Таймас преуспел не лучше всех прочих посыльных.

Рыдающий эмир укрывался за запертыми дверьми со своими женщинами. В конце концов он согласился увидеться с шахзадой Таймасом и прочитать доставленное послание, но при этом только сетовал на судьбу да повторял, что его кисмет несчастлива, что он ни в чем не виноват и не может сделать ничего, ровным счетом ничего.

Он приказал задержать шахзаду, и приказ выполнили. Но хотя кисмет эмира, несомненно, была несчастлива, кисмет Таймаса оказалась совсем иной. В комнате, куда его затолкали дворцовые стражники, лежал афганец, раненный в спину во время первой атаки территории британской миссии. Раненого предоставили самому себе, и он жестоко страдал от боли, но из-за царящей во дворце паники все о нем забыли. Таймас, за время службы в Корпусе разведчиков научившийся оказывать первую медицинскую помощь, извлек пулю ножом, промыл рану, сумел остановить кровотечение и наложил повязку, воспользовавшись для сей цели кушаком страдальца.

Благодарный пациент, оказавшийся человеком довольно влиятельным, отплатил за услугу, тайно выведя своего спасителя из дворца и организовав его побег из Кабула. В тот день судьба улыбнулась Таймасу дважды, ибо всего через пять минут после его прыжка с крыши дома посланника, когда он еще отчаянно пробивался через разъяренную толпу, гарнизон в резиденции, так же отчаянно сражавшийся с пожаром, занимавшимся у фундамента трехэтажного здания резиденции, бежал от пламени, мощно полыхнувшего в густых клубах дыма, – и через несколько секунд весь нижний этаж был охвачен огнем.

О спасении раненых нечего было и думать: пожар распространился слишком неожиданно и стремительно. Те, кто мог передвигаться самостоятельно, выскочили из огня и, покрытые ожогами, полузадохшиеся, полуослепшие, проковыляли через окутанный дымом двор, чтобы укрыться в доме посланника.

Афганцы на крыше горящего здания сразу поняли, что огонь в считаные минуты уничтожит ветхое строение из досок и штукатурки. Они спешно удрали оттуда по своим лестницам и мгновенно перевели внимание на противоположный дом. Перекинув другие лестницы на высокую парапетную стенку, с которой спрыгнул Таймас, они проползли по ним и соскочили на крышу, где полдюжины джаванов все еще держали оборону. Первые из мятежников погибли от пуль, падая вниз на улицу или на крышу, следующие за ними упорно продвигались вперед, а когда Уильям и джаваны стали перезаряжать оружие, они ринулись в атаку…

Надежды удержать крышу не было, даже если бы Уолли и все до единого оставшиеся в резиденции разведчики бросились наверх, чтобы попытаться остановить натиск врагов, которые прыгали с парапета, точно стая голодных мартышек на бахчу. Огромная численность противника делала подобную задачу невыполнимой и предрешала исход боя.

Гарнизон, сомкнув ряды и орудуя бесполезными винтовками и карабинами, как дубинками, отступил к лестнице и стал спускаться по ней, ступенька за ступенькой, пока наконец последний человек не захлопнул дверь на лестничной площадке и не задвинул засовы. Но эта дверь, как и все прочие в старом ветхом здании, не могла выстоять против решительного натиска, а времени, да и предметов, чтобы ее забаррикадировать, не было.

В самом доме грозил вот-вот вспыхнуть пожар. Если афганцы, пробивающие стены внизу, еще не успели поджечь здание, снопы искр и языки пламени, вырывающиеся из всех окон и дверей, сделают работу за них. И даже если этого не случится, удержать резиденцию все равно не удастся, ибо противник, воспользовавшись схваткой на крыше, под прикрытием дыма пробил очередную дыру в задней стене двора и, беспрепятственно расширив пролом, валил в него сплошным потоком.

Сквозь клубы едкого дыма Уолли мельком увидел кошмарную картину: афганцы расстреливали и рубили тулварами охваченных паникой слуг, спасшихся из горящего здания и укрывшихся за кучей багажа, наваленного у задней двери во двор. Среди них он заметил носильщика сэра Луи и своего собственного носильщика, толстого Пир Бакша, который отчаянно защищался, держа в одной руке нож, а в другой – сапожную колодку. Но Уолли ничем не мог помочь несчастным. Он отвернулся, чувствуя дурноту, стремительно подошел к ближайшему из двух окон, выходивших на казармы, рывком распахнул ставни и вскочил на подоконник.

– За мной! – проорал Уолли, взмахом руки призывая своих товарищей, и в следующий миг с силой оттолкнулся от подоконника ногами и, перелетев через узкую улочку в прыжке вперед и вниз, приземлился на крышу казарм.

Они не стали ждать дальнейших приглашений и без колебаний последовали за ним, один за другим перепрыгнув на крышу напротив: Дженкинс, Келли, джаваны, уцелевшие после схватки наверху, и полдюжины штатских, которые помогали бороться с огнем и прибежали с первого этажа.

Когда последний человек прыгнул и приземлился, крыша дома обрушилась с грохотом, подобным грохоту пушечного залпа. Ослепительный фонтан искр, яркий даже при свете солнца, высоко взметнулся над погребальным костром, в котором горело тело сэра Луи, а вместе с ним множество солдат и слуг, сопровождавших посланника в Кабул.

«Точно вождь викингов, отправляющийся в Валгаллу со своими воинами и прислугой», – подумал Уолли.

Он отвернулся и приказал своему маленькому отряду спуститься с крыши вниз. Сейчас, когда резиденция сдана и дом посланника захвачен, афганцы смогут вести прицельный огонь из окон, откуда минуту назад выпрыгнули он и остальные уцелевшие, причем под таким углом, что возможность укрыться за невысокой парапетной стенкой исключается. Но внизу старые двери казарм так же прочны, как наружные стены, а парусиновый навес над центральным двором хотя и не защищает от пуль, зато не позволяет врагу видеть, что там происходит.

– По идее, мы сможем продержаться здесь довольно долго, – задыхаясь, проговорил Уолли, окидывая взглядом массивные каменные опоры и кирпичные арки, за которыми находились прохладные комнатушки без окон. – Гореть здесь особо нечему. Если не считать дверей, разумеется. Не понимаю, почему мы раньше не перешли сюда.

– Потому что здесь мы не можем ни видеть противника, ни стрелять по нему, и вообще ни черта не можем, кроме как пытаться помешать этим дьяволам выломать двери, – раздраженно произнес Рози.

Недавно он работал как одержимый, перетаскивая раненых во двор резиденции, но в результате оставил всех там, бросившись на защиту дома посланника, и теперь испытывал такое чувство, будто бросил беспомощных людей погибать от рук афганцев или гореть заживо в здании.

– Да. Пожалуй, ты прав. Об этом я не подумал. Но по крайней мере, мы в состоянии помешать врагу прорваться сюда, и если они не подожгут двери…

– Или не пробьют снарядом дыру в стене, – сказал Рози, – или не…

Он пошатнулся, когда снова грохнули пушки и каменные столбы сотряслись от мощного удара и взрыва снарядов, которые попали в переднюю стену казарм, в стороне от сводчатого прохода, и погребли восточную лестницу под завалом битого кирпича.

Не требовалось быть профессиональным артиллеристом, чтобы понять, что второй залп произведен с гораздо более близкого расстояния, чем первый. Всем людям в казармах стало ясно, что после прекращения снайперского огня, который сипаи безостановочно вели из-за парапета на крыше, мятежники не теряли времени даром, быстро перезарядили и передвинули вперед орудия. А также что в следующий раз пушки выстрелят по входной арке практически в упор и снаряды разнесут в щепы обе двери, открывая врагу доступ в казармы.

Снова с небес посыпались осколки, и изнуренный доктор, который судорожно схватился за каменный столб, а потом бессильно сел и привалился к нему, увидел, как Уолтер Гамильтон и дафадар Хира Сингх бегут к внутренней двери сводчатого прохода и открывают створы. Он ошеломленно подумал, что оглушительный грохот взрыва, видимо, привел обоих к помрачению рассудка и они собираются выбежать наружу и атаковать толпу, пока пушки не перезаряжены. Но нет, они не притронулись к новой наружной двери, испещренной пулевыми отверстиями до состояния дуршлага. Они вернулись, коротко переговорили с хавилдаром Хасаном и ланс-наиком Джанки, потом Уолли резко кивнул и, вернувшись к Уильяму и Рози, отрывисто сказал:

– Так, нам необходимо добраться до орудий. Необходимо! Я не собираюсь их заклепывать. Я собираюсь захватить их. Если нам удастся притащить пушки сюда, мы сможем взорвать арсенал к чертовой матери – и вместе с ним уничтожить бо́льшую часть толпы, а заодно половину Бала-Хиссара. Нужно только послать один снаряд точно в цель – и хранящиеся там боеприпасы и порох взорвутся с такой страшной силой, что разрушатся все строения в радиусе нескольких сотен ярдов.

– Включая наши казармы, – с иронией заметил Уильям.

– Какое это имеет значение, черт возьми?! – раздраженно осведомился Уолли. – К тому же нам это не грозит: казармы расположены гораздо ниже и стены здесь слишком толстые. Да, я понимаю, идея кажется безумной, но попытаться стоит – сейчас любая попытка имеет смысл. Если мы сумеем захватить орудия, у нас появится шанс, иначе нам остается только молиться.

Уильям заморгал, и его молодое лицо под маской запекшейся крови и пыли побледнело. Он устало сказал:

– У нас ничего не получится, Уолли. Мы уже пытались – и безрезультатно.

– В прошлый раз у нас было недостаточно веревок. Кроме того, тогда пушки находились слишком далеко от казарм. Но сейчас расстояние сократилось, и я готов поспорить с тобой на что угодно: сию минуту орудия подтаскивают еще ближе. Эти ублюдки уверены, что взяли над нами верх и мы больше не в силах ничего сделать. Мой хавилдар говорит, что факир, подстрекавший толпу весь день, вопит, чтобы они выбили пушечным выстрелом дверь, получив таким образом возможность посылать снаряды прямо через внутренний двор казарм, и пробили заднюю стену, дабы их друзья в резиденции смогли напасть на нас с тыла. Вот почему я открыл внутреннюю дверь: если они вышибут наружную, у нас еще останется хоть какое-то прикрытие.

– Ты сумасшедший, – коротко сказал Рози. – Даже если мы захватим пушки, чем мы станем стрелять из них? Пулями?

– Снарядами, которые мы забрали с собой в прошлый раз, разумеется. Мы оставили их в одной из комнат – двенадцать штук, то есть по шесть на каждое орудие. Ты только представь, что можно сделать, располагая такими средствами!

Но Уильям остался при своем мнении.

– Я ничего не имею против того, чтобы пойти в атаку и снова захватить чертовы пушки, – сказал он. – Но если они окажутся у нас в руках, ради бога, давай просто заклепаем их и на том покончим с делом, не пытаясь притащить их сюда.

