Восемнадцатый скорый

Зима посреди лета

I

Утро в нашей редакции, по обыкновению, начиналось с разбора почты. В полдесятого в узкую дверь, одна половина которой постоянно закрыта, просовывается Аркадий Петрович Зимин с пухлой коричневой дерматиновой сумкой через плечо. И мы, радостно приветствуя его, обступаем теннисный стол, стоящий посреди просторной комнаты отдела писем. Аркадий Петрович, еще не успевший отдышаться от быстрой ходьбы по крутой винтовой лестнице, взмокший от тяжелой ноши, вываливает на широкий и длинный теннисный стол газеты, журналы, письма.

— Что там пишут трудящиеся? — вопрошает начальник отдела ледокольного флота Копылов.

Длинным, острым носом он напоминает дятла.

— Сейчас узнаем!

Начальник отдела писем Воронин подгребает к себе письма и, вооружившись длинными ножницами, быстро отсекает кончики конвертов.

Газета наша бассейновая. Для тех парней, что ходят в Арктику и Антарктиду. И нам, разумеется, не безразлично, как они относятся к нашему сочинительству. Многие из нас до прихода в газету тоже служили на судах и морскую жизнь знают не понаслышке. И все же письма с моря читаем с некоторой опаской. Моряки, если что не так, если где соврал, приукрасил, на выражения не скупятся.

Наш Воронин, приставив к теннисному столу стул, повесив на спинку свой форменный китель, со вниманием читает письма. Поскольку газета наша морская, мы все носим форму, и редактор, китель которого расшит широкими золотыми шевронами, строго следит за тем, как мы относимся к форме. Для него отношение к форме равнозначно отношению к службе в газете. Правда, большинство из нас несогласно с ним, но редактор упорно придерживается своего мнения.

Воронин читает письма, изредка комментируя их вслух. Воронин — мужик злоязычный, недаром ему доверили вести редакционную доску «тяп-ляп». На эту доску он безжалостно наклеивает все наши ляпы, как не успевшие попасть в газету, так и те, что по каким-либо причинам сумели просочиться. Материалы для «тяп-ляпа» Воронин берет и из читательских писем. Моряки — народ, ко всему прочему, грамотный и ошибки, разные там неточности секут с ходу. Вот и из нашей почты Воронин наверняка отловит что-то.

В тот день, даже и не знаю чем объяснить, почта у нас была богатая. Аркадий Петрович бросил на стол, к нашей всеобщей радости, огромную пачку писем.

Постояв у теннисного стола, полистав газеты, я пошел в комнату нашего отдела писать статью за одного из руководителей пароходства, заместителя начальника Коркина. Я не был уверен, нужна ли вообще такая статья газете, но редактор сказал: «Коркин у нас давно не выступал. Нужно подготовить статью Коркина». — «Пусть Коркин и напишет», — возразил я. Редактор строго посмотрел на меня.

— Скажите, за что вы получаете зарплату?

Подобный вопрос любого поставит в тупик.

— Я понимаю, помочь человеку написать статью. — возразил я, — но не писать за него — от первой до последней строчки. Мы ведь так растим (тут я запнулся, хотел сказать паразитов, но передумал). — Мы ведь так растим нахлебников, — сказал я. Наш редактор не любит резких выражений, старается избегать всяческих конфликтов. И когда кто-нибудь из нас разойдется на летучке, он, приподняв ладонь над столом, опускает ее все ниже, ниже к столешнице, словно спуская пар.

Вот и сейчас редактор привычно поднял руку, словно подавал мне сигнал.

— Вы думаете, Коркин сам бы не написал? — задал мне вопрос редактор. — У Коркина времени нет. И потом, это не его дело писать в газету.

— Дело Коркина думать! Что у него, и на это времени нет? — снова возразил я и увидел, как вибрирует в воздухе, приближаясь к столешнице, не по-мужски пухлая редакторская рука.

— Стоит ли упрямствовать, Володин, — сказал редактор. — Все равно ведь делать придется. Статья Коркина стоит в плане. В конце года газету будут слушать в парткоме пароходства. И статья Коркина ляжет на чашу наших весов. Актив, да еще какой!

— Ладно, — равнодушно согласился я, не желая слушать дальнейших доводов редактора в пользу статьи Коркина.

И вот второй день я мучился над этой дурацкой статьей, гонорар за которую получит Коркин. Редактор, ясное дело, не поскупится при разметке коркинской статьи, а потом будет безжалостно резать гонорары других авторов, и наши тоже. Но шут с ним, с гонораром. Обидно, что свои мысли приходится отдавать другому. Коркин так и не думает и думать не желает, а ты старайся изобразить его этаким думающим государственным мужем. И он ведь, нисколько не стыдясь, не поправив ни единой строчки, подпишется под статьей. И потом будет бессовестно выслушивать похвалы в свой адрес от подчиненных, справляться как бы между прочим у приятелей — читали ли они статейку, что он тиснул тут вот в газетенке.

Я усердно скрипел пером (к шариковой ручке так и не привык), и мне казалось, что в этом скрипе пера слышится мое осуждение порочной практики, установившейся в нашей бассейновой газете в работе с авторами. В других газетах я не работал и сказать о них ничего плохого не мог.

— Володин, — прервал мое занятие Воронин, — тебе вот письмо. Личное.

Он положил на угол моего стола конверт. «От кого бы это?» — удивился я, разглядывая зеленый самодельный конверт, всматриваясь в обратный адрес: Студеное Должанского района, Орловская область. Писем из этих мест я, честно говоря, не ждал. «Интересно, кому это я там понадобился?» — подумал я и разорвал конверт. Почерк был зыбкий, неровный, словно кто-то торопил неизвестного мне корреспондента.

«Здравствуйте, тов. Володин!

Пусть не удивляет вас обратный адрес. «Арктическую звезду» выписываю давно, хотя работаю на колхозной мельнице и никакого отношения к морю не имею. Прочитал вашу статейку (меня всегда коробило от подобной фамильярности, и тут я поневоле сжал пальцы) и хотел спросить у вас — не имеет ли Ф. П. Сорокин, о котором рассказываете вы, какого-либо отношения к П. П. Сорокину, с которым я служил на транспорте «Декабрист». Транспорт этот был затоплен в 1942 году близ острова Надежды. Сорокин был моим товарищем. И, прочитав вашу статейку (теперь я воспринял определение жанра как должное), я подумал, может, тот Сорокин, о котором вы рассказали, доводится родственником или братом (тем более что отчества у них совпадают) моему боевому товарищу, с которым нам пришлось вместе столько всякого хлебнуть. Да что об этом! Вам, молодым, это не понять. А для нас, стариков, в тех наших воспоминаниях — вся наша жизнь. Как бы худо-бедно она ни сложилась.

И еще вот чего я решил вам написать. Мне кажется, мы с вами знакомы. Жила в нашей деревне в эвакуации и потом еще года три-четыре после войны учительница Володина Мария Петровна с сынишкой и дочерью. Не вы ли это будете? Хотя вам трудно это вспомнить, вы тогда еще маленьким были. А матушка, конечно, может сказать.

А может, вы и не те Володины, которых я знал, и все, что я вам пишу, — лишнее, ненужное. Но я думаю, вы меня поймете и простите. Вам пишут многие. Вот и я решил тоже написать. Передумал многое, но обо всем в письме не расскажешь. Будет желание и время послушать бывальщину — приезжайте. Летом в наших местах хорошо. Поживете, посмотрите. Если что не так, конечно, извините. С уважением В. Бородин».

Вот такое было это письмо, которое заставило меня тут же забыть о ненужной, тягомотной коркинской статье. Бородина я, конечно же, не знал, вернее, не помнил, но в деревне той, орловской, в те годы, о которых вспоминает он, жил. Деревня та называлась Студеное. Странно, как его, морского человека, отсюда, из Мурманска, занесло в такую даль? Прихоть судьбы? Я старался вспомнить то, что слышал в свое время о транспорте «Декабрист», о трагедии парохода и членов его экипажа, но толком так ничего вспомнить не смог. Не беда, сказал я себе, это поправимо — есть архивы пароходства, можно порасспрашивать и старожилов.

Да, кстати, вот Бородин спрашивает, не является ли герой моей статьи Сорокин родственником, его боевого товарища. С него, пожалуй, надо начать разматывать ниточку.

Я снял телефонную трубку и попросил дежурную соединить меня с участком большой механизации, портальные краны и мачты которого слабо угадывались за окном в утреннем тумане.

Вместе с сочным мужским голосом в трубку вошел стук доминошных костяшек. У портовиков, как я догадался, перекур.

Я представился и попросил позвать Сорокина.

— Сейчас, — охотно пообещал мужчина.

Было слышно, как он крикнул в сторону?

— Сорокин, к телефону!

— Слушаю вас! — Голос на том конце провода был взволнован.

— Это Володин, — поспешил успокоить я его. — Скажите, кто-нибудь из ваших братьев или родственников служил в войну на транспорте «Декабрист»?

Мой вопрос, видимо, озадачил Сорокина. Он покашлял, помолчал, должно быть мысленно перебирая всю родню, затем сказал:

— Пожалуй, нет. В нашем роду, кажись, моряков не бывало, хотя мы и архангельские, соломбальские.

— Жаль, — сказал я, почувствовав и впрямь в ту минуту жалость от того, что, быть может, и впрямь сейчас теряю такое, чего бы терять не следовало, того, что таилось в недоговоренности письма Бородина, того несомненно важного, что стояло за его вопросом о Сорокине? — Ну да ладно, всего доброго, — поспешил я проститься с крановщиком, которому, видимо, не терпелось узнать о причине моего звонка.

После планерки, которая проходила у нас, как правило, после обеда, я задержался у редактора, твердо решив проситься в отпуск. Зная характер редактора, то, как он воспринимает каждую просьбу об отпуске, я не был уверен в том, что мне удастся добиться своего, но все-таки решил не отступать. Редактор сидел облокотись локтями о стол, зажав в ладонях всклокоченную седую голову. Робинзон, как звали мы его за глаза, весь ушел в очередной номер, свежие полосы которого лежали вдоль всего длинного редакторского стола.

Редактор словно бы не замечал меня.

Я кашлянул, шаркнул ногой, пытаясь привлечь его внимание.

Наконец он поднял от стола голову, поправил круглые очки, вопросительно глянул на меня.

— Я насчет отпуска, — приступил сразу же я.

— Не время, Володин. Сейчас не время об этом думать. Арктика требует от нас полнейшей выкладки. Ты хорошо поработал в прошлую навигацию. Ты вправе требовать отпуск. Именно сейчас, летом. Но кого мы пошлем на Диксон? Кого? Перышкина? Поставит он нам ежедневную информацию?

— Поставит, — сказал я убежденно. — Стыдно будет перед ледокольщиками задаром хлеб есть.

— Нет, нет, Володин. Не ко времени твоя просьба!

Я чувствовал, что почва понемногу начинает уходить из-под моих ног.

— Мне нужен отпуск, — сказал я твердо. — Я три лета мерз в Арктике. Готов еще столько же. Но сейчас мне нужно ехать. Мне нужен отпуск.

В редакторских глазах промелькнула тревога.

— Заболел?

— Пока нет, но мне нужен отпуск, — повторил я.

Редактор поерзал в кресле, полистал настольный календарь.

— Без ножа ведь режешь. Вот так вы все. Что вам служба? Наплевать вам на службу.

Я молчал. Пусть бурчит. Самое главное — добиться отпуска, и тогда я смогу осуществить свой план, который пришел мне совершенно неожиданно сегодня и который заключался в поездке в Студеное, к Бородину.

— Что хоть случилось? — спросил редактор, считавший себя большим знатоком человеческих душ.

— Ничего, — ответил я.

А что я еще мог сказать ему.

— Ладно, — нехотя уступил редактор, словно отрывая что-то от себя.

В тот же день мне удалось получить отпускные.

Утром я мог бы не приходить на работу и хотел было уже не пойти, чтобы не спеша собраться в дорогу — поезд уходил вечером, но вспомнил о Жене и пошел.

Она обрадовалась мне и тотчас загорелась желанием помочь. Через два часа, порывшись на пыльных полках архива, дала подробную справку о транспорте «Декабрист». Оказалось, что это был старый корабль, участник боев русской эскадры при Цусиме. В мирные годы ходил с грузом на северных линиях. Последний раз вышел в море 31 декабря 1942 года, загрузившись в Рейкьявике…

Вот и все, что я смог узнать в архиве нашего пароходства. Я, по правде, огорчился. Но Женя и тут оказалась молодцом. Она сказала, что в городе есть один древний старичок Арон Моисеевич Певзнер — собиратель морских баталий, кораблекрушений. Так вот, она успела созвониться с ним — и он уже отыскал в своих записях мой корвет и ждет меня на дому.

Меня встретил сам Певзнер, желтолицый сморщенный старикашка, сразу же на пороге уточнивший, кто я и для кого и чего все это надо. Я объяснил. Тогда Певзнер подвел меня к продавленному, засаленному дивану, на котором лежал толстый альбом.

— «Декабрист». Да? Смотрите же! — Певзнер ткнул пальцем в любительскую, плохо отпечатанную фотографию, стараясь тем временем уловить выражение моего лица.

Подняв альбом, держа его в отдалении от старческих, слезящихся глаз, Певзнер выразительно и торжественно прочел все, что было записано в его альбоме о «Декабристе».

Певзнер знал больше, чем архив. Он назвал мне добрую половину состава «Декабриста», сообщил, на каких судах до этого ходили его моряки.

Я спросил Певзнера, знает ли он что-нибудь о судьбе тех, кто был в последнем рейсе на «Декабристе».

Певзнер посмотрел на дверь, затем на меня.

— Да! А что?

— Да вот получил письмо от Бородина, бывшего рулевого «Декабриста».

— Бородин? — переспросил Певзнер, словно что-то припоминая.

— Да, Бородин!

— Но вы знаете, молодой человек, они ведь были там? — Певзнер многозначительно кивнул. — А об этом, молодой человек, лучше не вспоминать.

— Спасибо, — сказал я Певзнеру и заспешил к себе, в общежитие пароходства на Приморскую.

Общежитие наше стояло недалеко от порта. Бежать нужно было набережной. В светлом полярном небе висел вертолет, будто высматривая что-то. Треск его винтов отдавался на палубах судов. Вахтенные лениво глазели в небо, прикрывшись от солнца ладонями. У пятого причала горделиво держалась белотрубая греческая «Глория». Над ее мачтами, всхлипывали большие белые чайки. От Кольского залива несло сырыми бревнами причалов, отработанными запахами дизелей…

Я торопливо выхватил из-под кровати чемодан, побросал в него сорочку, фотоаппарат, бритву и помчался к вокзалу, — будто все это могло ускорить мой отъезд.

На железной дороге было самое горячее время, и потому я не удивился многолюдной толпе на перроне, шуму и гаму. Первая половина июня — пора разъездов. Моряки провожают свои семьи к морю, теплу, в подмосковные и рязанские деревни с их лугами в ромашках, с парным молоком.

Я присматривался к отъезжающему и провожающему люду, прислушивался к разговорам, напутствиям, трогательным многословным наставлениям. Неожиданно впереди себя заметил Женю. Она сосредоточенно оглядывалась по сторонам, словно ища кого-то. Уж не меня ли? Мне не хотелось сейчас ни с кем говорить, и я не стал окликать ее. Не любил, когда приходили провожать меня. Даже матери не разрешал этого делать. Помню, как долго она обижалась на меня, когда запретил ей прийти к поезду, который увозил нас, стриженых новобранцев, в армию. Мать часто потом в письмах вспоминала мне это.

Я следил за Женей, за тем, как она, то и дело поправляя очки, близоруко и настороженно всматривается в снующую людскую массу, и был рад тому, что остался незамеченным, что до отправления поезда оставались считанные минуты, что все складывалось именно так, как загадывал, что мне даже, как того желал, досталась любимая верхняя полка, на которой можно дремать, думать или читать всю дорогу, делать все, что тебе угодно, не боясь, что тебе в любую минуту могут помешать.

II

Славно было ехать в битком набитом поезде, в последнем вагоне, который мотало так беспощадно, что невозможно было пронести стакан, не расплескав его.

За вагонным окном проплывал знакомый северный пейзаж. Огромные валуны ледникового периода на открытых, пропитанных водой мхах, жиденькие соснячки.

Радостно было думать, что впереди еще сотни километров дороги и еще долго можно видеть за окном поезда телеграфные столбы с опадающими и взмывающими проводами, случайных птиц, лица незнакомых людей, названия станций и полустанков.

Я часто выходил курить в тамбур, с удовольствием затягивался крепким табачным дымом, думая о своей работе. Конечно, она не из лучших. Можно было бы выбрать что-либо более стоящее. Но дала бы та, другая работа чувство такого же родства и братства с людьми, рядом с которыми живешь?

Вот еду сейчас к Бородину, которому что-то не дает покоя. Зовет он меня, чужого человека, которому решил открыться. И откуда эта вера, что я могу помочь? Вспомнил письма, которые приходилось читать в редакции, откровенность которых порой смущала. Вспомнил, что зачастую писали как своему, как близкому, который все правильно поймет и рассудит.

Но что тревожит Бородина?

Странное чувство испытывал в те минуты. То торопил поезд, то желал, чтобы он ехал медленнее. Хотелось, пока еще не добрался до места, вспомнить все, что было со мной, с матерью в Студеном. Вспоминал, как бегал на единственном коньке на замерзшем пруду, как собирал с ребятами в холщовую сумку колоски ржи, как дрался с соседским петухом, как лежал ослабевшим от болезни на печке и невиданные незнакомые картины являлись мне, вспоминал игры в высоких, раскидистых лопухах (таких, как в детстве, лопухов я больше не видел) с моей соседкой…

III

Ленинград встретил дождем и совсем не июньским пронизывающим холодом. Те часы, что оставались до отхода моего поезда, я провел в духоте и гуле вокзала, пристроившись поближе к окну, на краешке массивного дубового эмпээсовского дивана, просматривая газеты. Два дня я не читал свежих газет, и все в них мне было интересно — от маленькой заметки из Московского зоопарка о прибавлении в семье шимпанзе до большой подвальной статьи директора научного центра о новых работах специалистов в области ядерной физики.

С приходом очередного поезда в зал вваливался поток новых пассажиров, которые тотчас ломали уже было установившийся порядок, шумно передвигались, суетились.

Вечером сел в свой орловский поезд. В Орле, по рассказам попутчиков, уже поспевала в лесах земляника, начинался покос, входило в зенит лето. Радостно было слушать эти разговоры. Я уж и забыл, каким бывает лето в России, ясно же, не такое, как на Диксоне, где мы в июле, макнув раз-другой свое тело в ледяную воду залива, тотчас выскакивали, наперегонки несясь к костру, разложенному тут же на берегу, на камнях, пританцовывая над костром, как папуасы.

Слушая рассказы орловцев, я воображал, как буду бегать рыбачить и купаться на речку, днями пропадать в лесах, забираться в самые дальние и самые диковатые места, где, упрятанная крапивой, томится сладкая малина. Среднерусское лето! Да что там говорить! Разве Крым и Кавказ могут сравниться с летней среднерусской полосой! На юг можно поехать глубокой осенью, в слякоть, в стужу, в преддверии зимы, но лето надо проводить в Средней России, где-нибудь между Рязанью, Курском и Орлом, пропадая днями в лугах, а вечерами на деревенской улице, где к гармонисту так и льнут девчата.

IV

В пригородном поезде мне посоветовали сойти на 86-м километре, пояснив, что я так выиграю во времени. Из-за ремонта путей пригородный поезд тащился черепашьей скоростью. Напившись воды в будке путевого обходчика, пошел к большаку. Хорошо было в июньском поле! Тишина, нависшая над рельсами, сливалась с полуденной дремотной тишиной дороги, ближнего леса. Она, казалось, держала недвижно всю даль.

Мне хорошо была знакома дорога, на которую вышел. Пацаном не раз с матерью возил в райцентр на старой подслеповатой лошади Груше колхозное молоко. Помню, каждый день с утра меня охватывало беспокойство. Я торопил мать, чтобы она побыстрее запрягала лошадь.

Мне нравились поездки с матерью на станцию, безостановочный скрип колес, равномерное потряхивание лошадиной гривы, подрагивание длинных и крепких мускулистых ног… Иногда мне хотелось, чтобы мать ошиблась дорогой и мы бы не попали в райцентр, а все ехали и ехали куда глаза глядят.

И сейчас, как и тогда, в детстве, я ощутил это странное и непонятное волнение. Мне хотелось одного: все идти и идти под этим млеющим небом, сквозь сладковатые, наливающиеся хлеба. Только теперь я знал, что всякой дороге, какой бы долгой она ни была, приходит конец…

То, что смутно виделось с пригорка, принимало все более отчетливые очертания. Густая зелень деревьев раздвинулась, и навстречу выплыла деревня. Студеное!

С уличной стороны домов бежали легкие изгороди из штакетника, за ними почти в каждом палисаднике нежились на длинных утонченных стеблях яркие сочные мальвы, казавшиеся столь неуместными среди этой простой, незатейливой природы средней полосы России.

Постройки были добротны, просторны, новы. Все это было построено в последние годы. После немцев в Студеном уцелела лишь кирпичная церковь. Горбатые крыши послевоенных землянок сливались с землей. И ночью, даже самой лунной, немудрено было пройти деревню, в которой мы с матерью прожили первые послевоенные годы.

Был полдень. Я перевел дух, напился у колонки и осмотрелся по сторонам. Деревня, казалось, впала в тяжелую послеобеденную дрему. Куда идти дальше? Где искать Бородина?

Мимо прокатил грузовик. На вялые листья деревьев потянулась густая пыль. Я пошел вслед за грузовиком и увидел, как на ближнем лугу женщины в пестрых ситцевых платьях стогуют сено. Завидев меня, праздного, женщины сразу же оживились, повеселели.

— Помог бы, голубчик! — выкрикнула одна.

— Да вы, что ли, не видите, девки, — вступилась другая, — парень в гости, а вы ему работу.

— Им, городским, это полезно!

— Спугнете еще парня, — засмеялась моя заступница, — их и так мало в деревне пооставалось.

Я поставил чемодан, поздоровался с женщинами. Они охотно отозвались и со вниманием и любопытством принялись рассматривать меня.

— Чей же это парень, бабы, — открыто выразила свое любопытство одна из них, утирая раскрасневшееся лицо кончиками выгоревшей косынки.

— Емельяновых, должно, — высказала предположение рябоватая женщина в свободной — видать, с мужниного плеча — гимнастерке.

— Нешто у Емельяновых такой! Ихний Борька и пониже, и пожиже.

Я не мог больше вынести этих смотрин и разговора, который велся словно в присутствии глухого, сбросил пиджак, взял у женщины, стоящей ближе других ко мне, вилы.

— Попробуй, милый, попробуй, — согласилась охотно та.

Я подхватил вилами сено.

— Только смотрите не надорвитесь в горячке, — услышал насмешливый, звонкий голос за спиной.

Забросив навильник на верх копешки, обернулся к насмешнице.

Это была девчонка восемнадцати — двадцати лет: в клетчатой ковбойке, спортивных брюках, закатанных до колен, судя по всему, языкастая, подвижная. Она и сейчас, видимо, собиралась поддеть меня, но, встретившись с моим взглядом, тотчас примолкла.

Женщины, к счастью, вскоре потеряли интерес к моей персоне, даже, казалось, совершенно забыли про меня.

Бегать с вилами было непросто. Я вспотел и скинул сорочку, но сухие былки горячо жгли шею и грудь, и я потужил, что поступил так неосмотрительно, но идти на попятную было стыдно, как, впрочем, и сознаться в том, что навильники с каждым разом становятся тяжелей. Стараясь не подать виду, я продолжал нанизывать сено на свои вилы, как и прежде, и, сгорбившись, присев под навильником, трусил к копне, обливаясь липким противным потом.

К концу работы я еле передвигал ноги. Женщины, многих из которых уже знал по именам, смотрели теперь на меня как на равного. Поставив последнюю копну, они собрали вилы, грабли, узелки и двинулись в деревню… Я успел познакомиться с языкастой задиристой девчонкой Асей, от которой и узнал, что того, к кому приехал, в деревне сейчас нет. Бородин, не как другие мужики, вышел бы стоговать сено, но уехал за каким-то оборудованием для мельницы…

Я не знал, как поступить. Хоть и не люблю телеграммы типа: «Ждите — Встречайте», но, видимо, хотя бы письмом следовало предупредить Бородина. И Ася не могла мне сказать, сколько Бородин пробудет в городе.

И все же я решил наудачу заглянуть к Бородину, дом которого стоял в самом начале проулка и выделялся среди других белой шиферной крышей с высокой телевизионной антенной, напоминавшей нераспечатанный конверт. Раньше мне не приходилось видеть таких антенн.

Я открыл калитку, прошел на небольшой, тщательно выметенный дворик и, присев на пороге, достал сигарету. Позади дома был небольшой сад: яблони, сливы, кусты смородины. В саду неподалеку от омшаника стояли ульи. Хозяин, видимо, не торопился вывозить пчел за деревню, на медосбор.

За садом угадывался овраг. Такой же овраг, кажется, был позади нашего дома, стоявшего в деревне крайним. Быть может, Бородин поставил свой дом на том самом месте, где стояла тогда наша мазанка. Я встал, подошел к ограде. В детстве тот овраг пугал меня своей глубиной, — может, он и не был глубоким, просто мне, маленькому, казался таким; помню, с каким страшно-сладостным чувством, боясь сорваться вниз, крепко держась за ветви терна, заглядывал я в пугающую глубь этого оврага, по дну которого на моих глазах волк тащил задушенного ягненка. Деревенские, собравшись на краю обрыва, кричали, пугали волка, но он крупным наметанным шагом, ни разу не оглянувшись, не утишив и не ускорив бега, словно уверенный в своей безнаказанности, деловито стегал по ярко-желтой весенней глине, только что обнажившейся из-под снега.

Лопухи за оградой были мощные, на толстых стеблях, по пояс. Вот в таких же лопухах играл я с соседкой, эвакуированной из столицы. Как же все-таки звали ее? Я упорно вспоминал имя. А что, думал я, зная имя, можно без труда установить ее адрес. И приехать к ней…

Ну хорошо найду, а дальше что? Что я скажу ей? Вспомнит ли она, теперь уже взрослая женщина, того, меня, не покажется ли ей смешным и вздорным мой лепет о наших детских шалостях и забавах.

Но как же все-таки звали ее? Не помню. Забыл. Да и сколько мне было тогда? Пять с небольшим? Шесть? Возраст, что и говорить, шаткий, чтобы крепко и верно удержать что-либо в памяти. Но ее-то я запомнил. Может, потому, что она была первой девчонкой в моих играх, первым товарищем. Местные жители не очень жаловали эвакуированных вниманием, относились к ним настороженно, словно боялись, что те попросят у них чего-нибудь лишнего. Соседи были такими же, как и мы, чужаками в этой деревне, и это обстоятельство, наверное, сдружило наших матерей, а нас, ровесников, свели общие игры.

Я не помню, какие игры были у меня до ее приезда. Да и были ли вообще они? Я все время держался возле взрослых. Особенно любил бегать к трактористам, возился с ними в солидоле, мазуте, ходил таким же чумазым, как они. Помню, меня и звали-то Вася Мазурик. Странно, но прозвище это было приятно мне. Распирало от гордости. Я готов был днями ходить немытым, если бы не мать. Схватит за руку — и к чугунку с горячей водой и трет безжалостно щеки, шею, руки мыльником — травой, заменявшей мыло.

С приездом ее я словно забыл про машинный двор, стал держаться поближе к ее дому. Мать не могла понять перемены, что произошла со мной. Меня же безудержно тянуло к этой приезжей девчонке, которую я, кажется, впервые увидел в лопухах за нашим домом. Земля под лопухами была изрыта курами. Они купались в пыли, зарывались в эту пыль, блаженно вытянув лапы, прикрыв мутной пленкой глупые пуговки глаз.

В лопухах, в теплой пыли, усеянной пухом линявших кур, я собирал потерянные ими крупные белые яйца, складывая их за пазуху.

Все тут, в лопухах, было таинственно, загадочно. В них можно было затеряться, укрыться от глаз взрослых. Наши игры мы держали в тайне, боясь, что, узнав о них, взрослые запретят нам сюда забираться.

В тех наших потаенных играх девочка была матерью, я же, как и следовало, отцом. Завернув в тряпицу морковку, девочка баюкала нашу маленькую дочку, подражая кому-то из женщин, знакомых ей. Мои обязанности были смутны. Я должен был ходить на работу — забираться в дальний угол и оттуда спустя какое-то время кричать, что иду домой. Как и подобает жене, она встречала меня, ставила обед, протягивая калачики, нащипанные тут же, под лопухами.

— Что же ты не ешь? Не нравится? — спрашивала строго она. — Мы с дочкой так старались. Правда, доченька?

У нее, кажется, были зеленые, хитрые глаза. Я стыдился ее, и она чувствовала это. Я ел калачики, нахваливая ее обед.

Лопухи доходили почти до самого выгона, избитого копытами коров и коз. Покормив меня и закрыв наш дом, девочка говорила, что пора встречать из стада нашу корову.

Мы подползали к самому выгону и, присев в лопухах, затаившись, не спускали глаз с шумно, горячо дышащих, лениво двигающихся коров. Для себя в этом стаде мы выбрали самую большую и красивую пеструю корову.

— Вот и наша Зорька! — радостно вскрикивала девочка.

У нее было богатое воображение. Присев на корточки, она принималась как бы доить корову, упрашивая ее стоять смирно, отдавать все молоко. Она доила Зорьку и, положив рядом дочку, уговаривала ее не плакать, потерпеть чуток, пока она не управится с коровой.

— Стой, зловредная, — говорила сердито девочка. — Что тебе не хватает? Или мало поела, нахалка?

Тем временем, пока она доила Зорьку, я обязан был нарвать травы для этой ненасытной прорвы. Нужно было выбираться из лопухов. Я делал это всегда с неохотой. На нашем дворе вся трава была срезана серпом, мать набила этой травой большой матрас, на котором спали мы. Приходилось красться через дорогу к Ноздрихе, прозванной так за красный нос. Я боялся эту рослую, шумную женщину, но больше всего на свете боялся ее петуха-драчуна с рваным гребнем, с тяжелыми костяными шпорами.

Торопливо оглядываясь по сторонам, я рвал траву, обжигая ладони, и, не чуя под собой ног, летел назад, в лопухи.

— Где ты пропадал так долго? — напускалась на меня девочка. — Мы уже с дочкой двери хотели запирать. Ну ладно, ужинай, пропащий…

Не помню, как долго продолжались наши игры. Но однажды, придя в лопухи, я не застал ее там. Я ползал между толстых мясистых стеблей и звал ее. Думал, что она хитрит, прячется где-нибудь рядом. Я стал сердиться, кричать, что хватит ей скрываться, что все равно я вижу ее, что пора ей выходить. Но она не отзывалась.

— Что ты кричишь как скаженный, — услышал я над собой зычный голос Ноздрихи, — нет твоей милки. Укатила с матерью к себе в столицу.

Все во мне сжалось от обиды и боли. Как же она так, вдруг, уехала, ничего не сказав мне. Я горько плакал. Словно меня в чем-то жестоко и бесстыдно обманули. Мать утешала меня, посмеиваясь над моими слезами, но лицо у самой было невеселым. Внезапный отъезд соседей, как мне думается теперь, огорчил ее. А вскоре уехали из деревни и мы.

Казалось бы, что мне эта девчонка? Но мне чертовски, хотя я и понимал всю нереальность этого, нужно было найти ее. Такую власть имели надо мной лопухи того, послевоенного года…

V

Шел одиннадцатый час, июньское небо темнело. Я начал приглядывать место для ночлега, решив, что ночь можно передремать на лавке, которая, видимо за ненадобностью, была вынесена из дому в сад. Уже собрался расположиться на ней, как услышал рядом с собой вопросительное покашливание. Кто, мол, пожаловал к нам — звучало в этом покашливании. Обернувшись, увидел сутулого невысокого мужчину в белой рубашке, в пиджаке. По заметно опущенному правому плечу я догадался, что мужчина без руки.

Он поздоровался первым, внимательно присматриваясь ко мне, прикидывая, кто бы это мог быть.

— Я к вам, — сказал я. — Вы писали в «Арктическую звезду». Вот я и приехал.

— Писал, писал, — согласился Бородин, все так же пытливо всматриваясь в меня.

Трудно было в темноте уловить выражение его глаз, но мне показалось, что Бородин вроде бы и не рад моему приезду. Какие-то холодные, сдержанные нотки послышались в его словах. Он, видимо, и сам почувствовал это и теперь старался придать своему голосу больше приветливости, признаваясь, что и не думал и не надеялся, что к нему приедет корреспондент. Ближний ли свет Студеное?

— Да вы проходите, — сказал он, распахивая дверь. — Только осторожнее, не ушибитесь. Лампочку все недосуг в коридоре повесить.

Вслед за хозяином я прошел в темную прихожую, пахнувшую устоявшимся дневным теплом.

Бородин включил свет. Какую-то минуту мы обвыкались на свету, присматриваясь друг к другу.

Бородин был моложе, чем я думал. Высокий лоб, выдвинутый вперед, с заметной ямочкой посередине подбородок. Лицо — открытое, приветливое.

— Располагайтесь. Я тут мигом, — сказал Бородин и тотчас исчез в темноте коридора. Затем я услышал его шаги под окном, звякание ведра о какую-то железку.

Я огляделся. Комната была просторной, хорошо выбеленной. Стол, диван, этажерка с книгами и стареньким «Рекордом» наверху, платяной шкаф.

Со стены, из темной рамки на меня смотрела молодая пара. Супруги Бородины в молодости, предположил я, внимательно вглядываясь в фотографию. Как правило, большинство супругов чем-то походят друг на друга. Искать же общее у этих двоих было бы пустым делом.

Хозяин вскоре вернулся, держа на вытянутой руке шипящую сковородку с яичницей. И только тут я почувствовал, насколько голоден.

Бородин, улыбнувшись, протянул мне полотенце и, захватив черпак воды, проследовал впереди меня во двор.

— Хозяйка в городе! — сказал он, как бы извиняясь. — Вот сам теперь и хозяйничаю. Ну да ничего.

Мы умылись холодной водой и вернулись к столу. Бородин открыл бутылку с водкой и, разлив по стаканам, предложил выпить за встречу.

— Это хорошо, что приехали, — сказал Бородин. — Это хорошо. У меня тут есть что рассказать. Необязательно для газеты. Просто так, но душам поговорить — и то хорошо.

Бородин спрашивал, как показалась мне деревня, расспрашивал про Мурманск, который не видел уже четверть века. Я что знал, рассказал о городе. Бородин молча, все так же кивая, слушал, переспрашивал названия улиц, вспоминая, как называлась та или иная до войны.

Незаметно оба перешли на «ты». Правда, я поначалу стеснялся, но зато, как мне показалось, беседа наша стала лучше клеиться.

— У меня к тебе большой разговор будет, — сказал Бородин. — Но это позже. Ты ведь устал с дороги.

Моих возражений он не хотел слушать.

— Где ляжешь? В хате или на сеновале?

— Пойду на сеновал!

Он вытащил из сундука и дал мне пару чистых больших простынь, большую подушку, байковое одеяло и, подсвечивая под ноги карманным фонариком, повел за собой.

— Ну давай располагайся, покойной ночи.

Лестница тяжело заскрипела под ним. Я улегся, радостно думая, что вот я и в Студеном. И Бородин жив и здоров. И не позже чем завтра узнаю от него то, ради чего он позвал меня.

Свежее сено, которым был забит весь чердак, пахло сильно и сладко. Я был уверен, что сразу же усну, но сон не шел. Я невольно прислушивался к различным деревенским шорохам и звукам. У соседей в сарае сонно заквохтали куры, под стеной дома не спеша прошел кот, на пруду затюрликали лягушки, где-то вдали слышалась гармошка.

VI

Спал я, видать, крепко, потому что Бородину пришлось трясти меня за плечо.

— Не хотел будить, — сказал Бородин виновато, — да мне уходить надо. Еда на кухне, на столе под газетой. А я на луг. Сторосов, бригадир, приходил — на воскресник по сену звал. Надо идти.

Я вызвался пойти вместе с ним.

— Что ты! — изумился он. — Куда в такую рань. Отдыхай.

Но я уже торопливо натягивал брюки, и Бородин не стал спорить.

На скорую руку, стоя, мы выпили с ним по большой кружке холодного молока с хлебом и пошли к месту сбора, бригадному дому.

Часы показывали начало пятого. Небо было хмурым: за ночь натянуло. Гулял прохладный ветерок. Меня понемножку начала пробирать дрожь, пришлось прибавить шагу.

У бригадного дома, крышей своей похожего на терем, сидели в ленивых, расслабленных позах мужчины, всем своим видом выказывая недовольство столь ранней побудкой.

— Привет, ребята, — поднял руку Бородин.

— Привет, привет, — разноголосо отозвались мужчины.

— А это кто с тобой, Василий? — спросил крайний от крыльца.

По строгому начальственному голосу я сразу же определил, что этот рыжеватый и молодой в потертой милицейской фуражке, должно быть, и есть бригадир Сторосов. И не ошибся.

— Это, Денис Ваныч, мой гость из Мурманска, журналист, — поспешил представить меня Бородин.

— Это другое дело, — сказал бригадир, как будто выдавая мне вид на жительство, продолжая придирчиво и бесцеремонно рассматривать меня. — Из самого Мурманска, значит. Далековато. На отдых? Это — дело!

Следом за Бородиным я тоже совершил круг, пожимая по очереди руки всем мужчинам, собравшимся под стеной бригадного дома. Одни жали руку вяло, другие же так стискивали ладонь, будто им дали силомер. Рука Сторосова была большой и тяжелой.

— Кажется, все, — сказал бригадир, поднимаясь с корточек, окидывая нас, собравшихся, словно считая про себя. — Ну, пошли. Бабы после подойдут.

По росистой траве мы тронулись к лесу. Косить предстояло там, потому что на лугах уже все было сбрито машинами, — и колхоз, убедившись, что сена маловато, договорился с местным лесничеством прокосить и ближний лесок.

Косить в лесу было сплошным мучением. К тому же коса плохо слушалась меня, цепляясь повсюду.

Бородин ходил рядом со мной. Останавливался лишь временами, чтобы поправить косу. Он расстегивал широкий солдатский ремень, которым был перехвачен поперек и который, заменяя ему в работе пустую руку, прижимал к груди косье. Поплевав на брусок, размашисто вжикал им по жалобно гудящему металлу, потом снова застегивал ремень и, пригнувшись, быстро и крепко начинал бить косой по траве.

Я удивлялся его умению обходиться с косой, хотя, конечно, далось это не просто.

К обеду все сошлись на поляну — есть, пить, курить. Сюда же прикатила полевая кухня, и мощная женщина в синей линялой майке, которую все ласково звали Катей, разливала в потускневшие от долгого употребления жестяные миски кулеш. Ели не торопясь…

Сторосов сообщил, что отсюда пойдем на подмогу женщинам. Известие не вызвало восторга, мы успели как следует наломаться. И все же вскоре двинулись на луг.

Я издалека заметил Асю, хотя сегодня она была в ином наряде — в белой косынке и в сарафане в крупный горошек.

Ася приветствовала меня радостно, как старого знакомого.

— Ну что, посоревнуемся?!

Вызов был принят. Захватив свободные вилы, я пристроился рядом с Асей, радуясь тому, что познакомился с ней, что она проявляет ко мне интерес. Я даже начал загадывать о наших будущих свиданиях. Думая о ней, ловил себя на мысли, что начинаю забывать, вернее, перестаю вспоминать Женю, но, странное дело, угрызения совести при этом не чувствовал.

Я смотрел на Асю, и она чувствовала мой взгляд, поворачивая веселое лицо ко мне, как бы молчаливо спрашивая: в чем дело? Мне ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ. И тогда Ася весело смеялась, еще больше увлекаясь работой.

Бородин тоже присоединился к нам, поддавшись духу соперничества. Загнав ручку вил под мышку левой руки, крепко держа их посередине, он делал небольшой разбег и, вогнав с размаху вилы в запримеченную копешку, крякнув, навалившись всем телом на вилы, взгромождал над головой навильник, становясь похожим на гриб под огромной шляпой.

— Раз-два — взяли, — подзадоривала нас Ася.

Одна за другой подъезжали колхозные машины, и мы торопливо грузили сухое сено в кузова. Погрузившись, машины уходили в деревню, где на околице, возле фермы ставились стога. Когда погрузили очередную машину, Бородин вдруг спохватился: ему должны сегодня после обеда позвонить из Прилеп насчет насоса. И если сегодня это дело сорвется, то неизвестно, когда вновь удастся напасть на насос, который нужен позарез.

Он вскочил на подножку накренившегося под грузом старенького «газика», крикнул нам на прощанье, что скоро вернется. Кивнув весело ему в ответ, мы, конечно, не чувствовали в ту минуту беды. Да и кто мог предположить, что может случиться такое.

Вернувшись с пустым грузовиком, шофер, бритоголовый парень, сказал виновато, что Бородин сорвался на повороте с подножки и разбился.

Ася в испуге выронила вилы.

— Как разбился? — подступился я к шоферу.

Выражение моего лица, видимо, было настолько страшным, что парень отшатнулся, подвигаясь поближе к своему грузовику.

— Да не насмерть разбился. Живой он. Мы его домой отвезли. Он ушибся сильно.

— Чего же ты мелешь тогда? — напустился я на парня. — Доктора-то вызвали?

— Вызвали, — оказал парень.

— Поехали! — приказал я ему.

— Я с вами, — сказала Ася, следом за мной забираясь в кузов.

На полном ходу, распугав пригревшихся в дорожной пыли кур, мы влетели в деревню.

В доме Бородина пахло лекарствами. На столе стояла раскрытая коробка с различными пузырьками.

Василий Петрович лежал на спине, как покойник. Лицо было землистого цвета. Рядом сидела полная врачиха, держа в пальцах безвольное запястье Бородина.

Я прошел на цыпочках и встал в ногах Бородина. Врачиха, не замечая нас, задрала рубаху, обнажив его белую грудь, которая, как казалось мне, не подавала никаких признаков жизни, и, отодвинув в сторону табурет, пригнулась, прильнула щекой к его груди. Я истомился, следя за всеми этими долгими процедурами ощупывания, ослушивания.

Наконец она поднялась, разворачивая свое крупное тяжелое тело к нам, освобождая его из тесного халата, на нагрудном кармашке которого еле заметно синело расплывчатое чернильное пятнышко. По движению ее рук я догадался, что она желает вымыть их, и тотчас поспешно схватил кружку.

— Что с ним, доктор? — спросил я, следуя за врачихой в коридор, подавая ей мыло.

— Сердечный приступ! К тому же сильный ушиб.

— Это опасно, доктор?

Она пожала полными плечами, внимательно взглянув на меня.

— А как вы сами думаете?

— Жаль! — сказал я.

— Сейчас ему нужен покой! — сказала она, вытирая руки. — Полный покой. Никаких волнений. И постельный режим. Рецепты я выпишу. Если станет хуже, вызовите меня.

— Хорошо! — пообещал я.

Вернувшись в дом, я увидел, что Ася уже определилась в сиделки. Она тихо всхлипывала, украдкой вытирая глаза.

Врачиха пригрозила ей пальцем. И, щелкнув замком потертого баульчика, скрылась за дверью.

К вечеру Бородину стало лучше. Он открыл глаза, внимательно оглядел стены, углы дома, нас и, видимо, догадавшись о случившемся, сделал решительное усилие, чтобы встать.

— Лежи, — сказал я приказным тоном, поправляя подушку под головой.

Он виновато и покорно посмотрел на меня.

— Пару дней придется полежать, — сказал я, давая понять, что это не просто пожелание, но и приказ.

Он перевел взгляд на Асю, как бы ища у той заступничества, и, не найдя поддержки, тихо вздохнул.

Когда он задремал, я шепнул Асе, чтобы она шла домой.

— Хорошо, — шепнула в ответ Ася и тут же шепотом спросила, кто же приготовит нам еду?

Я равнодушно махнул рукой, — мол, обойдемся.

— Нет уж, — возразила Ася.

Она вышла в коридор, где на лавке у Бородина стояла, вся кухонная утварь, и вскоре я услышал шум керогаза, шипенье и потрескиванье на сковороде.

VII

Две ночи, проведенные у постели Бородина, сморили меня окончательно, и потому, когда он пошел на поправку, я забрался на чердак и, не раздеваясь, упал на постель. Никогда в жизни не хотел так спать, да, кажется, и никогда не спал так сладко. Проснулся от шороха дождя по крыше и запаха табака, растекавшегося по всему чердаку: Я поднялся на локте, напряженно вглядываясь во тьму, соображая, кто бы это мог быть.

— Спи, спи, — услышал из темноты приглушенный шепот Бородина, — это я тут втихаря курачу.

— Зачем сюда забрался? — удивился я. — Сам-то чего не спишь?

— Да уж надоело клопа давить, — усмехнулся он. — Все бока пролежал. Придет время, належусь. Это от меня никуда не уйдет.

— Что ты ерунду говоришь, — устыдил я его.

— Тоже верно, — согласился, он. — Пока хворал, всякая чушь в голову лезла. А ты спи, спи. Я-то сейчас пойду к себе. Скучно мне там одному. Вот к тебе и забрался.

— Да можешь и здесь располагаться. Чердак вон какой огромный. Да и свежее, чем в комнатах!

— А и вправду перебраться, что ли? — поразмыслил он вслух. — Пожалуй, переберусь!

Он тяжело заскрипел лестницей, осторожно слезая с чердака.

Я попытался определить, который сейчас час, и поднес к глазам фосфоресцирующий циферблат. Часы показывали девять. Они, конечно же, стояли.

— Сколько времени? — спросил я Бородина, когда он вновь забрался на чердак.

— Двенадцать.

— А день какой?

— Четверг как будто. Выходит, я проспал сутки.

— Ася приходила, — сообщил Бородин, устраиваясь в углу. — Обед нам приготовила, но будить тебя не решилась. Если, мол, проголодается, сам сойдет. Видишь, какая заботливая! Тебе нравится она?

Я что-то промычал в ответ.

— У меня тоже славная девушка была, — сказал Бородин. — Давно, правда. Тебя тогда на свете еще не было. Наденька. Надя Найдич. Из Гомеля. Очень хорошая девушка. Наши на корабле друг перед дружкой выхвалялись, старались ей понравиться. А она меня выбрала. Хотя во мне и ничего такого не было. Но, видать, чем-то приглянулся, если меня, а не кого-то другого предпочла. Думал, вовек не расстанемся. Такая у нас любовь была… Но недаром говорят: человек предполагает, а бог располагает. И сам не знаю, отчего все так случилось. Хотя когда задумаешься, когда начнешь перебирать все события, то вроде даже и объяснение этому найдешь. Да толку что? Теперь это как мертвому припарки. А Наденьку я часто вспоминаю. Хотя и не знаю, где она сейчас и жива ли?

Бородин замолчал, словно бы устыдившись столь откровенного признания. Было слышно, как он тяжело завозился на своей постели.

— Я-то выспался, а тебе вот мешаю!

— Что ты! — возразил я.

Неожиданное признание Бородина заставило меня насторожиться, ибо за ним я угадал давнее его желание рассказать то, обещанное, чего держать при себе он уже не мог.

Я сказал ему, что если он хочет, мы можем говорить хоть до утра. Бородин оживился. Закурил. Мне тоже захотелось закурить, хотя, по обыкновению, ночью не курил.

Бородин лежал сбоку, под самым скатом крыши, и при каждой новой затяжке я видел, как озарялось его лицо: крупный нос, тяжелые надбровья, жесткие складки рта.

— Помнишь, обещал кое-что рассказать тебе. Так изволь теперь слушать. Правда, рассказ долгий, даже не знаю, как за него взяться, чтобы ты все мог понять и правильно рассудить. Для меня это важно. Потом ты и сам поймешь почему. Впрочем, слушай.

Как ты знаешь, до войны я служил в Мурманске, в морском пароходстве, ходил на транспорте «Декабрист», ты о нем уже знаешь. Другой такой транспорт, как наш, трудно найти. Я не ходовые его качества или там комфорт имею в виду. В этом смысле он был самым заурядным пароходом. Судьба его удивительная. И мы гордились его судьбой, его прошлыми заслугами.

Несмотря на свои немолодые годы, транспорт наш ходил всюду. И на внутренних линиях, и на внешних. Как правило, к северным соседям. По дороге к ним мы и узнали о войне. И хотя вид у нашего судового радиста, Саши Федотова, был довольно растерянный и странный, известие это, по правде сказать, поначалу не очень встревожило нас. Немец не казался нам таким уж страшным зверем. И потому война, несмотря на все возможные беды, не пугала нас. Еще в школе приучили нас к мысли, что мы победим в любом трудном деле, какое выпадет на нашу долю. Мы поняли, пришел час, наш черед постоять за родное Отечество, как стояли за него наши далекие и близкие предки.

Такие вот чувства жили в нас, хотя мы, конечно, вслух их не высказывали. Русский человек, как ты знаешь, более умел в деле, чем в словах. И мы рвались в это дело. Каждому, видимо, хотелось испытать себя. Мы, молодые, отчаянно просились на фронт, чувствуя превосходство перед семейными людьми, которые не проявляли такой торопливости, как мы, и которые, как тогда казалось нам, слишком осторожничают, дорожат жизнью. Нам еще не была известна цена жизни, а они знали эту цену.

VIII

Бородин замолчал, видимо решив, что ушел в сторону от рассказа.

— Так вот, — сказал он, закурив новую папиросу, — то, о чем я тебе хотел рассказать, случилось с нами, как это ни покажется странным и роковым, в последний день сорок второго года. Тридцать первого декабря, в двенадцать часов пополудни (такое не забывается), мы погрузились в Рейкьявике и пошли к дому, в Мурманск. Везли селедку, масло в бочонках, разные другие продукты, которые были нужны и фронту, и мирным жителям.

Хотя это и было рискованно, шли морем одни, без прикрытия. Да и некому нас было прикрывать. Все боевые корабли находились в действии, и приходилось надеяться лишь на самих себя. А много ли вооружения было на нашем суденышке? Две мелких пушки, зенитный пулемет да оружие личного состава!

С немцами до этого мы уже имели несколько встреч. Однажды они бомбили нас у Кильдина, другой раз прижали на подходе к Мурманску, но все эти встречи обошлись благополучно. Когда судно на ходу, в него не так-то просто попасть. Самолет зайдет на нас, кажется, все — сейчас на палубу бомбочка грохнется, а мы, глядь, и отвернули в сторону. После каждой такой встречи мы вставали на ремонт, чиня и латая свой пароход. Людских потерь не было. Мы считались везучими. Хотя каждый понимал, что ходим по острию ножа. И еще нам стало ясно: война началась и для нас, и на фронт проситься не нужно, он, фронт, сейчас прямо по нашему курсу.

Так вот, шли мы без конвоя, готовые ко всему, хотя, по правде, надеялись, что немцы, по случаю праздника, устроят передышку. Но не тут-то было. На закате они налетели и пошли трепать нас. Не один там самолет или два, а сразу шесть. Я был рулевым. Как ни старался крутить, а все ж вывернуться не удалось. Одной бомбой, словно бритвой, срезало угол спардека, другой снесло мачту. Но все же, пока работали наши орудия, мы им путали карты. Но когда заклинило носовую пушку, а следом за нею и пушка на корме замолчала, немцы осмелели. Теперь им пикировать было не страшно, а следовательно, и прицеливаться могли поточнее. С третьего или четвертого захода им и удалось подрубить нас. От удара меня так швырнуло, что я потерял сознание. Очнулся — глаза слиплись — все лицо в крови, слышу, колокол блянькает — сигнал водяной тревоги. Слышу, люди бегут. Первый трюм больше чем наполовину залит водой. Вода уже и в третьем. Вижу, матрос Хорьков и товарищ мой Сорокин на бак пластырь тащат — пробоину заделывать. В воду попрыгали и пластырь подтаскивают. А края обшивки корпуса наружу вывернуты и не пускают тот пластырь. Я к ним, не раздумывая, плюхнулся. Вода ледяная. Втроем кое-как завели пластырь, заделали пробоину, но воды уже изрядно, и те балластные и спасательные донки, что запустили мы, уже захлебываются.

В кочегарке вода до левых котлов поднялась, стала заливать топки. Левые котлы пришлось погасить. А потом и средние котлы вынуждены были потушить. Только в правых котлах еще держался пар, и кочегары, ухватившись за лееры, подбрасывали в топку уголь. Наконец вода подступила и к правым котлам, и весь наш транспорт затих. Легли в дрейф. Убедившись, что дело сделано, немцы улетели, оставив, видимо, за собой право проведать нас позже.

— Должен сказать тебе, — вздохнул из темноты Бородин, — весьма неприятная штука — чувствовать беспомощность, зависимость от стихии. Еще час назад ты был всемогущ, был хозяином, подчинял своей воле машину. И вдруг превращаешься в ее раба, ее пленника.

Капитан приказал выстроить на палубе команду, оглядел каждого из нас долгим прощальным взглядом и после этого приказал всему личному составу оставить транспорт. Но никто, понятно, не двинулся с места. Он повторил свой приказ, но мы продолжали стоять. В тишине лишь было слышно, как раскачиваются на талях и стучат о борт шлюпки. Капитана мы любили и не могли уйти с парохода, зная, что он останется на нем. И хотя капитан упорствовал и, вытащив наган, угрожал нам, мы решили уйти с парохода только с ним.

Тут я тебе должен сказать несколько слов о нашем капитане. Был он человеком старой морской закваски, той, что и тогда встречалась не часто, а сейчас у молодых ее и подавно редко встретишь. Эта закваска сказывалась во многом: в умении держать себя, в манере разговаривать с подчиненными, в умении носить форму, да трудно сейчас все и вспомнить. Наш капитан заметно отличался от других, хотя и у них опыта тоже было предостаточно и морские законы они знали не хуже. В нашем капитане было то, чего не было у других, чего бы они не сумели приобрести или позаимствовать. Для многих из них капитанская должность была в какой-то мере случайной. Они могли быть капитанами, могли и не быть ими. Весь же род Беляевых был морской. Из века в век поставлял России отличных капитанов. И Беляев, мечтал он или нет о капитанских нашивках, обязан был службу свою править по тому капитанскому кодексу, что бытовал в их роду. И оставить корабль в минуту гибели для капитана значило нарушить этот семейственный кодекс, опорочить весь свой доблестный род, последним представителем которого он был. Оставить транспорт нашему капитану было невозможно еще и потому, что на этом транспорте, начав плавать юнгой, капитан отслужил тридцать пять лет. У него на берегу дома не было, транспорт в прямом смысле слова стал для него родным домом.

Так что капитана мы забрали силой. И к двадцати трем часам вся наша команда была на шлюпках. Новый год мы встретили под открытым небом, под звездами, которые в ту ночь были особенно ярки и чисты. В ночь под Новый год обычно загадывают желания. У каждого оно свое. У нас же, пожалуй, было одно желание на всех — пробиться к своему берегу, до которого, как мы догадывались, отсюда неблизко.

IX

— Не заморил я тебя? — окликнул из своего угла Бородин. — Может, все-таки соснешь? Побасенка эта долгая, не на одну ночь. — Бородин усмехнулся, ожидая моего ответа.

— Рассказывай, — нетерпеливо потребовал я.

— Ну что ж, коли так! — согласился Бородин, шурша в ночи своей постелью. — Шлюпок, как я тебе уже говорил, было у нас четыре. И следовали мы курсом на Мурманск. Шлюпки держались вместе, но к вечеру ветер окреп, пошла крупная зыбь, а к ночи сорвался шторм.

Хотя все мы считались бывалыми моряками и не один шторм видели, но таких ужасов, должен сказать тебе, испытывать не приходилось. Помотало нас в ту ночь крепко. Представляешь, затащит на волну, а затем как ухнет вниз. Каждый раз казалось, все — конец, не выдержит больше наша шлюпка, разлетится в щепочки, но, видимо, и впрямь родились мы под счастливой звездой. Обошлась для нас и эта ночь благополучно. Правда, к утру наши одежки заледенели. И одно спасение было нам — костерок, который развели тут же, в лодке, набросав в ведерко дощечки от ящиков из-под консервов.

Северное море, как ты знаешь, если разойдется, гуляет на славу. Суток восемь мы болтались, потеряв из виду другие шлюпки, а когда стихло, поняли, что их нам не найти — сил не хватит искать. Представляешь, все ночи без сна, руки от весел стерты в кровь. Да и где искать их? Куда ни кинь — всюду безбрежное море. А тут еще пресная вода вышла — спасибо небо иногда трусило снежком. Мы собирали его, оскребая банки, снасти, планшир.

Все наши мысли были о береге. И когда наконец показалась земля, когда мой товарищ Сорокин крикнул, что видит ее, мы не поверили, решили, что ему почудилось. Мы даже и своим глазам поначалу отказывались верить. Хотя и долго ждали землю, все же появление ее было для нас неожиданным. Не верилось, что так скоро кончатся наши мучения. Мы тогда не знали, что они-то как раз впереди. И то, что нам довелось испытать в море, — десятая, если не меньшая часть того, что ожидает нас на суше.

Когда мы подошли ближе, то увидели, что это остров и нам не так-то просто выбраться на него — больно круты и обрывисты его берега. И при том волнении, которое держалось на море, рискуем погубить свою шлюпку. Мы налегли на весла, обходя остров стороной, ища место поудобней. И нашли, но в самой близи от него сели на мель. Над головой посвистывал ветер — и это-то утешало нас, мы думали: раз есть ветер, значит, придет и волна, которая снимет нас. И она пришла, подняла нас и бережно вынесла в целости и сохранности на берег.

Снегу на камнях было вдоволь, не то что на планширах, и мы уж отвели душу. Знал бы ты, как мы ели этот снег! Эх, господи, даже и не верится порой, что все это было, вспоминаешь иногда, будто книжку про чужих, незнакомых тебе людей читаешь.

Поначалу мы даже не ведали, где находимся, только позже, когда удалось выбраться с острова, узнали, что это был остров Надежды. Русские поморы в свое время звали его Пятигором, на норвежских картах он значился как Хупен. Этот остров, как мы выяснили потом, лежал примерно в ста двадцати милях от Шпицбергена. Но тогда-то мы не знали, куда прибило нас. Кругом лежало море, и мы были рады тому, что наконец-то под ногами твердая земля, что мы можем хоть немного передохнуть, в ожидании других шлюпок. До последнего дня пребывания на острове мы надеялись, что наши отыщутся, что мы непременно встретимся. И вместе пойдем дальше. Но ни одна из наших шлюпок не появилась.

В шлюпке нас было девятнадцать — восемнадцать мужиков и одна женщина — судовой врач Надежда Найдич. Надежда на острове Надежды. Каково?

По тому, как надолго замолчал Бородин, я решил, что он на время разомкнул цепь воспоминаний и думает сейчас о той женщине, о прежней любви, о том, что, по-видимому, не всегда выскажешь вслух.

— Да, — сказал в раздумье Бородин, — многое бы я отдал за то, чтобы вновь увидеть ее…

— Но разве это так трудно, — возразил я. — Это же очень просто. Сходи в паспортный стол, наведи справку. И поезжай.

— Это все так. Но если бы все от моего желания зависело. Захочет ли она встретиться со мной? Вот ведь в чем вопрос. У нас все так странно вышло. Если наводить мосты, так этим надо было раньше заниматься. Жизнь, по сути, прожита. Жаль только, что расстались так глупо. Слова доброго не нашлось сказать друг другу. Стоим — молчим, будто не на всю жизнь, а так, на день — на два, расстаемся. Хотя сердцем и тогда чувствовал, что никогда больше не встретимся. Да и она, должно быть, знала об этом. Раньше думал, что не вынесу разлуку с ней, а вот вынес, живу, и ничего мне не делается, — усмехнулся Бородин.

— Да что ж такое приключилось с вами? — спросил нетерпеливо я. — Что помешало вам остаться вместе?

— Многое, — ответил уклончиво Бородин. — Да ты из моего рассказа все сам поймешь. А насчет паспортного стола ты правильно посоветовал. Можно и попытаться найти Наденьку, хотя моя баба ревнует к ней люто. Она ведь всю историю знает, я ей про наши с Надей отношения все рассказал, даже карточку ей Надину показал, которую она потом куда-то запрятала.

— Хотелось бы мне, ей-богу, повидать сейчас Наденьку, — вздохнул Бородин. — Другие вон батальонами, дивизиями собираются вместе, чтобы вспомнить свои пути-дороги, боевых друзей. Нам, правда, ничего героического не выпало. А все же есть что вспомнить! Есть!

Бородин закашлялся.

Я ждал, когда он продолжит свой рассказ.

X

— Я уж сказал тебе, что остров стал нашим спасением. Не успели мы выбраться на берег, как снова начало штормить. Даже с берега было страшно смотреть на разыгравшуюся непогоду.

Выбравшись на берег, мы допустили большую оплошность: нам бы шлюпку как можно дальше, в глубь острова затащить, а мы ее вблизи берега за камни задвинули. Ну и смыло ее. Хорошо хоть провиант из шлюпки вытащили, перенесли все в палатку, которую сработали из паруса, шинелей и накидок.

Устроились мы на первых порах неплохо. Правда, жилье было холодноватым, но зато мы могли в нем укрыться от ветра. Как могли подбадривали друг друга. Третьи сутки не приходил в себя наш капитан, все время метался и бредил, отдавая разные команды. Надюша с воспаленными глазами сидела рядом с ним.

Мало кто из нас не переболел тогда. Пока были в напряжении — болезнь словно бы обходила, как только напряжение спало, она тут-то нас и стерегла. И Наденьке, бедной, пришлось бегать между нами — от одного к другому. И откуда у нее только силы брались… Помочь-то ей, по сути дела, было некому. Вот мы и лежали впокатушку. Кто с сильной простудой, кто с воспалением легких.

Хуже всех был Боря Хорьков — самый молодой из нас, почти мальчишка, ему как раз перед отходом из Рейкьявика девятнадцать исполнилось. Такой был светлый и восторженный паренек. Все стихи о море писал. Большей частью грустные, будто бы знал, что написано ему на роду. Умирал Боря тяжело, в сознании, широко раскрыв свои красивые глаза, прося Надюшу спасти его. Да что могла сделать она?

Борина смерть была первой нашей потерей… И потому все мы переживали ее тяжело. За тот год с небольшим, что Боря пробыл на «Декабристе», мы успели привыкнуть к нему, сжиться с ним. Мы гордились им перед другими, потому что ни на одном судне не было больше поэта, который бы не только писал стихи, но и печатал их в газетах, посвящая то кому-либо из нас, то всему нашему кораблю.

Вслед за Борей Хорьковым потеряли мы нашего радиста Сашу Федотова — неугомонного фантазера и мечтателя, занимавшего нас в свободное время в кубрике рассказами о том, что настанет время, когда человек выйдет на связь с другими цивилизациями, для чего ему потребуется другая азбука, отличная от той, которой пользуются сейчас радисты всего мира. И над этой азбукой ломал голову Саша Федотов, исписывая свои тетради загадочными знаками, выстукивая их ключом, знакомя нас с возможными вариантами межпланетной связи. Будь сейчас Саша в живых, он непременно бы работал в космическом центре, потому что толковым, сообразительным человеком был. Пожалуй, радиста лучшего, чем он, не было во всем нашем пароходстве. И, быть может, во всем флоте…

Капитан наш был все так же плох, и команду на себя по долгу старшего взял боцман Старков. Я ничего не имел против его командирства, да только не нравился мне он. Причин к тому было много. Выскочка. Всюду норовил сам. О таких обычно говорят: каждой бочке затычка.

Ты можешь спросить: как такого на корабле держали? Морская братва — народ крутой, и если им кто не показался — живо выметут. Но тут вот что вышло. Прежний наш боцман Михайлов перед самым отходом из Мурманска с приступом острого аппендицита свалился, и тут как раз подвернулся этот Старков, который бы вроде ожидал свободного судна и о котором никто из нас ничего как о человеке не знал.

Хотя мне с ним и нечего было делить, но мы еще там, на судне, с ним не поладили. А тут я еще заметил, что боцман самым бессовестным образом начинает обхаживать Надю, Она на него ноль внимания, а он продолжает лезть. И так назойливо! Ребята наши отозвали его как-то на бак и объяснили ему, что к чему, втолковали, что у нас с Надей давнишняя дружба и ему, козлу, нечего глядеть в чужой огород. Думали, Старков поймет, отстанет от Нади. На какое-то время он действительно угомонился, а затем вновь возобновил свои ухаживания. И тут уж я решил объясниться с боцманом. Драться с ним, ясное дело, не собирался, и не потому, что он покруче меня в плечах был. Просто никогда не был сторонником драк из-за женщин. Да и к чему драться, если женщина уже все для себя решила? Пришел к боцману и сказал все, что думал, без каких-либо там угроз или намеков. Попросил оставить Наденьку в покое. Старков ухмыльнулся, мол, если бы я был ее мужем, так он, быть может, еще и послушал. А так мы на равных.

Я тогда настолько был сражен его наглостью, что и не нашелся что ответить. Действительно, не собственность же моя — Надя. Потом, симпатии женщин, известно, вещь весьма переменчивая, особенно когда такой выбор мужчин. Сегодня я ей приглянулся, завтра — тот же боцман, которому, быть может, и отставка-то дана на время, лишь для того, чтобы гораздо больше разжечь интерес… Конечно, думая так, я обижал ее, не таким была она человеком, чтобы направо-налево разбрасываться. Но все же признаюсь, такая нехорошая мысль однажды шевельнулась во мне, заронила какую-то обиду и сомнение. Будто Надя в чем-то виновата передо мной. Хотя, конечно, она была совершенно ни при чем. А всю смуту в наши отношения внес новый боцман.

Я не моралист, но у боцмана была дома жена, дети. Надо полагать, он искал приключений. У меня же к Наде было серьезное чувство, хотя я никогда об этом ей не говорил. Да и удобно ли было говорить о своем личном посреди войны? И хотя я не говорил ничего Наде, я любил ее, даже строил планы на нашу совместную жизнь после войны. Я не знаю, какие там планы строил боцман, однако то, что он их тоже имел, было очевидным.

Ребята было собрались поколотить боцмана, да я их отговорил.

Конечно, то, что власть оказалась в руках у Старкова, было не лучшим вариантом. Да что делать — ближайшие помощники капитана были на других шлюпках, о которых мы так ничего и не знали…

Известно, приказ командира — закон для подчиненных. Если этот приказ дает умный командир, да и приказ толковый, то и нареканий никаких он вызвать не может, но если приказ глупый, то вряд ли смолчишь. У Старкова была страсть командовать, приказом утверждать свой верх. Хотя, если вдуматься, кому это было нужно на нашем пустынном острове.

— Батюшки, — изумился вдруг Бородин, — за разговором и не заметили с тобой, как утро пришло.

Он встал со своей постели и босиком прошел к слуховому окну, в которое слабо сочился серый, робкий предутренний свет.

Зарождался новый день, и мы были свидетелями этого.

— Пойдем на улицу, — предложил Бородин.

Я охотно согласился.

Мы вышли во двор, осматривая из конца в конец еще сонную деревню. Небо на востоке начало менять свой цвет.

Утро было свежо, обильно росой.

— Знобко, — сказал Бородин, передернув плечами, так что его дрожь невольно передалась и мне. — Но денек-то обещает быть хорошим. Гляди, и солнце вон встает чисто, ясно.

Скотина во дворах, птицы по деревьям дружнее подавали голоса, всяк по-своему славя начало дня.

XI

Покос подходил к концу. И бригада спокойно могла обойтись без Бородина, но самого его мучило безделье, и, едва оправившись от болезни, он снова объявился меж нами. Вызвался править стога, делая это умело и надежно, спускаясь к нам вниз счастливым и довольным, с сухим сеном в растрепанных волосах. Он без удержу балагурил, озорно подступался к женщинам, встречая с их стороны веселый, незлобный отпор.

У всех занятых на сене было хорошее настроение, причиной которому был завершившийся сенокос. Был он небогат, даже, как говорили, уступал прошлогодним, но все же обеспечивал скотину на всю зиму кормами. Управившись с сенокосом, люди могли передохнуть перед новыми работами, которые подойдут незаметно, подгоняя одна другую, — жатва хлебов, а там свекла, картошка, конопля, за которыми уже не разогнешь спины до глубокой осени…

Окончание сенокоса совпало с петровым днем — праздником деревенских озорников. Парни и девчата, работавшие на колхозном дворе, сбившись в кучку, живо обсуждали под стогами всевозможные планы на ближайшую ночь, когда следовало «караулить солнце». Пожилые хозяйки настороженно и чутко вслушивались в болтовню молодых, припоминая, во что обошелся их дворам минувший петров день, сколько было потоптано ботвы, сорвано перьев лука, сломано сучков на яблоньках. Важно было знать, треплются ли молодые просто так — от нечего делать, чтобы позлить их, стариков, лишить сна, заставив караулить ночью свой огород, который, как ни старайся, все равно не укараулишь, или же намереваются всерьез провести свои операции…

Петров день в Студеном, как рассказывали, кроме ночных набегов на огороды, всякий раз знаменовался какой-нибудь новой выдумкой молодых, той шуткой, которая становилась гвоздевой, которую потом любили долго вспоминать и пересказывать. В прошлый петров день, например, угнали с бригадирского двора телегу, в которой остался ночевать Сторосов, вернувшийся домой хмельным и не принятый женой. Парни выкатили телегу со двора, поставили посреди деревни, задрав вверх, словно стволы пушек, оглобли, как бы напоминая о прошлой военной службе бригадира, которая проходила в артиллерии.

Заслышав, что разговор у молодых идет о петровом дне, бригадир нахохлился, начал недружелюбно посматривать на беспричинно развеселившихся парней, которым и по сей день не мог простить прошлогодней шутки. Сторосов, правда, утешал себя тем, что рано или поздно дознается, кто же именно придумал эту нехорошую шутку над ним, а узнавши, подумает, как обойтись с этим шутником.

Я сидел в стороне, прислонившись спиной к пустой водовозной бочке, слушая смех парней и девчат. Ко мне подошла и села рядом Ася.

— Вы-то собираетесь солнце караулить? — спросила она, вся зардевшись от смущения.

— С вами, Ася, не только солнце, но и луну.

— Да ну вас. Все шутите.

— Нет, почему же, вполне серьезно. Я действительно хочу вам назначить свидание.

— Зачем вам это! — возразила она. — У вас там городских девушек хватает. Я вас просто хотела пригласить на улицу.

— Ну вот и хорошо, — радостно отозвался я. — И отлично. Мы пойдем вместе на улицу и будем вдвоем караулить солнце.

Ася кротко взглянула на меня, пытаясь уяснить, шучу я или нет. Но лицо мое было серьезным.

— Хорошо, — сказала Ася, — тогда приходите к ветле, у пруда, там все собираются…

Я теперь только и думал о предстоящем свидании. Поплескавшись вдоволь под самодельным бородинским душем, сооруженным из вместительной железной бочки, я натянул свежую сорочку и, наскоро продрав волосы перед зеркалом, из которого на меня глянула загорелая довольная физиономия, заспешил на околицу, к ветле. Тут же сидели на траве парни, подпирая спинами ствол старой ветлы. Парни важно покуривали и неокрепшими басками вели беседу.

Мое появление, видимо, несколько смутило ребят. Их разговор стал менее оживленным. Мне показалось, что они тяготятся моим присутствием, раздумывая про себя, что мне от них нужно. И потому, когда появилась Ася в белом легком, таинственно шуршащем платье, предложил ей погулять за деревней. Ася возразила, мол, нехорошо отбиваться от компании, от ребят, которые всякое могут подумать, но потом все же согласилась.

Мы вышли за деревню, в поле, сладко пахнущее разнотравьем, летней остывающей пылью. Небо над нами было чистым и звездным и казалось безбрежной рекой, вдоль которой во множестве выстроились суда, затеплив свои ходовые огни.

Я слегка обнял Асю за плечи, и она не отпрянула, наоборот, доверчиво прижалась ко мне. Мы смотрели в звездное небо, отыскивая знакомые по школьному учебнику астрономии планеты. Я ощущал щекой волосы Аси, слышал их чистый и свежий запах, вселявший в душу какое-то праздничное чувство.

Мне хотелось что-нибудь сказать Асе, но боялся, что слова, какими бы они хорошими ни были, могут оказаться лишними. Лучше всего, пожалуй, помолчать.

Нам было хорошо вдвоем в этом вечернем поле, наполненном звоном и стоном невидимых кузнечиков, которые на свой лад славили радость бытия. Я крепко стиснул доверчивую ладонь Аси, вкладывая в это пожатие все то, что ощутил в эту минуту, в этой теплой, доброй ночи рядом с нею. Я почувствовал, как легко вздрогнули ее пальцы, как трепетна и чутка стала ее рука. Ася быстро, торопливо пожала мою ладонь и, поспешно высвободив руку, решительно, быстрыми, легкими шагами заторопилась к деревне.

— Пойдемте в школу, — предложила она, — там рояль стоит. Правда, он старый, но если хотите, я сыграю что-нибудь.

Предложение ее было, конечно, неожиданным, ко пришлось подчиниться.

Под старой ветлой никого уже не было. Ребята, собравшиеся караулить солнце, по-видимому, уже переместились поближе к облюбованным заранее объектам, но нам-то с Асей какое было дело до их затей.

Притихшей деревенской улицей мы прошли к чернеющему высокими стенами, длинному зданию школы, из оконных проемов которой густо пахло свежей стружкой, олифой. Школа готовилась к новому учебному году. Вдоль стен и поодаль от них валялись доски, кирпичи и прочий строительный материал. С минуты на минуту я ожидал окрика сторожа, но его не последовало. То ли сторож куда отлучился, то ли его не было вообще. Ася пошарила рукой под порогом, отыскивая ключ, открыла входную дверь.

— Сюда, — сказала она таинственным голосом, подавая мне теплую ладонь.

Мы прошли длинным коридором, спотыкаясь впотьмах об обрезки досок. Ася, работавшая в школе пионервожатой, хорошо знала расположение классных комнат и вела меня уверенно.

— Ну вот, — сказала она, остановившись перед одной из дверей.

Приглядевшись, я увидел у стены массивно чернеющий рояль. Ася на цыпочках, словно к спящему, подошла к роялю и слегка — мол, проснись — тронула его рукой. И рояль тотчас, как и должен был сделать это со сна, отозвался густо, потревоженно, наполнив большую пустынную школьную комнату гудением струн.

Я сел на подоконник, удивленно вглядываясь туда, где за роялем белело ее праздничное платье.

Ася играла тихо и торжественно. Я вслушивался в музыку, стараясь вспомнить, где и когда слышал ее… Знакома, очень знакома была эта музыка, навстречу которой так быстро и легко отзывалась душа. Это были те звуки, которые сами собой входят в тебя, хотя ты и не стараешься запомнить их — пугает красота и сложность. В какую-то минуту задумавшись о своем, ты даже теряешь мелодию, а спохватившись — понимаешь, что-упустил, потерял. И коришь себя, сознавая, что этого, потерянного, уже никогда не вернешь. Но однажды в какое-то утро, сквозь сон, эта тихая, забытая, потерянная музыка пробьется в тебе. И ты будешь бродить с этой странной, казалось бы неведомой ранее мелодией, тщетно вспоминая, откуда она.

— Что это было? — спросил я Асю, когда она, кончив играть, отошла от рояля.

— Вальс Шопена, — ответила она, садясь рядом на подоконник.

— Вы собираетесь писать о Бородине? — спросила она.

— Не знаю. А что?

— Да так, ничего, — отозвалась Ася. — Просто я подумала: что вы в нем интересного могли найти? Человек-то он вроде обыкновенный. Ничем не примечательный…

— Почему же, Ася, — не согласился я, вспомнив Бородина. — Да и вообще многое ли мы с вами знаем о людях, чтобы судить о том, интересные они или нет. Мы слишком поспешны в своих оценках.

Ася ничего не ответила, то ли согласившись со мной, то ли оставшись при своем мнении.

На улице послышались возбужденные голоса. Парни, собравшиеся караулить солнце, весело обменивались впечатлениями о своей удачной вылазке на чей-то огород, охраняемый злой собакой, которая, однако, ни разу не подала голоса, потому что уже заранее была приручена ими. Парни забрались на доски под окнами школы и стали дурачиться на них, прыгая, раскачиваясь, норовя столкнуть один другого. Нам хорошо были видны эти парни, мы же от них были загорожены разросшимися под окнами тополями.