– Нет! – горячо возразил Уолли. – Если мы так поступим, нам всем конец, ведь у них есть другие орудия. К тому же у них полно боеприпасов, а у нас они иссякают. Как только у нас закончатся все патроны и афганцы поймут, что мы прекратили стрельбу, они бросятся в наступление всеми силами и захватят казармы за пять минут. Нет, нам остается одно: лишить противника источника боеприпасов, а сделать это можно, лишь взорвав арсенал – и убив по ходу дела как можно больше врагов. Говорю вам, нам позарез нужно захватить пушки! Хотя бы одну. Вторую мы заклепаем – я прикажу Тхакуру Сингху сделать это, пока все остальные тащат другую к казармам. У нас должно получиться. Да, я понимаю, план кажется безумным, но это всяко лучше, чем укрываться здесь, пока они не поймут, что у нас иссякли боеприпасы и надо только притащить несколько приставных лестниц, взобраться на крышу и атаковать нас сверху, как они сделали в резиденции. Ты так хочешь умереть?

Майор медицинской службы Келли испустил хриплый смешок и с трудом поднялся на ноги.

– Успокойся, мальчик, – сказал он. – Мы с тобой. Затея безумная, спору нет. Но кто знает, что из нее выйдет. А если мы не предпримем попытку, нам в любом случае конец. Ну так давай, говори, что нам делать – и когда.

Уолли не ошибался насчет орудий. Пока они разговаривали, мятежники подтаскивали пушки все ближе и ближе, и теперь обе они, заряженные и нацеленные в стену слева от арочного прохода, находились на расстоянии менее семидесяти ярдов от казарм.

И снова за грохотом двойного выстрела последовал дикий торжествующий вопль. А когда раскатистое эхо утихло и толпа с иссушенными жаждой глотками умолкла, сквозь громкое стаккато мушкетных выстрелов, глухой рев пламени, треск горящего дерева и хриплый вороний грай Аш услышал пронзительный голос факира, воодушевляющего мятежников, которые тащили орудия к арке в стене казарм.

Он не видел, как дверь казарм распахнулась. Но внезапно в его поле зрения появился Уолли – вместе с Уильямом, Рози и дюжиной разведчиков он бежал к пушкам под градом пуль.

Во второй раз за день они обратили орудийные расчеты в бегство, а потом восемь мужчин развернули одно орудие кругом, направив на толпу, и шестеро из них впряглись в веревки, двое навалились плечом на колеса и начали тащить, толкать его к казармам, тогда как остальные отгоняли противника саблями и револьверами, а один джаван бросился к другой пушке, чтобы ее заклепать. Но задача снова оказалась им не по силам.

Град пуль убил двоих, стоявших в упряжи, и совара, который пытался заклепать второе орудие, но, умирая, выронил «шпильку» в залитую кровью пыль под колесами. Еще четверо получили ранения, и Уолли крикнул остальным спасаться бегством, а сам вложил саблю в ножны и торопливо перезарядил револьвер. Уильям и Рози последовали его примеру, и, пока другие сбрасывали веревки и бежали к казармам, забрав с собой раненых, три англичанина прикрывали их отход, пятясь к зданию и безостановочно стреляя, причем столь метко, что афганцы дрогнули и остановились, позволив маленькому отряду благополучно добраться до сводчатого прохода и укрыться там.

В последний момент Уолли обернулся и, устремив взгляд на окно Аша, вскинул руку в римском воинском приветствии. Но прощальный жест остался без ответа. Аша там уже не было. Охваченный отчаянием при виде пушек, он, наверное, в сотый раз за день напряг ум, пытаясь найти способ выбраться из ловушки, и внезапно вспомнил одну вещь. Одну вещь, обдумать которую не догадался прежде: план нижнего этажа…

Он знал, какая комната находится непосредственно под ним, но напрочь забыл о помещениях, расположенных по обе стороны от нее, а когда вспомнил, сообразил: под библиотекой мунши находится пустующая каморка, где раньше была дверь на балкон. Сам балкон давно обвалился, и дверь впоследствии забили досками, но доски, вероятно, давно прогнили, и, если он проделает дыру в полу библиотеки и проберется вниз, ему не составит труда их выломать. После чего останется только воспользоваться веревкой, изготовленной из разорванного на полосы покрывала, и спуститься с высоты двадцати футов.

Любой афганец, увидевший, как он спускается из окна, примет его за союзника, одержимого желанием поскорее вступить в схватку с врагом. Единственная опасность состоит в том, что один из джаванов на крыше казарм тоже может заметить его и, придя к аналогичному мнению, застрелит, прежде чем он достигнет земли и укроется за низкой глинобитной стеной, отделяющей высокие дома от территории миссии. Но рискнуть, так или иначе, придется, и Аш выбросил из головы все тревожные мысли на сей счет и уже через несколько секунд лихорадочно выламывал доски из пола в библиотеке мунши.

Уильям, увидев прощальный жест Уолли и придя к неверному заключению, схватил товарища за руку и, задыхаясь, проговорил:

– Ты кому там махал? Кто-нибудь пытается подать нам сигнал? Что, эмир… они все-таки…

– Нет, – выдохнул Уолли, наваливаясь на дверь, чтобы помочь ее закрыть. – Там… просто… Аш…

Уильям тупо уставился на него: имя ничего ему не говорило, и надежда, вспыхнувшая было в душе, снова погасла. Он отвернулся и бессильно опустился на землю, но Амброуз Келли, занимавшийся раненым сипаем, поднял глаза и резко спросил:

– Аш? Ты ведь не… ты имеешь в виду Пелам-Мартина?

– Да, – пропыхтел Уолли, задвигая засовы на наружной двери. – Он там… в одном из тех… домов.

– В одном из… Во имя всего святого! Тогда почему он ничего не делает для нас?

– Если бы он мог что-нибудь сделать, то сделал бы. Видит бог, он достаточно часто предупреждал нас, но никто его не слушал – даже шеф. Отведи этого парня в одно из помещений, Рози. Мы находимся слишком близко к двери, а они сейчас снова пальнут из пушек. Отходите назад, все вы.

Едва дверь закрылась, толпа ринулась вперед, чтобы снова завладеть орудиями, развернуть их и подтащить еще ближе к входной арке, а афганцы, занимавшие позиции на крышах домов, открыли ураганный огонь по прочным глухим стенам казарм, пустой крыше и изрешеченному пулями парусиновому навесу.

В казарменном дворе было темно: солнце уже скрылось за вершиной Шир-Дарвазы, и всю территорию миссии накрывала тень. Но по мере угасания дня бушевавший в резиденции огонь становился все ярче, и, когда пушки снова выстрелили, дульное пламя, прежде бледное при солнечном свете, полыхнуло ослепительной вспышкой, резанувшей глаза и за долю секунды предупредившей об оглушительном грохоте, который последовал за ней.

На сей раз они не пытались выстрелить из двух орудий одновременно. Первым снарядом мятежники собирались вышибить обе двери в арочном проходе и решили, что преуспели в своем намерении, так как не знали, что вторая дверь оставалась открытой. Они увидели, как наружная дверь разлетается в щепки, а когда дым рассеялся, увидели в проеме длинный внутренний двор и заднюю стену.

С дикими торжествующими воплями они пальнули из второй пушки. Снаряд пролетел через весь двор и пробил в задней стене дыру, открывавшую доступ в казармы с узкой улочки. За проломом находился двор резиденции, полный их победоносных собратьев, которым оставалось только пересечь улицу и напасть на неверных с тыла, пока их ликующие союзники атакуют со стороны главного входа. План был блестящим, но имел два серьезных изъяна, один из которых стал очевиден сразу: внутренняя, гораздо более прочная дверь не пострадала от снаряда и с грохотом захлопнулась на глазах у мятежников.

Второй и более существенный изъян, о котором знал осажденный гарнизон, но еще не догадывались мятежники, заключался в том, что, устроив пожар в резиденции, афганцы лишились возможности закрепиться там. Вместо того чтобы сосредоточить в тылу противника крупные силы, они захватили все добро, какое смогли, и спешно отступили подальше от ревущего пламени. Таким образом, вероятность нападения с той стороны представлялась минимальной, и Уолли мог скинуть ее со счетов и бросить все силы на один фронт, поскольку теперь из резиденции снайперский огонь вестись не будет, а густой дым от горящих зданий усложнит задачу многим стрелкам на крышах ближайших домов.

Поэтому, как только разведчики отошли обратно в казармы и закрыли хлипкую наружную дверь, Уолли первым делом приказал четырем своим людям подняться по лестнице в дальнем конце и затаиться там до пушечных выстрелов, а потом под прикрытием дыма броситься вперед и занять прежние позиции за парапетом над аркой, откуда они откроют огонь по орудийным расчетам, не давая перезарядить пушки.

Все остальные рассыпались налево и направо. Никто не питал иллюзий относительно дальнейших событий, которые последовали в самом скором времени. Наружная дверь разлетелась в щепки, и уничтоживший ее снаряд повредил один из каменных столбов; сверху дождем посыпались кирпичи, но, по счастью, никого не задели.

Они напряженно ждали следующего выстрела и, как только он грянул, бросились вперед, чтобы закрыть и заложить засовами внутреннюю дверь, а четыре джавана, сидевшие на корточках на верхних ступеньках лестницы, вскочили на ноги и под прикрытием густого дыма побежали по крыше, чтобы укрыться за парапетом и открыть огонь по торжествующей толпе.

Для людей неопытных заряжать крупные орудия и стрелять из них – дело сложное, а мятежники не были артиллеристами. После выстрела пушечный ствол необходимо прочистить банником, потом надо туго забить в него снаряд, затравить порохом скважину и поднести к ней запал или спичку. Все это требует времени и при стрельбе с близкого расстояния порой бывает делом чрезвычайно трудным и опасным.

Будь в стенах казарм бойницы, обеспечивающие защиту и достаточно широкий сектор обстрела, гарнизону было бы нетрудно помешать мятежникам перезарядить орудия. Но поскольку вести огонь они могли лишь из-за парапета на крыше, пушки оставались козырными картами, которые не побьешь, и Уолли знал это.

Он знал также, что рано или поздно у четырех джаванов на крыше выйдут все патроны и что у всех остальных патронов тоже осталось мало. Когда боеприпасы закончатся, мятежники беспрепятственно зарядят орудия и вышибут дверь.

Исход боя был предрешен, и сейчас Уолли осознал, что в глубине души он давно понял это и во всех своих действиях безотчетно руководствовался этим пониманием.

Если им суждено умереть, по крайней мере они умрут такой смертью, которая сделает честь разведчикам и традициям, ими хранимым. Они погибнут в сражении, приумножив славу корпуса и став легендой и вдохновляющим примером для будущих поколений разведчиков. Это единственное, что они могут сделать.

Уолли знал, что времени осталось мало и оно стремительно иссякает, но несколько секунд он стоял молча, глядя перед собой невидящим взглядом и думая о самых разных вещах… О родном Инистиоге, о родителях и братьях; об Аше и Уиграме, обо всех отличных парнях, служивших в корпусе… Он прожил хорошую жизнь, замечательную жизнь. Даже сейчас он не обменял бы ее ни на какую другую.

Перед его мысленным взором вереницей проносились дурацкие воспоминания, удивительно четкие и яркие. Он с братьями охотится за птичьими гнездами на общинной земле Уимблдон. Бал в военной академии. Долгое морское путешествие в Бомбей и берег Индии, показавшийся на горизонте. Счастливые дни в бунгало в Равалпинди, а позже в Мардане, и беспечное время отпусков, которые они с Ашем проводили вместе… Работа и развлечения, разговоры, смех и шутки. Прелестные девушки, в которых он влюблялся, – веселые и серьезные, скромные и кокетливые… Все их лица слились в одно – лицо Анджали, и Уолли улыбнулся и подумал: какое счастье, что он познакомился с ней.

Теперь он точно никогда не женится, и, возможно, это и неплохо: вряд ли он нашел бы женщину, соответствующую идеалу, воплощенному в Анджали. Он будет избавлен от печали, какую неминуемо испытал бы, обнаружив, что любовь недолговечна и что время, уничтожающее красоту, молодость и силу, разрушает и многие гораздо более важные вещи. Он никогда не узнает разочарования, горечи неудач и не доживет до того времени, чтобы увидеть низвержение своих кумиров, у которых окажутся глиняные ноги…

Он подошел к концу своего пути, но ни о чем не сожалел, даже о расставании с той воображаемой личностью, фельдмаршалом лордом Гамильтоном Инистиогским, – ибо разве он не получил самую вожделенную из всех наград, «Крест Виктории»? Одной такой славы достаточно, чтобы восполнить все остальное; и к тому же разведчики будут помнить его. Может статься, когда-нибудь, если он оставит свое имя незапятнанным, его сабля будет висеть на стене в офицерской столовой Мардана и молодые офицеры корпуса, ныне еще не рожденные, будут дотрагиваться до нее и слушать историю давно минувших дней. Историю, как однажды семьдесят семь разведчиков под командованием некоего лейтенанта Гамильтона, кавалера ордена «Крест Виктории», были осаждены в британской резиденции в Кабуле и отражали натиск превосходящих сил противника почти весь день – и погибли все до единого…

– Stat sua cuiqie dies, breve tempus / Omnibus est vitae; sed famam extendere factis / Hoc virtutis opus, – тихо пробормотал Уолли.

Не самое подходящее время, чтобы вспоминать латинскую цитату из «Энеиды», и Аш повеселился бы от души, когда бы знал. Но слова подходят к случаю: «Каждому свой положен предел. Безвозвратно и кратко время жизни людской. Но умножить деяньями славу – в этом доблести долг».

Сегодня его долг состоит в том, чтобы умножить славу разведчиков, и Аш поймет это. Приятно знать, что Аш где-то поблизости, что он все увидит и одобрит – и поймет, что Уолли сделал все возможное, и мысленно будет с ним. О лучшем друге он и мечтать не мог, и он знает: Аш не виноват, что помощь не пришла. Если бы он мог…

Молодой человек через силу собрался с мыслями и окинул взглядом горстку израненных, окровавленных, покрытых копотью, оборванных мужчин, уцелевших из семидесяти семи человек, которых он мог собрать на перекличку сегодня утром. Он понятия не имел, сколько времени молча простоял здесь, думая о других вещах, или который сейчас час, – теперь, когда солнце скрылось, в казармах сгустились тени. Дневной свет угасал, и нельзя было терять ни минуты.

Лейтенант Уолтер Гамильтон, кавалер ордена «Крест Виктории», расправил плечи, глубоко вздохнул и обратился к своим людям на хиндустани – языке общения корпуса, в котором служили сикхи, индусы, пенджабцы, а также говорящие на пушту патаны.

Они сражались, как герои, сказал он, и не посрамили чести разведчиков. Никто не сумел бы сделать больше. Теперь им осталось только умереть равно доблестно, сражаясь с врагом. Иначе их перебьют, точно крыс в ловушке. Другого выбора нет, и он считает излишним спрашивать, что они выберут. Посему он предлагает предпринять последнюю попытку захватить орудие. На сей раз они все в него впрягутся, а он один будет прикрывать их отход.

– Мы бросимся в атаку на пушку слева, – сказал Уолли. – А когда мы до нее доберемся, вы даже взгляда не кинете в сторону, мигом впряжетесь в веревки, навалитесь плечом на колеса и дотащите ее до казарм. Не останавливайтесь ни в коем случае – вы поняли? Не оглядывайтесь назад, а я сделаю все возможное, чтобы прикрыть вас. Если вы притащите орудие сюда, стреляйте по арсеналу. Если же нет, то, независимо от того, погибну я или сколько погибнет вас, помните: честь разведчиков по-прежнему остается в руках у уцелевших. Не отдавайте ее легко. Говорят, великий воин, много веков назад захвативший эту страну и покоривший половину мира, – всем известный Сикандар Дулхан (Александр Великий) однажды сказал: «Великое счастье прожить жизнь доблестно и умереть, покрыв свое имя вечной славой». Вы все жили доблестно, а сегодняшние ваши деяния покроют вас вечной славой, ибо память о вашем подвиге будет жить, пока жива память о разведчиках. Дети ваших детей будут рассказывать своим внукам эту историю и гордиться тем, что вы сделали. Бейтесь до последнего, братья, бейтесь до последнего! Победа будет за разведчиками!

Боевой клич был встречен громкими возгласами, гулкое эхо которых раскатилось под арками и запрыгало по погруженным в тень галереям казарм, и под конец показалось, будто все разведчики, погибшие сегодня, кричат в унисон с немногими оставшимися в живых. А когда эхо стихло, Уильям проорал:

– Да здравствует Шотландия! Политический департамент победит!

И все рассмеялись и подняли с земли сабли и веревки.

Амброуз Келли с трудом поднялся на ноги и устало потянулся. Он был самым старшим по возрасту в группе и, как Гобинд, видел свое призвание в том, чтобы спасать жизнь, а не отнимать ее у людей. Но сейчас он зарядил и проверил свой револьвер, прицепил к поясу саблю, с которой не умел обращаться, и сказал:

– Ну ладно, признаться, я буду даже рад покончить со всем этим. Сегодня был трудный день, и я устал как собака – и, как сказал какой-то поэт, «нет для мужчины смерти лучше, чем пасть в бою неравном». Хаким победит!

Разведчики снова рассмеялись, и у Уолли наполнилось гордостью сердце и к горлу подкатил ком. Он широко улыбнулся своим товарищам с восхищением и любовью, какие не выразить словами. Да, жизнь стоило прожить хотя бы ради возможности служить и воевать плечом к плечу с такими вот мужчинами. Для него большая честь командовать ими, великая честь, и еще более великая честь – погибнуть с ними. Они – соль земли. Они – разведчики. У него перехватило горло, и он снова почувствовал тугой ком, но глаза его ярко блестели, когда он взял свою саблю и, с трудом сглотнув, сказал почти весело:

– Ну что, мы готовы? Отлично. Тогда открывайте дверь…

Сипай бросился вперед и поднял тяжелый железный засов, а двое других распахнули толстые деревянные створки. И с воплем «Победа будет за разведчиками!» маленький отряд пронесся через сводчатый проход и устремился к пушке слева, причем Уолли бежал на целых шесть шагов впереди.

Их появление оказало на толпу странное действие. После последней неудачной вылазки все до единого афганцы решили, что иностранцы сделали все возможное и больше уже ничего не предпримут. Однако вот они, снова несутся на них, все такие же свирепые и неукротимые. Просто уму непостижимо, просто жуть… Несколько мгновений оцепеневшая толпа смотрела на горстку оборванных чумазых мужчин с чувством, похожим на суеверный ужас, но секунду спустя бросилась врассыпную, точно гонимые ветром сухие листья, под бешеным натиском Уолли, который яростно орудовал саблей и стрелял из револьвера.

В следующий миг одинокий афганец без тюрбана, в белой от штукатурки и кирпичной пыли одежде подбежал слева и встал плечом к плечу с ним, и два совара, узнавшие его, завопили:

– Пелам Дулхан! Пелам-сахиб-бахадур!

Уолли расслышал приветственный крик сквозь шум битвы и, бросив быстрый взгляд в сторону, увидел рядом Аша с ножом в одной руке и тулваром, выхваченным у мертвого гератца, в другой. Он торжествующе рассмеялся и прокричал:

– Аш! Я знал, что ты придешь! Ну, теперь мы им покажем!

Аш рассмеялся в ответ, опьяненный азартом боя и безмерно счастливый возможностью действовать быстро, решительно, беспощадно после всех разочарований мучительно долгого, измотавшего нервы дня, когда он беспомощно наблюдал, как товарищи умирают один за другим, но не мог даже пальцем пошевелить, чтобы помочь им. Его дикое возбуждение передалось Уолли, который, внезапно впав в экстатическое состояние, сражался, словно вдохновленный свыше.

Афганцы – люди рослые, но этот мальчик, казалось, возвышался над ними, орудуя саблей, как истинный мастер – или один из паладинов Карла Великого. И, сражаясь, он пел. Это был, как обычно, гимн – тот самый, который пел сам Аш, несясь галопом на Дагобазе по Бхитхорской равнине утром в день похорон раджи. Но сейчас у Аша екнуло сердце, ибо Уолли пел куплет, которого не исполнял никогда прежде, и, прислушиваясь к словам, он понял, что мальчик не питает никаких ложных надежд: он знает, что это его последний бой, и выбрал куплет сознательно – он прощается. Хотя Уолли никогда не стремился к покою и мирной жизни, сейчас он пел о них – громко и радостно, так что слова явственно слышались сквозь шум битвы.

– «Уже закат пылает золотой, – пел Уолли, размахивая смертоносной саблей. – Солдаты веры, скоро вам покой и вечный мир дарует рай святой! Ал-ли-лу…»

– Берегись, Уолли! – выкрикнул Аш и, отразив очередной удар клинка, прыгнул назад, чтобы атаковать вооруженного длинным ножом афганца, незаметно подобравшегося к ним сзади.

Но даже если Уолли услышал, предупреждение прозвучало слишком поздно. Нож по самую рукоятку вошел ему между лопаток за мгновение до того, как тулвар Аша перерубил нападавшему шею. Уолли пошатнулся и, выстрелив последним патроном, швырнул бесполезный револьвер в бородатое лицо. Мужчина отпрянул назад, споткнулся и упал, а Уолли переложил саблю в левую руку, но она слабела и не слушалась. Острие сабли опустилось и уперлось в землю, а когда он стал падать вперед, лезвие сломалось.

В следующий миг приклад джезайла со страшной силой обрушился на голову Аша, и за долю секунды до того, как тьма поглотила сознание, в голове у него полыхнула яркая вспышка. А потом замелькали тулвары, поднялись густые клубы пыли – и толпа сомкнулась вокруг.

В нескольких шагах позади них лежал на земле Уильям, у него был раскроен саблей череп и перерублена ниже локтя правая рука. Рози тоже погиб, его тело валялось всего в ярде от входа в казармы, где он рухнул, пораженный мушкетной пулей в висок, когда выбегал вслед за Уолли.

Из остальных разведчиков двое, как и майор медицинской службы Келли, погибли, не успев добежать до пушки, и еще трое получили ранения. Но оставшиеся в живых в точности выполнили приказ своего командира: они не смотрели по сторонам и не пытались вступить в бой, но впряглись в орудие и предприняли отчаянную попытку дотащить его до казарм. Однако, пока они задыхались, напрягали силы и продвигались вперед дюйм за дюймом, еще несколько из них пали от пуль, и теперь, когда землю вокруг усеивали мертвые тела, оружие, стреляные гильзы, а пропитанная кровью пыль стала липкой и вязкой, задача оказалась непосильной для них. Уцелевшие поняли, что не в состоянии тащить пушку дальше, и в конечном счете бросили ее и побежали обратно в казармы, спотыкаясь, задыхаясь, еле живые от усталости.