Вдоволь надурачившись, парни двинулись дальше, в поисках новых забав.

Над деревней снова нависла тишина. Было слышно, как на колхозном пруду заливаются лягушки, словно соперничая в мастерстве. Из общего хора выделялся голос одной солистки, выводившей свое бре-ке-ке звонче других.

— Хорошо у нас, — сказала Ася, открывая окно. — Такая тишь.

Я хотел что-то ответить ей, но тут в ночи где-то в середине деревни прогремел выстрел, и вслед за ним послышался истошный человеческий голос, взывающий о помощи. Ужас, какой-то первобытный страх был в этом крике.

— Ой, что такое? — Ася испуганно соскочила с подоконника.

Если бы я знал. Грохнул второй выстрел. Голос смолк. Мы выскочили из школы и побежали туда, откуда прозвучали эти два ружейных выстрела. В домах захлопали двери, перепуганные, плохо соображавшие со сна люди не могли понять, что же такое происходит в их деревне.

Школа была на краю деревни, и пока мы прибежали к месту происшествия, тут уже толпился народ. По высокому в резных балясинах крыльцу я сразу же узнал дом бригадира. Свет электрической лампочки на столбе и из широких окон сторосовского дома освещал возбужденные, перепуганные лица людей, которые горячо и шумно обсуждали случившееся.

— Только стала укладываться, — говорила наша бригадная повариха Катя, — вдруг слышу, как жахнет из одного ствола. Потом слышу, кричит человек, батюшки, не иначе как убили. У меня ноги так и подкосились.

Катя даже присела, показывая, как это было.

— Потом слышу, как жахнет из другого ствола. Ну, думаю, все, добил, горемычного.

— И зачем эти ружья им держать разрешают? — откликнулась незнакомая мне женщина. — В Сковородино вот так же один своего соседа убил. В лесах все перестреляли, так стали за людьми охотиться.

Расталкивая локтями любопытных, я протиснулся в центр круга, куда было обращено внимание собравшихся. Поначалу я не поверил своим глазам. Там, на пятачке, с ружьем в руке, в порванной окровавленной рубахе стоял Бородин. Неподалеку от него, судорожно всхлипывая, держась руками за живот, видимо его жертва, возился на траве какой-то мужчина. Лица его я не мог разобрать, так как оно также было в крови.

Я во все глаза глядел на Бородина. Откуда у него это ружье? По крайней мере, в доме я его ни разу не видел. И с кем решил Бородин сегодня в ночь на петров день свести свои счеты? Какая чертовщина, подумал я, и окликнул своего хозяина.

Он недоуменно, с трудом соображая, кто бы это мог его звать, повел головой по сторонам.

Я отделился от толпы.

— А, это ты? — удивился он, и тут я заметил большую ссадину на его виске и разбитую, запекшуюся кровью губу.

— Что случилось, Василий Петрович?

— Так, пустяки, — устало отозвался он, обернув лицо к дому Сторосова, где в коридоре слышался подозрительный шум. Должно быть, звонят в район, чтобы вызвать милицию, забрать Бородина, — почему-то решил я.

Корчившийся на траве мужчина с трудом, кряхтя, стал подниматься. На помощь ему бросился пацан лет четырнадцати, которого я, кажется, видел сегодня вечером под ветлами.

— Отойди, — зло выкрикнул мужчина, — чтобы я тебя, поганца, больше не видел.

Парень испуганно отшатнулся к толпе, словно ища у нее защиты.

Я абсолютно ничего не мог понять.

Все так же кряхтя и сплевывая, мужчина подошел к Бородину.

— Свидетелей бы надо взять, — сказал он. — А то из правого в виноватые угодишь.

Бородин, как-то странно усмехнулся.

— За себя, что ли, боишься?

— А за тебя, что ли? Тебе-то что!

— Да ладно, не дрейфь, Старков. Ступай лучше умойся. Или до завтра будешь ходить так?

— Вещественное доказательство, что ж ты хотел, — отозвался тот, кого звали Старковым. Что-то знакомое вспомнилось мне. Но что? Неужели тот самый боцман Старков, о котором рассказывал Бородин. Так, значит, он тоже живет в Студеном, в одной деревне с Бородиным? Ну и ну!

Бородин не сводил глаз с освещенного крыльца сторосовского дома.

Старков подвинулся ко мне.

— Ухлопал бы меня Сторосов в два счета, если бы вот не он!

— Да ладно, хватит народ пугать, — отозвался Бородин.

Но Старкову после пережитого хотелось выговориться:

— Мой стервец в огород к Сторосову полез, будто своих огурцов мало, ну тот его схватил и давай охаживать, мой кричать, я вызволить его хотел — ну мы и сочкнулись. А кулак у Сторосова вон какой — быка свалит. К тому же пьяный. Потому я палку схватил, а он это самое ружье. Первый раз промазал, а второй бы наверняка был мой. Да вон он, — Старков обернулся к Бородину.

— Ладно, хватит, — нетерпеливо перебил тот, — оба хороши.

На крыльце дома объявилась молодая женщина в халате, — видимо, сторосовская супруга.

— Ружье отдадите, или как? — спросила нерешительно она.

Бородин, словно только сейчас вспомнив о нем, поднял ружье, посмотрел на него, разломил стволы, видимо еще раз желая убедиться, что они пусты, защелкнул замок и закинул ружье за спину.

— Там видно будет! — ответил он и, обратившись ко мне, сказал: — Пошли домой!

Решив, что больше ничего интересного не произойдет, люди стали расходиться. Я простился с Асей и поспешил следом за своим хозяином, который, придерживая приклад ружья, шел крупным шагом. Заслышав мои шаги, он оглянулся, потрогал припухший глаз, губу.

— Красив я? — спросил он, угрюмо улыбаясь.

— Красив!

Он и впрямь меньше всего походил на потерпевшего, казался скорее даже победителем.

— Достанется мне теперь на орехи, — усмехнулся Бородин. — Моя ведь разлюбезная из города вернулась! Ночным приехала.

Жена Бородина — маленькая женщина с добрым лицом встретила нас на крыльце. Она уже обо всем знала и, бегло окинув мужа, нисколько не стесняясь меня, набросилась на него. Голос у нее был резкий, неприятный.

— Посмотри, на кого похож! — двинулась она навстречу мужу. — Нет, ты только посмотри.

Лицо его при этих словах передернулось словно от боли, и он, поставив в угол ружье, устало махнул рукой.

— Чего машешь, — не унималась она. — Тебе всегда больше всех надо. Кто просил тебя встревать в эту драку? Кто? Они сами без тебя разберутся. Тоже выискался мне защитник. Нашел за кого заступаться. Да случись что с тобой, Старков и пальцем не пошевелит. Нет, видимо, был дураком, дураком и помрешь.

При этих словах она постучала по своему маленькому лбу.

Было видно, что Бородин не имел ни малейшего желания продолжать начатый женой разговор.

Мне стало обидно. Какая-то невзрачная горластая бабенка учит его жить, хотя сама, должно быть, не испытала и десятой части того, что досталось ему.

— Да после того, что Старков сделал тебе, я бы не только не побежала на помощь, я бы…

— Ладно, — не выдержал наконец Бородин. — Хоть бы гостя постеснялась.

— Что мне гости твои, — пыхнула зло она, косясь в мою сторону.

Мне как-то сразу стало неуютно. Я почувствовал себя лишним в этом доме и решил, что, пожалуй, пора собирать чемодан. Хотя, конечно, уехать сейчас из Студеного, не разобравшись, что к чему, не смог бы.

— Не обращай на нее внимание, — сказал Бородин, когда жена скрылась в коридоре, — она у меня такая: понесет — не остановишь. Так что ты не очень принимай к сердцу ее болтовню. Жен, как знаешь, не выбирают.

Я хотел было возразить ему, но тут снова объявилась Бородина, продолжая по-прежнему гундеть.

Простившись с Бородиным, я полез к себе на чердак. Деревенская улица снова была тиха.

XII

Утром в Студеном появился участковый уполномоченный Коржев — ряболицый, мясистый, крупный. Голос, однако, у него был тонким и совсем не соответствовал его внушительной фигуре.

Участковый присел к столу, отирая несвежим платком крупную красную шею, шумно, тяжело дыша.

— Эта? — кивнул он на ружье в углу.

Бородин протянул с готовностью двустволку, но Коржев равнодушно махнул. Вытащил из офицерской сумки, перекинутой через плечо, блокнот, из кармана — простенькую шариковую ручку и приступил к расспросу.

По тому, как вяло и нехотя задавал он вопросы и столь же равнодушно выслушивал ответы, было видно, что Коржева мало занимает вчерашняя история. Ну подрались между собой мужики — экая редкость. Ружье в ход пустили — вот это худо. Опять же счастье — никого не задело.

— Василий Петрович, — спрашивал Коржев, — может, Сторосов не имел намерения стрелять в Старкова, может, он с одной только целью — попугать его — вынес это ружье.

Бородин пожал плечами.

— Ты у Сторосова отнял ружье после того, как он выстрелил второй раз, или когда собирался стрелять?

— Когда собирался.

— Так, так, — сказал многозначительно, что-то вычисляя про себя, «деревенский детектив». До прихода к Бородину он успел встретиться с противными сторонами и теперь, слушая показания Бородина, должно быть, прикидывал, как лучше повернуть, представить дело, чтобы обошлось оно тихо-мирно, без лишней мороки. Его не смущало то, что он поступается истиной. «Было бы что серьезное, — должно быть, рассуждал он, — другое дело. А из-за этого стоит ли раздувать сыр-бор?» К тому же потерпевший Старков оказался человеком покладистым. Вина-то его в случившемся самая прямая — не чей-нибудь, его пацан полез в сторосовский огород. Из-за этого все-то и началось. Так что Старков, как понял Коржев, жаловаться куда-либо вряд ли станет. А если к тому же и Бородин согласится простить Сторосову вчерашнее, тогда можно устроить и мировую.

— Здорово он тебя, — сказал Коржев, подбрасывая этот каверзный вопрос в качестве пробного шара.

— Пустяки, — ответил мой хозяин, трогая ладонью ссадины. — Но и я ему врезал как следует.

— Да он уж говорил, — засмеялся Коржев, хотя видимой причины для веселья не было. Просто участковый наверняка уверовал в правильность задуманного хода. Давний опыт работы в колготной должности убеждал старшего лейтенанта в том, что всюду, где это только можно, нужно подталкивать людей к примирению. Какой толк от вражды? Сам себе отравляет житье, да и другим создает беспокойство. И, убедившись, что Бородин ничего против Сторосова не имеет, участковый облегченно вздохнул и попросил у Бородина кваску.

Попив холодного квасу, Коржев, прежде чем натянуть на свою крупную, лысеющую голову фирменную фуражку, долго, изучающе глядел на Бородина.

— А ты молодец! — похвалил он. — Я же помню, как он тебя по-всякому выставлял. А ты вот не посчитался с обидой, за него заступаться полез.

— Да что же зло носить, — откликнулся Бородин. — Кому от этого радость и польза?

— Н-да, — каким-то своим внутренним мыслям отозвался задумчиво Коржев, поднимаясь со скрипнувшей табуретки, оправляя мятые форменные брюки. — Ну бывайте. Как говорят, спасибо этому дому, пойдем к другому. Делов-то у меня много, а я один.

Проводив участкового за порог, Бородин, глядя мимо меня, прошелся по комнате, потирая пустое плечо.

— Ноет, — признался он. — К погоде, что ли? Хотя по небу не видать.

— Коржева-то уже давно знаешь? — поинтересовался я.

— Давно. Лет двадцать, если не больше. Тогда он еще в сержантах бегал — щупленький, шпингалетистый, а сейчас вон какие зады наел. Где уж тут хулиганов ловить.

— А Старков что же, вместе с тобой сюда в Студеное приехал?

— Нет, позже! Он на станции, в райцентре поначалу устроился. Знаешь, есть такая контора — кожсырье. Ну, где шкуры всякие принимают. Так вот он этой конторой заведовал. Пока его оттуда метлой за всякие делишки не погнали. Вот он сюда к нам и перебрался.

Сославшись на то, что ему нужно кое-что взять в сельмаге, Бородин, схватив дерматиновую сумку, скрылся за дверью. А через каких-нибудь две-три минуты объявился Старков. Правая скула слегка была припухшей. А так вид вполне приличный. Я с особым любопытством стал присматриваться к нему. Мой интерес не остался незамеченным Старковым.

— А что же вы, специально к Бородину приехали? — спросил он, оглядывая комнату, словно лишний раз желая убедиться, что нас в ней только двое.

— Специально, — подтвердил я.

— А зачем, если не секрет? — спросил настороженно он.

— Да так, ради любопытства, — ответил уклончиво я.

— Ясно, ясно, — сказал Старков, видимо поняв всю бестактность своих вопросов.

XIII

— А не пойти ли нам в рощицу? — предложил Бородин. — Хорошо там сейчас, привольно.

Он положил в потертую, дерматиновую сумку нехитрую закуску — с десяток картофелин, пучок зеленого лука, пяток яиц, горбушку хлеба, соль. И лукаво подмигнул мне.

— В Англии это, кажется, зовется пикник. Так вот мы с тобой на пикник и отправимся.

И мы пошли с ним через проулок, за выгон.

У своего дома возился с изгородью Сторосов. Заметив нас, он отложил молоток и, видимо не желая видеться с нами — наверняка было стыдно за вчерашнее, — скрылся на веранде своего просторного дома.

Мы поднялись в гору, где на самом верху, на юру, чуть заметно трепетали полной июньской листвой березы.

— Тут-то и сядем, — предложил Бородин, высмотрев место под старой березой, провисшей ветвями до самой земли.

— Так на чем мы с тобой прошлый раз остановились? — спросил Бородин, расстилая свой выгоревший серый пиджак, поудобнее устраиваясь на нем.

— На том, как вы очутились на острове, как Старков стал у вас за старшего.

Я хотел сказать ему о сегодняшнем визите Старкова, но почему-то промолчал.

— Вот с этого-то, — вспомнил Бородин, — можно сказать, и начались все наши беды. Это он сейчас такой тихий, покладистый. Ты бы его тогда видел. Поначалу я думал, что это у него от дурости, от ума небольшого, а после понял, что человек он вовсе не глупый, а умный, очень даже хитрый. Он, Старков, оказывается, все далеко наперед рассчитал.

Капитан наш тогда совсем уж плох был. Все путал, своих не узнавал. Ну и Старков, видя, такое дело, всю власть взял в свои руки.

Оставаться долго в палатке нам было никак нельзя. Все это могло кончиться для всех очень плохо. Нужно было искать другое жилье. Мы решили: раз это остров, то, может, что-нибудь на нем для нас и найдется. Могли же что-нибудь оставить зимовщики, зверобои, рыбаки или кто другой, кто когда-либо бывал здесь. Нам и думать не хотелось, что остров этот голый. Все-таки не за тридевять земель расположен, а рядом с Европой, быть может, где-то даже вблизи бойких морских дорог. Эта мысль в дальнейшем укрепилась прочно, потому что часто над нашим островом летали самолеты. Жаль, правда, что были они немецкие.

Решено было искать жилье. И мы, разбившись по команде Старкова на две группы — одну из которых возглавил я, другую — матрос Бабкин, — двинулись в разные стороны, условившись к вечеру встретиться у палатки. В моей группе было семеро. Столько же у Бабкина. В палатке остались капитан, Надюша да пристроившийся к ним Старков, который сказался на свое нездоровье. Хотя должен тебе заметить — выглядел он и тогда и потом здоровее каждого из нас. Он и, сейчас, как ты видел, здоровьем не обижен…

Так и потопали мы — дружок мой Сорокин, Федоров, Двуреченский, Лобанов, Новиков да Дубров. Вышли при хорошей погоде, но ты же знаешь, как все на севере обманчиво. Не успели оглянуться, как налетел ветер и пошло пуржить. «Как бы не замело, — заволновался Федоров. — Может, вернуться?» Глядя на него, и другие заколебались. «Поворачивай, вожак», — кричат мне. Я же подумал, что коль взяли определенный курс, так и нужно держаться его, а взад-вперед шарахаться — лишь силы попусту тратить, поиски ведь все равно придется вести. Но если сейчас сила в нас хоть какая-то есть, то тогда, быть может, на карачках придется ползти, поскольку продукты наши были уже на исходе. И если говорить о спасении нашем, то оно для нас только в движении вперед.

Изложил я ребятам все, что думал, жду их решения. Они подумали и, конечно же, согласились со мной. И от этого совместного решения, от такого хорошего взаимопонимания всем нам, как мне показалось, легче стало. И хотя мело все так же, навстречу, дела веселее пошли, хотя, честно признаться, были мы тогда ходоками никудышными. Сказались болезни, да и харч наш неважнецкий. Как ни крепились ребята, а все ж потихоньку сдавать стали, а тут, как на грех, темень подступила.

Тебе ведь не надо объяснять, что такое полярная ночь. Рассветает поздно, на несколько часов нальется небо слабым сереньким светом, и снова темень. Помню, в Мурманске в эту пору, бывало, как зажгут свет, так уже и не гасят. Полярная ночь — все уже этим сказано. А теперь вообрази себе эту ночь на острове! Остров был небольшой. Каких-нибудь пять-шесть миль в длину. Здоровому человеку там три часа ходу. А мы же день шкандыляли.

На беду еще, свалились в какую-то расщелину, словно бы заранее приготовленную для нас могилу, из которой карабкались, раздирая в кровь пальцы о ледяную корку, почти всю ночь. Мне удалось выбраться первым, затем, связав наши тряпки наподобие веревки, вытащил остальных. Тогда я еще был при обеих руках…

Так вот, только под утро выбрались мы из этой чертовой расщелины и снова увидели впереди себя море. Дальше дороги нам не было. Ветер тут, на оконечности острова, резал как ножом, глаза поневоле слезились, но плакали мы еще и потому, что этот изнурительный наш поход, по сути, оказался никчемным. И, думая об этой жестокой несправедливости, мы и предположить себе не могли, что метрах в трехстах от нас, за холмом, как награда за все наши хлопоты и невзгоды, стоит дом. Господи, мы кинулись к нему, этому старому, полуразрушенному, давно брошенному дому, чуть ли не наперегонки. Мы кричали от радости, славя тех, незнакомых нам людей, желая им всем земных и небесных благ. В том, спасительном нашем домике мы обнаружили непочатый мешок с мукой, в сараюшке рядом с ним нашли бочку с бензином. В нашем положении это было уже не мало. Даже, я бы сказал, чертовски много. И вчерашние страхи оставили уже нас. Хотелось жить.

Недаром говорят, что радость удваивает силы. Да и потом, дорога к дому всегда короче. И торопились же мы к своей палатке, думая о том, как обрадуем своих товарищей, как прокричим им эту весть: «Ура! Мы нашли до-ом!»

Но кричать нам радостно не пришлось. Без нас там, у палатки, случилась беда.

XIV

— И знаешь ли, всему виной эта штука, — Бородин многозначительно постучал ногтем по горлышку бутылки. — Точнее, не водка, а то, что они в горячке приняли за нее… Группа Бабкина, возвращаясь назад к палатке, нашла в камнях банку. Ребята решили: спирт! Поэтому, как только заявились в палатку, сразу же пустили банку по кругу, оставив и на нашу долю. Те, кто поменьше принял, уцелели, другие же в ночь от этой заразы сгорели.

Так что, когда мы вернулись, семеро наших во главе с Бабкиным — Лежали рядком на снегу, с подветренной стороны палатки, каждый прикрытый своей шинелью. Надюша сидела убитая, как будто во всем случившемся была повинна она. И в том, что позволила им выпить неизвестно что, и в том, что не могла спасти ребят…

И осталось нас ровным счетом десять душ. Девять мужиков да Наденька — наша безутешная сестра милосердия. В таком составе и двинулись мы, простившись с погибшими товарищами, к нашему новому месту жительства. Метель, которая, как показалось нам поначалу, отпустила, снова начала потихоньку накручивать, а нам предстояло пройти мили три. Да не по прямой, а через всякие лощины да косогоры… Хорошо еще, что я топорик с собой прихватил, а то бы совсем худо было. Топорик тот я в домике обнаружил. Подъемы крутые, скользкие, голыми руками их не возьмешь. А топориком потихоньку стук да стук. Одну ямку выдолбил, над-ней другую. Поставил ногу, зацепился рукой, глядишь, и выкарабкался. Без ногтей остался, пока до нового своего жилья добрались.

— Да ты выпей, — прервал свой рассказ Бородин, — я тоже с тобой пригублю. Давай ребятишек наших помянем. Пусть им чужая земля пухом будет.

Стакан дрогнул в руке Бородина, и он, чтобы скрыть эту слабость, это нервное, старческое дрожание руки, торопливо выпил вино, замочив при этом подбородок.

— Никудышный я питок, — признался Бородин, сделав шумное движение кадыком. — Да и вообще я не большой любитель этого дела. До войны и вкуса-то вина не знал. Это вот когда меня дергать начали, всякие показания брать. С этих пор и познакомился с ним…

Так вот, добрались мы до своего домика, осмотрели его как следует и решили, что в нем, в этом домике, зиму выдюжим. Вымели из дома мусор, вымыли полы и, уложив тяжелобольных, принялись за ремонт. Ребята в большинстве своем были палубными матросами и потому по плотницкой части умели. Домик был невелик. Когда-то, видимо, в нем зимовали норвежские полярники. Об этом мы догадались по пустым консервным банкам за домом, аккуратно уложенным, штабелем. Судя по количеству этих банок, а было их, должно быть, не меньше полтысячи штук, предшественники наши прожили тут немало времени. Да и зарубки на притолоке — видимо, каждый день делалась новая зарубка — подтверждали это наше предположение. В перерыве между нами и норвежцами — а, как мы установили, были эти норвежцы здесь лет десять тому назад, не меньше, — в домике этом никто не жил. Ну, а знаешь, дом без хозяина — сирота. Бревна поросли мохом, подгнили, пришлось заново перебирать их. Паклей, ее в пристройке мы нашли целый тюк, заделали щели. Сарайчик был, мы его сломали, пустили на обшивку стен. Так что домик у нас получился совсем даже неплохой. Из жестянок смастерили печку. У теплой стены в два яруса — соорудили нары.

Самое славное время, скажу тебе, для нас наступало, когда мы начинали топить нашу печку. Гудит, поет, мурлычет, как живая, наша печурка, тепло по нашему тесному кубрику гонит. Печурку свою из экономии топили мы раз в сутки, на сон грядущий. Лежишь на нарах, и волны теплые тебя окутывают, обмывают. С печуркой мы смогли и банные дни устраивать — два раза в месяц. Наберем снега, растопим. И худо-бедно, смотришь, а помылись. Никак нельзя было опускаться нам. Ибо запаршивевший человек уже и не человек. В нем больше скотского, чем людского. Даже и поступками его начинают руководить какие-то звериные инстинкты. Но это, быть может, сейчас так складно об этом думается. Тогда мысли-то попроще были… Мы не рассуждали о своей жизни, мы дрались за нее.

Из оружия, которое имелось на нашем транспорте и которое захватили мы с собой, самым почитаемым была у нас боевая трехлинеечка, образца тысяча восемьсот девяносто третьего года. Хоть и старомодная, но надежная, добрая штука, должен тебе заявить. А в нашем деле она была прямо-таки незаменимой. Стали мы охотиться на белых медведей, которые с приходом льдов стали иногда появляться на нашем острове. Медведям этим белым я бы памятник поставил, потому что благодаря им мы и продержались. Кроме найденного мешка муки, у нас ведь ничего не было. А с медвежатины мы и поокрепли малость. Бодрее ходить стали.

Патроны на охоту Старков нам отпускал по счету. Надо было суметь свалить медведя с первого выстрела. Но где там, такую махину. Обойму истратишь, пока его на землю уложишь. Да и не всегда попадешь. Он, белый медведь, хоть и зверь полярный, дикий, но тоже, видимо, понимает: если в руках у двуногого противника железная сверкающая огнем штучка, то, значит, нужно держаться от него подальше. Это в первые дни медведи были дуроломами, к нашему домику спешили, а впоследствии нам пришлось походить за ними.

Белый медведь обычно сам первым никогда не нападет. Но однажды мне все ж пришлось натерпеться страху. Сидел я в засаде, ждал медведя и никак не думал, что зайдет он сзади. Проглядел я его белую шкуру на белом снегу. Хорошо, что хоть он догадался голос подать. Обернулся я — батюшки, он словно айсберг надо мной. Я винтовку ему прямо в пасть сунул, нажал спусковой крючок, ожидая выстрела, а она, моя спасительница, молчит как немая. А медведь уже из рук моих винтовку рвет. Не знаю, как и удержал, как успел перехватить ее поудобней и шмякнуть ему меж глаз, в самое его хрюкало. Винтовка моя от сильного удара разрядилась. Это, может, и спасло меня, потому что медведь с испугу, со всех ног рванулся прочь, давая мне возможность передернуть затвор. Послал я ему пулю вдогонку, но не свалил, лишь шубу порвал.

XV

Поокрепли мы с медвежатины, пришли немного в себя. И начали думать, как быть дальше. Помощи с материка, где, видимо, считали нас уже давно погибшими, ждать не приходилось. Так что оставалось надеяться на себя.

Времени у нас было в достатке, и мы решили как следует изучить остров. В теплые дни, собравшись кучкой, обходили свои владения. В одну из таких вылазок, ко всеобщей радости, я обнаружил на северной части острова две старые рыбацкие шлюпки, видимо также принадлежавшие норвежским полярникам. Одна из лодок была совсем никудышная, но вторая все же на что-то годилась. Прикинув, мы решили, что из этих двух посудин можно сработать неплохое суденышко, на котором с приходом весны, по чистой воде, можно попытаться выгрести на материк, к своим.

Мы оттащили обе эти лодочки подальше от берега, огородив, обложив их со всех сторон камнями.

Вернувшись домой, мы доложили Старкову о своей находке и о том плане, который созрел у нас в связи с находкой.

— Это все хорошо, — согласился Старков, — но до весны слишком долго ждать. К этому времени мы все успеем тут от цинги передохнуть. Будем пробиваться на материк по льдам. Лед крепкий, стоять будет еще долго, до самого мая, а за три месяца, даже если будем продвигаться потихоньку, помаленьку, к людям все-таки выберемся.

Предложение Старкова меня сразу же насторожило. Идти по льду, будь он сплошняком, конечно, можно было, но ведь этот лед постоянно находится в движении. Пойдешь по льдам, и неизвестно еще, куда придешь, потому что между этими льдами и тем далеким берегом может не быть спайки. Я высказал все, что думал об этом, встречном плане Старкова, предлагая остановиться на нашем, как более разумном, стараясь убедить его, Старкова, в том, что рисковать сейчас ни к чему, что всем нам нужно поднабраться сил, хорошенько продумать план шлюпочного перехода, подготовив тем временем саму шлюпку.

Старков настаивал на своем, и в голосе его отчетливо слышались командирские нотки.

Я пытался доказать неразумность предстоящего перехода по льду, но Старков заявил, что я трус и деморализую личный состав, и мое поведение надо рассматривать только как трусость. По возвращении на материк со мной, мол, будет особый разговор. Надо же, как всё выстроил, гад!

Услышав такое обвинение, многие из наших ребят заволновались, я ждал, что они подадут свой голос, как-то рассудят нас, но, видимо, два месяца жизни на острове, одичалость и тоска по материку все же сказались. Прошел старковский план. За меня попытался заступиться мой товарищ Сорокин, какие-то слова замолвила Надя, стараясь, однако, не смотреть в мою сторону. Мне было не по себе. Слабые попытки Сорокина и Нади ничего не могли изменить.

Я вынужден был подчиниться приказу, хотя чувствовал всю нелепость, неразумность его.

На сборы нам была дана неделя. За этот срок мы должны были подготовить все снаряжение, надлежало также сколотить трое санок, выстрогать посохи, заготовить в дорогу медвежатины.

Мы принялись за работу. Санки сладили добрые, расщепив на полозья найденный у полярников рассохшийся дубовый бочонок, обив те полозья жестью, употребив на это консервные банки. Приготовили для похода и двух медведушек, хорошо разделав и посолив их.

Одна деталь удивила меня во все время нашей подготовки. Старков ни разу не высказал к нашим сборам никакого интереса. Это казалось более чем странным. Инициатор, а стоит в стороне! «Уж не собирается ли он остаться тут на острове?» — закралась неожиданная мысль. Подозрение это усилилось тем, что на наших глазах Старков стал усиленно хромать, с каждым днем все сильнее припадая на правую ногу, корча на лице своем боль, показывая, как трудно дается ему всякий шаг.

Я отозвал как-то Надежду, поинтересовался у нее, что с ним, но она неопределенно пожала плечами, сказав, что Старков жалуется на страшные боли в суставах, но, говоря все это, опять-таки старалась не смотреть мне в глаза. Сердцем я уже чувствовал, что она отдаляется от меня, но не знал, что сделать, как удержать ее. Во время этого разговора с ней мне даже мысль нехорошая пришла: уж не подговорил ли Старков Надежду, уж не запугал ли ее чем?

За день как нам выйти Старков сказал, что из-за болезни, и это перед всеми нами засвидетельствовала Надя, он не может идти вместе с нами по льдам, и потому останется здесь на острове. Вместе с ним останутся — все слабые, то есть капитан, матросы Федоров, Клевцов и для присмотра за больными судовой врач — Найдич. Старков сказал, что старшим группы назначаюсь я, что все теперь будет зависеть только от нас, что остающиеся здесь, на острове, желают нам счастливого пути и терпеливо будут ждать помощи с материка. Говорил Старков таким тоном, словно не сомневался в том, что мы доберемся до материка. А у меня холодело все внутри, когда я окидывал нашу группу, когда представлял себе то безмерное, безмолвное пространство, которое нам предстояло преодолеть. Я-то знал, что ждет нас. И Старков понимал это, конечно, не хуже меня. Самое обидное, что я должен был исполнять приказ, с которым не был согласен.

Будь в своем уме капитан, этого идиотского приказа, конечно, никогда бы не последовало. Но капитан был вне игры. И Старков по праву старшего вершил делами. Мне ничего не оставалось, как молча подчиниться. Не мог же показаться своим ребятам трусом. Где, наконец, наша не пропадала!

Утром мы еще раз проверили снаряжение, покрепче увязали на санях палатку и двинулись в путь. Уходили мы впятером, пятеро нас провожало, вернее, четверо, потому что капитану вновь стало плохо и он не смог подняться и выйти из домика. Я обнялся с Федоровым и Клевцовым, пожал руку Надежде, издалека кивнул Старкову.

Перед уходом мне хотелось перекинуться несколькими словами с Надей, но все никак не удавалось. Кто-нибудь да мешал нам. Старков, так тот вовсе не спускал глаз с Надежды, следя за каждым ее движением, чутко ловя каждое ее слово, прислушиваясь усиленно к тому, о чем заговаривали с нею другие.

Я смотрел на Надю, стараясь уяснить себе, что же все-таки произошло, что случилось, чем объяснить ее такое странное отношение ко мне. Терялся в различных догадках, строил всякие предположения, связывая их со временем нашего суточного отсутствия в лагере, когда, должно быть, и случился между Надеждой и Старковым какой-то разговор, произошло какое-то объяснение. Я не видел, чтобы она как-то резко, в лучшую сторону, изменила свое отношение к боцману, но ее внезапное охлаждение ко мне наводило на мысль, что тот стал более интересен ей. А может быть, я не прав, может, мне это только кажется? И равнодушие Надежды ко мне — не больше того, как усталость от потерь, от всего этого жестокого однообразия нашей жизни, от этих угрюмых камней, от наших постных унылых рож? Ну, конечно же, конечно, это так, старался убедить я себя.

И вот теперь, покидая остров, мне хотелось хотя бы напоследок перехватить ее взгляд, прочитать какой-либо ответ в ее глазах, но она упорно избегала моего взгляда. Но все же дрогнуло ее сердце. Уже взяв в руки постромки, я поймал ее, как мне показалось, тревожный взгляд. «Прощай, Надежда», — крикнул я, и мы тронулись прочь с острова. Я ни разу не оглянулся назад, чтобы не бередить душу. Впереди была долгая и нелегкая дорога. И нам в первую очередь нужно было думать о ней, а не о том, что оставляли мы позади себя…

XVI

Дорога по льду нам не далась. На вторые сутки мы встретили разводья. Они были так широки, что пришлось пойти в обход, подыскивая более удобное место для перехода. Как ни осторожничали мы там, во льдах, а от беды уйти все же не удалось. Потеряли двух своих товарищей — Новикова и Двуреченского. Новиков в полынью провалился, Двуреченский, спасая его, следом угодил. И мы-то, как на грех, ничем не могли помочь ребятам.

Так, впустую, проплутав четверо суток по льдам, мы и вернулись назад, но только уже втроем: Сорокин, Лобанов и я. В лагере тоже были потери — от воспаления легких умер матрос Клевцов. Старкова же мы, как ни странно, застали в полном здравии. От прежней болезни и следа не осталось.

Старков, видимо, никак не ожидал нас. Он прямо-таки растерялся, завидев нас троих. В этих чертовых льдах мы обтрепались вконец, словно провели там не четыре, а все сорок четыре дня.

— Что же, — словно зовя на мировую, сказал Старков, — придется ждать весны.

Но мира, однако, между нами не получилось. Я бы, наверное, смог ему простить Надежду, но Двуреченского и Новикова простить не мог. И он, конечно, чувствовал это, знал, что я для него враг номер один, что долго нам друг возле друга оставаться нельзя, иначе будет худо.

Слава богу, у меня было занятие — шлюпка, которая и занимала все мое время. Возле этой шлюпки я и пропадал днями, взяв себе в помощники товарища своего Сорокина, да еще Лобанова с Федоровым. Последний, правда, недолго был с нами. Хотя он ни разу не заикался нам о своей болезни, но видели мы, что худо ему и тает он прямо на глазах. Федоров и сам не знал, что с ним. Утром как-то окликнули его, а он не отзывается, подошли, потормошили — мертвый…

Дело между тем потихоньку двигалось к весне. В марте еще держались крепкие морозы, но уже появилось над горизонтом солнце. Пришел конец полярной ночи. Жизнь с приходом весны, тепла пошла веселее.

Шлюпка у нас ладилась. И тех двух месяцев, которыми мы располагали впереди до чистой воды, вполне хватало, чтобы полностью закончить ее. Этой шлюпкой, можно сказать, мы только и жили.

А весна уже щекотала ноздри. Я часто вспоминал свою деревню, представлял, как хорошо сейчас там, какой плотный долгий туман держится по утрам меж хатами, как домовито и серьезно устраиваются в старых ветлах за колхозной конюшней грачи. Мать часто вспоминал, представлял, как выжидает она почтальона, надеясь на письмо. А от меня ни слуху ни духу… Видимо, эти беспокойные ожидания и укоротили ее жизнь. Она и умерла, так и не зная, где я и что со мной. В сорок четвертом, в апреле, ее похоронили, я же в Студеное лишь в августе сорок пятого попал. Годик бы ей подождать…

Мимо рощи, густо пыля, прокатил грузовик. Женщины, стоя в кузове, отчаянно горланили песню, слова которой трудно было разобрать за шумом мотора.

— На обеденную дойку бабы поехали, — пояснил Бородин. — Старкова баба там же. Ты знаешь, что я заметил, у хреновых мужиков бабы, как правило, хорошие. Вот и у Старкова тоже. Чем это объяснить?

Я не располагал подобными наблюдениями. И ничего не мог сказать Бородину. Мне не терпелось узнать, что же все-таки дальше было с ним, как ему с острова удалось выбраться.

Он же медлил, словно нарочно не замечая моего нетерпения. Сорвал травинку и стал пристально рассматривать на солнце, как бы пытаясь разгадать давнюю тайну, не дающую ему уже долгие годы покоя.

— Видишь, всюду жизнь, даже в этой травинке. И человеку это важно знать, чувствовать свою связь со всем миром… А на нашем острове одни сплошные камни были. Зимой и летом, как говорится, одним цветом, одинаково угрюмы. И знаешь, такая тоска порой брала. Хоть вой. Одна отрада — весной над нашим островом птицы появились. Чайки не чайки. Крикливые. Как начнут с утра звонить, будто деньги на камни сыплют.

XVII

— Да, — спохватился Бородин. — Незадолго до того, как нам уйти по льдам, над островом появился самолет. Мы не знали, что это за самолет — опознавательных знаков на нем не было, — но по конструкции догадывались, что он, по всей видимости, немецкий, и потому наблюдали за ним осторожно, стараясь ничем не выдать себя. Самолет тот покружил-покружил над островом, да и улетел ни с чем. Мы решили, что вряд ли он удовлетворится первым осмотром, прилетит еще, и, быть может, даже не один раз.

А вернувшись из своего неудачного похода по льдам, мы узнали, что самолет тот прилетал снова. Сказал это нам Федоров. Первый раз он сообщил это как новость, без вас, мол, к нам самолет прилетал, причем, сообщая это, Федоров мельком взглянул на Старкова, и я не мог не заметить этого хотя и быстрого, но испытующего взгляда.

Старков, видимо решив, что Федоров взглянул на него лишь затем, чтобы пригласить в свидетели, утвердительно кивнул.

Потом уже, когда мы возились у шлюпки, Федоров снова вспомнил про тот самолет, и некоторые подробности его рассказа показались мне интересными. Дело было, как рассказывал Федоров, так: на второй день после нашего ухода Старков взял винтовку и, уже не корчась от боли, а широко на всю ступню ступая, пошел за домик поохотиться на медведей. Следом за ним, по нужде, вышел и Федоров. В эту минуту как раз с наветренной стороны послышался стрекот самолета. Федоров крикнул Старкову, позвав его назад, в домик, но боцман даже не повернул головы, будто и не слышал. Он оставался стоять на открытом месте, в своей заметной на снегу черной одежде, разглядывая из-под руки самолет. И даже, как утверждал Федоров, замахал руками. Самолет сделал еще круг и качнул крыльями.

— Если был немец, — подытожил Федоров, — то, значит, нужно скоро ждать гостей. А в том, что это был немец, я не сомневаюсь. Когда самолет улетел, я спросил у боцмана, зачем он махал ему, ведь он тем самым выдал наше становище. А боцман ответил мне так: надоела, мол, вся эта мотня, скорее бы все кончалось. «Но если это немцы!» — крикнул я. «Ну и что?» — сказал он.

Рассказ Федорова меня озадачил. Не было оснований не верить ему, потому что Федоров всегда слыл за правдивого парня. Посоветовавшись между собой, мы решили смотреть в оба. Хотя подходы к нашему острову и были пока закрыты льдами, но всякое могло случиться.

И мы еще усерднее принялись за свою шлюпку. Заметив наше старание, боцман откровенно удивился: к чему такая спешка. Все равно, мол, раньше июня на такой галере не выгребешь, а до июня еще целых полтора месяца.

— Это уж точно, ждет гостей, — оживился Федоров, беспокойно поглядывая по сторонам.

И надо же такому случиться, — в это время, как нарочно, снова над нашим островом появился тот самый самолет без опознавательных знаков. Не знаю, в каком месте застал он боцмана, мы же поспешили забраться под шлюпку. Хотя, конечно, конспирация теперь была ни к чему. Боцмана, что называется, уже «засекли» и, разумеется, взяли наш остров на учет.

— Боюсь, что они нагрянут сюда раньше, чем мы снимемся с якоря, — предположил, тяжело дыша, Федоров.

В тот день он был, уже совсем плох. Но мы еще не знали, что это его последний день на нашей грешной земле. На следующее утро, как я тебе уже говорил, он умер…

Ну, а мы: Сорокин, Лобанов и я — решили нести дежурство по ночам, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох. Но как ни старались, а все-таки просмотрели. Взяли они нас беззащитными, как щенят… Вот ведь в чем досада.

— Как же это случилось, Бородин?!

— А очень просто, — невесело усмехнулся он, поднимаясь с травы, отряхивая изрядно помятый пиджак. — Подошла подводная лодка, высадился десант. «Хенде хох!» — и мы, были таковы. Какое там сопротивление! Даже пальцем не успели пошевелить. Так все было неожиданно. Представляешь, на самой заре спящими на нарах взяли. Даже стыдно сейчас вспомнить. Как-никак моряки все-таки, а так дешево отдались.

Он перебросил пиджак через плечо, поднял ногой примятую траву под старой березой. Я взглянул на него и увидел, как тяжко ему вспоминать о случившемся.

— Понимаешь, — сказал он, ступая из тихо трепещущей березовой рощицы на простор поля, — все, решительно все по-другому могло быть.

— Что именно? — уточнил я.

— Да все! Жизнь сама! Если бы удалось уйти к своим, не пришлось бы узнать всего этого позора.

— Ты о плене? — уточнил я, вспомнив в эту минуту предостерегающую мягкую улыбку древнего Арона Моисеевича Певзнера — собирателя морских баталий, когда завел с ним разговор о «Декабристе».

— Да, о нем, — вздохнул Бородин.

— Но ты же не сам, не по своей воле, оказался у них?

Бородин резко обернулся ко мне.

— Но это только сейчас так стали думать, тогда же этого вопроса не существовало. Был в плену. И точка. А как, почему оказался ты там — это мало кого интересовало. И потом, Старков своими показаниями так запутал все, что мне и доказать что-либо обратное было невозможно. По его показаниям выходило, что я намеренно загубил группу, что я еще до выхода на лед обрек ее на гибель своим неверием в успех перехода. Меня спросили: так ли было? Я ответил: да, я был против этого перехода по льду, потому что знал, чем он кончится. Мне тогда сказали: выходит, отказывался выполнять приказ командира. А знаете, что за это по закону военного времени? Я, конечно, знал…

Видишь, каким был тот разговор. По тому, как представил дело боцман, выходило, что именно я сорвал план возвращения нашей группы на Родину, оказания тем самым помощи другим, оставшимся на острове… И, понимаешь, некому было опровергнуть показания боцмана: товарищ мой Сорокин и матрос Лобанов умерли в лагере, капитан ничем не мог помочь делу, что-либо прояснить в нем: из-за долгой болезни у него как бы случился провал в памяти — что-то он помнил, но большей частью путал. Что показывала Надежда — не знаю, хотя, конечно, ее рассказ помог бы установить истину…

Перейдя поле, мы вышли на большак, обочины которого были усеяны яркими папахами татарника. Я подобрал оброненный кем-то прут и принялся ударять по крепкоголовым, мохнатым цветам. Шмели были явно недовольны моим вторжением в их владения, сердито, потревоженно гудя, они поднимались на воздух и начинали выжидающе кружить поодаль.

— А знаешь, что спасло и оправдало меня? — спросил Бородин. — Попытка завладеть пароходом, когда нас решили перегнать в Германию. Я же тебе говорил, с острова нас сняла немецкая подлодка. Месяца два нас мутызгали, не зная куда определить. Потом загнали в концлагерь Тромсе. Это в Норвегии. Надежду от нас отъединили, послали в лагерь для женщин, нас же, мужиков, поместили в один барак. Честно говоря, я боялся, что Старков ссучится, начнет прислуживать немцам. Показалось мне тогда, что имел он такое желание понравиться им. Трудно сказать, какие он себе планы строил, но видно было — хотелось ему судьбишку свою устроить поудобнее. В планах этих его присутствовала и Надя. Помню, как он пластался перед ней, особенно когда понял, что на взаимность немцев рассчитывать трудно, — посуди сам, какую ценность он мог представлять для них? Немцы знали, что она могла пригодиться им, во-первых, как специалист (в своих лагерях они тогда уже широко начали проводить всякие эксперименты на живых людях), во-вторых, как человек, знающий их язык.

Но Надежда от сотрудничества с немцами отказалась, о чем я узнал позже в лагере от наших людей, у которых информационная служба была поставлена крепко. Немцы пытались в качестве пробного шара «выкатить» к ней Старкова, который, видимо, уверил их, что сможет уговорить Надежду. Но у него ничего не вышло.

После лагеря, правда, на старушку стала похожа. Все сказалось — и кормежка, и переживания. Жизнь-то наша в лагере была несладкий. Пленные как мухи мерли. Что ни утро, смотришь, кого-либо за ноги к выходу поволокли. А в лагере этом нам пришлось прокантоваться с июля сорок третьего по февраль сорок пятого, похоронив там Сорокина и Лобанова. Не выдержали ребята ни работы, ни харчей.

Совсем люто мне стало, как один остался, но вскоре познакомился с надежными товарищами и вроде бы духом воспрянул. Стал я крепко за этих товарищей держаться. От них и узнавал все новости, что в мире творится, как там война идет. Новости все эти товарищи в свою очередь узнавали через других людей, что были на воле, через норвежских граждан.

И узнали мы, что дела немцев в том же Тромсе, норвежском городе, плохи. Немцы спешно минируют свой порт, а значит, собираются, бежать. А следом за этой новостью и другую получили — союзная авиация в самой гавани потопила «Тирпиц». От таких вестей мы прямо повеселели, стали ждать перемен и в нашей лагерной жизни. А вскоре и слух просочился: в самое ближайшее время нам придется переменить место жительства, нас якобы собираются перебросить в Германию для работы на одном из заводов. Как узнали наши товарищи, что перевозить нас будут морем, так и решили, не худо бы завладеть этой посудиной. Ступив на борт парохода, мы держали в уме кое-какой план, в который, как будущий рулевой, я был посвящен. По этому плану должны мы были разоружить команду, для чего один из нас должен был незаметно пробраться в трюм, соседний с нашим, где, знали, лежало оружие. Я вызвался на это дело. План наш удался. Мы потихоньку завладели оружием, отличными немецкими пистолетами. А в Зунде, когда пароход шел фиордами, мы разоружили команду. Я встал к рулю. Одних послали в кочегарку, других — в машинное отделение. На мостик взошел наш капитан, который после долгой своей душевной болезни стал помаленьку возвращаться к жизни.

Но, обретя свободу, мы, видимо, излишне торопились. Потому-то уйти нам далеко не удалось. Там же, в фиордах, пароход наш наскочил на камни и пробил днище. Но все-таки несколько часов мы дышали воздухом свободы… И если бы, конечно, не те злополучные фиорды, мы бы пробились к своим. Я уже заметил, что камни встают у меня на пути в самое неподходящее время.

Голос Бородина дрогнул. Вышагивая рядом с ним, я следил за выражением его лица, но он упорно глядел в сторону, и я мог видеть лишь кончик его уха, прижатый серой кепкой, да часть загоревшей щеки, под которой быстро ходили желваки.

— Во время перестрелки, — хрипловато сказал Бородин, — когда отбивались от немецкого катера, мне и повредили руку, а на берегу, в тюремном лазарете, ее и отчекрыжили… Лежал в лазарете, думал, немцы всех нас, к побегу причастных, к стенке приставят, другим в назидание. Однако не случилось, крепко, видать, мы им были нужны. Как-никак на пароходе нас было около тысячи. А для немцев тогда самое пагубное время наступило. Своих рук на военных заводах не хватало, так что на нас, военнопленных, только и надежда была.

Мы вошли в Студеное. Посреди деревенской улицы лежали длинные вечерние тени от домов и деревьев.

— Бородин, — спросил я. — А с Надеждой ты когда последний раз виделся?

— Как освободили нас из концлагеря Лелегаммер. Потом, через полгода, снова встретились, уже в России, когда с каждого из нас показания снимали. Нас тогда троих вызывали — Надю, Старкова и меня. Капитан в это время был во Владивостоке, но и его там, должно быть, тоже навещали, хотя по части островной жизни он был плохим рассказчиком. Так что все карты оказались в руках Старкова. Ну он и старался метать, как ему выгоднее.

— А что же Надежда? — спросил я. — Разве она не могла…

— Честно говоря, я и сам не раз задумывался над этим. Порой даже осуждал ее. Не могла ведь она не знать, не чувствовать, что за человек этот Старков. Не могла же она действительно поверить в то, что, посылая нас на лед, Старков вершит благое дело. Много неизвестных вопросов осталось, потому так и хочется свидеться с ней. Ты вот спросил — отчего, мол, Надежда — там, где нужно это было, — слово за меня не сказала. А может, она что и говорила, да ведь ее слова-то могли и не взять в толк. Ведь и на нее тоже пятно легло. Родители ее в оккупации оказались. И кто-то из них будто даже работал у немцев.

— Ясно! Скажи, а Старкова-то как сюда, в Студеное, занесло? Разве он не знал, что ты тут?

— Может, и не знал. Мир, сам знаешь, тесен. Я его не расспрашивал, почему он наше Студеное выбрал, но так-то, конечно, догадываюсь. Хотя все, может, и дело случая. Тут ведь как у него получилось? Полина — жена его нынешняя — от колхоза на лесозаготовку в Архангельскую область ездила, а он там, кажись, в эту пору сельмагом заведовал. Там и познакомились. Ну и прикатил сюда, следом за Полей. До растраты в райцентре конторой кожживсырье заведовал. А после сюда вот перебрался. Учетчиком на машинном дворе сейчас. Как-то лет семь назад приходил мировую выпить. Выпили, да толку! О том, что делаешь, — раньше нужно думать, а не тогда, когда дело сделано. Э, да что теперь говорить, — невесело усмехнулся Бородин.

XVIII

Под вечер, когда уже деревню начали обволакивать легкие сумерки и по главной улице, густо пыля, тяжело и устало прошли меланхоличные коровы, которых торопливо разбирали по дворам заждавшиеся хозяйки, в дом к Бородину пожаловал Старков. Бородин в удивлении уставился на него. «С чего это его принесло?» — подумал я.

— Здорово вам! — сказал он, встав у двери, загородив ее спиной.

— Привет, — отозвался хозяин, не выказывая особой радости.

— Я к тебе!

— Чем могу служить? — отозвался Бородин, кивком указывая на табурет в углу.

Гость сел, погладил широкой загоревшей ладонью поочередно оба колена:

— Я вот к тебе по какому делу. — Он мельком взглянул на меня, затем вновь перевел глаза на хозяина. — Решил сняться с якоря.

— Это чего ж так? — усмехнулся Бородин.

— Да, чую, житья мне тут теперь не будет. Ты же знаешь, каков Сторосов.

— Знаю. Мужик как мужик.

— Не скажи, — возразил Старков.

— Хочешь сказать — злопамятный. Но я за ним такого не наблюдал. Вот забубенный — это другое дело.

— Но все равно, раз так случилось — теперь пойдет цеплять. Уж лучше подобру-поздорову разойтись. К тому же зовут в Донбасс. У меня там брат двоюродный в Макеевке начальником шахты. Уж, думаю, как-нибудь с квартирой поможет. А пока у него на даче поживем. У него дача зимняя, теплая. У нас таких домов в деревне нет, как у него — дача, — восхищенно сказал Старков.

— Так что же, ты у него будешь за главного садовника, — не удержался, чтобы не подковырнуть, Бородин.

— А чего же не помочь, не чужой все-таки человек, — не понял иронии Старков.

— Ясно, ясно, — сказал в раздумье мой хозяин. — И когда же ты надумал ехать?

— Да на следующей неделе.

— Отчего же так скоро? — удивился Бородин.

— А чего тянуть! Через месяц парню в школу. Надо успеть все оформить. Там не как у нас, все заранее делают. Опять же, Полине надо работу подыскать. Сам знаешь, под лежачий камень вода не течет.

— Это так, — согласился Бородин. — Но у тебя же тут дом, сад. За неделю покупателя вряд ли сыщешь.

— Да я и не буду торопиться. Покупателя на корову нашел. А все там остальное из сада-огорода по осени приеду — уберу. Я тебя вот о чем попросить хочу, — Старков покашлял в кулак, — если тебе, конечно, не в тягость, присмотри за домом.

«Ну и ну», — подумал я, ожидая, что ответит мой хозяин.

— Это как же, сторожем возле сидеть? — спросил Бородин.

— Скажешь тоже, — деланно рассмеялся Старков. — Хоть изредка будешь заглядывать, и то хорошо. Мне кроме тебя и попросить некого.

— Стало быть, доверяешь?

Вопрос Бородина имел потаенный смысл, и Старков, как показалось мне, насторожился.

Наступила тишина.

— Кому ж еще доверять, если не тебе, — нарушил неловкое молчание Старков.

Я видели что шея и лицо его порозовели.

— Как-никак сколько лет знаем друг друга. Подумать страшно. — Старков перевел взгляд за окно.

— Вот именно, — согласился Бородин.

— Мы на севере жизни друг другу доверяли. А тут какая-то хата. Э, господи!

Слова Старкова прозвучали излишне театрально.

Бородин как-то недобро повел плечами, нервно прошелся по комнате, остановился напротив Старкова.

Снова наступила тишина. Я чувствовал: что-то сейчас произойдет. Бородин дышал шумно, грудь его в белой льняной рубахе поднималась высоко. Он волновался, то и дело оглаживая пустой рукав, заколотый крупной английской булавкой.

— Старков, — сказал наконец Бородин, поворачивая свое возбужденное, закрасневшее от прихлынувшей крови лицо, — этот товарищ — журналист. Приехал по моей просьбе из Мурманска, где, помнишь, был приписан наш «Декабрист».

Старков быстро, словно фотограф на съемке, окинул меня взглядом и опустил голову. Во всей его осевшей, плотной фигуре была покорность.

— Я ему все про остров рассказал. Товарищ, видимо, и к тебе еще придет. Так ты тоже помоги ему разобраться в той нашей истории.

Старков кивнул, продолжая сидеть понуро.

В сенях раздался шум. По быстрым скачущим шагам я догадался, что вернулась жена Бородина. Мы переглянулись, Старков поспешно поднялся.

Бородина, словно подталкиваемая кем-то, вскочила на порог, быстрыми юркими глазами оглядела кухню.

— Козы по огороду разгуливают. А они тут посиделки устроили.

Бородин поморщился. И, не говоря ни слова, вышел во двор. Мы — следом. Старков буркнул что-то на прощание и широко, хотя и пришаркивая, пошел к себе. Деревенская улица была пустынна. Хозяйки были заняты дойкой коров, приготовлением ужина, и жизнь на вечерней улице обещала возобновиться часом позже, когда хозяйки, управившись со своими делами, выйдут на завалинки и скамейки, а парни и девчата, громко перекликаясь, пойдут в бригадный клуб, если, конечно, Федя-киномеханик, мотающийся без устали меж деревнями своего куста, привезет новую картину.

Сумерки становились гуще, скрывая поначалу дальние дома, затем подступая к ближним. Была такая минута, когда казалось, будто вся деревня впала в короткое забытье, когда вокруг все стало немо и глухо. Но потом, с огнями, все это, на время потерянное, вновь начало возвращаться в деревню. Снова, и уже крепче, запахло огуречником, мятой, молодыми яблоками, послышались знакомые звуки — многоголосые стенания кузнечиков, шумные вздохи коров за стенами сараев, ленивый перебрех собак вдоль деревни, шуршание в траве юрких ящериц, далекий крик перепелок во ржи.

Я пошел вдоль деревни, чувствуя в душе отраду и легкую сладкую грусть, чувствуя свою неразрывность, слитность со всем этим миром, со всеми его запахами и шорохами, со всем, что живет и дышит под этой старой, но ясной луной.

XIX

Районное отделение милиции находилось в центре поселка, в одноэтажном, далеко уже не новом деревянном доме в пять окон. Обычный дом. От соседних он отличался разве что высоким, крепким дощатым забором, опоясывавшим дом позади. За этим забором виднелась новая шиферная крыша и почти под самой крышей — окна, забранные с боков и снизу в виде корзинки досками.

В палисаднике под окнами милиции, между двух клумб с маргаритками, стоял на земле, на тяжелой станине, чугунный, изящный лев. Выражение его добродушной морды было мечтательным. И вряд ли кого мог устрашить этот лев.

Я прошел в темный, прохладный коридор. Одна из длинных стен коридора, в углу которой стоял на табурете бачок с питьевой водой, была занята серией плакатов о мирных подвигах наших повседневных защитников, другая стена была отдана под объявления о приеме в милицейские школы…

Я не знал, к кому мне следует обратиться. Открыл одну дверь, но комнатка, середину которой занимал массивный дубовый стол, была пуста. Пустой была и вторая, соседняя, такая же маленькая комнатушка.

Я подумал, что, пожалуй, неудобно бродить одному по кабинетам такого сурового учреждения, и покашлял, в надежде, что кто-нибудь отзовется.

В коридор тут же выглянул молодой сержант. Завидев незнакомого, поспешил придать себе должный вид. По его чрезмерной серьезности я понял: объясняться с ним придется долго и потому, неожиданно для самого себя, спросил, на месте ли начальник. На месте — ответил сержант, уточнив вначале, по какому делу он мне нужен. По очень важному, ответил я. Сержант какое-то время раздумывал, разглядывая меня, прикидывая, видимо, настолько ли это серьезное дело, чтобы тревожить начальника, затем скрылся за дверью. И через минуту позвал меня.

В милиции мне приходилось бывать редко, и, войдя в кабинет начальника, я невольно растерялся.

— Слушаю! — сказал начальник. В его голосе я услышал готовность выслушать все, что угодно.

Я решил, что необходимо представиться, и вытащил свое корреспондентское удостоверение.

Майор внимательно поочередно посмотрел то в удостоверение, то на меня и, найдя все верным, вернул.

— Слушаю вас, товарищ Володин, — сказал он.

Я объяснил начальнику, что мне нужно, чувствуя, что говорю много лишнего, не относящегося непосредственно к делу, но зная и то, что, пожалуй, без этого лишнего не обойтись, что нужно заинтересовать и самого начальника милиции, от которого, как я догадывался, зависело немалое.

— Понял вас, — сказал он, как только я закончил свое объяснение.

Майор вытащил из черного пластмассового стакана на углу стола неровно заточенный толстый цветной карандаш и постучал им о синее сукно стола.

— Пишите заявление. Самое обычное заявление на простой розыск. Будем искать вашу даму. Как там ее?

— Найдич, — подсказал я.

— Будем искать эту самую Найдич. Скоро не обещаем. Как начальник паспортного стола вернется — она у нас на сессии в институте, — так мы за поиски этой дамы и примемся. А пока пишите заявление.

Майор решительно прихлопнул ладонью по столу.

— И долго будет идти розыск?

— Как пойдет, — уклончиво ответил майор. — Может, месяц, а может, и год.

— Хотелось бы побыстрее!

— А это и от вас будет зависеть, — сказал начальник. И, видя мое удивление, пояснил: — Чем больше данных о ней сообщите, тем скорее найдем.

Майор пояснил, что необходимо указать мне: год и место рождения, последнее место жительства, ближайших родственников, родственников по мужу… Ничего этого я, конечно, не знал и знать не мог. Не был уверен, что и Бородин смог бы ответить на эти вопросы…

Начальник милиции, видимо довольный тем впечатлением, что произвели на меня его слова, улыбнулся всем лицом, обнажив оба ряда крепких здоровых зубов.

Видя мою нерешительность, майор пояснил:

— Заявление можно написать в произвольной форме, — кому — от кого. И затем далее обо всем, что вас интересует.

Бородин говорил мне, что Найдич Надежда Карповна жила раньше в Гомеле. Об этом я и написал в своем заявлении.

— Конечно мало, — сказал майор, бегло пробежав мое заявление, — но зацепка уже есть.

Взяв красный карандаш, он быстро начеркал в левом углу: Нач. пасп. ст. Прошу начать розыск.

Я вздохнул с облегчением, будто сделал очень большое и важное дело.

Провожая меня к двери, майор стал жаловаться на то, что функции милиции так обширны и с него за столь многое спрашивают, что порой и не знаешь, за какое дело в первую очередь браться.

Я выразил свое сочувствие майору. На прощание мы потрясли друг другу руки, и я вышел на улицу. Впереди виднелась чайная. С огромной — белым по зеленому — вывеской.

Была та самая пора, когда солнце, перевалив за половину, уже не поддает жару, но жар этот теперь сам по себе исходит, испаряется от железных крыш, от стен домов, от булыжника, от всего того, что день-деньской лежит и стоит под солнцем.

Из открытой настежь двери столовой несло поджаренным луком, подсолнечным маслом и другими дурманящими запахами кухни. У буфетной стойки толпились мужчины. Пиво летом в районной чайной всегда праздник. Я тоже занял очередь в буфет и, получив свою кружку пива, сел к окну за свободный столик. У меня были свежие газеты, и, не спеша потягивая пиво, я стал просматривать их.

— Можно присесть к вам?

Я отложил газету и увидел Старкова. Обе его руки были заняты кружками с пивом. Старков поставил их на стол, стянул с головы синий суконный картуз и, кивнув на полдюжину кружек, сказал:

— Самое времечко пивка полить.

Он покосился на соседние столики и, расстегнув ворот рубахи, жадно припал к кружке.

— Люблю бочковое! — крякнул он, опорожнив первую кружку. — Приезжал на почту, брату позвонить. А вы по какому делу, если, конечно, не секрет?

Я подумал, сказать или нет. И все же сказал, следя за выражением его лица.

— А для чего нужна Найдич, разве мало того, что рассказал Бородин?

В голосе его слышалась плохо скрываемая тревога.

— Мало, — ответил я.

— Кому это нужно теперь, — с досадой махнул рукой Старков. — Да и к чему ворошить прошлое? Было и быльем поросло. Разве не так? — спросил он, забыв про свое пиво.

Я возразил.

— Это дело, конечно, ваше, — сказал Старков, — но лично я вам ничего рассказывать не буду.

— Но вы же там, у Бородина, обещали, — напомнил я.

— Мало ли что обещал, а потом передумал, — сказал Старков, сдувая пену с кружки, — у меня эта история вот тут, — он провел ребром ладони по горлу. — Так что не обижайтесь, — сказал он, снова занявшись пивом.

Я допил свою кружку. Старков подвинул мне новую кружку, но я отказался, пояснив, чтобы не обидеть его, что не большой любитель пива.

— Отсюда назад, в Студеное? — спросил он.

Я кивнул.

— Так вместе пойдем на большак попутку ловить? — предложил Старков.

Мы дошли до поворота. Старков сел на большой камень у километрового, столба. Я отошел чуть в сторону. Попутных не было. Да и вообще дорога будто вымерла.

Первая машина в нашу сторону появилась через час, не раньше, и все это время мы молчали. Старков сидел, прислонившись спиной к столбу, надвинув козырек кепки на глаза, в какую-то минуту мне даже показалось, что он, сморенный жарой, дремлет. Но, пройдя несколько шагов вперед по дороге и резко обернувшись, я заметил, что он, не сводит с меня глаз.

Я вернулся, решив, что он собирается мне что-то сказать.

— Жарко, — сказал он, утирая рукавом рубахи лицо.

— Жарко, — согласился я и почему-то в эту минуту представил себе тот незнакомый мне остров, его, Старкова, Найдич, Бородина…

Гремя бортами, к нам на всем ходу приближался грузовик. Я поднял руку, но шофер так разогнал свою машину, что проскочил далеко вперед. Я побежал договариваться. Шофер, парень с челкой, в клетчатой ковбойке, стал на подножку, лениво сплевывая, сощурив глаза. Шофер ехал в Подлипки, но я попросил его подбросить нас до Студеного, сказав, что в долгу не останусь.

— Ладно, валяйте, — сказал парень, вглядываясь в подбежавшего Старкова. Я предложил ему сесть в кабину, но он полез следам за мной в кузов.

Сесть в кузове было не на что. И мы стали у кабины, держась руками за борт.

Парень гнал свой старенький ГАЗ-51 так лихо, что борта его ходили ходуном. Как ни любил я быструю езду, но тут мне стало не по себе. Мне казалось, что молодой шофер, картинно выставивший в окно левую руку, держащийся ею за верх кабины, другою рукой небрежно колыхающий руль, совсем не следит за дорогой. То ли он действительно не замечал ухабы, то ли забывал притормаживать, но мы то и дело рисковали вылететь из кузова. Я что есть силы сжимал пальцами передний борт. Изредка взглядывал на Старкова. Он стоял сгорбившись, широко для прочности расставив ноги и крепко, так что даже вздулись жилы, держался за кабину, я же за правый угол расхристанного борта.

Впереди шли ремонтные работы, и мы пошли в объезд по грейдеру. Дорога здесь была совсем дрянь — но это, видимо, нисколько не смущало молодого аса, сидевшего за рулем нашего грузовика. Он все-так же лихо гнал машину.

Мы шли словно по велотреку под углом. Крен был в мою сторону, и Старков украдкой бросил взгляд на меня. Думает, боюсь, решил я, принимая более свободную позу, держась одной рукой за борт.

Грузовик вновь тряхнуло, и я, боясь вылететь за борт, рванулся к кабине, но Старков плечом отбросил меня назад к борту. Я выставил вперед руки, пытаясь поймать борт. И тут увидел в стороне от себя лицо Старкова. Оно было злым. «Ах ты, сволочь», — подумал я.

И тут же рывком успел бросить свое тело к противоположному борту. В ту же секунду машина выровнялась.

Я встал, потирая ушибленное колено, сплевывая солоноватую кровь с разбитой губы.

— Брось эти шутки, дядя, — крикнул я, становясь рядом со Старковым. — Знаешь, что за это бывает?!

— Да что вы, я нечаянно, — крикнул Старков, с готовностью уступая мне место возле кабины. — Я сам было следом не вылетел.

Я промолчал, стиснув зубы, представив, чем могла кончиться наша сегодняшняя поездка.

«Нечаянно», — подумал я, взглянув на крупные волосатые руки Старкова.

Случись что, если бы кому-то и пришлось отвечать, так только шоферу — бесшабашному парню, любителю быстрой езды. И вряд ли бы могли в этом дорожном происшествии заподозрить другого виновника — нас было двое в кузове, двое… Шофер с челкой проходил бы на суде ответчиком, а он — свидетелем. Он был бы прекрасным свидетелем — Подробно, во всех деталях рассказал о том, как я летел за борт.

И вряд ли бы кто усомнился в достоверности его показаний.

Впереди показалось Студеное, и я застучал о крышу кабины.

Расплатившись с шофером, я ушел, ни разу не оглянувшись в сторону Старкова.

XX

— Знаешь, Бородин, — сказал я, когда мы, отужинав, вышли на улицу, — мы с тобой, кажется, найдем Найдич.

— Ты так думаешь? — опросил он.

— Уверен!

Я рассказал ему о том, как съездил в райцентр, о своем разговоре с начальником милиции, я рассказал ему, пожалуй, все, опустив лишь встречу со Старковым в чайной да обратную дорогу с ним вдвоем…

— Старков тоже в райцентр мотался — ты его случайно не видел?

— Видел мельком, — стараясь казаться равнодушным, отозвался я.

— Вот Наденька-то удивится.

— А ты уверен, что ей захочется встретиться с тобой?

Бородин пожал плечами.

— Как ей — не знаю. А мне бы хотелось увидеть ее. Очень бы хотелось встретиться, очень. Обо всем поговорить без утайки. Да и что таиться? Все позади, жизнь по сути прожита. На одну-другую затяжку осталось…

— Бородин, а может, ни к чему эта встреча? Ну что она даст? Что? Лишь душу растравишь. Ведь ничего уже не поправишь, не изменишь!

— Это точно, — согласился он. — Но мне-то нужно знать истину… Без нее я не смогу жить спокойно, да и умереть спокойно не смогу… Не смогу, понимаешь, как вспомню наших ребятишек, оставшихся там… Сам знаю, что нет в том моей вины. Но мне нужно услышать это от нее… Да и не только поэтому мне хочется увидеть Надежду, — признался Бородин. — Любил все же ее. И потом не было у меня таких чувств ни к кому… Да, видать не судьба, — он странно усмехнулся.

По деревне зажигались огни, наступал вечер. Я думал о том, что скоро придется уезжать из Студеного. И становилось грустно от этой мысли. Когда еще удастся приехать сюда? От ульев в саду пахло вощиной. За деревней в овсах слышался перепел. Булькал, словно свистел через воду.

Бородин тронул меня за плечо.

— Скажи мне, в чем смысл жизни?

Вопрос его был неожиданным.

— Так просто на него не ответишь, — сказал я, — вон сколько веков человечество над ним бьется. Философы всех времен и народов тысячи листов извели.

— Ну их, философов, — сказал Бородин. — Они все так умеют запутать. А тут вопрос очень простой, общий для всех. Он и генерала, и золотаря одинаково занимает…

— Ну, а как бы ты сам ответил на него?

Бородин помедлил, стараясь, видимо, найти более верные, убедительные слова.

— Смысл жизни, по-моему, в том, чтобы мир еще лучше сделать. Чтоб жилось в нем всем на радость. А это зависит от поступков каждого из нас.

Боясь, что слова его могут показаться высокопарными, он неожиданно замолчал. И, проведя рукой по штакетнику, добавил:

— Жаль, не удалось жизнь свою как следует прожить.

И, как бы отметая возможные возражения, решительно взмахнул рукой.

Мы молча постояли у изгороди, прислушиваясь к голосам вечерней улицы.

— Ну да ладно, — сказал Бородин, — пойду-ка спать, хотя в такие ночи, когда такая луна, трудно уснуть.

Я остался один у калитки, смутно на что-то надеясь, в то же время не желая признаться себе в том, чего я жду. Я убеждал себя в том, что мне просто надо побыть одному, обдумать все, свалившееся на меня в эти дни.

Я думал о Бородине, Найдич, Старкове, жене Бородина, о моих новых студеновских знакомых.

Думал об Асе. Ася! Вот кого мне хотелось увидеть сейчас.

«Может, и выйдет на улицу?» — думал я, вглядываясь в темноту. Я так упорно ждал ее появления, свидания с ней, что не удивился, заслышав легкие шаги, увидев мелькание белого платья между густыми деревьями на противоположной стороне улицы.

— Ася, — негромко окликнул я.

Мне показалось, что она нисколько не удивилась этому оклику, словно ждала услышать его.

— Это вы? — сказала она.

Я подумал, что она тоже обрадовалась встрече.

— Какая ночь! — сказала она, поравнявшись со мной, подняв лицо к ночному небу.

Как и в прошлые ночи, оно было густо усеяно звездами. Мы завороженно смотрели на эти тихо мерцающие крупные звезды. Они казались нам как бы тайными знаками, которыми был зашифрован смысл нашего бытия, смысл жизни каждого из нас.

Красные самолеты

Дилогия

Часть первая

В ясном небе

I

Парта Сергея Мальцева, ученика шестого класса, в первом ряду. Самая первая. И под самым окном. Многим хотелось бы сидеть тут. Не потому, конечно, что парта стоит первой (на первой труднее списать, но Сергею этого и не нужно — своя голова пока соображает). Парта хороша тем, что стоит у окна. Надоело смотреть на доску, смотри в окно. Делать, конечно, это нужно умело, так, чтобы учитель не заметил. Там, за окном, чего только не увидишь…

Сергею, например, очень нравится его место в классе. Вот сейчас можно встать и открыть форточку — занимаются они уже третий урок, в классе душно, — а самое главное, он посмотрит: какое там небо?

— Анна Ванна, я форточку открою, — вдруг предлагает Сергей, — прямо дышать нечем..

— Что ж, открой, — соглашается она, недовольная тем, что Сергей прервал ее объяснения.

Форточка, окаянная, как нарочно, поддается с трудом. Рамы новые, хотя школа старая, штукатурка снаружи обвалилась, и видать черные бревна и мох в пазах… Обещают новую школу построить. Но что-то там туго с деньгами. Так что, видимо, другим ребятам учиться в новой школе, а уж никак не Сергею. Жаль, конечно.

Форточка наконец поддалась, и по голове Сергея, забираясь за пазуху, щекоча спину, прокатился ком морозного воздуха. Сергей приподнялся на цыпочки, жадно заглатывая воздух, радостно и шумно вздыхая. Небо за окном чистое. Синее. Просторное. Сегодня уж точно будут летать. День вон какой.

— Спасибо, Мальцев! Садись!

Сергей нехотя отпрянул от окна, за которым разгорался прекрасный мартовский день, нехотя перевел взгляд на рыжую доску, по которой математичка торопливо стучала мелом, показывая решение новой задачи. Хоть и понимает Сергей — нужна летчику математика, но не может сосредоточиться, слушать внимательно. Чувствует, стал каким-то рассеянным. Хотя рассеянность эта летчику совсем ни к чему. Она даже вредна ему. Рассеянными могут быть академики и писатели. Летчик должен быть всегда собранным, готовым в любую минуту ко всяким неожиданностям.

Сергей снова выглянул в окно, Посреди неба разволакивался белый волнистый след. «Летают!» — встрепенулся Сергей. Он знал, что они будут сегодня летать. Сергей привалился к спинке парты, чтобы получше видеть, чтобы иметь побольше обзора. Появился самолет, похожий на тонкую серебристую палочку. Он стремительно вкатился в середину неба и прямо тут же начал яростно кувыркаться и крутиться, блестя металлом на солнце. Он то падал с неба и несся к земле, то почти у самой поверхности выравнивался и начинал круто, почти отвесно забираться наверх.

«Во дает», — подумал радостно Сергей. Он представил себя на месте летчика и то, как он держит штурвал, нажимает кнопки и как самолет послушно выполняет его приказания. Штурвал от себя — вниз, штурвал на себя — вверх. И ветер, один только ветер, свистит и течет по крыльям. И вокруг только небо, в котором ты один, в котором никто ни в чем не мешает тебе. Ах как это должно быть хорошо! Падать и парить! Падать и забираться круто, отвесно вверх, зажмурив глаза, дыша тем незнакомым и, конечно, особым воздухом поднебесья, чувствуя свою ловкость, свою силу.

— Ты чего дергаешься, — прошептал жалобно сосед Тальянов, отодвигаясь на край парты.

— Глянь, что он выделывает, — шумно выдохнул Сергей.

— Кто?

— Реактивный!

— А, — сказал Тальянов и осторожно покосился на окно.

— Во, во. Видел!

— Что там, Мальцев?

— Анна Ванна, там самолет, реактивный. Фигуры высшего пилотажа делает, — сказал Сергей, испытав при этих словах необъяснимую гордость. Будто бы тот пилот — его напарник. Будто они там в небе попеременно, друг перед другом стараются.

В классе разом зашумели, все подались к окну.

— Тише, дети, тише, — укоризненно сказала учительница. — Вы что же, самолета не видели? А ну по местам! И смотрите на доску. И ты, Мальцев, тоже. Кто собирается стать летчиком, математику должен знать на отлично. Без геометрии не взлетишь и не сядешь. Она всему основа.

Шумилина любила свой предмет и не упускала случая лишний раз подчеркнуть все достоинства точных наук. Сергею от этого порою становилось скучно. Неужели полет этих прекрасных машин держится только на точных расчетах? Что-то есть и помимо них…

Самолет тем временем успел исполосовать небо вдоль и поперек. Белый инверсионный след за самолетом тянулся, как нитка за иголкой. Самолет круто забирался вверх, становясь все тоньше и меньше. «И как только летчик выдерживает, — подумал Сергей. — Даже вот так просто, когда следишь за ним, и то голова кружится. А у него, летчика, и подавно». Но у Сергея, например, голова крепкая. Летом, после четвертого класса, он в пионерском лагере был. Тушил костер палкой, размахнулся что есть силы и по затылку себя чесанул. Там, на конце палки, корявый сук был. Кровь ручьем текла. Когда он прибежал к лагерной врачихе Серафиме Ефимовне, она заохала, заахала — заколыхалась большим телом. Таким он страшным, видать, был. Врачиха смазала рану йодом и целый час зашивала. Так он за все время даже ни разу не вскрикнул. Правда, потом целую неделю с забинтованной головой ходил. Но зато все ребята смотрели на него с уважением. А повариха тетя Поля, как раненому, каждый раз в обед добавку компота давала. Будь у него голова слабой, так он бы тогда, в лесу, сознание потерял. А он хоть бы хны!

Но где же самолет? Сергей поискал глазами. Но самолета нигде не было видно. Должно быть, он уже отлетал положенное и вернулся назад на свой аэродром.

Реактивные над их поселком появились в ту зиму впервые. Ясный день — они тут как тут. И летают себе, кувыркаются, оставляя в небе белые завитушки, черкая, полосуя небо. Одни улетят — на их место другие. Юрка Должиков из десятого класса сказал, что у реактивных здесь зона, что они тут фигуры высшего пилотажа отрабатывают. Юрке можно верить — он сам в городе, в аэроклубе занимается. За ними — десятиклассниками — каждую субботу в двенадцать часов зеленый аэроклубовский автобус приезжает. И они вшестером важно садятся в него и — привет! И с уроков их всегда отпускают. Директор им ни слова. Как-то всю школу послали в колхоз сорняки полоть. Поблажек ни для кого не было, а ребят и тут отпускали в аэроклуб. Вот ведь жизнь какая у них. После прыжков с парашютом всегда белым хлебом с маслом кормят, сверху еще и сахаром посыпают. Для того, чтобы они в весе не теряли. Весной, рассказывал Должиков, они самостоятельно начнут летать.