Они закрыли и заложили засовом огромную дверь за собой, и мгновение спустя толпа испустила торжествующий вопль, узнав, что все трое фаранги мертвы.

Сотни афганцев хлынули к казармам, ведомые факиром, который покинул свое укрытие за конюшнями и вприпрыжку бежал впереди, размахивая знаменем, а толпы на крышах, поняв, что произошло, прекратили пальбу и принялись плясать, орать и потрясать мушкетами. Но три оставшихся в живых джавана из четырех, посланных Уолли на крышу казарм, продолжали стрелять – хладнокровно и неспешно, ибо у них кончались патроны.

Толпа совсем забыла о них. Но вспомнила, когда трое в ней упали замертво, а еще двое были ранены теми же самыми тяжелыми свинцовыми пулями, что убили людей в первых рядах. Афганцы остановились, винтовки выстрелили снова, и еще трое погибли, потому что разведчики вели огонь по тесной толпе, находящейся на расстоянии менее пятидесяти ярдов, и не могли промахнуться. Вскоре одна из пуль попала прямо в лицо факиру – взмахнув руками, он упал и был растоптан своими последователями, которые бежали за ним и на сей раз не смогли остановиться.

68

Аш остался в живых по двум причинам. Во-первых, он был в афганском костюме и сжимал в руке тулвар; во-вторых, только люди в первых рядах толпы знали, что человек, с виду похожий на кабульца, какое-то время сражался плечом к плечу с ангрези-офицером. Когда толпа ринулась добивать смертельно раненного сахиба, бесчувственное тело Аша отпихнули ногами в сторону, и к тому времени, когда пыль улеглась, он лежал уже не там, где упал, а поодаль, и не среди убитых разведчиков, а среди трупов врагов, с неузнаваемым под кроваво-пыльной маской лицом и в одежде, алой от крови зарубленного гератца, упавшего прямо на него.

Удар по голове был скользящим – достаточно сильным, чтобы Аш потерял сознание, но не настолько сильным, чтобы он оставался в беспамятстве долго. Однако, очнувшись, Аш обнаружил, что на нем лежит не одно мертвое тело, а два – второе принадлежало дородному афганцу, меньше минуты назад убитому выстрелом в голову одним из джаванов на крыше казарм и рухнувшему ему на ноги.

Два тяжелых безжизненных тела крепко придавливали его к земле, и после безуспешной попытки пошевелиться Аш несколько минут лежал неподвижно, с затуманенным сознанием, ничего не соображая и понятия не имея, где он находится и что с ним случилось. Он смутно помнил, как протискивался через какую-то дыру… дыру в стене. И больше не помнил ничего… Когда сознание начало постепенно проясняться, он вспомнил Уолли и снова попробовал пошевелиться, но тщетно.

Голова у него раскалывалась от боли, все тело мучительно ныло, словно один огромный синяк, и размякло, словно долго пролежавшая в воде бумага. Но мало-помалу способность соображать вернулась к нему, и Аш понял, что не получил никаких телесных повреждений, если не считать удара по голове и побоев от рук или, скорее, от ног толпы. Выходит, ничто не мешает ему выбраться из-под трупов, придавливающих его к земле, и продолжить бой, как только он соберется с силами и избавится от этого ужасного головокружения – ведь подняться на ноги для того лишь, чтобы бродить, шатаясь как пьяный, – значит призвать мгновенную смерть и никому ничем не помочь.

Рев толпы и безостановочный треск выстрелов свидетельствовали, что битва продолжается. Лицо у Аша опухло и отекло, а веки слиплись от вязкого месива из крови и пыли, которое он не мог стереть, по-прежнему не находя в себе сил высвободить придавленные к земле руки, но все же он сумел совершить колоссальное усилие и открыть глаза.

Поначалу Аш не мог сфокусировать взгляд, но через минуту-другую зрение начало проясняться, и он увидел, что лежит в нескольких шагах от сплоченной толпы, остановленной решительным огнем трех сипаев, занимающих позиции над входом в казармы. Но они стреляли все реже и реже, и Аш смутно осознал, что у них, видимо, кончаются патроны, а потом перевел блуждающий взгляд в сторону и заметил, что мятежники, собравшиеся у брошенных пушек, о чем-то совещаются.

Пока он смотрел, один из них – солдат Ардальского полка, судя по одежде, – вскарабкался на орудие и, выпрямившись во весь рост, принялся размахивать мушкетом с привязанным к стволу лоскутом белой ткани и кричать: «Пожалуйста! Пожалуйста… Хватит! Прекратите!»

Треск мушкетных выстрелов стих, и сипаи за парапетной стенкой тоже прекратили огонь. В наступившей тишине мужчина слез с пушки, выступил на открытое пространство перед казармами и крикнул осажденному гарнизону, что хочет поговорить с главными.

Последовала короткая пауза – сипаи совещались между собой, а потом один из них отложил винтовку, встал, подошел к внутреннему краю крыши и громко позвал людей, находившихся внизу.

Через несколько минут еще три разведчика поднялись наверх, и все вместе они двинулись вперед и стали во весь рост за парапетом над аркой, невооруженные.

– Мы здесь, – сказал джаван, которого выбрали выступать от лица группы, поскольку он был патаном и мог свободно говорить с афганцами на их языке. – Что ты хочешь сказать нам? Говори.

Аш услышал, как человек, стоявший примерно в ярде от него, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и прошептал с благоговейным ужасом:

– Всего-то? Не может быть, чтобы их осталось всего шестеро! Наверное, там есть и другие.

«Шестеро…» – тупо подумал Аш. Но слово не имело для него никакого значения.

– Все ваши сахибы мертвы, – прокричал мятежник с флагом, – а против вас, оставшихся в живых, мы ничего не имеем! Какой смысл продолжать сражаться? Если вы сложите оружие, мы позволим вам вернуться домой. Вы бились достойно. Сдайтесь сейчас – и уходите с миром.

Один из разведчиков рассмеялся, и угрюмые закопченные лица его товарищей несколько смягчились, когда они рассмеялись вместе с ним, громко и презрительно, а афганцы нахмурились, заскрежетали зубами и начали поигрывать мушкетами.

Джаван, выступавший от лица группы, уже много часов не пил, и во рту у него пересохло. Но он набрал слюны и сплюнул за парапет, а потом, возвысив голос, громко спросил:

– Что вы за люди такие, что предлагаете нам запятнать свое доброе имя и покрыть позором своих мертвых товарищей? Или мы поганые псы, чтобы предать тех, чей хлеб ели? Наш сахиб приказал нам сражаться до последнего. Мы так и сделаем. Вы получили ответ, псы!

Он снова сплюнул, круто развернулся и двинулся прочь, остальные последовали за ним. Под яростное завывание толпы шестеро мужчин прошли по крыше к дальней лестнице и спустились во внутренний двор казарм. Здесь они задержались для того лишь, чтобы выстроиться в ряд плечом к плечу: мусульмане, сикхи и индус – совары и сипаи Королевского корпуса разведчиков. Они подняли засов, распахнули створы двери и, обнажив сабли, вышли из-под арки навстречу смерти – твердой, четкой поступью, словно маршировали на параде.

Афганец, говоривший с ними, коротко вздохнул и проговорил словно через силу:

– Вах-иллах! Это настоящие мужчины!

«Это разведчики», – подумал Аш, захлестнутый жаркой волной гордости, и отчаянно напряг силы, чтобы выбраться из-под трупов, подняться на ноги и присоединиться к товарищам. Но в следующий момент сзади хлынула толпа, и он, полузадохшийся, беспомощно корчился среди удушливых клубов пыли и великого множества обутых в чапли ног, которые наступали на него, спотыкались об него и пинками отталкивали в сторону, словно тюк соломы. Он смутно слышал звон стали, хриплые вопли мужчин и очень ясно – чистый звучный голос, прокричавший: «Победа будет за разведчиками!» Потом обутая нога ударила Аша в висок, и он снова провалился в темноту.

На сей раз он очнулся не так скоро, а когда наконец медленно выплыл из темноты, то обнаружил, что стрельба прекратилась, хотя со стороны резиденции по-прежнему раздаются крики, и перед казармами никого не осталось, если не считать мертвых.

Тем не менее Аш не попытался пошевелиться. Он лежал на месте, ощущая только боль и страшную слабость, и лишь спустя много минут почувствовал необходимость думать и действовать. Мозг казался таким же безжизненным и оцепенелым, как мышцы, и попытка хотя бы просто думать, не говоря уже о том, чтобы думать ясно, представлялась непосильной. Однако он понимал, что должен заставить свой мозг работать, и вскоре шестеренки ума снова сцепились и завращались, и память вернулась к нему, а вместе с ней древний инстинкт самосохранения.

Во время последней бойни лежавшие на нем трупы были сдвинуты с места, и Аш, осторожно попробовав пошевелиться, обнаружил, что все еще в состоянии двигаться, пусть и еле-еле. Подняться на ноги у него не хватило сил, но он мог ползти – и пополз, медленно и неуверенно, точно полураздавленный жук, с трудом пробираясь на четвереньках между распростертыми на земле телами и машинально направляясь к ближайшему укрытию, которым оказалась конюшня.

Такая мысль пришла в голову и многим другим, ибо в конюшне было полно мертвых и раненых афганцев: жителей города и Бала-Хиссара, а также солдат Ардальского и Гератского полков – все лежали вповалку на вонючей соломе. Аш, страдающий от легкого сотрясения мозга, бесчисленных синяков и страшной эмоциональной и физической усталости, рухнул среди них и проспал почти час, по истечении которого чья-то рука схватила его за покрытое синяками плечо и грубо тряхнула.

Пронзившая плечо боль подействовала на него, как ведро ледяной воды, выплеснутое в лицо, и он мигом очнулся от тяжелого забытья и услышал голос, сказавший:

– Клянусь Аллахом, здесь еще двое живых. Веселей, приятель, ты еще не умер и скоро сможешь разговеться…

Аш с трудом открыл глаза и уставился на склонившегося над ним дородного афганца, чье лицо показалось ему смутно знакомым.

– Я служу у первого секретаря первого министра, – любезно подсказал незнакомец, – а ты, кажется, Саид Акбар, писец мунши Наим-шаха: я видел тебя в его конторе. Давай вставай, час уже поздний. Держись за руку…

Безымянный самаритянин помог Ашу подняться на ноги, вывел за территорию миссии и двинулся вместе с ним к воротам Шах-Шахи, болтая без умолку.

Небо впереди постепенно меркло, и далекие снега розовели в лучах заката, но даже здесь, в задымленных узких улочках между домами, шум толпы все еще ясно слышался. Аш остановился и сбивчиво проговорил:

– Мне надо вернуться назад… Спасибо за помощь, но… но мне надо вернуться. Я не могу оставить…

– Слишком поздно, друг мой, – тихо произнес мужчина. – Все твои друзья погибли. Толпа занята грабежом и разрушением зданий и слишком увлечена своим гнусным делом, чтобы беспокоиться о других вещах, так что мы благополучно выберемся отсюда, коли поторопимся.

– Кто ты такой? – хриплым шепотом спросил Аш, противясь движению руки, подталкивающей его в спину. – Кто ты такой?