Сергей вздохнул. Завидовал он Должикову и его дружкам. Он тоже, когда пойдет в десятый класс, в аэроклуб запишется. Сергею вдруг становится весело при этой мысли. Он будет летать! Будет!

Снова показался самолет. Реактивный был так высоко, что казалось, будто стоит на одном месте. «Хорошо ему там», — подумал Сергей о летчике. Он представил себе его. Конечно, молодой, красивый. И смелый. Представил так ясно и отчетливо, что увидел и лицо пилота. Доброе. Сильные люди злыми не бывают. Глаза веселые, зорко всматриваются в многочисленные приборы…

Сергею казалось, что над их школой всегда бывает один и тот же самолет. И быть может, он прилетает сюда не случайно, быть может, пилот догадывается о том, что в этой школе учится он, Сережка Мальцев, который тоже будет летчиком.

Сергей не спускал глаз со своего самолета. Вот он сверкнул на солнце и, словно с отвесной горы, помчался вниз. Все ниже, ниже, ниже, с каждой секундой увеличиваясь в размере. Вот уж и совсем низко. Так низко, что видать и крылья, и хвост. Но что же это он делает? Ведь он может врезаться в землю. Сергей ощутил тревогу и холод в груди. Вот он уже над самым лесом. Или летчик не видит? Да что же он… Сергею показалось, что синие зубья елок, стеной стоявшие за поселком, будто бы торопливо раздвинулись, пропуская самолет. В лесу тяжело бухнуло, грохнуло, землю тут же тряхнуло, стены школы качнулись, затренькали стекла.

— Он упал! — крикнул Сергей, выскакивая из-за парты.

Шумилина от испуга обронила мел:

— Мальцев! Батюшки, что с тобой?

— Он упал. Летчик на реактивном…

Сергей рванулся к задней парте, где стояла вешалка, где висела его старая фуфайка.

— Мальцев, ты куда? — удивилась Шумилина. — Уж не в лес ли?

Сергей выдернул из-под груды одежды фуфайку и, закусив губу, бросился к двери.

— Сережа, — нерешительно окликнула Шумилина. Но он уже не слышал. Он сейчас думал только о нем. Там, в лесу, летчик! Его летчик, который, быть может, лежит в снегу, которому нужна помощь.

Сергей слышал, как сзади хлопают парты, как ребята, шумя и толкаясь, следом за ним выскакивают из класса.

II

На станции, у переезда урчали зеленые вездеходы. Их было три. «Уже успели приехать», — подумал Сергей. Полосатый шлагбаум тотчас дрогнул, пропуская машины к лесу.

В кузовах вездеходов тесно, спиной к бортам сидели солдаты в серых бушлатах, в шапках-ушанках. Сергей решил выскочить наперерез машинам и прицепиться за какую-нибудь. Он научился цепляться за машины прошлой зимой, когда мать наконец купила ему коньки. Катка у них в поселке не было, пруд всю зиму был завален снегом, потому они бегали по дороге, цепляясь самодельными проволочными крючками за кузова проходящих машин.

Он вообще-то сделал правильно, срезав угол, но зато бежать пришлось по целине. Хоть сверху наст был жестким, Сергей все же то и дело проваливался и набрал полные валенки снега. Он выскочил к дороге, но последний вездеход, обдав холодной снежной пылью, уже скрылся за поворотом.

Он хотел выиграть, бросившись сюда, напрямик, а теперь выходит, что все ребята обошли его. Все. Даже Тальянов. Надо же. Тальянов и то будет там, у самолета, раньше его.

Сергей вытер лицо шапкой и бросился догонять ребят. Он бежал теперь мимо длинного забора Заготзерна. Под низкими крышами складов, как нанизанные на нитку, жались друг к другу голуби. Он никогда не думал, что вокруг Заготзерна такой длинный забор. Но где же он будет искать в лесу самолет? Да и как сами солдаты найдут его? Лес ведь такой большой! До самого Энска идет! И еще дальше — да Белоруссии. В этих лесах во время войны партизаны от немцев прятались. Немцы даже лес термитными снарядами жгли, чтобы партизан выжить. Сколько таких горелых мест они с ребятами находили. Целые поляны. И никакие деревья там до сих пор не растут. Зато, правда, много ягод. И все крупные, сладкие.

«Вездеходы, должно быть, пошли по дороге на Будановку, — думал на бегу Сергей. — Значит, самолет упал где-то там».

По большаку до Будановки километров семь, но тут где-то должна, быть другая дорога. По ней будановские ребята ходят к ним в поселок, в школу. В Будановке только семилетка. Другая дорога почти в два раза короче. Она, правда, не в самую Будановку ведет, всего лишь на Уваренку, но это уж совсем рядом. А может быть, самолет и упал где-нибудь между Будановкой и Уваренкой?

Хотя в лесу ветра не было, дубовые листья, скрученные в трубочку, шуршали так, словно кто-то тер их, между пальцами. Сергею вдруг показалось, что на этой дороге он не один. Он догадался об этом по свежим отпечаткам новых галош. Шаги у бежавшего были широкими. Но кто бы это мог быть? Кто? Впереди, оказывается, пер Баранов.

Он шел, как паровоз, отваливая на сторону белые клубы пара. Серега-то думал, что только он один сообразит бежать этой дорогой. Он совсем забыл, что Баранов ходил сюда за бронебойными патронами. Потом и им это место показывал. Видимо, здесь, в лесу, у, немцев склады с боеприпасами были. Каких только патронов они не находили тут. Сергею больше всего нравились трассирки, когда те со свистом вылетают из костра. Совсем как на войне. Вокруг темень, и лишь, трассирки красными пунктирами прочеркивают ночь. Ну и Баранов! Первым захотел у самолета быть.

Серега наддал. Сердце отчаянно колотилось. Баранов, видимо, услышал его, оглянулся и затопал еще быстрее, петляя, как заяц, между деревьями. Ну и зараза!

Баранов был старше Сергея и выше на целую голову. К ним, в шестой, он пришел по второму разу. Он дальше всех бросал на физкультуре гранату. Быстрее всех бегал по кругу. По физкультуре он был круглым отличником. А так вообще из двоек не вылазил. Сергей не помнил, чтобы Баранов когда-либо к доске выходил. В самом начале урока предупредит: меня не спрашивайте. И потом весь урок сидит себе щурится хитро. И безразлично Баранову, что там ему за его отказ поставят. Кол или двойку.

Но зато как ходит Баранов на лыжах! Это надо видеть. Поначалу он все это делает с неохотой. Вяло продевает валенки в ремни. Вяло трогается с места, раскачиваясь, как гусь, из стороны в сторону, слабо попихивая палками. Всем даст обойти себя. Ну и ребята, конечно, стараются, выкладываются, потеют, как мыши. И вот тут-то Баранов вдруг как накатит, как пойдет стучать своими палками по задникам лыж, требуя дороги, разбрасывая зазевавшихся по сторонам. И, как всегда, первым финиширует.

С Барановым тягаться пока рановато. У них в школе ребята даже в восьмом классе ниже Баранова ростом и, вообще, в плечах поуже. Сан Саныч — их школьный физрук, как-то сказал: «Я тебе, Баранов, советую метанием молота заняться. Из тебя отличный метатель выйдет». Ну и Баранов рад стараться. Каждый день в портфеле с собой гирю приносит. На перемене прикрутит к этой гире проволоку — и молот готов. Теперь к гимнастическому бревну и не подойти — там Баранов тренируется. Очертит круг и давай крутиться с этой гирей на проволоке. Крутится, крутится, потом как швырнет. Даже не смотрит, куда летит его молот. Раз было Женьку Машина из третьего класса чуть не пришлепнул. Гиря пролетела мимо уха, а проволока по лицу Женьку крепко мазанула. Бедный Женька чуть заикой не остался.

Неужели он не догонит Баранова? Как назло, и в боку закололо. Но тут вдруг неожиданно Баранов притормозил. «Что-то там заело у него? Ага, калошу потерял, — радостно подумал Сергей.

— Дорогу! — крикнул он, настигая Баранова, но тот встал как каменная стенка. Не объехать, не обойти. Не в снег же лезть! И Серега толкнул Баранова, рассевшегося со своей калошей. Оглянувшись, он увидел, как тот погрозил кулаком. Но теперь он был нестрашен. Серега вдруг почувствовал, что Баранову не догнать его. Бок отпустило, и обрадованный. Сергей еще сильнее заработал локтями, выбросив совсем Баранова из головы, снова думая о летчике, о его серебристом самолете. Бог с ним, с самолетом, — новый построят, сам был бы жив. Даже если и ранен, не страшно. Лишь бы был жив…

Дубняк кончился. Открылась Останина поляна, куда они ходили весной за щавелем. Дорога пошла вниз. Где-то здесь слева должен быть лог, в котором весной уйма всяких первоцветов, подснежников, куриной слепоты. Но больше всего Сергею этот лог запомнился своими березами, что стоят поверху, по скату. Выберешь самую высокую, самую гибкую, заберешься на верхушку — дальше уже и лезть некуда и, крепко сцепив пальцы на стволе, бросаешься вниз! Как на парашюте! Приземлишься, толкнешь слегка ногами землю, переберешь быстро руками по стволу и плавно пойдешь кверху.

Сергей услыхал где-то сбоку урчание вездеходов и очень обрадовался этому.

«Но если самолет упал в одном месте, — подумал Сергей, — то летчик на своем парашюте должен приземлиться в другом». И эта догадка охладила его. Самолет тяжелый, а летчик легкий, его обязательно в сторону отнесет. Он вспомнил, как прыгают из реактивных самолетов. Совсем не так, как из обычных. Если в обыкновенном самолете фонарь отбросил, вылез на крыло и прыгай, то тут так не выйдет, потому что у реактивного совсем другая скорость. Там, если высунешься, голову запросто оторвет воздушной струей. На реактивных специальные приспособления — катапульты поставлены. Они выстреливают летчика! Как из пушки! Вместе с сиденьем! Так и летишь, поджав колени к подбородку. Потом сиденье отпадает и летит само по себе, а летчик сам по себе.

Уже чувствуется запах бензина от вездеходов. Да вот и они сами! Сергей даже хотел закричать: «Милые, подождите, возьмите меня…» Вездеходы двигались по лесу медленно, словно на ощупь, забирая почему-то вправо, к Уваренке. Хотя Сергей своими глазами видел, что самолет упал левее, ближе к Будановке. Нужно им сказать, а то они весь день проищут тут без толку. Сергей нагнал вездеходы, однако кузова их были уже пусты. Солдаты, должно быть, повыпрыгивали на ходу и разбежались по лесу, ища летчика и самолет. За вездеходами бежать не было смысла. Сергей заметил рядом, в осиннике, следы больших солдатских валенок. И бросился по этим следам. Их становилось все больше, они складывались в тропинку, которая уходила в глубь леса. Сергей ринулся туда. Но вдруг кто-то громко окликнул его.

Сергей вздрогнул. Вроде бы никого не было видно. Но тут он заметил в стороне у дерева узколицего солдата с коричневым лицом.

— А ну, назад! Живо!

Сергей хотел было сказать, что он пришел показать им то место, где нужно искать самолет, потому что, кроме него, никто не знает этого. И они могут проискать тут до самой ночи. А он своими глазами видел, куда падал самолет. Но солдат грозно и неотвратимо надвигался на него. Бежать навстречу солдату было глупо, и он прыгнул в сторону.

— Стой! — закричал солдат.

Сергей вдруг вспомнил, что за спиной у солдата автомат. А вдруг стрельнет? Ему стало страшно. Но тут он подумал, что все-таки по таким, как он, не стреляют. Он же не взрослый. И он не шпион.

Солдат не стрелял. У него был другой план, Сергей слышал, как солдат, тяжело сопя, задевая автоматом деревья, бежит следом за ним. И Сергей думал, что было бы лучше, если бы солдат что-нибудь крикнул ему, чем гнаться вот так молча. Но тут он увидел, что бежать дальше некуда. Он неожиданно выскочил на поляну, окруженную со всех сторон солдатами. После долгого бега все перед глазами прыгало и скакало. Он только и успел разглядеть, что лесная черная земля разбрызгана во все стороны. И эту черную землю солдаты ворошили руками, ковыряя в ней лопатами. Еще Сергей заметил поваленные и порубленные деревья, еще ему показалось, что на двух сросшихся осинах будто бы трепетали легкие кисейные лоскутки. Но он не успел рассмотреть, что же это такое?

Нагнавший солдат крепко схватил его за плечо. Он попытался вырваться, но было бесполезно. Легко поддав под зад коленом, солдат повел его прочь от поляны.

И тут Сергей увидел, что по кустам уже встали автоматчики и вовсю гонят ребят, которые успели подбежать. Он увидел своих.

— Эй, Малец, что видел? — подвернулся Баранов.

Сергей обычно злился, когда его называли так. Хотя прозвище произвели от фамилии, и, казалось, чего уж тут обижаться. Но на этот раз его окликнул Баранов, у которого он, Серега, за сегодняшний случай, был как бы еще в долгу.

Сергей хотел огрызнуться: сам сходи да посмотри, но потом передумал. Баранову так не стоит отвечать. Да и ребята придвинулись все к нему, ожидая, что он им скажет. И Сергею вдруг неожиданно захотелось соврать, сказать, что он все, все видел: и самолет, и летчика, — все равно там ведь никого из ребят не было.

Ребята ждали. А он лихорадочно соображал, что бы сказать. Но так ничего и не придумал.

— Ничего там нет, — угрюмо сказал он. — Там одна земля разворочена. И на дереве клочки какие-то…

— Ну это самолет землю раскидал, как бахнулся, — предположил Баранов, — а клочья на дереве — может, парашют от летчика. Сам-то он разбился.

На Сергея как бы накатила тяжелая волна.

— Врешь, — сказал он, — летчик в другом месте. Он успел выпрыгнуть.

— Ха, — сказал Баранов. — Выпрыгнул! Для этого высота нужна. Он вместе со своим самолетом грохнулся.

У Сергея похолодело внутри. За всю дорогу, пока он бежал сюда, ему ни разу не пришло в голову, что летчик мог погибнуть.

— Если бы даже он и выпрыгнул, — сказал Баранов уверенно, — то все равно парашют не успел бы раскрыть. К тому же у них, у летчиков, не принято бросать свой самолет. У них, как у моряков, — до последнего. Они всегда стараются самолет спасти. А тут — реактивный. Ты знаешь, сколько один такой самолетик стоит. То-то же! Сотню таких школ, как наша, даже больше.

— Я сам видел, как летчик прыгнул, — сказал Сергей, напрягаясь, удивляясь тому, что говорит.

— Бреши больше! — присвистнул Баранов.

— Видел! — выкрикнул Сергей, сам вдруг поверив в правдивость своих слов.

— Поклянись матерью, — потребовал Баранов.

— При чем тут мать! Я сам видел.

— И я видел, — оказал парень.

Сергей только сейчас заметил неизвестно откуда взявшегося маленького рыжего паренька. Сергей впервые его видел. Должно быть, потому, что этот парень был из будановских.

Баранова, видимо, озадачил такой поворот дела. Он внимательно окинул будановского парня, потом требовательно предложил:

— Ну, если видел, покажи, куда он выпрыгнул.

Парень замешкался. Но тут на помощь пришел Сергей.

— Туда, — махнул он устало в сторону солдат.

— Ага. Туда, — эхом отозвался парень, подвигаясь одним боком к Сергею, как бы спеша вступить с ним в негласный союз.

— Брешете вы все, — сказал Баранов, словно уличив их во лжи, мгновенно теряя к обоим интерес — Грохнулся летчик со своим самолетом. Был бы жив — давно объявился. Не тайга же тут у нас.

Баранов вытащил из штанов мятую пачку «Севера». Все знали, что Баранов курит. И когда он, посреди урока, тянул вверх руку, просясь выйти, Шумилина понимающе улыбалась: «Покурить захотелось, Николай Петрович?» — «Да ну что вы, Анна Ивановна, — возражал Баранов, — живот что-то болит с утра. Честное слово!» Но когда он возвращался из уборной, от него, вовсю несло табачищем, И хотя Баранов сидел сзади Сергея, через две парты, казалось, что он рядом — до того прокурится!

— Он тут, в лесу, — сказал Сергей. — Он, может, раненый и не может выбраться из своего парашюта, а вы языки чешете! Пошли искать, — сказал Сергей, сам удивляясь этому повелительному тону, уверенный, что ребята пойдут за ним. И ребята уже тронулись за ним следом, как в эту самую минуту над их головами, над лесом затрещал мотором двукрылый самолет. «Кукурузник»!

Уж не собирается ли он садиться? Точно! Покачал крыльями и сделал круг. Только как он сядет! Поляна не такая уж большая. Даже, наоборот, совсем маленькая. Да он, кажется, собирается сесть на дорогу?

Сергей торопливо начал озираться по сторонам. Сейчас самое время забраться на хорошее дерево, что повыше. Оттуда хоть что-нибудь можно увидеть. Сергей выбрал березу в густых ветках, в суках, с удобным оплывшим комлем и, ходко перебирая руками, от которых дерево чутко вздрагивало, осыпая его холодящим снегом, полез вверх, к самой макушке. Глядя на Серегу, и Баранов начал карабкаться по соседней березе. Но Баранов был тяжелее Сергея, а береза тоньше, пожиже его, Сережкиной, и потому на середине она начала потрескивать. И Баранов застыл, словно дятел, в нерешительности, А Серега забирался все выше и выше, перебирая руками, подтягиваясь, крепко обнимая ствол ногами, ловко прижимаясь к нему грудью, горячим лицом. При каждом новом толчке за шиворот сыпался снег, холодя тело.

Сверху, с березы, Сергею хорошо была видна и поляна, и дорога, правда, не вся, а та, что вблизи. Самолет затурхал, резко изменил свой звук, засопел и прямо прошел у него над головой, обдав ветром и поднятым с земли снегом.

Самолет, перевалив через деревья, сел на дорогу. Солдаты тотчас забегали, засуетились по поляне. Сергей обломал ветку, качнувшуюся перед лицом, чтобы получше все видеть. Тут на поляну выбежал большой и высокий человек в шлеме, комбинезоне, унтах, в поднятых на лоб очках.

По тому, как солдаты вытянулись при виде этого большого и толстого человека, было ясно, что прилетевший на «кукурузнике», может быть, сам генерал. Но толстый летчик как-то отчаянно махнул рукой, мол, к чему все это, и побежал на середину поляны, туда, где чернела яма, где во все стороны была разбрызгана земля.

— Что там, Мальцев? — нетерпеливо спросил Баранов, который ничего этого не мог видеть.

Но Сергей и сам не мог понять, что там делается на поляне, потому что открывшаяся на время поляна снова оказалась загороженной спинами солдат. Он видел, что солдаты бегают, подтаскивают на поляну охапки хвороста, ломают ветки деревьев. Затем увидел, как из-под рук ловко увернувшегося солдата, из середины кучки хвороста тихо ударило вверх пламя.

— Костер зачем-то зажгли, — сказал Сергей…

— Костер… — удивился Баранов, — должно быть, землю оттаивают, чтобы легче копать было. Они, реактивные, глубоко в землю уходят. Ты внимательно смотри, — потребовал Баранов.

Сергей и так не спускал глаз с поляны. Он видел, как большой, толстый летчик вдруг встал на колени, чуть ли не касаясь лицом земли, потом быстро распрямился и, не глядя ни на кого, стремглав пошел сквозь деревья. Туда же, откуда появился.

По деревьям снова прошел шум. Сергей втянул голову в плечи, увидав прямо над собой лоснящиеся обрубки толстых самолетных лыж.

Самолет медленно уходил в сторону города.

— Все ясно, — оказал Баранов, спрыгивая в снег.

Нос у него посинел и еще больше выдался вперед.

— Что тебе ясно? — спросил Сергей, спускаясь со своей березы.

— Все. Нет больше твоего летчика. А потому пошли-ка лучше по домам.

— Идите, — нехотя отозвался Сергей.

Им сейчас овладело такое безразличие, что ничего не хотелось делать. Он побрел прочь от ребят. Неужели то, что говорит Баранов, — правда? Неужели больше нет этого летчика? Неужели он разбился вместе со своим самолетом? А может, он все-таки жив? Бывало же так! Сколько угодно таких случаев. Самолет — падал. Разбивался. А летчик в конце концов оставался в живых.

— Погоди!

Он нехотя оглянулся. Рыжий будановский парень смотрел пытливо.

— А ты, правда, видел, как летчик выпрыгнул с парашютом? Да?

— Ничего я не видел, — сказал Сергей. Ему стало легче от этого признания. — Но просто так он не мог погибнуть. Не мог. Он должен спастись.

Рыжий будановский парень согласно кивнул.

Сергей внимательно посмотрел на своего молчаливого товарища, который безропотно следовал за ним, продолжая, как и Сергей, утопать в снегу, приваливаясь иногда к дереву, чтобы вытряхнуть из валенка.

— А ну, ребята, стойте!

Снова из-за дерева вырос солдат с автоматом.

— Старые знакомые! Вы забыли наш уговор?

— Но, дядя солдат, — сказал Сергей, — может, мы чем поможем вам.

— Пожалуй, что нет, ребята.

— Но, может, он лежит в лесу и ему нужна помощь, — не отступал Сергей.

— Теперь ему уже ничего не нужно!

Сергею вдруг стало страшно от спокойных слов солдата.

— Он погиб? Да?

— Да! Погиб!

— Он не успел выпрыгнуть с парашютом? Да?

— Не успел! Так что давайте — домой.

Они пошли назад. Впереди них, перелетая с ветки на ветку, осыпая легкий снег, торопливо стрекотала сорока, словно спеша разболтать услышанную новость.

— Ну ладно, я пойду, — сказал новый знакомый, стараясь не встречаться глазами с Сергеем. — Приходи к нам, на Уваренку, на лыжах кататься. У нас там Горки.

— Приду, — сказал глухо Сергей.

III

— Эй, парень, помоги-ка!

Звали, конечно же, его. Потому что поблизости никого не было.

Под вездеходом кто-то тяжело возился, и Сергей догадался, что кричали именно оттуда, из-под машины. Лица того, кто копошился под днищем машины, не было видно, лишь торчали большие серые валенки.

— А ну-ка, лезь в кабину, качни руль, — потребовали валенки.

Сергей обрадовался этому неожиданному приказу. Он мигом забрался на подножку, проскользнул по холодной коже сиденья на водительское место и, крепко впившись в руль, начал колыхать его из стороны в сторону.

— Хорош, хорош, — заворчали валенки, — теперь тормоз нажми! Порядок!

Валенки выбрались из-под машины, и Сергей увидел длинного нескладного солдата. Солдат торопливо отряхнул свой бушлат и, складываясь пополам, словно перочинный ножик, забрался в кабину, звонко хлопнув дверцей.

Сергей не знал, что делать теперь ему. И заерзал, задвигался к противоположной дверце, намереваясь выйти.

— Сиди, — приказал шофер, — ты из поселка? Как кончим дело — довезем. У нас тут немного осталось.

Мальцев посмотрел в сторону леса. Тот уже становился сиреневым. Растворялись, теряли свои очертания осины. Там, где стояли березы, наплывал туман. Белый, зыбкий.

Ему вдруг вспомнились белые лоскутки, повисшие на осинах. Неужели это все, что осталось от летчика?

Из леса вдруг громко прокричали. Шофер нетерпеливо открыл дверцу.

— Обедать зовут. Пошли.

Сергей робко, словно боясь, что его снова погонят, поплелся за шофером. Но солдаты словно сговорились не замечать его. На поляне догорал костер, шипел, подтаивал снег. В свете костра Сергей заметил два больших деревянных ящика, доверху набитые землей. Они стояли посреди поляны. Яма, которую в первый раз заприметил Сергей, была торопливо забросана снегом. Еще Сергей заметил, что поляна, сплошь покрыта мелко посеченными березовыми ветками.

— Садись, разведчик, — устало оказал военный в офицерском полушубке, подвигаясь на поваленном стволе березы. Широкий воротник закрывал звездочки на погонах. Были видны лишь две нижние, маленькие, присевшие по обе стороны от узкого голубого просвета.

«Старший лейтенант, а может быть, и капитан? — подумал Сергей. — Капитан!» За приподнявшимся воротником он успел рассмотреть все четыре звездочки.

Получив от шофера ложку, которая была у них одна на двоих, и горбушку хлеба, Сергей прикинул, какая из консервных банок ближе, и несмело потянулся к ней.

Потом ему дали кусок сахара и белую алюминиевую кружку. Чай был прямо от костра. Настоящий кипяток. Сергей натянул на пальцы фуфайку, но кружка жгла сквозь вату. Он надвинулся лицом над паром, чувствуя, как холод убывает из тела, стекает вниз, а его место торопливо отвоевывает тепло.

— В школу ходишь? — офицер шумно отхлебнул чай.

Сергей кивнул.

— В какой класс?

— Шестой.

— У него парнишка тоже в шестом, — сказал военный.

Сергей догадался, что офицер говорит про сына летчика.

— А он разве не мог выпрыгнуть с парашютом? — спросил Сергей, мучаясь прежним вопросом, надеясь на этот раз получить обстоятельный ответ.

Командир будто и не слышал его. Он поднял веточку и стал сосредоточенно размешивать в кружке чай, сердито поднимая к шапке сросшиеся густые брови. Он допил свой чай, и солдаты, не дожидаясь команды, мигом встали.

Командир распорядился поставить ящики в кузов. И солдаты принялись выполнять его приказ.

— Ну, а мы с тобой костер затушим!

И начал подгребать валенком снег, собирая его в кучу.

Сергей был по одну сторону костра, капитан по другую. Капитан, казалось, забыл о своем намерении тушить костер. Остановился, да так, застыв, долго смотрел на огонь, словно что-то высматривая в нем. Сергей подумал, что, может быть, летчик был лучшим другом этого капитана. А может, и не другом, просто были хорошими товарищами, служили-то вместе. И капитану жалко своего товарища. Когда погибает хороший человек, всегда жалко. Мать, например, говорит, что подлецов смерть не берет, всегда хорошие гибнут. Но почему же так, почему не наоборот…

Командир словно стряхнул что-то тяжелое с плеч и быстро-быстро валенками забросал остатки костра, который, пошипев, затих.

Офицер взял Сергея к себе в кабину, усадил на колени. Задевая бортами ветки деревьев, переваливаясь с боку на бок, вездеходы покатились к большаку, лупоглазо уставясь фарами в темноту.

Сергей обернулся назад, туда, где осталась поляна. Сын летчика, конечно, ничего еще не знает об отце, о том, что он упал в их лесу, что они искали его весь день, но так и не нашли. Сын летчика, должно быть вернувшись из школы, ждет своего отца, думая, что он еще на полетах. И скоро вернется домой. Но может быть, он уже все знает. Быть может, ему уже обо всем сказали.

Страшно узнать, что у тебя больше никогда не будет отца. Вот ему, Сергею, легче. Он совсем не помнит отца. Ему года не было, когда тот ушел воевать. Отец у него тоже был летчиком. Смелым, бесстрашным. Мать говорит, что отец мог бы остаться в живых, да горячая головушка была у него. Всюду первым норовил… Сергей гордился отцом, потому что он погиб героем. Его орденом Красного Знамени наградили.

— А вы воевали? — спросил Сергей.

— Воевал, — ответил капитан, придвигая к себе Сергея.

— Мой отец тоже воевал. Он был летчиком. Он погиб на войне, — сказал Сергей, может быть впервые осознав весь горький смысл этих слов.

— А ты кем будешь?

— Конечно летчиком!

— Не боишься? — Офицер прижал к себе Сережку.

— Не боюсь!

— Правильно! Трусам в небе делать нечего. Небо не для них.

Вездеходы, обшаривая яркими фарами стены крайних домов, уже входили в поселок.

— Смотри, как бы дом твой не проехать, — встревожился капитан.

При напоминании о доме ему вдруг стало не по себе. Мать, должно быть, в поисках его весь поселок пробежала взад-вперед и всякое передумала… И уж, конечно, только он заявится, она его отлупит. Но Сергей уже заранее прощал мать. Она ведь совсем не злая. Побьет его и сама поплачет.

IV

Ему совсем не хочется идти в школу. И он идет сознательно медленно. Так, чтобы опоздать к уроку. Тем более первая у них алгебра, и ему бы не хотелось объясняться с Шумилиной из-за вчерашнего, из-за сорванного по его вине урока. Но объясняться, должно быть, придется. Ну и пусть! Теперь ему все равно… Летчика нет. Самое обидное — все вокруг так, как будто бы ничего не произошло, не случилось. Все, как всегда. Так же бегают по улицам люди, ходят поезда, идут уроки. Какая-то сплошная глупость.

Сосед Беляков, отец Иринки из их класса, зашедший вчера вечером попытать у Сергея, что он увидел там, в лесу, сказал:

— Был человек и нет. Дерево срубят, так хоть пень какой-то остается, а тут? Эх!

Сжалось все в Сергее при этих словах. Пустынно стало на душе. Он хотел возразить соседу, крикнуть, что не так это. Не так. Но в том и дело, что все так, как говорил сосед…

Вот и школа, старая, начавшая проседать. Правда, новые рамы и крыша оцинкованная, ярко блестящая под солнцем, молодят ее. Но все равно видно, как стара их школа.

В коридоре Сергей натыкается на тетю Фросю, которая хозяйничает с тряпкой вокруг титана.

Тетя Фрося опускает тряпку в помойное ведро и, с трудом разогнувшись, отирает тыльной стороной ладони мокрый лоб.

— Что, милок, прохлаждаешься? А я мамку твою только встретила, Тебе, неслуху, побегла промышлять. А ты, знать, отдыхать надумал. Ну да ничего, мы тебе сейчас дело найдем. Ну-ка, подсоби мне водички привезть.

Тетя Фрося резво подхватывает пустой алюминиевый бак и, прижав его к пухлому животу, торжественно несет к санкам.

— Ну, поехали, все одно тебе шлындать.

Сергей нехотя берет веревку и сердито тянет на себя.

Санки подбивают под пятки, крышка на баке подпрыгивает.

— Полегоньку, не так шибко, — поучает, ковыляя сзади, тетя Фрося, — нам с тобой спешить некуда.

Дорога к колонке идет слегка под горку, и санки то и дело забегают вперед. Сергей ногой поправляет их, косясь тем временем по сторонам. Из учительской его уже, конечно, заметили. Но в учительскую его все равно вызовут. Сейчас бы с матерью не встретиться. Тетя Фрося сказала, что мать в магазин пошла. Должно быть, за хлебом. За другим она в магазин редко когда ходит. За сахаром разве что? Да за маслом подсолнечным?

Сергей перебрасывает веревку на пустой гулкий бак и пускает санки вниз по дороге.

— Смотри не разбей, — слышится вслед.

Колонка вся обмерзла, оплыла льдом. Тяжелое чугунное тело колонки мутно просвечивает сквозь наросты. Ручка пристыла, подается с трудом, приходится повиснуть, обрушить весь свой вес. Внутри колонки хряскает, и затем сразу, с шумом, в бак под большим напором бьет ледяная вода. Брызги яростно летят во все стороны. Но больше всего метят в лицо.

Подходит тетя Фрося, становится рядом. Разглядывает Сережку, его длинную худющую шею, острое лицо. И опять вздыхает, думая: несладко, однако, живется Марии без мужика. Вздыхая и жалея вдову, она заодно и себя и ребят своих жалеет, которые, как и Мариин парень, без отца. Он у них тоже на войне погиб.

Сергею нет дела до переживаний тети Фроси. Повиснув на колонке, разглядывает тем временем небо, старается найти хотя бы один след от реактивного самолета. Но небо чисто, прозрачно. Когда Сергей подолгу смотрит на небо, у него внутри как бы потихоньку начинает наигрывать музыка, будто кто-то попеременно заводит одну и ту же хорошую пластинку. Но сегодня музыка эта молчит. Он даже не может вспомнить прежний мотив. Вряд ли они прилетят сегодня.

Самолеты обычно начинают летать над их школой по утрам, после первого урока. К обеду уже все небо над школой разрисовано, исполосовано вдоль и поперек.

На переменах ребята носятся по школьному двору, вдоль забора, мимо уборной, откинув по-ласточьи крылья, подражая самолетам, посвистывая, как они. Но так резвится малышня. Те, что постарше, крутятся возле Юрки Должикова или кого-либо из аэроклубовцев, которые, поглядывая в небо, небрежно поясняют, что там выделывает самолет. Иммельман, разворот на горке, бочку или штопор. Аэроклубовцы, конечно, задавашные, кроме Юрки Должикова, но все равно их любят. Потому что они смелые ребята. Они не как все. Они — другие. А зазнайство их пройдет. Они будут летчиками. И почему им не задаваться, не гордиться этим?

— Будя, будя, — кричит тетя Фрося, прикрывая крышкой бак, через край которого уже хлынула вода. — Валенки, смотри, замочил.

Сергей снова впрягается в санки. Полозья примерзли, приходится дернуть посильней. Вода шумно бьет, толкается о крышку.

«Вообще, конечно, летчик должен быть крепким и сильным», — думает Сергей, катя санки. Вот у них ребята спорят, что для летчика главное — сердце или голова. А он, например, думает так: для летчика и то, и другое главное.

Например, Сергей сейчас все время тренирует себя. Он уже запросто пробегает четырнадцать кругов на школьном стадионе, а в каждом том круге — четыреста метров. Так что сердце у него крепкое. Он и голову свою тренирует. Он дольше всех ребят может висеть вниз головой на гимнастической лестнице. И хоть бы что. Правда, На медкомиссии к нему могут придраться из-за шрама на голове. Хотя он, может, еще и разойдется. До комиссии целых пять лет. А вообще, у Юрки Должикова надо насчет медкомиссии разузнать. Он, говорят, несколько раз ее проходил. Его тоже поначалу забраковать хотели, тоже придрались к чему-то. Но он доказал свое. Да и кому как не ему учиться в аэроклубе. Вот уж кто действительно смелый человек. Ночью один на карьере купается и ныряет. В прошлом году нужно было на заводской трубе громоотвод поставить, директор кирпичного завода пятьсот рублей давал тому, кто возьмется. Из взрослых никто не согласился. Страшно, труба качается, а Юрка Должиков полез. Установил громоотвод, уселся там верхом на трубу, ногу на ногу забросил и как ни в чем не бывало сидит. Снизу ему кричат, чтобы слезал, а он сидит себе, весело перебрехивается со всеми.

— Ну, спасибочка тебе, — говорит тетя Фрося, когда он помогает стащить с салазок холодный бак и водворить его на табурет.

— Ты что же, баклуши, бить али в класс зайдешь?

— Не знаю, — отзывается нехотя Сергей.

— От лиходей, — всплескивает руками тетя Фрося. — Мать его в школу проводила. А он с бабкой воду возит. На кой ляд такое учение. Разве за тем тебя мать в школу проводила, чтобы ты пороги околачивал?

Тетя Фрося берет в руки литой медный звонок, исписанный по боку старыми буквами, задирает голову к ходикам, соображая, сколько там минут до перемены.

Перемена сейчас не радует Сергея. Он представляет, как кончится урок и по школьному двору как ни в чем не бывало начнут гонять ребята. Как можно так? Он еще и сам не знает, против чего восстает его душа. Но чувствует, случившееся вчера в лесу должно что-то изменить в их жизни.

Сергей заходит за угол школы. Хотя на улице холодно и тянет ветерком, здесь тихо и слышно, как пригревает солнышко. От штукатурки поднимается легкий пар. Сергей опускается спиной вдоль стенки, присаживается на завалинку и поднимает голову к небу. Пристально осматривает. Странная и шальная мысль осеняет его. Заиметь бы крылья, как у птицы, улететь навсегда в небо и жить там, жить, не зная обид и горя. Но лес, его темная долгая стена по горизонту как бы обрезает его сладкие видения, и он снова вспоминает летчика. Как хоть звали его? Каким он был? Ведь он, по сути, ничего не знает о нем. И быть может, никогда не узнает. Сергею становится горько от этой мысли. Он начинает думать, что все могло быть иначе. Они могли бы встретиться. Сергей отдал бы сейчас многое, все, что у него есть, все, что может быть в дальнейшем, за то, чтобы летчик остался в живых…

За школьной стенкой, под самым ухом забренчал медный звонок. Потом стало слышно, как тетя Фрося пронесла его по всему коридору. Вышла на улицу. Будто специально для него позвонила.

Сразу же за стенкой все заходило, задвигалось. Захлопали двери, крышки парт. Ребята в одних рубашках наперегонки рванулись в известное место. Кто быстрее. Не спеша вывалился из-за угла Баранов, руки в карманах, голова тяжело прислонена к плечу. Потопал туда же, куда неслись все.

Сергей задвинулся подальше за угол, чтобы не попадаться никому на глаза. Перемена только началась, а он уже с нетерпением ждал ее конца.

V

И вот снова тетя Фрося выкатилась на улицу со старым медным звонком. Сергей поднял с завалинки сумку, показавшуюся вдруг тяжелой, и побрел в свой класс.

Как всегда, перед началом урока было шумно. Говорили громко. О вчерашнем. О летчике.

— Слышишь, Малец, — закричал обрадованно Баранов. — Тот летчик Героем Советского Союза был, говорят… Тут из военкомата приходили. Ты ничего не знаешь? Эй, Малец, глухой, что ли?

Сергей одеревенело опустился на парту, даже не взглянув на своего соседа Тальянова.

— Я думал, ты заболел, — сказал Тальянов. — У меня кашель всю ночь был, горчичники ставили.

Сергей стал разбирать сумку.

— Не то достаешь, — сказал Тальянов. — У нас снова алгебра. Два урока подряд. Должно быть, за вчерашнее.

Тальянов перешел на шепот, так как в класс уже входила Шумилина, держа обеими руками стопку тетрадей.

Сергею сделалось тоскливо. Он ждал, что Шумилина сейчас потребует от него объяснения, но она ничего не стала спрашивать и лишь дольше обычного задержала свой взгляд на нем. И Сергей был благодарен ей за это, за то, что она не стала поднимать его, требовать объяснений.

Нужно было решать задачку. Шумилина раздала листочки. Первый, второй варианты. И села к столу проверять ту огромную стопку тетрадей, что принесла с собой. «Чьи это тетради?» — думал Сергей, как будто это сейчас было для него главным.

За спиной сопели, перешептывались ребята. «Чудаки», — думал Сергей. Всякие задачки он решал запросто, без особого труда. И контрольные сдавал обычно первым, хотя Шумилина всякий раз, видя его нетерпение, приговаривала: «Не спеши». Она и сейчас несколько раз украдкой бросила свой взгляд на него, видимо ожидая его прыти, но Сергея словно парализовало. Он сидел не шелохнувшись. Не мог сосредоточиться. Читал задачку, но смысл ее никак не доходил до него. Он готов был расплакаться от отчаяния.

Шумилина, по-видимому, догадалась, что с ним творится неладное. Оторвалась от тетрадей и вопросительно посмотрела на него. Застигнутый посреди своих мыслей врасплох, он встрепенулся, торопливо рванулся за ручкой, но, словно опять споткнувшись, закусил губу, почувствовал слабость, бессилие. Зачем эти задачки? Зачем все это? Если его больше нет.

— Я решил, Анна Ванна!

Сергей покосился на Тальянова. Тот облизал толстые губы и, осторожно погладив промокашку, закрыл тетрадь.

— Молодец, — похвалила Шумилина, — сдавай.

В разных концах класса послышались голоса ребят, сумевших так же запросто, как Тальянов, расправиться с задачкой.

— Ну что там у тебя? — зашептал возбужденно Тальянов. — Давай помогу.

Сергей нетерпеливо отодвинул его плечом. Закрыл тетрадку и понес ее на стол Шумилиной.

— Что, и ты уже? — спросила она, беря в руки тетрадь, тут же открывая ее. Но что она могла увидеть в ней?

— Я что-то не понимаю тебя, Сережа, — сказала она. — Надеюсь, ты не бесцветными чернилами писал? Возьми тетрадь назад. Еще есть время. Семь минут до конца урока. Плюс перемена. Возьми, — Шумилина протягивала ему тетрадь. — Ну же, ну! Не теряй зря времени!

— Не буду, — сказал Сергей, отходя к своей парте.

Шумилина встала из-за стола, положила перед Сергеем тетрадь.

— Решай!

Шумилина стояла над ним.

— Я жду, — сказала она.

Сергей сидел неподвижно, словно загипнотизированный.

— Уж не заболел ли ты?

Строгость ее сменилась жалостью.

— Что с тобой, Сергей? Я тебя не узнаю.

В коридоре ударил звонок. Шумилина кивнула классу, разрешая всем идти на перемену. Сергей встрепенулся.

— А ты останься, — сказала Шумилина.

Страсть как не любил Сергей всякого рода объяснения. Не любил, когда начинали копаться в его душе. И вот сейчас пытает его Шумилина. Что с тобой? Что с тобой? Но каждому ли скажешь об этом? Да и потому что от этого изменится. Если бы Шумилина, чем-то и впрямь могла помочь. А то ведь они, учителя, все сводят к оценкам. По ним и судят о каждом. А разве это правильно? Если ты хорошо учишься, значит, ты пригож, значит, тебе во всем доверие. Требуют откровенности от каждого, а к тем, кто учится слабо, относятся с предубеждением, настороженно.

Шумилина говорила, но, смысл слов не доходил до Сергея. И она это поняла.

— Ну что ж, — сказала она, — я вижу, тебе не хочется говорить со мной. А жаль. Но должна тебе сказать, меня настораживают твои начавшиеся нелады с некоторыми предметами, твое отношение к учебе. Так нельзя, Сергей.

«О чем она? — думал он. — О чем?»

— Я буду вынуждена поговорить с твоей матерью.

Сергей знает, что несладко придется ему после того разговора. Строга у него мать. Но сейчас ему все равно. Надоело ему все. Ничего не хочется.

— Можешь идти, — говорит Шумилина.

И знакомое чувство свободы вдруг наполняет его.

Пока Шумилина читала нотацию, у него исподволь созрел план. Он решил уйти из школы. И прогулять сегодняшний день. Уйти в лес. И как только Шумилина отпускает, его, он, захватив фуфайку и шапку, выбегает из класса. Скорее. Скорее. Как будто кто-то торопит его. Как будто там, в лесу, его ждут.

Снег уже повсюду подернулся слюдяной коркой и блестит так нестерпимо, что даже глаза ломит с непривычки. Он замечает, что ветви у берез за зиму отросли, стали длиннее и теперь чутко прядут под ветром, касаясь сережками земли. Что бы там ни было, скоро весна, ручьи…

В лесу так тихо, что слышен каждый шорох. Вездеходы накатали дорогу. По их рубчатому следу уже не раз проехали на санях, и дорога от этого стала глянцевой, скользкой. Сергей, разгоняется и катится по дороге, как на коньках. В лесу тепло, а от быстрой ходьбы даже становится жарко. Сергей сходит на обочину, сбивает пяткой затвердевшую корку, разгребает руками снег и, захватив пригоршню чистого белого снега, начинает есть. Зубы ломит. Но все равно снег вкусный.

Наверху, в деревьях, вдруг кто-то звонко высвистнул, и пока Сергей пытался отыскать невидимую птицу, она уже успела скрыться, пропорхнуть между берез. Должно быть, синица? Тут он заметил, что идет снова по той самой дороге, которая ведет к поляне, где на ветках трепыхались странные легкие лоскутки. Вот уже хорошо видать и поляну, на которой вчера толпились солдаты.

Посреди поляны чернеет все та же земля, перемешанная со снегом. И вся поляна по-прежнему усеяна мелко посеченными коричневыми ветками берез. Сергей представляет, с каким свистом и грохотом обрушился самолет на лес. Ему становится жутко, и он оглядывается по сторонам. Он часто бывал один в лесу, но никогда ему не было так страшно.

Рядом хрустнула ветка. Сергей вздрогнул, осторожно оборачиваясь, но никого не было. «Фу-ты, какой трус», — подумал он, смелее придвигаясь к тому месту, где была яма, наскоро забросанная теперь снегом.

Что хоть искали тут солдаты? Что они хотели найти? Сергею показалось, что на снегу, под березой, валяется пуговица. Должно быть, его, летчика. От комбинезона. Он рванулся туда, схватил, обдул ее. Но это была не пуговица. Просто заячий орешек. Вокруг ствола он увидел несколько еще таких же орешков, старых, закатавшихся в снегу. Сергей обозлился и решил в следующий раз обязательно поставить здесь силок и поймать шкодного зайца. Правда, силки он ставить не умел, но этому нетрудно научиться. Все ребята с Чапаевской улицы ставят силки.

«Самолет, должно быть, взорвался от сильного удара», — подумал Сергей. Он вспомнил, как кто-то из ребят говорил, что на носу у всех реактивных самолетов есть такое устройство, которое при ударе о землю взрывает самолет. Говорят, на наших «катюшах» во время войны тоже было такое приспособление, чтобы сохранить от немцев тайну. Конечно же самолет взорвался, не стали бы солдаты просто так собирать землю.

Но что они могли определить по глудкам мерзлой земли?

Сергей закрыл глаза, отчетливо представив себе падающий самолет… Эта поляна, эти деревья, что торопливо разбегаются в сторону. Удар! И все. И больше ничего. Сергей открыл глаза. Черная земля на белом снегу как бы кричала ему о непоправимой беде, о том, что его летчика больше нет. И никогда не будет. Есть школа, Шумилина, мать, школьные ребята. Все есть. Все остается по-прежнему, а его больше нет.

VI

Сергей глубоко вздохнул и явственно почуял запах чернеющей на снегу земли. Он решил идти домой и в последний раз оглядел поляну. Когда еще снова придет он сюда? Он осмотрел жиденькие, посеченные местами верхушки берез, всхолмленную поляну. Там, где поляна смыкалась, у березы с раздвоенным стволом, что-то ярко металлически сверкнуло на снегу… И еще не зная, что там может быть, Сергей подумал, что это его, летчиково. В несколько прыжков он достиг приметной березы, так похожей на рогатулину. Под стволом березы серебристое донышко часов. Сергей упал на колено. Часы обожгли ладонь холодом металла. Он осторожно обдул, оттер о грудь циферблат. Стекло было сплошь в мелкой сетке трещин, но под ними он разобрал: «Победа». Тонкие синеватые стрелки показывали без четверти два. Сергей приложил часы к уху, и услышал их живое сверчание. Странная мысль пришла ему: летчик погиб, а часам хоть бы хны — они ходят, отстукивают в тиши леса свои минуты… Он не сомневался в том, что часы принадлежали летчику. Их от удара выбросило из кабины самолета. От удара у них и циферблат такой.

Сергей зажал часы в кулаке. У него теперь будет память о летчике… Быть может, Баранов и насчет звезды правду сказал. Может быть, и звезда с его груди тут же, где-нибудь в снегу… Хотя Сергей уже по своему опыту знал, что так крупно дважды не везет.

В отдалении послышались голоса. Сергей прислушался. По лесу в направлении к нему двигались какие-то люди. Сергей торопливо спрятал находку в карман и принялся ждать.

— Ха, гляди, партизан, — услышал он из-за деревьев веселый голос и тут же в плотной кучке ребят увидел Баранова.

— Ну и шустер.

«Чего он веселится?» — подумал Сергей зло.

Сложное чувство испытывал он сейчас. Ему и радостно было встретить тут, в лесу, своих одноклассников, и в то же время ему не хотелось встречаться с ними.

— Поди, уж что-нибудь нашел? — осведомился Баранов.

— Нет. Но найду, — угрюмо пообещал Сергей.

— Малец! — сказал Баранов. — А Шумилина того… зуб на тебя точит!

— Ну и что! — ответил Сергей как можно равнодушней.

— Не больно хорохорься, — наставительно сказал Баранов. Ну, орлы! — крикнул он.

Петров, Носов и Тальянов — сосед по парте, что притащились с Барановым в лес, с готовностью обернулись к Баранову, который, как это нетрудно было догадаться, взял на себя обязанности командира. Он и держался требующим образом.

Выставив ногу вперед, небрежно, совсем уже по-командирски, Баранов вытащил из кармана пиджака пачку «Севера».

— Не будем терять время, — сказал Баранов. — Начнем. Сегодня мы должны осмотреть всю поляну. И на пятьдесят, нет, на сто шагов вокруг нее. Ясно! Вопросы будут? Нет? Тогда за дело!

Баранов откинул крупную голову назад, выдул струю дыма.

— Малец, — окликнул он Сергея, — ты тоже можешь к нам присоединиться.

Сергей согласился бы, скажи Баранов по-другому, без этого гонора.

Ему, честно говоря, не хотелось уходить с поляны, но и торчать тут не имело смысла. Подгребая валенком снег, он побрел прочь.

«Не потерять бы часы», — подумал вдруг он и удивился неожиданности этой мысли. Была она не случайной, Он вдруг вспомнил, что как раз левый карман фуфайки, где лежат часы, — дырявый. Поспешно сунул руку в карман и весь захолодел. Часов не было! Он оглянулся назад. Часы лежали в каком-нибудь шаге от него. На счастье, ни Баранов, покуривающий папироску, никто другой из его команды не успел заметить часы. Сергей торопливо придавил их пяткой валенка. Ему, видимо, надо бы не спешить сразу поднимать часы, а он поторопился и выдал себя.

— Что там у тебя? — настороженно спросил Баранов.

— Ничего! — Сергей вынул руку из кармана.

— Покажи!

— Больше ничего не хотел?

Сергей понял, что сделал глупость, не надо было задирать Баранова. Но было поздно. Баранов схватил его за руку.

— Показывай, что там?

Сергей попытался вырваться, но Баранов завел руку за спину. Крутил, выворачивал ее.

— А ну сюда, — крикнул он своей команде, и те втроем с готовностью бросились на помощь.

— Держите за руки. Крепче! Я его обыщу.

Сергей стал отбиваться ногами и крепко задвинул Баранову… Но тут его свалили, и Баранов, оседлав его, придавил голову, вывернул карманы.

— Часы, гляди-ка, — восхитился он, держа их на вытянутой руке, показывая всем.

— Отдай, — сказал Сергей, отряхиваясь от снега. — Отдай мои часы.

— Были когда-то твоими, — ухмыльнулся Баранов. — И вообще несовершеннолетним носить при себе подобные вещи запрещается.

— Отдай часы, — Сергей весь напрягся, лихорадочно выискивая место для удара.

— Получай! — Баранов выбросил вперед руку с часами и больно ударил в подбородок.

Сергей зашатался, сплюнул кровью.

Тальянов в страхе зажмурился.

— Ничего, — сказал Сергей. Он нагнулся, соскреб ладонью снег, прикладывая к опухшей губе. — Ничего, — повторил он, — ничего. Я с тобой еще сквитаюсь.

— Всегда пожалуйста. Милости просим. — Баранов скинул шапку, шутовски помахал ею в ногах.

VII

Сумерничает. Дверь в учительскую открывается.

— Что это вы впотьмах сидите? Зрение портите? — строго спрашивает завуч Зубилин и, не сходя с порога, нащупывает выключатель.

Учителя, собравшиеся кружком у стола, что стоит посредине комнаты, замолкают, щурятся от яркой лампочки, свободной от абажура, и выжидательно смотрят на вошедшего завуча. Учителя уважают Зубилина за его опыт и знания, но и побаиваются. Причин к тому много.

— Не помешал? — Зубилин дружелюбно, из-под очков окинул кружок, который тут же на глазах стал рассыпаться.

— Наоборот, Николай Иванович! — ответила за всех Шумилина.

— Анна Иванна, — изумился Зубилин, как будто только сейчас разглядел. — А вы что же домой не идете?

— Дела, Николай Иванович! Родительницу жду.

— Это кого же?

Зубилин снял очки. Прищурившись, вглядываясь в запотевшие стекла, протер их.

— Мать Сергея Мальцева.

— Ну! Парень вроде толковый. В чем же провинился?

Зубилин подсел к Шумилиной.

— Да как вам сказать, Николай Иванович. С парнем непонятное происходит. И не могу понять отчего. Вел себя нормально, учился хорошо, а тут словно бы подменили, Стал невнимательным, рассеянным, упрямым, Хочу вот с матерью поговорить — узнать, какой он дома.

— Да, — задумчиво сказал Зубилин, вертя в худых пальцах очки, глядя мимо Шумилиной, в сумерки за окном. — Да! Что бы это могло приключиться с ним такое. А?

— И сама не знаю, — призналась Шумилина. — Но мне думается, все это начало твориться с ним с того дня, как в лесу упал самолет. Или, быть может, это просто совпадение… Я уж, по правде говоря, не знаю, как и быть с ним. Мальчик он впечатлительный. А с такими, как известно, всякое случается.

— Это верно, — согласился Зубилин, продолжая все так же смотреть мимо собеседницы.

Тех, кто не знал об этой его странной манере разговаривать, глядя куда-то в сторону, конечно же, такая фанера удивляла, если даже не оскорбляла, но затем, как и другие, они свыкались с ней и не обращали на нее никакого внимания. Что касается Шумилиной, то она знала завуча давно. Лет десять, не меньше, и ко многим его причудам и странностям, которые были следствием рассеянности завуча, успела привыкнуть.

— Печальный факт, — сказал Зубилин.

Шумилина хотела было уяснить, что он имеет в виду, но в это время в дверь учительской осторожно постучали, и Шумилина предположила, что это наверняка мать Сергея Мальцева. Так оно и оказалось.

Худая, остролицая Мальцева несмело осмотрела учительскую, в волнении поправила платок.

— Ученик за мной прибегал. Сказал, в школу вызывают. Так я…

— Проходите, пожалуйста, — не дала ей закончить Шумилина, вставая навстречу родительнице.

VIII

Сергей же, ни о чем не ведая, неся в душе лишь злость и обиду на вероломного Баранова, брел по лесной дороге к поселку, который уже различными звуками — вскриками паровозов на далекой станции, гудом машин на обтаявшем в черных проплешинах шоссе — заявлял о себе.

На счастье, матери дома не было. Сергей это понял сразу, взглянув на окна. Он решил подойти к дому со стороны огородов. Ему ни с кем не хотелось встречаться. Но в этот час ранних сумерек через их двор, который находился рядом с почтой, еще ходили люди. Выбрав минуту, он проскочил двор, косясь на соседскую половину, отделенную от них стеной. Они с матерью занимали меньшую часть дома — комнату, посреди которой стояла широкая утробистая печка. Сосед, работавший секретарем в райисполкоме, жил попросторнее, в трех комнатах. Но у него и семья была больше. Сам, жена, трое девчонок, да еще дед с бабкой — его родители. От соседа Сергей узнал, что их дом самый первый, построенный после войны. Немцы всех сожгли… Поначалу в доме жили секретарь райкома партии и прокурор. Дом был собран наспех из разных горбылей и слег. Может быть, когда-то дом был и хорош, но сейчас он весь просел, скособочился. Каждое лето мать и соседи мазали дом снаружи. В стенах было много щелей, слеги местами прогнили. И как старательно ни заделывали они стены, все равно зимой тепло в их доме не держалось.

Замок поддался не сразу. Пришлось подергать, поколотить его о дверь. Не успел Сергей войти в комнату, как с печи к нему в ноги шаркнул Барон. Обойдя Сергея, он потерся своей хитрой мордой и плоским боком о валенки, оставляя, клоки шерсти, жалобно промяукал. Затем пробежал к своей консервной банке, горласто требуя:. «Наливай, наливай».

Сергея вдруг взяло зло на этого кота, старого обжору. Он пнул его ногой. Несмотря на свой древний возраст, кот резво подскочил и, сердито взвыв, затрусил в темный угол.

Барон, конечно, был ни при чем. Мать, должно быть, забегалась и забыла его покормить. А он бедного кота ни за что ни про что…

— Киска, киска, — позвал, как можно ласковей, Сергей, стуча пальцами по консервной банке.

Но Барон, видимо, объявил бойкот. Отказывался выйти из своего убежища.

Сергей бросил на лавку фуфайку и принялся искать еду. Достал с полки мягкую пахучую буханку хлеба и, забыв про ножик, впился в нее зубами. Суп в кастрюле был еще теплый. Сергей отловил кусочки сала для кота. Тот уже забыл про обиду и стоял рядом, не сводя с хозяина горящих глаз.

Сергей щедро налил коту, но тот, неторопливо обнюхав банку, даже не соизволил притронуться к еде.

— Ишь, благородие, — сказал Сергей, подражая матери.

Кот отошел от банки и, усевшись спиной к двери, поднял лапу. Нализав ее, начал усердно водить по морде, задевая стоявшие торчком уши.

«Гостей созывает. Со стороны Энска», — подумал Сергей. Хотя из родственников у них нет никого.

Сергей наскоро поглотал суп. Попил чаю из чайника, который мать всегда укутывала в газеты и старую шаль, чтобы он подольше оставался горячим, и тут-то вспомнил, что его сумка осталась в школе. И не хотелось Сергею возвращаться в школу, да нужда заставила.

Он выпустил кота, начавшего точить когти, и побрел к школе.

За углом дома он чуть не столкнулся с соседом. Тот собирался с силами, чтобы сделать твердые шаги к своему порогу. За выпивку ему крепко доставалось от жены. Ругала она его громко, на всю улицу. Не стыдясь прохожих. А он, придерживая пустой правый рукав, беспрестанно кивал головой и ухмылялся. Иногда сосед приходил домой трезвым, и тогда за стеной попискивала трофейная губная гармошка, которую он привез из Пруссии. Он бы, конечно, дошел и до самого Берлина, да оторвало руку. Летом сосед выходил со своей трофейной гармошкой во двор и, потеснив женщин на лавке, играл на потеху им. Хорошо играл. И песни, и вальсы.

Сосед вообще был тихим. Даже пьяный. А пил он, должно быть, с тоски, с того, что стал безруким, с того, что рождались одни дочки, тогда как ему очень хотелось сына, о чем он всякий раз тужил вслух. По воскресеньям сосед обычно уезжал на рыбалку. Однажды мать отпустила с ним и Сергея. Они ловили карпов на пруду в Квасово. Правда, ничего так и не поймали. Только продрогли, спать пришлось в стогу. Они оделись легко, а ночь выдалась холодная. Но если бы мать снова отпустила его с соседом, он бы, не раздумывая, поехал. Да после того, как Сергей пытался убежать из дома, мать его никуда не пускает…

Вторая смена продолжала учиться. Двери всех классов были приоткрыты — так крепко надышали ребята, что и форточки не помогали. Сергей тихо прокрался к своему классу. Сейчас здесь занимались восьмиклассники. У них шла химия. Анна Михайловна — плечистая, крупная, как штангист, писала на доске формулы, объясняя по ходу, что к чему. Но никто ее, как понял Сергей, не слушал. Каждый был занят своим. Про Анну Михайловну говорили: у нее на уроке можно делать все, что хочешь. Тетка она добрая. Зла никому не делает. И все, кто хотел, пользовались этой ее добротой.

Сергей обшарил глазами свою парту. Сумки не было видно, Он уже собрался пойти к тете Фросе, справиться у нее о сумке, но вдруг заприметил свою черную дерматиновую, как он называл про себя «офицерскую» сумку, потому что такие сумки, только, конечно, из настоящей кожи, носили во времена войны офицеры. Во всех фильмах они с такими сумками через плечо ходят.

Сергей приоткрыл пошире дверь и, просунув голову, окликнул парня с ближней парты.

— Чего тебе? — уставился тот.

— Сумку подай!

— Какую?

— Ту, что на вешалке.

Парень оглянулся назад и оскалился:

— Не дотянусь!

— Попроси кого-нибудь! Что тебе стоит!

На их громкий шепот уже начали отовсюду оборачиваться, Сергей осекся. Ему показалось, что сзади, за его спиной, кто-то стоит. Сергей оглянулся.

Он даже не сразу поверил. Перед ним стоял давний его знакомый, тот самый капитан, что тушил с ним на поляне костер, что подвез его на вездеходе в поселок. Только теперь он был в шинели.

— Здравствуй, Сергей!

Капитан улыбался.

— Искал тебя наудачу. Адреса ведь твоего не знаю. Ну и решил в школу.

Сергей хотел спросить капитана, надолго ли он в их поселок, но решил, что задавать такие вопросы военному человеку неуместно.

Но капитан и сам догадался:

— Мы тут проездом.

Капитан отвернул полу шинели и вытащил из кармана галифе перочинный нож.

— Это тебе. Держи. На память.

Сергей оробел. Такого ножа у него никогда не водилось. С черной ручкой. Блестящий, С несколькими лезвиями.

Видя его нерешительность, капитан взял Сергея за руку и вложил в ладонь нож, как запечатал.

— Бывай здоров!

Капитан крепко стиснул руку и шагнул из коридора на улицу.

Сергей спохватился, что забыл поблагодарить капитана, и выскочил следом.

На дороге, напротив школы, горбилась громадина вездехода. В кабине красновато вспыхивал огонек папироски. Капитан легко перемахнул через кювет, вскочил на подножку вездехода.

Хлопнула дверца, прибавил обороты мотор, и вездеход покатил в сторону, города, распространяя по шоссе резкий запах бензина. Все случилось так быстро и неожиданно, что трудно было поверить в реальность происшедшего. Но этот нож с тяжелой ручкой, эти красные задние огни вездехода свидетельствовали о том, что это не сон.

Сергей вздохнул и пошел к дому, так и забыв взять из класса сумку.

IX

Сергей надеялся, что мать еще на работе и ему не придется объясняться с ней. Он сразу же заляжет спать, а утром чуть свет вскочит — и никаких разговоров не будет. Но дверь в сени была открыта настежь. По полу были рассыпаны крошки торфа. Мать готовилась топить печь.

— Заявился. — Мать устало, не глядя на него, сбросила с плеча тяжелую кошелку, присела на край ее, высвободив из-под платка голову. Так и сидела молча, уставившись в какую-то невидимую точку. Затем встала и, отыскав кружку, пошла к макитре, на глянцевых боках которой были вылеплены звездочки, серп и молот, а также цифры 12/X 1949. Такие красивые макитры делались у них в поселке на кирпичном заводе. Эта макитра была, пожалуй, самой красивой вещью в их доме. Да и много ли этих вещей было у них. Вдоль стен лежали две тяжелые дубовые доски. Они как бы опоясывали стол. Но это только мать считала его столом. На самом деле это был большой ящик из-под мыла. По левую руку от стола стояла печь. На этой печи они спали с матерью по очереди. Чаще всего Сергей. Ему нравилось, что печка такая большая. И куда ни закатишься, всюду тепло. За печкой стояла кровать. Пол под нею местами прогнил, и чтобы ножки кровати случайно не провалились, мать подложила под них кирпичи. Кровать от этого стала еще выше, прямо-таки царской. Новый, сшитый матерью, матрас, плотно набитый свежим сеном, делал кровать пышной. Пожалуй, после макитры кровать была второй красивой вещью в их доме. Правда, она местами поржавела и облупилась, но этого сразу не углядишь — внизу кровать прикрывал вышивной подзор с острыми, как у пилы, зубьями. А спинку загораживали подушки, покрытые кружевной накидкой. И кружевная накидка, и покрывало очень нравились Сергею. С появлением их в доме стало как-то светлее, наряднее…

И еще к одной вещи был Сергей неравнодушен, потому что была она чисто городской — большой гипсовый лев-копилка, занимавший половину подоконника. Мать купила льва на базаре, когда они ездили в Энск хоронить сестру отца. На следующий день после поминок пошли на базар.

И вот на том шумном городском базаре, где все толкались и громко разговаривали, купила мать копилку — тяжелого гипсового льва. Такого странного и необычного. С головы до хвоста зверь был покрашен в коричневый цвет. Широко раскрытая пасть была ярко-красной, как будто лев только что закончил обед. Но больше всего удивили Сергея глаза. Голубые. Живого льва ему никогда не приходилось видеть, но он почему-то был уверен, что глаза у него должны быть карими, черными, серыми, только не голубыми. А кореец-торговец был доволен своими львами, ставшими в ряд возле его ног на цветном лоскуте. Он улыбался беспрестанно Сергею, матери, всем, кто останавливался возле него, улыбался добродушно, радостно, будто все эти люди были самыми близкими его родственниками. И мать, хотя Сергей и не просил об этом, вдруг купила ему голубоглазого льва, который вот теперь самодовольно уселся на подоконнике.

Всякий раз, в получку, мать давала Сергею двадцать копеек, и он бросал их в ненасытную пасть. Иногда мать сама бросала туда сложенные рублевки, но это случалось редко. Однако лев успел потяжелеть и от серебра. И трясти его было уже не просто. А приходилось. Особенно когда хотелось в кино, а мать денег не давала. Тогда он вставлял в пасть льва ножик и осторожно по лезвию вытряхивал монеты. Научил этому прежний его приятель Сашка Козлов, с которым они дружили хорошо и долго и который прошлым летом навсегда уехал из их поселка со своими родителями в Донбасс…

Мать продолжала сидеть на кошелке с торфом, подперев голову рукой, прикрыв глаза. Плечи ее тихо поднимались. «Уж не заснула ли она?» — подумал Сергей. С ней так часто случалось. Бегает, носится, как ветер, а присядет и тут же задремлет. Но мать, оказывается, и не думала спать.

— Где шлындал? — спросила она сурово. — Только без врак. Иначе отлуплю.

По голосу матери Сергей догадался, что она устала.

Он решил, что лучше помолчать, выслушать все, что у матери накопилось. Он чувствовал вину, догадывался, сколько разных неприятностей доставил за эти дни ей.

Мать вздохнула:

— Не думала, Сергей, что ты таким нехорошим вырастешь, что мне придется перед учителями краснеть. Узнал бы твой отец…

Мать споткнулась, не досказав. Сергей прислушался. Мать плакала. Это с ней бывало редко, но когда мать плакала, Сергею становилось не по себе. Вот и сейчас в груди у него снова что-то дрогнуло. Сергею хотелось успокоить мать, но он не знал как. И он жалел мать про себя. «Не плачь, мама, что у нас нет отца. Не плачь, что я такой непутевый. Но я и не такой плохой, как ты думаешь. Знай, что мне очень и очень жаль тебя. Не плачь, мама, когда я буду взрослым, когда стану летчиком, я куплю тебе новое пальто. И ты будешь самой нарядной и самой красивой в поселке. Ты больше не будешь мыть полы, вставать рано по утрам, таскать тяжелые корзины, топить печь. У тебя только и будет работа — варить суп да жарить для нас с тобой котлеты. Не плачь, дорогая мама, все будет у нас хорошо…»

X

Тяжелый долгий сон снится Сергею. Какой-то длинный замкнутый двор, и он на этом дворе в толпе людей.

«Зачем собралось здесь столько народу? — думает Сергей. — Чего они ждут?» По тому, как все напряженно вглядываются в небо, пустынное, марлевой белизны, он догадывается, что эта толпа ждет его летчика. Он не знает, что это за люди. С чем пришли они? Но догадывается — они тут неспроста. Он чувствует, должно произойти что-то страшное, где-то рядом таится опасность.

Ах, вот что они задумали! Сергей вдруг замечает над головой тонкий напряженный провод, издающий тихий зловещий звук. Когда летчик будет возвращаться, то, конечно, не заметит провода и непременно заденет за него.

А тот, которого все ждали с нетерпением, уже спешил, торопился к ним. Ясный самолетный гул как бы сходил по ступеням с неба. Сергей в отчаянии заметался за спинами молчаливых людей, надеясь, что летчик, может быть, заметит этот опасный провод, облетит его стороной.

Он закрыл глаза, будто это могло увести от беды летчика, а когда вновь открыл их — увидал над собой сквозные прозрачные крылья самолета. А в просветах, оставляемых устало шевелящимся винтом, лицо летчика.

«Неужели он не видит? — подумал в ужасе Сергей. — Надо крикнуть ему, надо предупредить».

И он закричал, срываясь на хрип, летчик услышал его и приветливо, как другу, махнул рукой, улыбаясь веселым лицом, сдвигая долой такой же прозрачный, как и все в этом самолете, фонарь.

И в ту же минуту раздался нарастающий зловещий звук невидимой проволоки, что-то прощально зазвенело, и Сергей понял: чего он так боялся, произошло.

На его глазах беззвучно отпало и, тихо колеблясь, спланировало вниз прозрачное, как у стрекозы, крыло. И весь самолет стал распадаться невесомыми прозрачными частями. С удивленно-грустным лицом падал на землю летчик. Злые люди, что они наделали? Кого они погубили! Отчаяние охватило Сергея, горькие, слезы стали душить его…

— Что с тобой, сынок? — услышал, очнувшись, Сергей. Мать гладила его волосы, нежно и тепло дула в затылок. — Погоди, я свет зажгу.

Мать торопливо прошлепала к лампе, зажгла ее и, оправив пальцами фитиль, вернулась к кровати. Сергей еще не успел справиться со слезами, торопливо размазывал их по щекам.

— Не плачь, сынок. Прости меня, глупую.

Мать крепко обняла худые Сережкины лопатки.

— Я не потому, — сглотнул слезы Сергей. — Мне его жаль!

— Кого?

— Летчика!

— О, господи! Да что он дался тебе? Выбрось его из головы. И мне жаль его, Да с того света человека не вернешь.

— Все равно жаль, — сказал Сергей, затихая, укладываясь поудобнее.

— Знать, судьба его такая, на роду написано — погибнуть такой смертью, — ответила мать, продолжая гладить Сережку. — А ты спи, не думай о нем.

И от теплой руки матери на Сергея вновь нашла дрема. И он тут же уснул, безо всяких уже сновидений.

XI

Открыв глаза, Сергей подумал: какой страшный сон! Снились бы людям только хорошие сны. И сбывались к тому же! Только ведь не бывает так!

Вставать не хочется. Не хочется идти в школу. Но надо. Хотя бы для того, чтобы сквитаться с Барановым. Он должен вернуть часы. Сергей твердо решил отобрать их у Баранова. Ничего, что Баранов сильнее его. Зато он, Сергей, ловчее. Несколько вариантов того, как он будет отбирать часы, созрело у Сергея. Но пока он ни на одном не остановился. Рассчитаны все эти варианты на то, что Баранов принесет часы в школу, станет хвастать ими, А если он их оставит дома? Тогда как быть? Сергей замысливал одно, но Баранов-то мог поступить по-иному. А если просто подойти к Баранову и объяснить ему все по-человечески, сказать, что часы он не себе оставить хотел, а отвезти в город сыну погибшего летчика. Эта неожиданная мысль прямо-таки прожгла его. Уж если кому должны принадлежать часы погибшего летчика, так, конечно, только его сыну. Лишь ему одному. К Сергею приходит решимость. Он торопливо собирается в школу.

Тут, в школе, все по-прежнему, Входят учителя, встают ученики. Вызывают к доске, ставят оценки. Все, как раньше. Хотя Сергей думал, с гибелью летчика что-то изменится. Взрыв в лесу слышали все. Он до сих пор не может опомниться от него. Закроет глаза — и сразу же в ушах толчки от того взрыва. Погиб человек, а все живут так, будто ничего не произошло. Будто нет ничего на свете важнее выученного к сроку урока. Никто из учителей не сказал о погибшем летчике, о том, что случилось в их лесу. Быть может, учителя считают, что им, ученикам, не следует рассказывать о таких страшных вещах. Быть может, учителя сознательно оберегают их от всех жестокостей жизни? Но ведь нет одной отдельной жизни для взрослых, другой для них — ребят. Жизнь на всех одна. Разница лишь в том, что каждый по-своему воспринимает то, что случается в этой жизни.

Когда Сергей вошел в класс и увидел толпившихся у парты Баранова ребят, он сразу понял: часы при Баранове. Баранов, как и ожидал Сергей, хвастал часами. «Ничего, недолго осталось», — подумал с веселой злостью Сергей.

— Слышь, Малец, — крикнул Баранов, поднимая над головой часы, — ходят. Вот это часики! Железно! Я их на пол кинул, — прочность проверить. Хоть бы что!

Сергею даже стало жарко от такого признания. Ну и зараза, этот Баранов! Он был готов броситься за часами в бой. Но делать это сейчас было, по крайней мере, глупо. Он бы наверняка потерпел поражение. Нужно выждать, когда Баранов забудется, надо застать его врасплох. Такая минута должна выдаться. И нужно ее не упустить. Сергей равнодушно, не подавая вида, прошел мимо Баранова к вешалке, разделся, вернулся на свое место. Открыл сумку, вытащил все, что требуется к уроку, и сосредоточенно стал смотреть на классную доску.

— Эй, Малец, — кричал Баранов, пытаясь, видимо, раззадорить его, но Сергей делал вид, что не слышит его.

Вошла Шумилина. В классе стихло. Она стала листать страницы журнала, и вслед за шорохом страниц по партам покатился шумок.

Сергей к уроку не готовился. И подними его Шумилина сейчас, он ничего бы не ответил. Это была бы вторая двойка после той, за нерешенную задачку. Правда, там, в тетрадке, Шумилина поставила во всю страницу знак вопроса, но он, этот вопрос, так ясно, отчетливо напоминал двойку, что Сергей его иначе и не воспринимал.

С ним подобного не случалось. Особенно по математике… Он понимал, что ему, как будущему летчику, надо знать математику. Поэтому у него по математике и тройка была редкостью. А тут две двойки подряд. Но странное дело, теперь ему безразлично, какая оценка стоит в журнале против его фамилий.

Может быть, этот взрыв в лесу, гибель летчика заставили его изменить прежней мечте? Нагнали на него страху? И то, что когда-то представлялось главным, отошло на задний план? Нет. Он не раздумал стать летчиком. Он непременно станет им. Просто сейчас ему трудно. Как никогда! И не с кем посоветоваться! Шумилина пыталась вызвать его на откровенность, но разве расскажешь ей все. Если бы даже захотел, не смог… Откровенным можно быть с ровесником, может быть, даже, с человеком старше тебя. Но с учителем…

Между учителем и учеником разница не только в летах. И Сергей это чувствовал.

Парта Баранова была сзади, через три от него, и Сергей обостренно прислушивался ко всему, что там происходило. А там, без сомнения, что-то творилось. «Баранов, не отвлекайся», — напомнила Шумилина. И через какое-то время снова: «Баранов, не мешай соседу».

Сергей покосился через плечо. Баранов возился под партой. «Наверняка в часах ковыряются», — подумал Сергей, холодея при этой мысли. Что это так, свидетельствовал и звук, который бывает, когда стараются открыть крышку часов и это не удается — лезвие то и дело соскакивает.

Вот он самый подходящий момент! Пожалуй, лучшего не будет. Он поднял руку. Это было не совсем кстати. Шумилина как раз взялась объяснять новое правило. Она вначале сделала вид, что не замечает его руки, затем спросила:

— Что ты хочешь, Сережа?

В голосе ее послышалось удивление и досада.

— Можно выйти? — сказал Сергей.

Поскольку Шумилина отозвалась не сразу, словно бы раздумывая, разрешить ли ему выйти из класса, Сергей забеспокоился. Ему показалось, что Шумилина догадывается о его намерении, о том, что он задумал. Щеки и лоб у него начали гореть, словно бы его поймали с поличным.

— Ну что же, выйди, — неохотно разрешила Шумилина, — хотя тебе как раз надо бы послушать.

Сергей, стараясь не выдать себя, стараясь быть спокойным, пошел к задней парте, к старой рассохшейся вешалке, густо увешанной фуфайками и пальто. Шумилина продолжала объяснять. Сергей же неспешно стал натягивать фуфайку. Разве раньше, когда ему требовалось выскочить по нужде во двор, стал бы одеваться Сергей? Никогда! Пулей в одной рубашке через двор. Но тут был другой случай! Баранов, ничего не подозревая, и впрямь ковырялся ножиком в часах. Ножик соскочил, острием впился в указательный палец, и Баранов зло засосал его. Вот он, момент! Сергей сделал быстрый шаг к Баранову. Левой рукой захлестнул горло, правой рванул часы. Баранов никак не ожидал такого. Он захрипел, засипел, закашлялся. Но Сергею некогда было разбираться с Барановым. Он крепко сжал в кулаке часы. Теперь уже никто никакой силой не мог вырвать их. Он бросился из класса, оставив в полной растерянности бедную Шумилину.

XII

Учительская в сумерках. У матери Сергея Мальцева такое ощущение, что она и не покидала эту учительскую с того самого раза, как ее вызвали сюда. Ее приходу не удивились, встретили как старую знакомую.