– Меня здесь знают под именем Собхат-хана, но это не настоящее мое имя. Как и ты, я слуга сиркара, который собирает информацию для сахиб-логов. – Аш открыл рот, собираясь опровергнуть обвинение, и снова закрыл, не произнеся ни слова, а мужчина ухмыльнулся и сказал: – Нет, я бы тебе не поверил. Час назад я разговаривал с сирдар-бахадуром Накшбанд-ханом в доме Вали Мухаммеда. Именно он дал мне ключ и попросил отомкнуть твою дверь, как только сражение закончится, что я и сделал – и обнаружил, что в комнате никого нет, а в стене проделана большая дыра, в которую может протиснуться человек. Я пролез в нее и увидел пролом в полу, а заглянув в него, увидел, каким образом ты выбрался из здания. Я быстро спустился вниз, чтобы отыскать тебя среди мертвых, но, по счастью, нашел живым. Теперь давай уберемся отсюда, покуда есть такая возможность. Как только солнце зайдет, мародеры вспомнят о своих пустых брюхах и поспешат домой, чтобы разговеться. Слышишь?..

Он наклонил голову к плечу, прислушиваясь к отдаленным крикам и смеху, которыми сопровождалась работа по разрушению зданий на территории миссии, и презрительно сказал, увлекая Аша за собой:

– Эти дураки думают, что, убив четырех ангрези, они очистили свою страну от иностранцев. Но едва лишь новости о сегодняшних событиях достигнут Индии, англичане придут в Кабул, и это сулит беду афганцам и их эмиру. Да и самим англичанам тоже – в этом сомневаться не приходится!

– Почему? – без всякого интереса спросил Аш, послушно следуя за мужчиной шаткой поступью и с облегчением сознавая, что силы возвращаются к нему и туман в голове с каждым шагом рассеивается.

– Потому что они низложат эмира, – ответил шпион Собхат, – и вряд ли возведут на трон его сына. Афганистан не такая страна, чтобы ею управлял ребенок. Значит, остаются братья эмира, у которых нет сторонников и ни один из которых не продержится у власти долго, коли взойдет на престол по воле англичан, да кузен Абдур Рахман, который – хотя он смелый человек и хороший воин – не пользуется доверием афганцев, так как прибегнул к покровительству рус-логов. Посему я с уверенностью предсказываю: пять лет от силы Абдур Рахман будет эмиром Афганистана, а потом этой страной, с которой англичане дважды развязывали войну, опасаясь, по их словам, что ее захватят рус-логи и возникнет угроза британской власти в Индии, – этой страной станет править человек, всем обязанный тем же самым рус-логам и… Ага, я так и думал: часовые покинули пост, чтобы принять участие в грабеже, и нас никто не остановит. – Он торопливо провел Аша через неохраняемые ворота и свернул на пыльную дорогу, что тянулась вдоль стен крепости в сторону дома Накшбанд-хана. – Таким образом, – продолжал шпион, – эта война и кровопролитие окажутся напрасными, ибо у моих соотечественников хорошая память, и ни Абдур Рахман, ни его наследники, ни его подданные, участвовавшие в двух войнах и в бесчисленных пограничных боях с англичанами, не забудут обо всем этом. В дальнейшем они по-прежнему будут считать англичан своими врагами – противником, потерпевшим от них поражение. А рус-логов, с которыми они не воевали и которых не побеждали, они будут считать своими друзьями и союзниками. Я говорил это Каваньяри-сахибу, когда предупреждал, что сейчас не время присылать британскую миссию в Кабул, но он мне не поверил.

– Да, – медленно произнес Аш, – я тоже предупреждал…

– Ха! Так, значит, ты тоже работал на Каваньяри-сахиба? Я так и думал. Он был великим сирдаром и свободно говорил на всех местных наречиях. Но при всей своей хитрости и обширных познаниях он не понимал ни истинных чувств, ни истинных мыслей афганцев, иначе не стал бы так упорно стремиться сюда. Что ж, теперь он мертв, как и все, кого он привез сюда с собой. Это была страшная бойня, и скоро прольется еще больше крови… гораздо больше. Это был черный день для Кабула, ужасный день. Не задерживайся здесь долго, друг мой. Людям вроде нас с тобой оставаться здесь небезопасно. Дойдешь отсюда до дому один? Хорошо. Тогда я с тобой распрощаюсь, у меня еще много дел. Нет-нет, не благодари меня.

Он повернулся и широким шагом двинулся в сторону реки, а Аш пошел дальше один и добрался до дома Накшбанд-хана без происшествий.

Сирдар вернулся получасом раньше: как только прекратилась стрельба, Вали Мухаммед тайно вывел своего друга, переодетого в чужое платье, из Бала-Хиссара. Но Аш не пожелал встретиться с ним.

В тот момент Аш хотел видеть только свою жену, но даже с ней он был не в силах разговаривать о страшных событиях сегодняшнего дня. И к ней он тоже поднялся не сразу, ибо, увидев полные ужаса глаза слуги, открывшего дверь, он ясно понял, что из-за разбитого лица и окровавленной одежды производит впечатление смертельно раненного человека, и, хотя Джали уже наверняка знала, что он был надежно заперт в конторе, а следовательно (по твердому убеждению сирдара), находился в полной безопасности, представать перед ней в таком виде значило бы усугубить безумный страх, терзавший ее весь тот бесконечно долгий трагический день.

Аш послал за Гулбазом, который бо́льшую часть дня провел у двери в комнаты, отведенные Накшбанд-ханом для гостей, чтобы не дать Анджали выбежать из дому и броситься к месту работы сахиба в Бала-Хиссаре – она предприняла такую попытку, как только стало ясно, что резиденция осаждена. В конечном счете здравый смысл восторжествовал, но Гулбаз решил не рисковать и оставался на посту, пока не вернулся сирдар с радостным известием, что он позаботился о безопасности сахиба. Правда, нынешний вид сахиба не подтверждал данное заявление.

Однако Гулбаз не стал задавать никаких вопросов и справился со своим делом так хорошо, что ко времени, когда Аш поднялся к жене, самые явные следы телесных повреждений были устранены или скрыты и он был чисто вымыт. Тем не менее Анджали, которая сидела у окна на низкой скамейке и радостно вскочила, заслышав шаги на лестнице, снова бессильно села при виде его и схватилась руками за горло: ей показалось, что муж стал на тридцать лет старше с тех пор, как покинул дом на рассвете, и вернулся к ней стариком. Он так постарел, так изменился, что трудно узнать…

Она коротко вскрикнула и протянула к нему руки, и Аш подошел, шатаясь как пьяный, рухнул перед ней и, уткнувшись лицом ей в колени, разрыдался.

В комнате сгустилась тьма, а в домах на городских улицах и крутых склонах Бала-Хиссара стали зажигаться огни, когда жители Кабула – мужчины, женщины и дети – принялись разговляться. Хотя резиденция все еще горела и сотни людей погибли, вечернего приема пищи никто не отменял, и, как предсказывал шпион Собхат, голодная толпа оставила разграбленные, залитые кровью руины, которые еще утром были мирной территорией британской миссии, и афганцы группами разошлись по домам, чтобы поужинать со своими семьями и похвалиться сегодняшними подвигами.

И в тот же самый час на другом конце мира в министерство иностранных дел в Лондоне доставили телеграмму, гласившую: «У кабульской миссии все благополучно».

Наконец Аш глубоко вздохнул и поднял голову, и Анджали взяла в прохладные ладони распухшее лицо мужа, наклонилась и поцеловала, по-прежнему молча. И только когда они сидели рядом на ковре у окна – ее голова покоилась у него на плече, а рука лежала у него в ладони, – она тихо проговорила:

– Значит, он погиб.

– Да.

– А остальные?

– Тоже. Они все мертвы, а я… я стоял там и смотрел, как они умирают один за другим, не в силах сделать ничего, чтобы им помочь. Мой лучший друг и без малого восемьдесят солдат и офицеров из моего полка. И другие… очень много других…

Анджали почувствовала, как он содрогнулся всем телом, и спросила:

– Хочешь рассказать мне об этом?

– Не сейчас. Возможно, когда-нибудь потом. Но не сейчас…

За дверью раздалось покашливание, и Гулбаз тихонько постучал, испрашивая разрешение войти. Анджали удалилась в соседнюю комнату, и он вошел с лампами и в сопровождении двух хозяйских слуг, которые принесли подносы с горячей пищей, фруктами, стаканами охлажденного шербета и передали слова хозяина, высказавшего предположение, что после всего случившегося сегодня его гость, вероятно, предпочтет поесть в одиночестве.

Аш был очень признателен сирдару. По принятому в доме обычаю во время Рамадана все мужчины разговлялись вечером вместе (как и женщины на своей половине), а он не имел ни малейшего желания слушать разговоры об ужасных событиях минувшего дня и тем более принимать в них участие. Но позже, когда он поел и Гулбаз убрал подносы, другой слуга поскребся в дверь и спросил, не может ли Саид Акбар уделить немного времени сирдару-сахибу, который очень хочет поговорить с ним. Аш собирался извиниться и отказаться, но Гулбаз ответил за него, приняв приглашение и сказав, что сахиб скоро спустится вниз.

Слуга пробормотал: «Понял, так и доложу» – и удалился, а Аш раздраженно спросил:

– Кто тебе позволил говорить за меня? Теперь ты сам спустишься вниз и извинишься от моего имени перед сирдаром, потому что я никого не хочу видеть сегодня вечером. Никого, ты слышишь?

– Слышу, – спокойно произнес Гулбаз. – Но вам необходимо увидеться с ним. Он хочет сказать вам нечто очень важное, а потому…

– Он может сказать завтра, – грубо перебил Аш. – И довольно разговоров. Ступай прочь!

– Всем нам нужно покинуть дом, – мрачно сказал Гулбаз. – Вам, и мэм-сахиб, и мне тоже. И уйти нужно нынче ночью.

– Нам? О чем ты говоришь? Я не понимаю. Кто так говорит?

– Все домочадцы, – ответил Гулбаз. – И женщины громче всех прочих. Они здорово наседают на сирдар-бахадура, так что ему ничего не остается, кроме как предупредить вас об этом при встрече сегодня вечером. В этом я был уверен еще до вашего возвращения, ибо поговорил со слугами Вали Мухаммед-хана, когда они привели сирдара домой. С тех пор я услышал еще много разных разговоров и узнал много вещей, о которых вы пока не знаете. Рассказать вам?

Несколько долгих мгновений Аш пристально смотрел на него, потом, жестом велев ему сесть, опустился на скамейку у окна и приготовился слушать, а Гулбаз сел на корточки и начал рассказывать. По словам Гулбаза, Вали Мухаммед-хан рассуждал так же, как тайный агент Сохбат: что у друга будет больше всего шансов благополучно покинуть Бала-Хиссар и добраться до дому, если он уйдет, пока толпа занята грабежом резиденции. Не теряя времени, он устроил это и явно горел желанием поскорее избавиться от гостя.

– Он страшно боялся, – пояснил Гулбаз, – что, как только грабеж и кровопролитие закончатся, многие люди, принимавшие в них участие, примутся разыскивать беглецов. Уже прошел слух, что два сипая, оказавшиеся в гуще боя и не сумевшие вернуться в казармы, были спасены от смерти своими друзьями в толпе и теперь прячутся в городе или в самом Бала-Хиссаре. Есть еще один сипай, который, говорят, отправился на базар за пшеничной мукой незадолго до начала сражения и не сумел вернуться обратно, а также три совара, выехавшие из крепости с косильщиками. Это нам рассказали слуги Вали Мухаммед-хана, когда после окончания боя в резиденции привели домой нашего сирдара, переодетого в чужое платье. И домочадцы тоже страшно испугались. Они боятся, что завтра толпа примется искать беглецов и обратит свой гнев на тех, кого они подозревают в укрывательстве врагов или симпатиях к Каваньяри. И что жизнь сирдара окажется под угрозой, ведь в прошлом он служил в Корпусе разведчиков. Поэтому они уговорили Накшбанд-хана немедленно уехать в свой дом в Аошаре и оставаться там, покуда волнения не улягутся. Он согласился, потому что сегодня утром его узнали и крепко поколотили.

– Знаю. Я видел его, – сказал Аш. – Думаю, он принял правильное решение. Но зачем уезжать нам?

– Домочадцы требуют, чтобы вы и ваша мэм-сахиб покинули дом сегодня же ночью. Все боятся, что, если завтра придут люди с расспросами и произведут здесь обыск, они заподозрят неладное, обнаружив чужаков, неспособных толком объяснить, кто они такие, – мужчину, который родом не из Кабула и вполне может быть шпионом, и женщину, называющую себя турчанкой. Иностранцев…

– Боже мой, – прошептал Аш. – Даже здесь!

Гулбаз пожал плечами и развел руками:

– Сахиб, большинство мужчин и все женщины бывают жестоки и безжалостны, когда их домам и семьям угрожает опасность. А люди невежественные везде и повсюду относятся с подозрением к чужестранцам и ко всем, кто так или иначе отличается от них самих.

– Это я знаю по горькому опыту, – резко произнес Аш. – Но я не думал, что сирдар-сахиб поступит так со мной.

– Он так не поступит, – ответил Гулбаз. – Он заявил, что законы гостеприимства священны и он их не нарушит. Он остался глух к просьбам и доводам своей семьи и слуг.

– Тогда зачем… – начал Аш и осекся. – Да-да, я понимаю. Ты правильно сделал, что все рассказал мне. Сирдар-сахиб был мне верным другом, и нельзя, чтобы он поплатился за свою доброту. Его домочадцы правы: наше присутствие подвергает опасности всех их. Сейчас я спущусь к нему и скажу, что считаю нужным покинуть его дом немедленно… ради нашей же собственной безопасности. Ему не надо знать, что ты предупредил меня.

– Я так и думал, – кивнул Гулбаз, поднимаясь на ноги. – Я пойду готовиться к отъезду.

Он поклонился и вышел.

Дверь соседней комнаты скрипнула. Аш обернулся и увидел на пороге Анджали.

– Ты слышала, – сказал он.

Это был не вопрос, но она кивнула и подошла к нему. Аш встал, обнял жену и, заглянув ей в лицо, подумал, какая она красивая – сегодня ночью красивее, чем когда-либо, ибо тревожное, напряженное выражение, столь часто появлявшееся у нее на лице в последнее время, исчезло и взгляд искренних глаз был ясен и безмятежен. При свете лампы ее кожа отливала бледным золотом, и от улыбки, тронувшей прелестные губы, у него часто забилось сердце. Он наклонил голову и поцеловал жену, а немного погодя спросил:

– Ты не боишься, ларла?

– Покинуть Кабул? Чего мне бояться? Ведь я буду с тобой. Меня пугали именно Кабул и крепость. А после сегодняшних событий ты стал свободен от всех обязательств и можешь уехать отсюда – и должен радоваться.

– Да, – медленно проговорил Аш. – Об этом я не подумал… я свободен… теперь я могу уехать. Но… но Гулбаз говорил правду: люди везде и повсюду относятся с подозрением к чужакам и питают вражду ко всем, кто отличается от них самих, а мы с тобой чужаки, ларла. Мои соотечественники не примут тебя, потому что ты индианка и полукровка, а твои соотечественники не примут меня, потому что я не индус, а значит, пария. Для мусульман же мы с тобой неверные, кафиры…

– Знаю, любимый. Однако люди многих других вероисповеданий относились к нам очень доброжелательно.

– Доброжелательно, да. Но они не принимали нас как своих. О господи, как мне все это надоело – нетерпимость, предрассудки и… Найти бы место, где мы могли бы просто жить спокойно и счастливо, не скованные никакими правилами и дурацкими древними табу! Место, где не будет иметь значения, кто мы такие и каким богам поклоняемся или не поклоняемся, пока мы никому не причиняем вреда, добры ко всем и не пытаемся никого переделать на свой лад. Должно же быть на свете такое место, где мы сможем быть просто самими собой. Куда мы направимся, ларла?

– В долину – куда же еще? – сказала Анджали.

– В долину?

– В долину твоей матери. Ту самую, о которой ты мне часто рассказывал. Мы построим там дом, насадим фруктовый сад и будем держать козу и осла. Не мог же ты забыть! Я не забыла.

– Но, сердце мое, это же была просто выдумка. Во всяком случае, мне так кажется. В детстве я верил, что долина действительно существует и что моя мать знает, где она находится, но потом я засомневался, а теперь думаю, что это была просто сказка…

– Какая разница? – спросила Анджали. – Мы сможем сделать вымысел явью. В горах сотни безвестных долин, тысячи. Долин, где протекают ручьи, способные приводить в движение жернова мельницы, где мы насадим фруктовые деревья, заведем коз и построим дом. Нам нужно только найти одну такую, вот и все…

И впервые за несколько последних недель она рассмеялась своим чудным, очаровательным смехом, которого Аш не слышал со дня прибытия британской миссии в Кабул. Однако он не улыбнулся в ответ.

– Это верно, – произнес он. – Но… но нам придется тяжело. Снег и лед зимой и…

– …и очаг, растопленный сосновыми шишками и деодаровыми дровами, как во всех горных деревнях. Кроме того, гималайские горцы – народ добрый, мирный и благожелательный. Они не носят с собой оружия, не знают обычая кровной мести и не воюют друг с другом. И нам не обязательно жить в полной изоляции, ведь что такое десять косов для горца, способного пройти за день вдвое большее расстояние? Никто не станет возражать против нашего проживания в девственной долине, которая расположена слишком далеко от деревень и там неудобно пасти скот или косить траву. Наши горы не такие суровые и бесплодные, как в Афганистане или в Бхитхоре, они покрыты зелеными лесами и изобилуют ручьями.

– И дикими зверями, – сказал Аш. – Тиграми и леопардами, а также медведями. Не забывай об этом!

– По крайней мере, хищные звери убивают только для того, чтобы прокормиться, а не из ненависти или мести и не потому, что один кланяется в сторону Мекки, а другой курит ладан богам. Кроме того, когда мы с тобой в последний раз чувствовали себя в безопасности среди людей? Твоя приемная мать бежала с тобой в Гулкот, чтобы тебя, маленького ребенка, не убили за то, что ты ангрези. А потом вы оба снова бежали, потому что Джану-рани хотела убить вас. А потом мы с тобой бежали из Бхитхора, страшась смерти от руки людей первого министра. И вот сейчас, хотя мы думали, что здесь нам ничто не грозит, нам приходится спешно покидать дом сирдара, потому что своим присутствием мы подвергаем опасности всю семью и нас всех могут убить: меня и тебя – за то, что мы иностранцы, а остальных – за то, что приютили нас. Нет, любимый мой, по мне – так лучше дикие звери. У нас никогда не будет недостатка в деньгах: у нас есть драгоценности из моего истри-дхана и мы сможем продавать их понемногу – по камешку зараз, по мере необходимости. Так что давай отправимся на поиски долины и построим свой собственный мир.

Несколько мгновений Аш молчал, а потом тихо проговорил:

– Наше собственное царство, где все чужестранцы будут встречать радушный прием… Почему бы и нет? Мы двинемся на север, в сторону Читрала – сейчас это безопаснее, чем пытаться пересечь границу и вернуться в Британскую Индию. А оттуда, через Кашмир и Джамму, мы направимся к Дур-Хайме…

Тяжкое бремя отчаяния, легшее на него после гибели Уолли и становившееся все тяжелее и холоднее с каждым произнесенным Гулбазом словом, внезапно полегчало, и к нему отчасти вернулись молодость и надежда, утраченные в тот день. Его изможденное лицо порозовело, глаза заблестели, он крепче прижал к себе Анджали и поцеловал ее, страстно и неистово, а потом подхватил на руки, отнес в соседнюю комнату, посадил на низкую кровать и, крепко обняв и зарывшись лицом в ее волосы, заговорил:

– Много лет назад управляющий конюшнями твоего отца Кода Дад-хан сказал мне слова, которые я никогда не забывал. Я жаловался, что мне суждено навек остаться двумя людьми в одной шкуре, поскольку с Индией я связан узами любви, а с Билайтом – узами крови. И он ответил, что, возможно, однажды я обнаружу в себе третью личность – не Ашока и не Пелама-сахиба, но личность цельную и единую: себя самого. Если он был прав, значит сейчас самое время найти эту третью личность. Пелам-сахиб мертв: он умер сегодня вместе со своим другом и однополчанами, которым не смог помочь. А что касается Ашока и шпиона Саида Акбара, эти двое умерли много недель назад – одним ранним утром на плоту на реке Кабул, близ Мични… Давай забудем этих троих и вместо них найдем человека с душой цельной и нераздельной – твоего мужа, ларла.

– Что мне имена? – прошептала Анджали, тесно обвивая руками его шею. – Я пойду туда, куда пойдешь ты, и буду жить там, где будешь жить ты, и молиться, чтобы боги позволили мне умереть раньше тебя, ибо без тебя мне нет жизни. Но ты уверен, что не станешь сожалеть, оставив прежнюю жизнь в прошлом?

– Едва ли на свете есть люди, которые ни о чем не сожалеют… – медленно произнес Аш. – Наверное, порой даже Бог сожалеет, что сотворил такое существо, как человек. Но все сожаления можно отбросить и предать забвению. И у меня будешь ты, ларла… Одного этого достаточно, чтобы осчастливить любого мужчину.

Он поцеловал жену долгим нежным поцелуем, а затем с возрастающей страстью. Потом они долгое время ничего не говорили, пока наконец Аш не сказал, что должен немедленно спуститься вниз и увидеться с сирдаром.

Известие о том, что гости решили срочно покинуть Кабул, чувствуя, что оставаться здесь небезопасно для них, очень обрадовало напуганного хозяина дома. Но вежливость не позволила Накшбанд-хану обнаружить свои чувства, и, согласившись, что все они подвергнутся смертельной опасности, когда толпа примется ходить по домам в поисках беглецов или сторонников Каваньяри, он решительно заявил, что гости могут остаться, коли желают, а он, со своей стороны, сделает все возможное, чтобы защитить их. Убедившись в их твердой решимости уехать, он предложил всю помощь, какая может потребоваться, и вдобавок дал Ашу много дельных советов.

– Я тоже покину город сегодня, – признался сирдар. – Пока страсти не улягутся, в Кабуле не место тем, кто служил сиркару. Но я тронусь в путь в час ночи, когда все будут спать – даже воры и головорезы, которые усердно потрудились сегодня и не станут бодрствовать ночью. Я бы посоветовал вам поступить так же. Луна взойдет только в два, и если мой путь короток и легок, то о вашем такого не скажешь. Когда вы удалитесь на изрядное расстояние от города, вам понадобится лунный свет. Куда вы отправитесь?