— Знаете, что ваш сын сегодня отмочил? — Шумилина отодвигает в сторону подальше от себя непроверенную тетрадку, удобнее располагает локти на столе.

Мать Сергея пока не знает, что бы мог отмочить ее сын, но заранее вздыхает. Вопрос учительницы явно не сулит ничего хорошего.

— Как вам нравится, — говорит Шумилина, — набросился на самого сильного ученика в классе и чуть было не задушил его…

Матери Сергея становится плохо. Она и хочет спросить, как же это случилось, да не может. Дыхание перехватило.

— И понимаете, — волнуется Шумилина, — все из-за каких-то часов.

Мальцева сейчас плохо соображает, о каких часах ведет разговор Шумилина. Часы? Но откуда они? Где их мог взять Сергей? Украл? Неужели и такой позор предстоит ей пережить. Вот что значит воспитывать парня без отца. Был бы отец, разве он разрешил…

Шумилина молчит, ждет, что скажет Мальцева. А ей и сказать нечего. Видит, чувствует, что творится с парнем неладное, а как помочь, не знает. И она, как на духу, признается учительнице, на одну ее и осталась сейчас вся надежда.

— Прямо бедную головушку снял. Разве ж таким хотела его вырастить? Хоть делать что, подскажите, Анна Ванна. Сил моих больше нет. Верите?

Шумилина сухо откашливается в кулачок. От нее ждут совета. А что она, собственно, может сказать? Все как-то раньше было привычнее и проще в ее отношениях с учениками. Она, кажется, неплохо понимала их. Или, быть может, ей только так казалось? По крайней мере, она знала, как быть в том или ином случае. Но что делать с Сергеем Мальцевым?

Мать Сергея по-своему истолковывает молчание Шумилиной. И спешит с выводом.

— Разве что отлупить как следует? Может, это подействует.

— Ну что вы, — противится Шумилина.

Своих детей у учительницы нет, и она не сторонница телесного наказания.

— Отлуплю, — угрюмо, как о решенном, обещает мать Сергея, — как только домой заявится — отлуплю.

— Но это тоже не метод воспитания, — возражает Шумилина. Но возражает так устало, что мать Сергея думает, решение ею принято правильно.

Открывается дверь, высокий сутуловатый человек в тускло поблескивающих очках басит с порога!

— Опять свет экономите?

Мать Сергея, признав завуча, торопливо кивает в его сторону.

— Ну, — не скрывает завуч своего удивления, — снова вы…

Он собирается что-то спросить у нее, но в это время в коридоре раздается звонок, и завуч, спохватившись, досадливо машет рукой и снова спешит за дверь.

XIII

Сергей твердо решает поехать в город. Он должен отыскать сына летчика и отдать ему часы отца, как ни жалко расставаться с ними…

Глотая оладьи, приготовленные матерью на обед, Сергей обдумывал план поездки. Первое, что ему нужное — это деньги, рублей пять, не меньше. Трясти копилку рискованно. Сразу станет заметно.

Он уж и так брал дважды из копилки на кино, на пищалку. А тут нужно на два билета. Конечно, если поехать на поезде, то можно сэкономить, но поезд ходит очень неудобно. Это только часа в два будешь в городе, а в пять нужно возвращаться назад, чтобы мать не успела спохватиться. Иначе худо.

Но где же достать денег на автобус. Летом он добывал их просто. Помотаешься по дворам, наберешь железок — и в утиль. А сейчас где искать — все снегом засыпано. Если только на чердаке что-либо завалялось?

Железная крыша местами пробита, и на чердак натрусило снегу. Но снег здесь легкий, разбросать не трудно. Сергей согнул попавший под руку картонный лист, получился совок. Им и начал сгребать снег, сбрасывая на улицу, в слуховое окно. Пожалуй, мать бы за такую работу похвалила. Мать всегда хвалила, когда он занимался полезными делами. В левом углу Сергей приметил медный примус и мятую керосиновую лампу. Лежали они здесь давно, и мать про них никогда не вспоминала, а значит, не сразу заметит их пропажу. Хотя примус и лампа из цветных металлов, много за них не дадут, потому что они очень легкие.

Вся надежда на две большие плетушки, что громоздились возле чердачного окна. Они набиты всякой всячиной и сверху прикрыты рваной задубевшей клеенкой. Сергей обмахнул ее веником, расстелил на чердаке, торопливо выкладывая содержимое кошелки. Сверху лежали старые потрепанные книжки и тетради, пузырьки, бутылки и бутылочки, флаконы, которые он с ребятами собирал, воображая, что вся эта стеклянная посуда станет бутылками с горючей смесью, когда они начнут играть в войну. В этой плетушке лежали много ненужных вещей. Его рваные штаны, побитая молью желтая кофта матери, подшитый рыжий валенок, пара галош. Одна — черная, фабричная, другая — красная, самодельная, вырезанная из автомобильной камеры.. В таких красных галошах у них после войны ходили многие в поселке.

На дне второй кошелки Сергей нашел то, о чем думал с тайной тревогой, боясь, что этого вдруг не окажется. Сергей осторожно, как будто он был стеклянным, вытащил самовар, обдувая с него пыль, отирая рукавом фуфайки.

Самовар был красив — серебряный, с витыми черными, из дорогого дерева, ручками, с диковинным крученым краном, с крышкой, узорчатой, расписной, как корона. Сергей знал, что это — свадебный подарок матери, что, бросив все вещи, когда уходила от немцев, мать взяла со связкой белья лишь один самовар. С ним и вернулась назад, но уже к пустому месту. Сергей не мог только понять одного, почему этот самовар они держат не в доме, а на чердаке, почему мать никогда не выставляет его на стол. Почему они пьют чай из облупившегося, потертого, старого чайника.

Сколько Сергей ни заикался о самоваре, мать все уходила от разговоров.

Самовар был, конечно, дорогой, и Сергей начал прикидывать, сколько дадут за него. Лично он безо всякого заплатил бы за него сто рублей. Но у Жоры-тряпичника свои цены. Сколько захочет, столько и даст. Жора все на глаз оценивает. Но за самовар не должен поскупиться.

Сергей уложил все ненужное назад, в кошелку. Самовар же завернул в клеенку. Нести самовар открыто по улице рискованно. Могут увидеть и сказать матери. А так никто не догадается, что он несет.

Жора-тряпичник будто бы ждал его.

— Здрасте, — сказал он первый Сергею, поднимаясь из-за стола, за которым сидел в своей заставленной и заваленной всякой всячиной конторке.

— Только и всего? — спросил он удивленно, принимая из рук Сергея самовар и тут же ставя его на весы. — Чтой-то маловато принес, дружок. Ай силенок не хватило? Так ты скажи, мы лошадь тебе выделим.

«И чего зря языком мелет», — подумал зло Сергей, не сводя глаз с весов.

Жора лениво снял самовар, отставил к столу, пытливо посмотрел на Сережку:

— Краденый небось?

— Нет, — сказал Сергей, как можно уверенней, — это наш самовар.

— Ну, ладно, держи, — согласился Жора, вытаскивая из заднего кармана деньги.

Сергей растерянно посмотрел на деньги. Неужели самовар стоит всего три рубля?

— Мало? — угадал Жора-тряпичник. — Но, пойми, милый, у нас же не антикварный магазин. — Жора-тряпичник рассмеялся, показывая гнилые зубы. — У нас ведь утильсырье. Для нас вещь никакой цены не имеет. Абсолютно никакой. Для нас она просто-напросто лом. Цветной ли он, черный, какой угодно. Лом — и все. Ему одна дорога — в печь. На переплавку. Понял?

Но Сергей сейчас думал о другом. Если забрать назад самовар, найдет ли он еще где денег на поездку в город? Те деньги, которые он получил от Жоры-тряпичника — ни то ни се. На билет их не хватит.

— Ну, на еще, на, — сказал Жора, доставая из заднего кармана новую трешку, — пользуйся моей добротой. — Он хитровато подмигнул.

— Мать, должно быть, не знает, что ты самовару ножки приделал. А? Ха-ха! Герой, герой. — Жора снова оскалил крупные желтые зубы.

Сергей подошел к двери.

— Герой, — окликнул его на пороге Жора, — если уж тебя «спасибо» не научили говорить, то хоть скажи «до свидания, дядя».

Сергей молча хлопнул дверью.

У него теперь были деньги, вопрос с поездкой решался сам собой, но все же ему не по себе. Он вдруг подумал о том, что украл самовар у матери. Украл! Мать, конечно, на него не подумает. Скорее, на рабочих из райкомхоза, которые осенью перестилали у них полы, насыпали потолок. Мать, по крайней мере, до весны или до лета не хватится самовара, может, вообще про него забудет. Но все равно ему нехорошо становилось при мысли, что мать с отцом из этого самовара чай пили, дорожили этим самоваром, как подарком, а он его вот так запросто взял и отнес Жоре-тряпичнику. Быть может, вернуться и забрать самовар назад, сказать обо всем честно Жоре? Но кто же тогда даст ему денег на дорогу? Кто?

А ему нужно обязательно поехать в город, рассказать сыну летчика, что он видел, как падал самолет. Что отец его погиб, как герой, отдать часы.

XIV

Поселок, в котором жил Сергей, расположен очень удобно. В город от них можно добраться на поезде. Через их станцию проходит два поезда. Рабочий или, как его называли, «вагончик». Поезд этот был холодным, кургузым, потрепанным. Все было шиворот-навыворот в этом поезде. Даже паровоз ходил почему-то задом наперед. Другой же поезд, дальнего следования Рига — Орел, был красавец. Вагоны цельнометаллические, длинные. На окнах — белые занавески. На столиках — розовые абажуры. В город также можно уехать автобусом. Им-то намного быстрее и удобнее. Если от железнодорожного вокзала нужно добираться в центр города на трамвае, то автобусная остановка располагалась прямо на центральной улице. Магазины все рядом, до базара рукой подать, а большинство только и ездит в город из-за магазинов и базара, где все, что угодно, можно купить.

Автобусы между поселком и городом стали ходить недавно. Года три назад впервые в их поселок вкатил красный тупоносый ЗИС с большими широкими колесами, возле которых Сергей со своими приятелями мерился ростом. Иным эти колеса доходили до подбородка, а Сергею, например, до глаз. Сейчас даже трудно представить, как поселок обходился без автобуса. Весной, когда шоссе, проложенное по бывшим болотам и топям, начинает «дышать» и автобусное движение прикрывается на две, а то и три недели, в поселке будто чего-то не хватает.

Сергею повезло. Он успел к самому отправлению. Едва вскочил, как шофер закрыл дверцы и начал выворачивать огромный руль, выводя автобус на дорогу.

Автобус катил по поселку, и, конечно, все Сергею было знакомо. Чайная, клуб, ларек, прикрытый коричневыми ставнями, пустынный и никчемный зимой, начинающий свою жизнь с весны, когда вокруг ларька устанавливаются постоянные, прокисшие пивные запахи.

Напротив школы автобус притормозил, и Сергей, почуяв неладное, сжался, надвинув шапку на глаза. Вдруг сядет кто-нибудь из учителей. Или, может быть, сам директор. Он часто ездит по всяким делам в город. Но никто не садился, автобус сбавлял ход, чтобы объехать вставшую посреди дороги лошадь. Ей трудно было стронуть с голого асфальта сани, нагруженные тяжелыми утробистыми мешками. Возница неистово порол лошадь кнутом, а она, приседая на зад, напрягаясь, бешено храпя, разъезжаясь копытами по асфальту, все никак не могла осилить поклажу. В автобусе зашумели, стали ругать бездушного возницу, которого сам черт занес на шоссе, в то время как рядом лежала хорошо наезженная санная дорога. Кто-то предположил, что возница пьяный, — на том и порешили, и в автобусе снова стало тихо, будто весь автобус прислушивался к гулу мотора, вышедшего на простор зимней дороги.

Автобус выбрался за поселок, вдоль дороги побежали поля, местами прошитые жиденькими рядами лесопосадок. Они только набирали силу. В полях было ветрено. Солнечно. Снег уже имел тот особый блеск, который говорит о скором приближении весны, тепла, о близком прилете грачей. Сергей любил весну, ее талые запахи, холодные лужи, в которых обалдело купаются, крича от восторга, воробьи, любил солнечные блики на стенах домов, быстрые ручьи, стремительно уносящие мусор зимы.

Было за что любить весну. Ее прихода он ждал всегда с нетерпением.

Как-то ему приснился сон, будто весна прошла без него, будто он проспал ее из-за тяжелой болезни и очнулся, когда деревья шумели полной листвой и вокруг стояла летняя сушь. «А весна? Была ли весна?» — пытал он своих знакомых. Те удивленно осматривали его, удивляясь его странному вопросу, отвечали, что, конечно, весна была. И, слыша эти спокойные ответы, он, напрягая ум, все думал и думал о том, как же так случилось, что весна прошла без него. Ему стало во сне так отчаянно горько, что он проснулся в слезах, облегченно вздыхая, радуясь, что это всего лишь сон…

Автобус шел быстро, легко. Шофер царственно восседал на высоком сиденье, слегка покачивая из стороны в сторону руль. Шофер был молод. Судя по серому бушлату, который висел у него на крючке сбоку, — недавно демобилизовался из армии.

До города было теперь недалеко — об этом говорили цифры на километровых столбах. Сергей стал думать о том, куда отправиться первым делом по прибытии. Ведь он не знает, где живет сын летчика, как его искать.

Тем временем автобус вполз на гору, и Сергей увидел город, лежащий продолговато впереди, весь в белых и черных дымках. Ему вдруг захотелось жить в этом городе, ходить с ребятами в городскую школу, бегать после уроков в кино, кукольный театр, цирк, есть мороженое, ходить на городской каток, кататься под веселую праздничную музыку, дружить с хорошей городской девочкой. Сергей всегда завидовал городским ребятам, их всезнайству.

Он верил в то, что когда-нибудь сам будет жить в большом городе, ходить по его шумным, красивым улицам, будет летать над этим городом.

Сергею становится хорошо, и он тихонько про себя напевает любимую песню: «В далекий край товарищ улетает. Родные ветры вслед за ним летят…» При этих словах Сергей всегда испытывает странное чувство, будто его и впрямь поднимает над землей — и он руками, всем телом чувствует упругость воздуха.

XV

На автобусной станции было многолюдно. То и дело на площадь вкатывались автобусы, и тотчас к ним с разных сторон срывались люди. Автобус пятился назад, занимая свое место, и вместе с ним, галдя и оттирая друг друга, пятились пассажиры. Стоило лишь открыться двери, как сразу начиналась давка, каждый норовил забраться первым. Автобус на глазах оседал. Рядом с домовитыми автобусами красовались длинные чопорные ЗИМы с шашечками по бокам. Но они были так дороги и красивы с виду, что пассажиры смущенно обходили их стороной. У шоферов ЗИМов вид был скучающий. Им, видимо, уже надоело уговаривать пассажиров. И, потеряв к ним всякий интерес, ожидая удачного случая, они грелись и дремали в своих красивых и дорогих машинах.

Вдруг рядом, из-за угла автостанции глухо ударил барабан, и тут же разноголосо зарыдали трубы. С этими траурными звуками внутри у Сергея словно что-то оборвалось. Он всегда боялся похорон, покойников. Хотя бабушка не раз говорила: «Чего их, мертвецов, бояться? Они, мертвецы, безвредные, безобидные. Живых бойся». Но все же, когда бабушка лежала в гробу, Сергей, хотя его и подталкивали попрощаться с нею, боялся взглянуть на нее, подойти к гробу. Он боялся взглянуть на бабушку, словно бы та могла позвать к себе, поманить в ту далекую, неведомую, страшную дорогу, по которой отправилась сама.

А трубы, как бы стараясь излить всю свою боль, зарыдали еще громче, отчаянней, подчиняя себе всю улицу, заставляя людей приостановиться, оглянуться, а иных торопливо побежать на этот горестный звук, будто этот сигнал предназначался специально для них.

— Нового покойничка понесли.

Сергей вздрогнул. Сзади него в блестящей кожаной куртке, в кожаных перчатках, стоял мужчина, беззаботно покручивая в руках на длинной золотистой цепочке ключ от зажигания. «Таксист с ЗИМа», — почему-то сразу решил Сергей. Рядом с мужчиной в кожанке стояла жиденькая желтолицая женщина с блеклыми губами. Лицо ее было напряженным. Она вся как бы подалась вперед, навстречу похоронной процессии.

— Разве это похороны? — сказал таксист, быстро окидывая кучку людей, толпившуюся за гробом. — На днях у нас летчика хоронили. Где-то тут за городом на реактивном разбился. Одних венков штук пятьдесят было. Герой Советского Союза.

Сергей встрепенулся. Должно быть, это был его летчик. Ему вдруг захотелось сказать этим незнакомым людям, что он знает этого летчика, что он самолично видел, как падал самолет, как они всем классом бегали на то место, где упал этот самолет. Но сейчас было не время говорить об этом. Сейчас нужно было расспросить таксиста, который, как догадался Сергей, между делом успел уже сагитировать к себе, в машину, худенькую женщину и мужчину в белых фетровых сапогах. Сергей заторопился вслед за ними к машине.

Шофер, видимо решив, что и он собирается ехать с ними, придержал черную блестящую дверцу ЗИМа.

— Да нет, я не еду, вы лучше скажите, где того летчика похоронили?

Шофер поначалу удивился его вопросу:

— А зачем это тебе? Уж не родственник ли ты ему?

Была минута, когда Сергея словно бы кто подталкивал, подбивал соврать. Ему так и хотелось сказать, что этот погибший летчик, Герой Советского Союза, его родной дядя. Это желание соврать было так велико, что Сергею с трудом удалось сдержать себя.

— Известное дело, где военных хоронят — на воинском кладбище, — ответил таксист. — Ты что, собираешься к нему на могилу поехать?!

— Да! — сказал Сергей.

Таксист внимательно взглянул на него.

— Ну садись, подвезу.

— Я лучше пешком, — заторопился Сергей.

— Садись, садись, — сказал таксист, — знаю, что денег нет. Да мне все равно по пути.

ЗИМ лихо взял с места и понесся вперед, сигналя впереди идущим машинам, обгоняя их. И всякий раз, когда шофер выворачивал руль, обходя очередную машину, их, пассажиров, как по команде заваливало набок. Сергею никогда в жизни не приходилось ездить в такой мягкой и богатой машине, потому что к ним в поселок ЗИМы еще не заезжали. Да и удовольствие это, наверное, не дешевое…

Кладбище было обнесено стеной из старого красного кирпича. В глубине его стояли большие высокие деревья, с чернеющими в верхушках пустынными грачиными гнездами. Над кладбищенской аркой реял гипсовый ангел.

Сергей вздохнул, вобрал в себя побольше воздуха и шагнул под арку. Кладбищенская тропинка была тщательно разметена. Она бежала к невысокой церкви, тускло сиявшей золочеными крестами. Эта маленькая осанистая церковь властвовала надо всем, что лежало по сторонам от нее. Все эти многочисленные могилы, склепы, памятники, надгробья сбегались к церкви.

Сергей огляделся по сторонам. Ни души. Все бело, все в глубоком снегу, которого в этом году навалило как никогда.

Возле церкви теснились старые могилы. Кресты на иных покосились, торчали наклонно. Видимо, уже некому было приходить к этим могилам. Должно быть, те люди, которые когда-то поправляли эти могилы, ухаживали за ними, сами теперь лежат где-нибудь здесь.

На воинском кладбище в шеренгу, словно солдаты в строю, стояли белые оцинкованные пирамидки. Лишь у самого входа, в стороне от других и возвышаясь над ними, высился серый памятник генералу, погибшему при освобождении города в августе 1943 года.

Белые бугорки солдатских могил находились как бы в подчинении у этого памятника. Сергей нерешительно прошел вперед, туда, где на черном камне надгробия горел серебристый контур самолета.

Здесь похоронены летчики, подумал он.

Осмотревшись, Сергей заметил, что у всех у них пирамидки одинаковые. С жестяной красной звездочкой наверху, с одинаковым рисунком, выбитым под фотографией, — округлое облачко, а внутри короткий стремительный самолет.

Сергея всегда пугала мысль о смерти. Иногда ему казалось, что, быть может, удастся забраться туда, где смерть не найдет, не отыщет. Но все же, думал он, если ему и придется умереть, то пусть его смерть будет такой же красивой, как у героев, как, например, у Чкалова или Гастелло…

Вдруг среди новых могилок он заметил холм, весь выложенный венками, сплетенными из сосновых веток. Эта могила, в отличие от других, припорошенных снегом, свежо чернела и зеленела. Сергей подумал, что это, должно быть, и есть могила его летчика, и в ту же минуту почувствовал глухой толчок в груди.

С фотокарточки, которая проступала сквозь зелень хвои, на него смотрел молодой летчик в погонах подполковника, в фуражке с кокардой, с крылышкам… На груди у летчика, слева, была Звезда Героя и множество орденских колодочек. Под фотографией было выбито: «Подполковник Сурнев Николай Григорьевич ». Это был он! Его летчик. Как мало он пожил. Тридцать лет всего! У них даже таких молодых учителей в школе не было, как этот летчик, который уже успел повоевать, стать Героем Советского Союза!

— Мальчик, ты знал его? — Сергей вздрогнул. Он увидел по другую сторону могилы молодую женщину в черном. Сергей сразу же признал в ней горожанку. Женщина была высокая, красивая, с большими печальными глазами.

Сергей, отступив назад, во все глаза разглядывал незнакомую печальную женщину.

— Нет, — сказал Сергей, — не знал. Но он был смелым летчиком. Он хотел спасти самолет и потому не прыгнул с парашютом.

— Да, да, — тихо отозвалась она.

Сергей не знал, что ему делать, какие слова сказать этой женщине, чтобы утешить ее.

Кладбище было пустынным. Лишь изредка на старую кладбищенскую стену сыпались сверху стаи воробьев, внезапно исчезая.

— Пожалуйста, не плачьте, — попросил Сергей, — давайте я провожу вас.

Женщина чуть заметно, согласно кивнула и, отняв от лица платок, виновато глядя на Сергея, пошла за ним. Они вышли за ворота кладбища, на улицу, в другой мир, где по старому слежавшемуся льду шуршали шины машин, пронзительно вызванивали и скрежетали на кольце трамваи, звонко цокали по мостовым лошади, беззаботно роняя на асфальт дымящиеся лепешки, где кричали, незлобно переругивались люди, где все было подвижным, торопилось, спешило.

Они шли медленно. Прохожие часто оглядывались, внимательно рассматривая каждого в отдельности, потому что, как догадывался Сергей, хотя они и шли по-родственному, но на родственников, конечно, походили меньше всего, настолько по-разному были одеты.

Сергею казалось, что все смотрят только на них, поэтому чувствовал себя скованно, был рассеян, чтобы запомнить ту улицу, по которой его вела жена летчика Сурнева. Летчик Сурнев? Сергей пытался вспомнить его лицо, но как ни силился — не мог. Сурнев хотя и был героем, но лицо у него было такое, как у всех. Не было ни широких сросшихся бровей, ни крупного волевого подбородка, ни орлиного носа, ни бесстрашного геройского взгляда, как у тех бессмертных людей, портреты которых висели у них в школе.

Должно быть, когда он учился в школе, никто и не думал, что будет Героем, что станет таким смелым и бесстрашным летчиком. А может быть, он и тогда уже был непохож на всех других ребят? Может, был самым первым учеником в классе или даже в школе? Сергей словно бы забыл про время, про то, что нужно возвращаться домой. И когда увидел на углу телеграфа — длинного малинового здания с колоннами — часы, то немало удивился тому, что стрелки сошлись уже на пяти. Он и не заметил, как пролетело полдня, Как же быть теперь? С сыном летчика встретиться нужно, ради него приехал сюда, но успеет ли он тогда домой?

XVI

Дверь им открыл мальчик, одногодок Сергея, худенький, остроплечий, со светлым чубчиком. Он, видимо, был занят какими-то своими делами, и звонок, и приход незваного гостя застали его врасплох. Мальчик отступил в растерянности от двери, испытующе изучая пришельца. Сергей не решался переступить порога.

— Проходи, проходи, Сережа, — сказала Сурнева, слегка подталкивая его. — Саша, познакомься и помоги раздеться.

Но Сергей, не дожидаясь посторонней помощи, сам скинул фуфайку, соображая, куда бы пристроить ее. На вешалке висели слишком дорогие и красивые пальто. И там его фуфайке было не место. Недолго думая, он определил свою одежду на полу, под вешалкой.

— Зачем ты так, — тихо укорила его Сурнева, поднимая фуфайку с пола, отряхнув ее, вешая фуфайку Сергея, карманы которой отвисли, словно кули, рядом с длиннополой серой шинелью, на погонах которой горели звездочки. Сергей заметил, как только Сурнева коснулась рукой шинели, губы ее дрогнули.

Стараясь не выдавать себя, она ушла на кухню, сказав, что, как приготовит обед, позовет их к столу.

Сын летчика повел его в свою комнату, толкнув ладонью белую дверь.

Сергей подумал, что нужно пояснить Саше, каким образом он оказался здесь, но не знал, с чего начать. Он сунул руку в карман брюк.

— Возьми, — он протянул часы.

— Отцовы? — удивился Саша. — Где ты их нашел?

— Там, в лесу, — махнул рукой Сергей, — за нашим поселком.

— И больше ничего? — спросил с надеждой Саша.

— Нет, — ответил Сергей.

Саша приложил часы к щеке.

— Идут, — сказал он.

— Идут, — согласился Сергей.

Сашина комната была узкой и длинной. У окна стоял письменный стол, как у взрослого. На углу его глобус, чуть поменьше их школьного. В комнате также стояла красивая никелированная кровать и высокий книжный шкаф. Он весь плотно был забит книжками с разноцветными толстыми и тонкими корешками. «Неужели он все это прочел?» — в изумлении подумал Сергей, уважительно косясь в сторону своего нового товарища.

— Иди сюда, — позвал Саша, — посмотри!

И тут Сергей увидел за Сашиной кроватью, у окна, на тумбочке, большой корабль с блестящим винтом под днищем, со всякими надстройками на палубе, с капитанским мостиком, с фальшбортом, кнехтами, якорем, со всем тем, что должно быть на настоящем корабле.

— Это мне отец на День Советской Армии подарил. Только вот мачту не успел доделать.

Саша положил корабль на кровать. И он — большетрубый, белый, весь такой нарядный и праздничный — на синем покрывале был как посреди моря.

Сергей во все глаза смотрел на корабль. Жаль, что не его! Он бы весной пустил его по ручью через весь поселок, написав по всему белому борту корабля красной краской: «Летчик Герой Советского Союза Сурнев», чтобы всюду, куда ни поплывет его корабль, знали об этом человеке.

А Саша тем временем протягивал ему большую картонную коробку, доверху набитую разными значками, звездочками от погон, погонами от лейтенантских до майорских, кокардами, петлицами. Все это было его, и все это он носил. Сергей подумал, что это, должно быть, нехорошо, некрасиво, что этого делать нельзя, но он не мог удержаться, чтобы не спрятать в карман серебряную птичку с его петлицы. Он не знал, зачем он это делает, но считал, что это нужно, и потому как бы оправдывал себя за этот поступок. Хоть эта серебряная птичка будет у него памятью о летчике.

Саша продолжал открывать другие ящики стола, показывая все новые и незнакомые ему вещи. Он подал ему компас, стрелки и деления которого были покрыты фосфором. Прикрыв компас ладонью, Сергей увидел, как таинственно и волшебно, зеленовато-желтым светом горят стрелки. Сергей подумал, что, должно быть, летчик брал этот компас с собой в ночные полеты, чтобы не сбиться с пути. К днищу компаса была прикреплена маленькая линеечка с крохотными миллиметровыми делениями. Должно быть, для того, чтобы можно было измерить расстояние по карте.

Потом Саша, приставив стул к книжному шкафу, достал потертый планшет с зажелтевшим целлулоидом и шлем.

— Это у него еще с войны…

Сергей натянул шлем, подумав, что и его отец носил такой же… Еще он подумал, что его отец мог знать отца Саши, летчика Сурнева, что, может быть, они служили в одном полку или эскадрилье, вместе летали бить немцев. Сергей хотел сказать Саше, что и его отец тоже был летчиком, но погиб на войне. Но тут Саша протянул ему белый рваный кусок металла с острыми краями.

Сергей в растерянности, повертел кусок в руках, потрогал его пальцами, стараясь угадать, что же это может быть.

— Дюралюминий, — сказал Саша, — из него был сделан новый самолет отца.

«Неужели это все, что осталось от его самолета?» — подумал Сергей, ощущая легкую холодность металла, только теперь догадавшись: солдаты копали тогда яму в лесу, должно быть, для того, чтобы собрать вот эти осколки.

В эту минуту в коридоре требовательно затрезвонил звонок.

— Это к нам, — сказал Саша, торопливо запихивая в карман брюк кусок сплава.

По шуму и топоту, что слышались в коридоре, Сергей решил: пришел кто-то большой и сильный. Он громко крякал, раздеваясь, вытирая ноги о половик.

Сергей весь напрягся, ожидая незнакомого человека.

— Дядя Андрей Косаревский, — сказал Саша, возвращаясь в комнату.

Из кухни доносились приглушенные голоса.

— Слезами, Аннушка, горю не поможешь, — услышал Сергей голос Косаревского. — Если бы этим можно было его вернуть. Возьми себя в руки, дорогая… Тебе о сыне теперь думать нужно, как на ноги поставить, как вырастить достойным человеком.

Сергей подумал, что, пожалуй, нехорошо прислушиваться к разговору взрослых. Саша, видимо, тоже думал об этом. Он прошел к двери, прикрыл ее.

Глаза у Саши были грустные. Он, видимо, снова вспомнил о том, что нет у него больше отца — смелого военного летчика, что остались ему на память об отце только медные пуговицы, кокарда, звездочки да рваный кусок металла от последнего самолета.

В дверь постучали. Слегка сгорбившись, вошел высокий человек с большим красным лицом. Сергею вдруг показалось, что он знает этого рослого человека, что он уже видел его, когда тот прилетал на лесную поляну на своем двукрылом самолете. Не было сомнения в том, что этот большой человек — летчик. Такие коричневые кожаные куртки на «молниях» бывают только у летчиков…

Косаревский долгим, внимательным взглядом обвел комнату, словно оценивая обстановку. Его взгляд споткнулся на корабле, стоявшем посреди кровати. Он слегка нахмурился, подвигал бровями. Все в этой комнате напоминало ему о погибшем друге. И белый недостроенный корабль, и картонная коробка на полу, в которой тускло светились разные железочки.

Косаревский молчал, и его молчание угнетало.

«Поскорее бы он ушел», — подумал Сергей, но, взглянув на него, понял, что Косаревскому хочется заговорить с ними, с Сашей, но он, пожалуй, не знает, с чего начать.

Косаревский обернулся, к двери, словно боясь, что его там, на кухне, услышат.

— Хочу покатать тебя и дружка твоего на самолете. Посмотрите, какая она сверху, земля. Машину я для вас самую лучшую выбрал. И завтра к двенадцати жду в аэроклубе. Только о нашем разговоре матери ни слова. Сам догадываешься, почему… — Косаревский крепко пожал им по очереди руки и тяжело зашагал в коридор, пригнув голову, словно боясь задеть притолоку, хотя та и была высокой. Но, видно, у него уже выработалась такая привычка.

Летчик был таким большим, что, когда скрылся за дверью, комната стала просторней, светлее и даже как бы выше. Сергей все еще не мог прийти в себя от услышанного. Он будет летать на настоящем самолете. Только как же быть? Ведь он должен сегодня уехать домой.

— А ты матери позвони, — посоветовал Саша, — скажи, что задержишься в городе, что заночуешь у нас. Она тогда волноваться не будет.

Сергей недоверчиво посмотрел на Сашу. Мать с ума сойдет, когда узнает, что он здесь, в городе…

— Если ты боишься, давай я позвоню, — предложил Саша.

— Не надо. У нас все равно дома телефона нет, — угрюмо отозвался Сергей.

Хотя, конечно, он бы мог позвонить ей вечером в райисполком, когда мать придет туда убираться, или позвонить на почту и попросить, чтобы мать позвали к телефону. Почта рядом с их домом, и почтовикам позвать мать ничего не стоит. Ведь бегают же телефонистки звать соседа.

— Оставайся, — видя его нерешительность, сказал Саша. — Если ты пропустишь один день, ничего с тобой в школе не сделают. А матери все потом объяснишь. Хочешь, мы ей телеграмму пошлем. Это даже лучше, чем по телефону. Оставайся! На моей кровати ляжешь. Я тебе вечером цветные диафильмы покажу. А завтра будем весь день летать на самолете. Ты еще не знаешь, какой летчик дядя Андрей Косаревский! Отец всегда говорил, что такого летчика, как дядя Андрей, еще поискать. Они вместе с отцом всю войну летали, он у отца даже инструктором был, когда отец летать учился. Он бы и на реактивных сейчас летал, да из-за руки не взяли. На фронте немцы перебили. Его и в аэроклуб инструктором не хотели вначале брать. Но он в Москву поехал и всем доказал, что может летать. И тогда ему разрешили. А сейчас в аэроклубе учит курсантов.

Тут Сергей вспомнил, что о летчике Косаревском много рассказывал Юрка Должиков и другие ребята, которые занимались в аэроклубе. Так что выходит, он о Косаревском знал давно. И как же теперь ему не полетать с таким летчиком. Ребята из их школы, наверное, лопнут от зависти, когда узнают об этом.

Сергей решил заночевать в городе. Будь что будет! Пусть даже его из школы выгонят, если уже не выгнали, пусть мать делает с ним все, что хочет.

Мысли Сергея были уже там, возле самолета, на летном поле. Он уже представил себе, как сядет в кабину самолета, как будет трогать всякие ручки и рычаги, как разбежится вдоль поля самолет, унося его в небо.

XVII

День выдался теплым, тихим. С утра стоял туман, но к обеду рассеялся, открылись дали, небо стало просторнее, выше. С крыш на тротуары сыпались веселые холодные капли, обрывались и разлетались на десятки прозрачных осколков отяжелевшие сосульки.

Они шли по самой длинной, главной и красивой улице города. Где-то в середине этой улицы, как объяснил Саша, находился аэроклуб. Шли долго, и Сергей начал тревожиться, не просмотрели ли они его, все время болтая, глазея по сторонам. Но Саша был спокоен, и Сергей тоже успокоился.

Предстоящие полеты, как и обещали Косаревскому, держали в строгой тайне. До двенадцати было уйма времени, и они отправились на вокзал — смотреть на проходящие поезда.

Поезда появлялись из-за поворота, выгибаясь дугой, скрежеща тормозами, обдавая мелкой снежной пылью, окатывая холодным воздухом, будоража разные чувства и желания, самым сильным из которых было желание прицепиться за любой вагон и уехать в любой из тех неведомых, незнакомых городов, названия которых мелькали перед глазами.

Они вдосталь настоялись, намерзлись на платформе, встречая и провожая поезда дальнего следования, которые втаскивалась на станцию мощными неудержимыми «ИСами». Кроме «Иосифа Сталина», выкрашенного в серебристый цвет, Сергея удивил и взволновал другой, под стать «ИСу» паровоз — такой же огромный и длинный. Паровоз этот назывался «ФЭДом» — «Феликс Дзержинский». В отличие от «ИСа», он был выкрашен в черное и таскал неимоверно длинные товарные составы по самым дальним от вокзала путям. Проходил «ФЭД» молчаливо, угрюмо, оставаясь безучастным к вокзальной суете, к сутолоке на перронах, к лоску и блеску дорогих спальных вагонов, ярко горевших на солнце надраенным металлом поручней, металлических обкладок вдоль окон, всякими продолговатыми полосками по бокам вагонов…

С вокзала они решили пойти пешком через весь город.

— Пришли, — сказал наконец Саша, когда они поравнялись с небольшим двухэтажным зданием, выкрашенным в зеленый цвет.

Сергей никогда бы не подумал, что именно здесь располагается аэроклуб. Здание аэроклуба представлялось выше, больше, наряднее. И вообще не таким. В рассказах ребят-десятиклассников, которые ездили сюда на занятия, дом этот был окружен тайной. Тут же ничего таинственного не было. Сергей надеялся увидеть перед зданием или во дворе самолет, но его не было и в помине. Сергей думал, что Саша поведет его в это здание, что они будут ходить по лестницам, заходить, заглядывать в разные комнаты, разыскивая летчика Косаревского, но он сам первый увидел и окликнул их, появившись из-за угла этого двухэтажного домика.

— Ценю точность, — приветствовал их Косаревский, обнимая обоих за плечи. — Пока все у нас идет хорошо. Начальник дал добро. Теперь нужно одеть вас.

Косаревский повел их во двор аэроклуба, на ходу окликая толстого маленького человека, который куда-то торопливо катился.

— Горбылев, — крикнул Косаревский.

— Аюшки, — тотчас, будто бы знал, что именно в эту минуту кому-то понадобится, отозвался Горбылев, неуклюже поворачиваясь к ним, приветливо, как старым знакомым, кивая.

— Начальник приказал выдать этим орлам летную форму.

— Ну что ж, — покорно согласился Горбылев, будто и этот приказ ему наперед известен. — Следуйте, ребятки, за мной.

Горбылев выкатился вперед, оттягивая дверь на толстой пружине, пропуская их, поясняя, что пружину они поставили новую, она еще не обтерлась и стреляет так, что наверху у начальника слышно. Затем Горбылев повел их под лестницу, к обитой железом тяжелой толстой двери. Отыскивая ключ в кармане, ковыряя им в навесном амбарном замке, он той минутой как бы снимал с каждого мерку.

— Выдам я вам, ребятки, по сорок шестому размеру. Меньших у нас нету. Наденете прямо поверх своего. Да так и теплее в воздухе будет. Унты для вас тоже велики, ну да вы газеткой ноги обернете, и лады! Совсем как в печке.

— Ты только побыстрее, Горбылев, — торопил его Косаревский, — а то мы к полетам опоздаем. А ребятам сегодня экзамен сдавать, понял?

— Как не понять, яснее ясного, что для них сегодняшний день важный, — отозвался Горбылев.

— Ты им и шлемофоны не забудь, — подсказал Косаревский.

— Как же, и шлемофоны выдадим. Все по норме, как положено. — Горбылев одел их в теплые куртки, подвернул рукава, повертел из стороны в сторону, критически осматривая. — Ну вот, теперь хоть на Северный полюс, к белым медведям, — отметил он довольно.