– На поиски нашего царства, сирдар-сахиб. Нашей Дур-Хаймы – наших Далеких Шатров.

– Вашего царства?

Сирдар уставился на него с таким недоумением, что Аш чуть заметно улыбнулся:

– Вернее сказать, мы надеемся найти наше царство. Мы отправимся на поиски места, где сможем спокойно жить и трудиться, где люди не убивают и не преследуют друг друга забавы ради, или по приказу правительства, или потому, что кто-то говорит, думает и молится иначе либо имеет другой цвет кожи. Я не знаю, есть ли такое место, а если мы все-таки найдем его, не окажется ли, что там слишком трудно жить: построить дом, выращивать фрукты, овощи и пшеницу, воспитывать и обучать наших детей. Однако в прошлом великое множество людей жило такой жизнью. Бессчетное множество – со дня изгнания наших прародителей из рая. А что делали другие, сможем сделать и мы.

Накшбанд-хан не выразил ни удивления, ни неодобрения. Там, где европеец стал бы возражать и отговаривать, он просто кивнул, а узнав о намерении Аша найти долину в Гималаях, согласился, что лучше всего двинуться по караванному пути к Читралу, а оттуда через перевалы добраться до Кашмира.

– Но вам нельзя брать своих лошадей, – сказал сирдар. – Они непригодны для путешествия по горам. Вдобавок они будут привлекать внимание. Я дам вам взамен четырех монгольских пони – вам понадобится один запасной. По сравнению с вашими лошадьми эти животные мелкорослые и с виду хилые, но в действительности крепкие и выносливые, как яки, и ловкие и проворные, как горные козы. Вам также понадобятся поштины и гилгитские сапоги: по мере вашего продвижения на север ночи станут холодными.

Он отказался брать плату за свое гостеприимство, заявив, что разница в стоимости трех лошадей Аша и четырех крепких мохнатых пони покроет все с лихвой.

– А теперь вам надо поспать, – сказал сирдар. – Вам придется проделать длинный путь, если вы хотите удалиться на безопасное расстояние от Кабула до восхода солнца. Я пришлю слугу разбудить вас в половине первого.

Этот совет тоже казался разумным, и Аш, вернувшись к Джали, велел ей постараться выспаться, поскольку они выедут не раньше часа ночи. Он также поговорил с Гулбазом, сообщив о своих планах и попросив рассказать обо всем Зарину по возвращении в Мардан.

– Здесь наши пути расходятся, – сказал Аш. – Как ты знаешь, я позаботился о твоем содержании: тебе будет выплачиваться пенсия до самой твоей смерти. Это точно. Но любых денег мало, чтобы вознаградить тебя за твою заботу обо мне и моей жене. За это я могу лишь горячо поблагодарить тебя. Я никогда тебя не забуду.

– А я не забуду вас, сахиб, – сказал Гулбаз. – Не будь у меня жены и детей в Хоти-Мардане да кучи родственников в краю юсуфзаев, я бы отправился с вами на поиски вашего царства и, возможно, остался бы жить там с вами. Но я не могу. Тем не менее мы расстанемся не нынче ночью: в такое беспокойное время мэм-сахиб негоже путешествовать по Афганистану в сопровождении только одного защитника. Два всяко лучше, чем один, а потому я провожу вас до Кашмира и оттуда вернусь в Мардан по дороге, что ведет из Мари в Равалпинди.

Аш не стал с ним спорить: он понимал, что никакие доводы не подействуют на Гулбаза, а самое главное, Гулбаз действительно принесет неоценимую пользу, особенно в первой части путешествия. Они еще немного поговорили, а потом Аш вернулся к жене в маленькую комнату, и вскоре оба заснули, изнуренные ужасными переживаниями долгого, мучительного дня, а Анджали – испытывая безмерное облегчение при мысли о скором отъезде из неистового, залитого кровью Кабула и долгожданном возвращении в знакомые края своего детства. В огромные леса, где растут ели, деодары, каштаны и рододендроны, где воздух напоен ароматом хвои, диких гималайских роз и адиантума, где слышишь тихое дыхание ветра в верхушках деревьев и журчание воды и видишь, высоко и далеко, безмолвные твердыни заснеженных гор и ослепительно-белое чудо Дур-Хаймы.

С этой мыслью она заснула счастливая впервые за много дней. Аш тоже спал крепко и проснулся освеженным.

Он вышел из дому на полчаса раньше жены и Гулбаза, ибо должен был сделать одно важное дело, не требовавшее присутствия никого другого, даже Джали. Он попрощался с сирдаром и ушел пешком, вооруженный одним револьвером, тщательно спрятанным под одеждой от посторонних глаз.

На улицах не было ни души, если не считать крыс, шмыгавших вдоль сточных канав, да немногочисленных тощих котов, рыскавших в поисках добычи. Аш не встретил по дороге даже ночного сторожа. Весь Кабул спал, причем за закрытыми ставнями: несмотря на жару, мало кто решился оставить открытым хотя бы одно окно, и все дома с виду походили на крепости. Только ворота Бала-Хиссара по-прежнему оставались открытыми и без охраны: часовые, дежурившие, когда взбунтовался Ардальский полк, покинули свои посты, чтобы принять участие в нападении на резиденцию, и не вернулись, а позже другие последовали их примеру, и после кровавой бойни никому не пришло в голову поставить новых часовых или приказать закрыть ворота.

В небе над Бала-Хиссаром тускло светилось зарево пожара, но здесь, как и в городе, двери и ставни во всех домах были закрыты и заперты. Крепость была погружена в густую тьму, если не считать нескольких огоньков во дворце, где эмир совещался со своими министрами, да территории резиденции, где здание офицерской столовой все еще горело красным пламенем, языки которого взмывали ввысь, опадали и снова взмывали, и от пляшущих багровых отсветов лица мертвецов с остекленелыми глазами казались живыми и осмысленными.

На территории миссии, такой же безмолвной и пустынной, как улицы, тоже не наблюдалось никакого движения, кроме ночного ветра да колеблющихся теней, и тишину нарушали лишь ровный гул и потрескивание пламени да крик ночной птицы где-то за стеной крепости.

Одержавшие победу афганцы настолько увлеклись грабежом и надругательством над телами врагов, что не заметили, как зашло солнце, и не успели унести с поля боя своих мертвецов. Великое множество их по-прежнему лежало вокруг конюшен и у входа в казармы, и отличить мертвых афганцев от тех джаванов, которые, будучи мусульманами, а во многих случаях и патанами, носили такую же одежду, представлялось делом нелегким. Но Уолли был в форме, и даже при тусклом, неверном свете огня найти его не составило труда.

Он лежал ничком возле орудия, которое надеялся захватить, все еще сжимая в руке сломанную саблю и чуть повернув голову в сторону, точно спал. Высокий, веселый, темноволосый молодой человек, отметивший свой двадцать третий день рождения всего две недели назад…

Он получил ужасные ранения, но в отличие от Уильяма, чье изрубленное почти до неузнаваемости тело лежало в нескольких ярдах от него, не был изувечен после смерти, и Аш мог лишь предположить, что даже враги восхитились отвагой мальчика и воздержались от обычного надругательства над трупом, тем самым отдавая дань уважения доблестно сражавшемуся воину.

Опустившись на колени, Аш очень осторожно перевернул его на спину.

Глаза у Уолли были закрыты, и трупное окоченение еще не сковало длинное тело. Лицо его было покрыто копотью, измазано кровью и исчерчено струйками пота, но, если не считать неглубокого пореза на лбу, не получило никаких повреждений. И он улыбался…

Аш убрал со лба Уолли пыльные растрепанные волосы, опустил тело на землю, встал и направился к казармам, пробираясь между трупами.

Во внутреннем дворе казарм находился бак с водой. Отыскав его, Аш оторвал от своего кушака лоскут, намочил в воде и, вернувшись обратно, смыл с лица Уолли всю кровь и копоть так осторожно, так бережно, словно боялся потревожить сон друга грубым прикосновением. Когда молодое улыбающееся лицо снова стало чистым, он стряхнул пыль с измятого мундира, поправил перевязь, надетую поверх алого кушака, какой носят разведчики, и застегнул воротничок.

Аш ничего не мог поделать с зияющими резаными ранами и темными пятнами засохшей крови вокруг них. Но с другой стороны, то были почетные раны. Покончив с делом, он взял холодную руку Уолли, сел рядом и стал разговаривать с ним, как с живым. Сказал, что его подвиг не забудут, пока будет жива память о Корпусе разведчиков, и что он может спать спокойно, ибо заслужил покой и обрел его так, как хотел обрести: ведя своих солдат в бой. Сказал, что он, Аш, будет помнить его до конца жизни и, если у него родится сын, назовет мальчика Уолтером.

– Я всегда говорил, что это ужасное имя, правда, Уолли? Но ничего: если он будет обладать хотя бы половиной твоих достоинств, у нас будут все основания гордиться им.

Он говорил также о Джали и о новом мире, который они собираются построить для себя, – о царстве, где не будет места вражде и подозрительности, где все пришлые люди будут встречать радушный прием. И о будущем, в котором Уолли останется как немеркнущее воспоминание о кипучей молодости, звонком смехе и беспредельном мужестве.

– Мы с тобой здорово проводили время, правда ведь? – сказал Аш. – Чудесные воспоминания…

Он потерял счет времени и не замечал стремительного течения минут. Аш пришел в резиденцию с намерением сжечь или похоронить тело Уолли, чтобы оно не осталось разлагаться на солнце и не стало кормом для коршунов и воронов, но сейчас вдруг понял, что не сможет этого сделать: земля слишком твердая и вырыть могилу без посторонней помощи невозможно, а занести тело Уолли в резиденцию нельзя, не получив сильных ожогов или не задохнувшись от жары и дыма – огонь все еще пылал слишком яростно.

Помимо всего прочего, если тело исчезнет, могут пойти слухи, что лейтенант-сахиб не умер, что ночью он очнулся, сумел выбраться с территории миссии и где-то прячется, а это приведет к повальному обыску домов и, возможно, смерти ни в чем не повинных людей. В любом случае теперь Уолли уже не узнает, что случилось с его телом, и не станет волноваться по этому поводу.

Аш отпустил холодную руку, поднял Уолли с земли, отнес к пушке и положил тело на нее – аккуратно, чтобы оно не упало. Мальчик предпринял три атаки в попытке захватить эту пушку, и только справедливо, чтобы она стала для него похоронными дрогами, на которых он может покоиться, словно выставленный для торжественного прощания. Когда Уолли найдут здесь, афганцы решат, что его положил сюда один из них по той же причине, по какой его избавили от посмертного надругательства, – в знак признания великой доблести.

– Прощай, дружище, – произнес Аш. – Спи спокойно.

Он вскинул руку в прощальном жесте, а потом двинулся прочь и лишь тогда заметил, что звезды побледнели, а значит, уже восходит луна. Он совсем потерял счет времени и задержался здесь гораздо дольше, чем собирался. Джали и Гулбаз давно ждут его и гадают, не приключилась ли с ним какая беда, и Джали наверняка думает…

Аш пустился бегом и, достигнув густой тени от домов вокруг арсенала, помчался по лабиринту улочек и переулков к воротам Шах-Шахи, по-прежнему неохраняемым, откуда открывался вид на долину и холмы Кабула, серые в бледном свете звезд и первых лучах восходящей луны.

Анджали и Гулбаз ждали под купой деревьев у обочины дороги. Но хотя они ждали там более часа, с каждой минутой все сильнее терзаясь страхом и тревогой, они не задали ни одного вопроса. Это было лучшее, что они могли сделать сейчас для Аша, и он проникся к ним безмерной благодарностью.

Он не мог поцеловать Джали, потому что она была в чадре, но обнял ее и на краткий миг крепко прижал к груди, прежде чем отвернуться и быстро переодеться в приготовленный Гулбазом костюм. Путешествовать под видом писца не годилось, и когда через несколько минут Аш сел на пони, он по всем внешним признакам был самым настоящим афридием – с винтовкой, патронташем, тулваром и смертоносным, бритвенно-острым ножом, какой всегда носят с собой все мужчины в Афганистане.

– Я готов, – сказал Аш. – Давайте двигаться. Нам нужно проделать большой путь до рассвета, а я уже чую запах утра.

Они выехали из тени деревьев, оставляя позади Бала-Хиссар и яркий факел горящей резиденции, и во весь опор помчались по равнине в сторону гор…

И возможно даже, они нашли свое царство.

Словарь

Айя – няня.

Ана – мелкая монета.

Ангрези – иностранец; англичанин.

Ангрези-логи – англичане.

Ачкан – прилегающий кафтан до колен.

Баба – младенец, маленький ребенок.

Бадмаш – плохой человек, мошенник.

Бара-сахиб – большой господин, важная персона.

Барат – гости со стороны жениха.

Бегума – знатная дама (у мусульман).

Биби-гурх – женский дом.

Билайт – Англия.

Гур – неочищенный тростниковый сахар.

Гхази – религиозный фанатик.

Гхари – любая повозка, запряженная лошадьми.

Гхи – очищенное топленое масло.

Дай – сиделка; повитуха.

Дак-бунгало – гостиница при почтовой станции.

Дак-гхари – запряженная лошадьми повозка, перевозящая почту.

Дал – чечевичная похлебка.

Дафадар – сержант кавалерии.

Джаван – солдат.

Джемадар – унтер-офицер индийской туземной армии (кавалерии или пехоты)

Джезайл – длинноствольный мушкет.

Джелаби – жареные сласти из меда и масла.

Джаханнам – ад.

Джихад – священная война.

Джунги-лат-сахиб – главнокомандующий.

Джхил – мелкое болотистое озеро, пруд.

Дурбар – совет знати при монархе; торжественный прием при дворе.

Дхоби – мужчина-прачка.

Зенана – женская половина дома.

Иззат – честь.

Икка – двуколка, запряженная одной лошадью.

Истри-дхан – наследство.

Итр – ароматное вещество.

Кафир – неверный.

Кисмет – судьба, рок.

Кос – мера длины, примерно равная 1,8 км.

Кхансамах – повар, судомойка, слуга.

Кхидматгар – слуга, подающий на стол блюда.

Ларла – милая, дорогая.

Латхи – окованный желесом посох или дубинка.

Лота – кувшин.

Малик – вождь племени.

Махаут – погонщик слонов.

Мачан – помост на дереве, использующийся при охоте на крупных хищников.

Мунши – учитель языков, преимущественно восточных; писарь.

Нокер-логи – слуги.

Нотч – танцовщица.

Пайса – мелкая медная монета.

Паллу – свободный конец сари, набрасываемый на голову, как шаль.

Палтан – пехотный полк.

Пан – орех бетеля, который заворачивается в лавровый лист и употребляется для жевания.

Панчаят – совет пяти старейшин.

Парда – занавес, а также затворничество женщин.

Патаны – представители афганских племен, обосновавшихся в Индии.

Патаркар – маленькая петарда.

Пешва – главный министр в маратхском государстве.

Повиндах – представитель кочевого племени вроде цыган.

Пуджа – богослужение в индуизме.

Пушту – язык патанов.

Радж – власть; правление.

Раджа – правитель, князь.

Раджкумар – сын раджи, принц.

Раджкумари – дочь раджи, принцесса.

Рани – супруга раджи.

Рисай – лоскутное одеяло.

Рисала – кавалерия (полк).

Рисалдар – офицер индийской армии (кавалерия).

Рисалдар-майор – самое высокое звание офицера индийской туземной армии (кавалерия).

Садху – святой, отшельник.

Саис – конюх.

Сат-бхай – «семеро братьев», маленькие коричневые птички, которые летают группами, обычно по семь штук.

Сахиб-логи – белые господа.

Сипай – солдат пехоты.

Сирдар – индийский офицер высокого ранга.

Сиркар – индийское правительство.

Совар – кавалерист.

Тар – телеграмма (букв. проволока)

Тонга – двуколка.

Тулвар – индийская кривая сабля.

Фаранги – европеец.

Хавилдар – сержант пехоты.

Хаким – доктор.

Хузур – владыка, властелин.

Чапати – тонкая лепешка из пресного теста.

Чапли – тяжелые кожаные сандалии с подкованными гвоздями подошвами, какие носят на границе.

Чатти – большой глиняный сосуд для воды.

Ча-ча – дядя.

Чик – солнцезащитная штора, сплетенная из расщепленного тростника.

Чираг – сделанная из глины масляная лампа, которую зажигают во время праздников.

Чокидар – часовой, охранник.

Чупрасси – гонец.

Шикар – охота.

Шикари – охотник, следопыт.

Шулва – цельнокроеная рубаха с рукавами.

Юврадж – наследник престола.

Якдан – кожаный сундук, приспособленный для перевозки на мулах.

Примечания

1

Великая выставка – первая международная промышленная выставка, организованная в Лондоне в 1851 г. – Здесь и далее примеч. перев., кроме особо оговоренных случаев.

2

Сирдар-бахадур – кавалер ордена Британской Индии I степени (награждались индийцы, служившие в британской армии). – Примеч. ред.

3

Автор имеет в виду древнюю горную гряду Аравали. – Примеч. ред.

4

В битве при Плесси в 1757 г. Индия была завоевана Робертом Клайвом и Ост-Индской компанией. Существовала легенда, что правление Компании продлится лишь сто лет, считая от этой даты.

5

Раджпуты – каста, возводящая себя к древней легендарной касте кшатриев (воинов).

6

Лингам – основной символ Шивы.

7

Чаупар – древняя индийская настольная игра; является представителем игр типа «крест и круг». – Примеч. ред.

8

Крор – десять миллионов рупий.

9

Пуштунское племя. – Примеч. ред.

10

Тахсилдар – сборщик налогов.

11

Чанна – жареный турецкий горох.

12

Род игры в мяч.

13

1 кос равен 2 милям.

14

Ирвинг Генри (1838–1905) – английский актер и режиссер. Руководил лондонским театром «Лицеум».

15

Фарлонг – восьмая часть мили (примерно 200 м).

16

Желательная личность (лат.).

17

Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт II, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

18

Третья книга Царств, 18: 44.

19

Преданный друг (лат.).

20

Руперт (1619–1682) – пфальцграф Рейнский, герцог Баварский. Племянник английского короля Карла I Стюарта, лучший полководец его армии в ходе гражданской войны в Англии.

21

«Аврора Ли» – стихотворный роман Элизабет Браунинг.

22

Псалом 120.

23

God-the-Father – Бог Отец; godfather – крестный отец.

24

Деодар – гималайский кедр. – Примеч. ред.

25

Песнь песней Соломона, 7: 5.

26

Тод Джеймс – английский исследователь Индии, в 1829 г. опубликовавший книгу «Анналы и древности Раджастхана».

27

Агаг – царь амаликитян, был побежден и взят в плен Саулом, царем израильским, и умерщвлен затем пророком Самуилом (Первая книга Царств, 15).

28

Кака – дядя со стороны отца.

29

Пачиси – старинная индийская национальная игра. – Примеч. ред.

30

Упанишады – древнеиндийские религиозно-философские писания, составная часть Вед – древних священных книг индуизма.

31

Махатма («великая душа») – так в Индии называют людей, развивших в себе высшие духовные способности.

32

Ригведа («Книга гимнов») – первый известный памятник индийской литературы, наиболее древняя и значительная из Вед.

33

Сэр Роберт Ловелас – персонаж романа Сэмюэла Ричардсона «Кларисса».

34

Мистер Микобер – персонаж романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфильд».

35

Диккенс Ч. Записки Пиквикского клуба.

36

Тика – подвеска, которая носится на лбу.

37

«Отрадно и почетно умереть за отечество» (Гораций).

38

Бытие, 4: 15–16.

39

Клайв Роберт (1725–1774) – британский военачальник и чиновник, утвердивший господство Британской Ост-Индской компании в Южной Индии и Бенгалии.

40

Здесь, по-видимому, «гхаты» означают побережье. Вообще гхаты – каменные ступенчатые спуски к воде, служащие для ритуального омовения.

41

Разговорное название Ост-Индской компании.

42

Мера веса, примерно равная 0,9 кг.

43

Чатри – надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, своего рода символическая могила; башня с павильоном, напоминающим паланкин на спине слона.

44

Гастингс Уоррен – первый генерал-губернатор Индии в 1774–1785 гг.

45

Иов, 39: 25.

46

Тулси – базилик священный.

47

Мекран – историческая область в Иране и Пакистане.

48

Мехтарани – метельщица и уборщица нечистот.

49

По преданию, человек, поцеловавший особый камень в ирландском замке Бларни, никогда не потеряет дара красноречия.

50

До того как власть в Индии перешла от Ост-Индской компании к короне, правитель носил звание генерал-губернатора. Последним из них и вторым вице-королем являлся сэр Джон Лоуренс.

51

Строки из стихотворения Дж. Г. Байрона из цикла «Еврейские мелодии».

52

Букв. несносный ребенок (фр.), здесь человек, ставящий других в неловкое положение.

53

Бытие, 27: 34.

54

Бог из машины (лат.).

55

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт 3, сцена 5. Перевод Д. Михаловского.

56

Притчи, 6: 6: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым».

57

Неизвестная земля (лат.).

58

2-я книга Царств, 1: 26.

59

Не нужно лишних слов! (лат.)

60

Здесь покоится Бабур, великий император. Да пребудет слава его в веках (лат.).

61

Здравствуй… идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.)

62

Матфей, 6: 34.

63

Цитата из стихотворения Роберта Бёрнса «К полевой мыши, чье гнездо я разорил своим плугом» в переводе Е. Кистеровой.

64

Откровение, 21: 18–19.

65

Это великолепно, но сейчас не война! (фр.)

66

Рогатка (оборонительное сооружение, преграждающее путь) (фр.).

Content

Мэри Маргарет Кей
Далекие Шатры

Часть 1. Становление характера

1

2

3

4

5

6

7

Часть 2. Белинда

8

9

10

11

12

Часть 3. Мир вне времени

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть 4. Бхитхор

27

28

29

30

31

Часть 5. Рай дураков

32

33

34

35

Часть 6. Джали

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Часть 7. Брат мой Ионафан

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

Часть 8. Земля Каина

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Словарь

Примечания