И, глядя уважительно на Косаревского, сказал:

— Смена идет, товарищ командир.

— Смена, Горбылев, смена, — согласился Косаревский.

XVIII

Сергею никогда не приходилось видеть сразу столько самолетов. Они стояли по порядку, крыло к крылу. Возле некоторых из них суетились люди, торопливо расчехляя, раздевая их. Самолеты были темно-зелеными, с красными звездочками на стабилизаторах. Сергей внимательно оглядывал их. В том, что это «ЯКи», не было никакого сомнения. Сергей подумал: может быть, эти самые «ЯКи», которые выстроились здесь, на поле, воевали, бросались сверху на немецкие «юнкерсы», беспощадно поливая их огнем. А теперь вот на этих боевых машинах полетят они с Сашей.

Сергей сразу же почувствовал, что не только они, но и старые опытные летчики с большим нетерпением ждут начала полетов. Эта минута, как догадался он, вот-вот должна наступить. Летчики курили все чаще и все пристальнее присматривались к действиям аэродромных рабочих, которые сноровисто возились возле самолетов.

Косаревский, который на время куда-то отлучался, вернулся с двумя серо-зелеными парашютными ранцами.

— Ну вот, скоро и полетим, — сказал он, придвигая ногой парашюты.

«Неужели они сегодня будут еще и прыгать с парашютом», — подумал радостно Сергей. Только он не знает, как пользоваться им.

Косаревский, словно прочитав мысли Сергея, приподнял с земли парашют:

— Смотрите, как это делается. Дернул вот за это колечко — и пари себе на здоровье под небесами. Правда, летчики не обожают парашют. Все больше надеются ка своих лошадок. Как говорится, хорошо ковбою, если у ковбоя лошадь хороша. А мы на своих лошадок пока не обижаемся. Посмотрите, какие красавцы, — Косаревский сделал широкий жест в сторону самолетов. — Парашют — крайняя мера. Когда уже ничего другого не остается. А так он — лишняя обуза.

«Вот и Сурнев, должно быть, так рассуждал, — подумал Сергей, — и поэтому постыдился воспользоваться парашютом, надеясь посадить, спасти самолет». Думая о Сурневе, представляя себя на его месте, он решил, что и сам поступил бы так же…

— Ну как, готовы? — услышал Сергей густой глуховатый голос.

К ним подошел сухой жилистый человек в кожаной коричневой куртке с лицом осунувшимся, усталым, с синеватыми подтеками под глазами.

Косаревский кивнул, улыбнулся этому человеку:

— У нас полный порядок!

— Тогда с богом! — сказал подошедший человек.

Косаревский поднял с земли парашюты.

— Кто первый? — спросил он, внимательно оглядывая каждого.

Сергею, конечно, очень хотелось быть первым. Но Саша имеет больше прав на это. Ему первому и лететь. А уж Сергей потом, после него. Если бы не Саша, то ему бы сегодня не удалось попасть сюда. Ведь летчик Косаревский собирался покатать одного лишь Сашу, а его, Сергея, пригласили как бы за компанию. Кто он Саше? Просто знакомый. И только.

— Ну, так решили? — спросил нетерпеливо Косаревский.

Сергей, чтобы не мозолить глаза, отошел в сторону, молчаливо уступая право первого Саше.

— Ладно, — вздохнул Саша, — лети первым.

Косаревский зашагал к самолету.

Сергей постоял в нерешительности, а затем, словно испугавшись того, что Саша передумает, бросился вслед за летчиком, бухая просторными унтами.

Самолет готов был поднять их в воздух. Косаревский забрался на крыло, резким движением отодвинул фонарь, бросил внутрь кабины парашюты. Сперва свой, на первое сиденье, затем его, во второй отсек, на место курсанта, где теперь надлежало сидеть Сергею.

— Давай забирайся, — Косаревский подвинулся на плоскости.

Сергей положил локти на крыло, подтянулся, забросил ногу и, опершись на крыло, окончательно забрался на плоскость.

— Теперь таким же манером в кабину, — приказал Косаревский, поправляя в Сережкиной кабине парашют, на который он должен был сесть. Сергей и не подозревал раньше, что у летчиков парашют как бы вместо сиденья.

Он залез в кабину, уселся на парашют. Косаревский пропустил лямки между ног, на ходу подтягивая парашют, защелкивая замки. По всему было видать, что полет у них ожидается самый настоящий. Косаревский хитро подмигнул ему и тоже забрался в самолет.

Сергей жадно осмотрел свое место. Прямо перед ним, между ног, торчала широкая ручка, похожая на обрубленную саблю. Сергей потянул на себя ручку, но тут же, испугавшись, как бы чего не случилось, поспешно отпустил ее.

К самолету подбежал человек в промасленной куртке, видимо моторист, ухватился за винт, покачал его из стороны в сторону, потянул на себя и отскочил в сторону. Замельтешили перед лицом лопасти винта, послышалось чиханье, раздался резкий, внезапный выстрел и вслед за ним рокот. По мотору было слышно, что самолет с каждой минутой возбуждается все больше и больше, нервно, судорожно вздрагивая от сладкого предчувствия.

Косаревский поднял руку, прося взлета. Сергей беспокойно посмотрел по сторонам, отыскивая Сашу. Он вместе с другими стоял у длинной коричневой стены деревянного барака, непрестанно глядя на их самолет, щурясь на солнце. Сергей махнул ему рукой, чувствуя в груди какую-то радостную пустоту. Ему захотелось вдруг крикнуть во все горло: «Смотрите, я сижу в самолете! Смотрите, я сейчас полечу!» И Сергей снова пожалел о том, что никто из ребят, их школы, никто из учителей не видит его в этой летной одежде, в этом красивом краснозвездном самолете. И самое обидное, что вряд ли поверят тому, что это было с ним, что он летал вместе с летчиком Косаревским, что на нем был надет парашют, что на нем был шлемофон, унты, зимняя летная куртка.

И вот они получили разрешение на взлет. Косаревский задвинул фонарь, под которым Сергей сразу же почувствовал себя как под колпаком, самолет, слегка дернувшись, побежал вперед по полю, обдувая с него снег, поднимая поземку. Затем на какую-то долю секунды самолет приостановился, развернулся, мотор его заработал быстрее, звонче, винт, яростно вращающийся, уже невозможно было рассмотреть. Кабину охватила легкая дрожь. Затем Сергей почувствовал, как какая-то неудержимая сила потянула самолет на себя, и тот, не в силах больше сопротивляться, последовал за ней. В тот же миг Сергей ощутил под собой пустоту и понял — они уже в воздухе, уже летят, поднимаясь все выше и выше. От радости сердце у него подкатывалось к самому горлу. Он чувствовал упругость воздуха, чувствовал, как крылья опираются на него, вздрагивая, как бы преодолевая все новые и новые ступени.

В мегафоне затрещало, и Косаревский чужим голосом спросил:

— Ну как?

Сергей даже не нашелся что ответить. Ему было хорошо. Так хорошо, как никогда. Он летел. Впервые в своей жизни. Он летал иногда во сне. Но наяву это было в сто раз интереснее. Нет, не зря мечтал он стать летчиком.

Густой сильный голос Косаревского растолкал посторонние шумы в наушниках:

— Идем в зону!

Значит, они сегодня будут не только летать, но и делать фигуры высшего пилотажа?

Широкий ремень, которым Сергей вместе с парашютом был пристегнут к сиденью, не давал возможности приподняться. Прильнув вплотную к фонарю, он старался рассмотреть, что делается там, на земле, по которой ходил раньше и над которой впервые летит. Все отсюда, сверху, было неожиданно и интересно. Ему показалось, что дальний край земли, который удалось увидеть, поворачивается тихой патефонной пластинкой, извлекая из его груди давнюю сладостную мелодию. Они ле-те-ли! Над миром, над землей, надо всем.

Прямо под ними прямыми соломинками лежали рельсы железной дороги. Отсюда она больше всего походила на лестницу, перекладины которой упрямо одолевал паровоз, торопливо забиравшийся куда-то вверх.

Медленно уходил в сторону неизвестный поселок, дома его, казалось, были поставлены вдоль линейки. Они качнули кому-то крыльями и пошли к лесу, который отсюда казался прореженным — так редко стояли здесь деревья. Их можно было считать.

— Мы в зоне, — крикнул в мегафон Косаревский, тут же качнул самолет, и Сергей увидел под крылом стоявшую как бы на отшибе, поодаль от деревни, сельскую церковь, что, по-видимому, служила ориентиром для летчиков.

Сергей даже не успел сообразить, что это такое, как самолет резко завалился набок, и то небо, что было над головой, вдруг переместилось под ноги, и ему подумалось, что они провалятся сейчас в эту бездонную глубину. Но так же скоро небо уступило место земле.

— Бочка, — пояснил Косаревский, — мы еще разок-другой прокрутим.

И снова они зависали над глубоким небом, сиявшим какой-то неожиданной, неведомой раньше голубизной.

— Не страшно? — спросил Косаревский, возвращая землю на место. — А сейчас — горка!

И самолет действительно будто с горки помчался стремительно вниз. Было радостно и жутковато от этого быстрого падения, приближающего землю и разрозненно стоявшие на ней предметы — длинный вытянутый сарай, скирду сена, деревья.

Косаревский потянул ручку на себя. Самолет круто полез вверх. Что-то тяжелое вдавило Сергея в сиденье. Глазам стало тесно в орбитах. «Перегрузка?» — подумал он. А самолет все продолжал отвесно забираться вверх, и мотор его работал все звонче и звонче.

Но вот они снова в обычном полете, снова под ними спокойно проходит земля, из конца в конец покрытая белым снегом, уставленная березами и осинами. Какое, однако, счастье жить на свете, быть человеком, который может сделать все, что захочет. Может стать птицей, чтобы вот так безбоязно кувыркаться в небе… Как все-таки здорово летать, забираться вверх, падать к земле, вновь ввинчиваться в небо, испытывая попеременно то страх, то радость, побеждая страх, подчиняя себе высоту неба…

Будь его воля, он бы все дни напролет проводил в самолете. В небе.

В наушниках дробились разные голоса и звуки, стучала морзянка, сквозь ее писк иногда прорывалась музыка, мужской голос нудно произносил цифры. Кто-то упорно твердил: «Я шлямбур, я шлямбур». Все это — голоса в наушниках, гудение мотора, легкое подрагивание самолетных крыльев, нестерпимый блеск солнца, которое, казалось, стало ближе, весенняя бездонность неба, — все это было той жизнью, о которой мечтал Сергей и которая, кажется, для него начиналась. Он будет, обязательно будет летать. Во что бы то ни стало! А если его выгонят из школы, он придет сюда, к летчикам, на аэродром, и станет делать все, что они прикажут. Укутывать самолеты брезентом, качать винт, топить печку в каптерке, носить воду… И будет учиться. Он станет летчиком таким, как они. Будет на равных с ними курить «Беломор», говорить о погоде, спорить о последних хоккейных матчах, в которых участвовала его любимая команда.

Но вот они снова над аэродромом. Сергей увидел внизу темно-зеленые самолеты, длинный коричневый барак, стайку людей возле него, среди которых опознал Сашу.

Самолет наклонился так, словно собирался кого-то клюнуть, мотор затурхал, и они тихо соскользнули с неба, покатили по белому полю аэродрома, которое какое-то время казалось продолжением неба. Но вот самолет остановился совсем. Винт по инерции сделал последние обороты. Косаревский сдвинул фонарь, и свежий свободный ветер рванулся в кабину, заполняя ее. Косаревский, выбравшись из кабины, отстегнул ему ремни, помог выбраться на крыло.

— Ну как самочувствие, орел?

Сергей улыбнулся.

— Молодец, — похвалил Косаревский, — выношу благодарность за мужество и хладнокровие.

Через поле к самолету уже спешил Саша. Ослабевший Сергей сполз на крыло. Ноги словно перестали слушаться. Не успел сделать шага, как его качнуло, и он сел в снег. Он встал, опираясь на руки, но земля, странное дело, поплыла куда-то в сторону, отодвигая все дальше и дальше от него самолет. Сергей не чувствовал ног. Он вставал и тут же падал, смутно догадываясь, что его с непривычки укачало.

Подбежавшие летчики отряхивали его, весело смеялись: «Так-то, брат, летать!» Сергею было стыдно за себя. Но летчики смеялись так беззлобно и заразительно, что он и сам не выдержал — рассмеялся, представив, как смешно выглядит со стороны.

— Будет летчик! — уверенно заявил Косаревский. — Поверьте старику.

Сергею показалось, что пилоты посмотрели на него с нескрываемым уважением.

— Только старайся хорошо учиться, чтобы мы могли тебя с полной уверенностью в летное училище рекомендовать.

Косаревский невольно напомнил ему о школе, о занятиях. И ему вдруг захотелось в поселок, в школу. Теперь-то он твердо знал, что ему нужно делать. Он должен учиться! Только тогда он сможет стать таким, как Сурнев, как Косаревский, как эти летчики, что тесным кругом стоят возле него… Сегодня он возвратится домой, к матери, чтобы затем навсегда вернуться сюда…

А Косаревский, усадив в самолет Сашу Сурнева, уже уходил ввысь, с каждой минутой уменьшаясь в размерах, тая вдали, оставляя за собой лишь звук. Прислушавшись к нему, можно отыскать и чуть заметную точку, что была самолетом, которая уносила вдаль его нового друга, уносила в ту голубень и безбрежность, откуда сюда, на землю, только что опустился он.

И вот сейчас, радостный и веселый, стоит он среди самых необыкновенных людей, которые приняли его к себе. Они шутливо расспрашивают, что там нового в небе. Сергей не знает, как и что отвечать, он еще теряется среди них, но ему просто, легко и хорошо среди этих людей. Разговоры их понятны Сергею, как и молчание, когда они напряженно вглядываются в ту часть неба, где тихо истаивает знакомый родной звук.

Часть вторая

Ветка березы, качающаяся под окном

I

Теплы и хороши были эти сентябрьские дни. Порой казалось: быть может, изменится привычный порядок вещей и место осени снова займет столь быстро промелькнувшее лето… Даже и не лета хотелось, а бесконечного продолжения этих славных дней «бабьего лета» с не жарким солнцем, ясным, не знойным небом, со свободно струящимися над огородами серебристыми паутинками, на которых отбывали в неведомые страны пауки-странники.

Все огороды были уже давно убраны, перепаханы и стали как бы продолжением улиц, отчего весь поселок казался просторней. Ребята вовсю носились по огородам, копытя мягкую пушистую землю, воображая себя лихими всадниками, взнуздавшими жарких строптивых коней. Эти кони-люди то смело сшибались в кучу, то стремительно рассыпались по всему простору огородов, чтобы затем вновь сойтись в горячей схватке.

По краям огородов высились курганы сухой картофельной ботвы, за которыми пацаны устраивали засады. Сидя на кургане, Сергей равнодушно наблюдал за возней малышни.

Даже не верилось, что всего два-три лета назад он и сам вот так же без оглядки носился по этим огородам, гонял крюком звонкий обруч вдоль поселка, цеплялся тем же крюком за проходящие машины. Нынешней осенью ему пошел пятнадцатый. И он чувствовал себя вполне взрослым человеком.

По случаю перехода в восьмой класс мать купила ему в раймаге школьную форму с фуражкой, лакированным ремнем. Ему нравилась форма. Он сам наводил стрелки на брюках, делая это намного чаще, чем того требовалось, с удовольствием чистил асидолом до яркого блеска пуговицы, бляху ремня. Ему нравилось надевать форму, застегивать крупные желтые пуговицы, туго затягивать ремень. В эти минуты он казался себе военным человеком, военным летчиком, лейтенантом Мальцевым. Ему, конечно, нетрудно было вообразить себя и генералом, но он знал, что молодые военные, как правило, чаще бывают лейтенантами, нежели генералами.

Сейчас на Сергее не было формы. Он был одет в клетчатую рубашку с короткими рукавами, старые серые потертые брюки, которые местами уже светились. Две недели назад посылкой по почте он получил модель самолета с резиновым моторчиком, собрал его и вот теперь намеревался испытать.

Сидя на корточках, он указательным пальцем накручивал деревянный пропеллер, следя за тем, как собирается в тугой жгут резина, протянутая во всю длину фюзеляжа.

Сергей не знал, как поведет себя самолет, на матовых крыльях которого он красной акварельной краской вывел свои инициалы, потому и не особенно афишировал запуск.

С каждым новым оборотом пропеллера резина становилась все туже и туже. И когда она вся стала напряженным жгутом, Сергей сбежал вниз, еще раз придирчиво осмотрел место запуска, пригладил рукою землю, привстал на колено и слегка толкнул вперед свою машину, давая ей разбег. Лети!

Быстро замелькали лопасти пропеллера. И он натуженно потянул самолет по сухой земле. «Давай, давай», — подбадривал его Сергей, но колеса за что-то зацепились — и самолет замер. Сергей поспешил на помощь, высвободил колеса, но было поздно. Пропеллер крутился уже не так резво и живо, резинка под фюзеляжем свисала свободно, показывая, что вся сила, заложенная в ней, иссякла. «Нужно попробовать с руки», — решил Сергей.

Встав во весь рост, он торопливо накручивал пропеллер, беспрестанно оглядываясь по сторонам. Но пацаны уже успели заметить его и, забыв свою прежнюю игру, гикая и визжа, летели навстречу Сергею, грозя сбить с ног. Он поспешно вскинул над головой руку, тотчас услышав легкое погромыхивание бумаги на крыльях и стабилизаторе самолета, плавно и сильно толкнул машину.

— Ура! Ура! — радостно завопили пацаны, задрав головы к небу, следя за самолетом. Странно, но самолет не хотел лететь. Словно какая-то невидимая стена стала на его пути. На какую-то секунду он застыл, раздумывая, как быть дальше. Нос самолета задрался кверху, словно сейчас будет преодолен барьер. «Ну же, ну», — торопил его Сергей, желая, чтобы все обошлось благополучно. Но самолет попятился назад, став стабилизатором к земле, и Сергей понял, что ему уже не выровняться.

Визжа и толкаясь, пацаны спешили подставить руки падающему самолету, стараясь уберечь его от удара о землю. Но Сергей успел опередить их, осторожно перехватив фюзеляж.

— Сереж, дай подержать. Ну чего тебе стоит, Сереж, — просили пацаны, протягивая руки к самолету, который Сергей продолжал держать над головой.

— Отстаньте, — сказал он, отбиваясь от настырных пацанов.

Растолкав в стороны ребят, которые заискивающе смотрели на него, Сергей пошел прочь с огородов. Пацаны, пританцовывая, двинулись следом, громко обсуждая минувший полет. Он тут же мгновенно обрастал неожиданными деталями. Выходило, что его самолет должен был сделать фигуру высшего пилотажа и он почти что сделал колокол, если бы Сергей не поторопился.

Сергей с трудом сдерживался, чтобы не накричать на пацанов, не прогнать их. Но, встретившись с их невинными рожицами, глупо и виновато улыбнулся. При чем тут они, в чем их вина? Им, как и ему, хотелось, чтобы самолет полетел. И они видели его летящим, несмотря на падение. И этот неудавшийся полет не казался им его поражением.

Сергею стало неловко за свою грубость, он уже готов был отступиться, сунуть кому-либо из пацанов свой самолет: шут с ними, с крыльями, с пропеллером, — щупайте, трогайте, все равно новый делать придется. Но вместо этого, напустив на себя прежнюю строгость, крикнул:

— Ну чего увязались!

Однако ребят это нисколько не смутило. Они все так же восторженно смотрели на него. Будто Сергей и не гнал их вовсе, а звал за собой дальше.

— Кому я сказал? — уже не на шутку обозлился Сергей.

Пацаны остановились. Меньший из троих братьев Тимониных, которые недавно переехали к ним на станцию из далекой деревни Парамоново, не сводя с Сергея преданных глаз, дернул вечно мокрым носом:

— Сереж, а Сереж, седни будешь пускать?

— Седни, седни, — передразнил его Сергей. — Или ты думаешь: сделать самолет, что палец оплевать?

Не ожидавший такого поворота, младший Тимонин еще громче задвигал носом, торопливо прячась за спины старших братьев, которые, подобно другим ребятам, стояли не шелохнувшись, ожидая его дальнейших слов. И эта покорность, эта готовность повиноваться и служить ему сбила Сергея с толку.

И он, смягчившись, уже более дружелюбным, миролюбивым тоном пояснил меньшему Тимонину и всем другим ребятам, что когда он построит новый самолет, то позовет их. Этого и хотелось услышать им. Радостно крича, яростно пришпорив застоявшихся коней, они понеслись дальше по длинной сквозной улице поселка, оставив его одного с самолетом в руках, на белых крыльях которого издевательски ярко, как насмешка над его незадачливостью, горели буквы «СМ-1».

Придя домой, он задвинул самолет за старый шкаф, купленный по дешевке матерью прошлой осенью на базаре. На плите стояла кастрюля со щами, на кухонном столе — поменьше кастрюля с картошкой. Мать предусмотрительно укутала ее в газеты и теплую старую шаль. Сергей быстро пообедал и засел за уроки. Седьмой класс он закончил неважно. В свидетельстве стояли одни тройки. Теперь Сергей решил всерьез взяться за учебу. С прежними оценками он вряд ли бы сдал в летное училище. Юрка Должиков, ставший курсантом летного училища, рассказывал, как их гоняли на приемных. Сергей составил себе расписание, в котором было четко указано, когда и чем должен заниматься. Только так можно наверстать упущенное, думал он, подогнать математику, с которой у него были вечные нелады. Он очень хотел строго следовать своему расписанию, где весь день был расписан по часам. Но все никак не получалось. Он по-прежнему, сам не замечая того, тратил время впустую. Вот и сегодня он должен был сразу же засесть за геометрию, а сам занялся самолетом…

Сергей вздохнул. Нет у него все-таки силы воли. Он открыл учебник, пытаясь сосредоточиться на геометрической фигуре с обозначенными углами, но невольно косился на шкаф, где виднелось крыло самолета. Он старался не думать о нем, но это было выше сил и с каждой минутой становилось похоже на пытку. И наконец он не выдержал, схватил из-за шкафа свой «СМ-1», водрузил на стол и торопливо принялся осматривать, стараясь отыскать неполадки.

Равномерно тикали ходики за фанерной перегородкой, делившей небольшую комнату на две половины — кухоньку с плитой, обеденным столом, двумя деревянными полками для посуды над ним и комнату побольше, служившую как бы залом, где у северного окна, выходившего на улицу поселка, стоял стол, за которым Сергей делал уроки. Слева от стола в углу — этажерка. От того, что угол был всегда сырым, ножки этажерки подгнили, пришлось подложить под нижнюю полку кирпичи.

За цветастой занавеской на южной стороне комнаты была у них как бы спальня. Мать вбила один гвоздь в фанерную перегородку, другой маленький гвоздик в угол шкафа, протянула шнур и, распоров два старых своих платья, сшила эту веселую занавеску. Их кровати стояли по обе стороны от южного окна, прорубленного по просьбе матери райкомхозовскими плотниками во время ремонта дома.

Кровать Сергея приходилась на всю ширину печки. Холоднее в дому не стало, зато топки стали тратить меньше. За зиму обходились машиной торфа и телегой дров. Торф они покупали у шоферов, возивших его из Борщевки, с торфопредприятия в город, дорога была рядом с домом — и шоферы не ломались. С дровами было больше мороки. Их выписывали через лесничество. И то не всем и не всегда. И матери приходилось идти на поклон к Шурику Широбокову, громадному, вислорукому мужику, жившему через дом от них, за почтой. Шурик работал конюхом в лесничестве. Сергей видел, с какой неохотой всякий раз ходила мать к Шурику. Ему и самому не нравилось это, особенно после тех, двусмысленных слов, сказанных завалившимся к ним однажды хмельным Шуриком: «Ох, не расплатиться тебе со мной, соседка! Ни в жисть не расплатиться». Шурик норовил облапать мать, но она то и дело отводила его длинные руки. Приметив Сергея, Шурик порывался все сунуть ему рублевую бумажку, чтобы он сбегал в чайную, купил себе конфет. Мать сказала, что конфеты им не нужны, да и Сергей и сам бы ни за что не побежал. Как бы ни было, а без дров они не остались. И, лежа вечером возле печной стены, он ощущал ее ровное тепло. Сергей упрашивал мать поменяться с ним местами, но она и слушать не хотела. Между их кроватями стояла самодельная скамейка, сколоченная Сергеем, на ней, в большом горшке, — цветок с мощным стеблем, широкими, в серую крапинку, листьями, выбрасывающий ближе к весне, к теплу ярко-красные колокольчики с топорщащимися усиками внутри. Точного названия этого цветка, вызывавшего постоянное удивление у редких гостей, не знали. Мать шутливо поясняла, что цветок этот зовется мужское сердце или свиное ухо. Тоже сравнили!

Сергей, увлекшись самолетом, забыл о времени и спохватился, когда в сенях послышались торопливые шаги матери, быстрой на ногу, бегавшей в магазин, «на добыч», как говорила она.

Сергей нехотя спрятал за шкаф самолет, вновь раскрыл задачник по геометрии. Но вместо того чтобы глядеть в него, уставился в окно, за которым в стягивающихся сумерках чутко прядала длинными свисающими ветвями высокая береза, посаженная им, первоклашкой.

Она выросла в большое дерево, поднявшись почти до телефонных проводов. Ребята-связисты из соседнего ЛТУ говорили, что березу придется срубить, но ни у матери, ни у Сергея не поднялась рука. Сошлись на том, что те же ребята-элтеушники, ловко лазавшие в своих стальных «кошках» по телефонным столбам, обрезали самую малость верхушки.

— Ну, как тут, мужичок? — окликнула мать из кухни. — А я вот халвы достала!

Мать со своей получки или пенсии за отца баловала его, покупая пряники — «жамки», как еще говорили у них, карамельки-«подушечки» или вот, как сегодня, халву.

— Ты чего же в потемках сидишь? — Мать включила свет. — Да и хватит уже. Уроки, поди, сделал?

Сергею не хотелось врать матери, и, встав из-за стола, он пробурчал в ответ что-то невнятное.

II

Раньше в их поселке была одна школа — деревянная, приземистая, словно амбар. Нынешней осенью к ней прибавилась новая — кирпичная, двухэтажная, с высокими потолками, с просторными гулкими коридорами, с большими окнами.

Новая школа встала на горе, на выгоне, куда прежде сгонялись козы со всего поселка, куда и Сергей гонял хворостиной двух строптивых коз — Лизку и Миньку, норовивших сунуть свои настырные морды в соседние огороды по проулку, схватить на бегу листья свеклы или еще какой зелени.

Прежний выгон стал теперь и школьной спортплощадкой с четырехсотметровой беговой дорожкой, гимнастической лестницей и бревном, ямой для прыжков, волейбольной и баскетбольной площадкой.

В новую школу, хотя она и стояла на отшибе, на окраине поселка, не примкнув ни к какому порядку, ходить было радостно. Здание школы было одним из немногих двухэтажных и, пожалуй, самым красивым в их поселке. Сергей с легким сердцем простился со старой школой. Не было в его душе ни капельки жалости и грусти, хотя проучился он в той школе семь полных лет. Да и чего было жалеть? Низкий душный класс с запахами подполья, где тетя Фрося, школьная уборщица, хранила картошку с капустой, узкая тесная парта, в которую забираешься словно в люк танка, колченогая вешалка за последней партой.

Новую школу, куда перешли они на зависть мелюзге, оставшейся в прежней школе, и сравнивать-то нельзя было со старой. Они были словно богатый и бедный родственники. В новой школе все было иное. Начиная с запахов — сладких, острых, которые всегда сопутствуют новоселью. Все блестело, выглядело красивым, нарядным: и просторные парты с тесно поддающимися крышками, и полы, и стены, и рамы, и широкая, из большого коричневого куска линолеума, школьная доска.

В новой школе встретили и новые слова: гардероб, вестибюль, буфет, химическая лаборатория, физический кабинет. И радостно щеголяли ими в разговорах. Весело обживали новую школу — без удержу, пока не одернет кто-либо из учителей, носились взад-вперед по длинным коридорам, обжигали руки о деревянные перила школьной лестницы, съезжая на животе со второго этажа.

Прекрасной была их новая школа. Решительно все нравилось в ней Сергею. И новые учителя, приехавшие в поселок с открытием школы, и новые ученики, которых в восьмом «А» было больше половины, в основном сельские ребята — из Лебедки, Богдановки, Талызина, Тулупова, Ледна, Себякина, Сотникова — больших и малых, близких и дальних деревень, где не было своих десятилеток.

Сергей не успел познакомиться как следует с этими ребятами. Учились они вместе всего две недели. К тому же после занятий сельские ребята спешили домой. Он жадно наблюдал за тем, как они, выскочив из школы, торопливо разбирали свои велосипеды, прислоненные к школьному забору, и, побросав на багажники сумки, пулей проносились мимо. Как жгуче блестели на солнце обода и спицы их легкокрылых, блестящих свежей заводской краской, пензенских, московских и харьковских великов. Как звонко высвистывали по асфальту их шины.

Сергей остро завидовал в эту минуту им, обладателям прекрасных летучих машин. Как много бы отдал он, чтобы иметь вот такой же велосипед. Из его прежних друзей ни у кого велосипеда не было. Это обстоятельство и толкнуло его на знакомство с новым учеником их восьмого «А», Валеркой Малаховым из Ледна — большегубым, конопатым парнем. С разрешения Малахова Сергей на большой перемене вскакивал в седло и в те минуты, пока ребята толкались в буфете за пончиками и кофе, стремительно пролетал по переулку и выскакивал на шоссе. Он даже успевал проскочить изрядно по трассе, до самой чайной, до поворота на вокзал и взмокший, возбужденный, с учащенно бьющимся сердцем возвращался в класс, как заправский гонщик, намеренно не снимая защепку с брючины, радостный, сияющий.

С первого же дня занятий в новой школе Сергей горячо взялся за учебу.

— Чего это с тобой, Малец, тебя прямо не узнать, — пытал его, дергая за локоть, Баранов, сидевший сзади него, на излюбленной последней парте. Сергей терпеливо молчал. И не только Баранову, но и другим ребятам трудно было поверить в ту перемену, что происходила в нем, ставшей теперь столь очевидной.

Сергей жестко стал относиться к себе. Никаких поблажек! Вставать ровно в семь. Двадцать минут быстрой зарядки. Холодный душ. Он приучил себя быстро, на солдатский манер застилать кровать. Брался за мытье полов без понуждения со стороны матери.

Он приучил себя к мысли, что мужчина должен уметь делать все. Учился строгать, пилить, сколачивать. Козлы, на которых они с матерью пилили дрова, скамейка у дома, две новых табуретки в комнате, скворечник во дворе на березе — его работа. Он теперь брался за любое дело. Но больше всего по-прежнему влекли самолеты. Как счастливый сон Сергей вспоминал славный мартовский день на аэроклубовском аэродроме, сверкающие под ярким солнцем плоскости самолета и он, стоящий у самолета в ожидании чуда. Летчик Косаревский звонко защелкивает замки его парашюта. Грохот двигателя наполняет кабину, все напрягается, подбирается в нем. Сейчас они оторвутся от земли и взмоют в небо.

Нынешней осенью к школе в одну из перемен подъехал темно-зеленый аэроклубовский автобус, который в свое время приезжал за Юркой Должиковым и его приятелями. Теперь Юрка уже на втором курсе Качинского училища. Прошлой зимой Юрка приезжал в отпуск, был на традиционном вечере-встрече с выпускниками. Пришел в форме: серой шинели, курсантских голубых погонах в желтой окантовке, с золотыми птичками в петлицах.

Сергей не сводил глаз с Юрки Должикова.

Сергей знал, скоро настанет день, когда зеленый аэроклубовский автобус придет за ним, Сергеем Мальцевым, его товарищами.

Он вздохнул, повел плечами под тесной форменной школьной тужуркой и тут же услышал свою фамилию.

— Я попрошу Сережу Мальцева повторить то, о чем я только что здесь говорила.

Анна Михайловна Маховых, преподаватель химии, отложила в сторону кусок мела и осторожно потерла одну пухлую ладошку о другую.

Сергей встал из-за парты и растерянно посмотрел по сторонам.

Он молчал, и от этого молчания кому-то уже становилось весело, кто-то рядом прыснул, ожидая от него очередной хохмы, Баранов, делая вид, что пытается помочь ему, нашептывал за спиной явную ерунду, плел о каких-то чугунках, которые, пройдя через огонь печи, превращаются в чистый феррум два. Сергей растерянно глядел на химичку, та с любопытством на него. И по мере того как затягивалось молчание, на невозмутимо-спокойном, несколько рыхловатом лице Анны Михайловны все яснее проступала усмешка.

— Очень жаль, что ты слушал невнимательно. — Она хотела что-то еще сказать, но тут в коридоре, извещая о долгожданной перемене, раздался резкий электрический звонок.

III

— Не забудьте, в среду после уроков — открытое комсомольское собрание, — напомнила новый комсорг Надежда Кныпович. Вместе со своим братом Анатолием — крупноголовым, крепким, носившем, на зависть многим из них, настоящие флотские брюки клеш и тельняшку, — она пришла в их школу из Подзавалова. Анатолий был года на три старше сестры, но ходили они в один класс. То ли Анатолий сидел в каком-либо классе дважды, то ли учился в морской школе, а потом бросил. Многие терялись в догадках. И узнать ни у кого нельзя. Из Подзавалова их ходило двое. Единственное, что они узнали, мать Кныпович — председатель Подзаваловского сельсовета.

Объявление о собрании кольнуло Сергея, Ему шел пятнадцатый. На пиджаках у сверстников на левой стороне груди алыми пятнышками светились комсомольские значки. Такой же значок лежал у него во внутреннем кармане пиджака. И Сергею чертовски хотелось носить этот натертый до блеска значок. Чувствовать себя равным среди других.. Но в прошлом году ему отказали. Сказали, что прежде нужно научиться как следует вести себя…

Как только прозвенел звонок с последнего урока, Надежда Кныпович вышла из-за своей парты и решительно прошла к учительскому столу, мельком взглянув на присевшую к столу классную руководительницу Анну Михайловну Маховых. Кныпович важно и торжественно обвела класс глазами. Лица у большинства ребят были настороженны. Ждали, что скажет комсорг.

Кныпович говорила быстро и толково, изредка, словно ища одобрения, поглядывая на Анну Михайловну, на что та легонько, согласно кивала головой.

Кныпович говорила, как им следует учиться и вести себя, на память цитировала изречения мудрых людей…

Сергей во все глаза глядел на Кныпович, восхищаясь ее умением держаться, ее удивительной памятью. Нет, он бы так никогда не смог. Он остро завидовал Кныпович, как и всем, кто умел хорошо говорить. Он догадывался, что такой талант дан не каждому. Этому просто так не научишься, думал он. С этим люди рождаются.

Кныпович сделала паузу, тем самым дав понять, что переходит к основному разделу выступления.

— Я должна сказать вам о главном, ради чего мы сегодня собрались! — сказала она, торжественно возвысив голос.

Анна Михайловна, на которую она бросила беглый взгляд, слегка, величаво наклонила голову.

— В будущем году наша школа будет отмечать свое семидесятилетие. Здание той школы не сохранилось. Но не это главное. Школа наша, как вы знаете, дала много хороших людей.

Кныпович назвала нескольких: директора совхоза, начальника станции, профессора, художника. К своему стыду, Сергей никого из них не знал.

— Так вот, принято решение, — сказала с ударением Кныпович, — отметить юбилей. Нам надо подумать, какой подарок школе приготовим мы.

— Чего там думать, — загудел Баранов, — что скажешь, то и сделаем. Выставку или еще что? Лично мне предложить нечего.

По классу прошел шумок.

Кныпович властно переломила бровь.

— Если тебе, Баранов, сказать нечего, то это еще ничего не значит. Не надо за всех говорить. Пусть каждый за себя скажет.

— Кто желает? — Кныпович прямо и строго смотрела перед собой. — Комсомольцы? К вам это в первую очередь относится.

Ребята многозначительно переглядывались.

— Так и будем молчать? — сказала Кныпович, повернув пылающее лицо к Анне Михайловне, словно бы ища у нее поддержки.

Та встала, одернув короткую, явно тесную для се крупного тела, кофточку.

— Стесняться тут нечего. У каждого есть любимое увлечение. Вот говорят, Сережа Мальцев строит летающие модели. Он и смог бы сделать нам такую модель и подарить родной школе.

«Ну зачем она об этом?» — подумал Сергей, чувствуя, как у него краснеют уши.

— Слышь, Малец, — окликнул его Баранов, — на какой тяге твои аэропланы летают?

Кто-то рядом хохотнул.

— А вот Коля Баранов — наш самый большой остряк, — продолжала дальше Маховых, — прекрасно лобзиком выпиливает.

— Да уж ладно, — проворчал Баранов.

«То-то же, искусный пильщик, помалкивал бы», — ехидно подумал Сергей, оборачиваясь к Баранову.

Так понемногу и разобрались со всеми.

Кныпович сияла, объяв мысленным взором всю ту сказочную гору подарков, которую поднесет класс к юбилею школы.

Собрание кончилось. Захлопали крышки парт. Ребята кинулись к выходу. «Самое время подойти», — решил Сергей.

Кныпович сосредоточенно укладывала портфель. Рядом стоял ее брат Анатолий. Портфель был у них общим, и носил его Анатолий.

— Ты что-то хотел спросить? — Кныпович продолжала втискивать книги в пухлый портфель.

Сергей замялся.

— Я в прошлом году подавал заявление в комсомол. Не приняли. Хочу снова попробовать.

— А почему не приняли? — насторожилась Кныпович. — Плохо себя вел, учился?

— Все было!

— Так ты старайся учиться, вести себя как следует, — подбодрила его Кныпович. — А там будет видно. Вступление в комсомол не должно быть самоцелью. В комсомол идут по убеждению. Понимаешь?

— Понимаю, — буркнул Сергей, потужив, что затеял так некстати этот разговор. Теперь бог весть что подумает.

Придя домой, Сергей по привычке заглянул за шкаф, где уже вторую неделю пылился его самолет. Он собирался как-нибудь на досуге заняться им, но теперь потерял к нему всякий интерес. Сергей не хотел, чтобы кто-нибудь в классе знал о его занятии. Не для выставок же собирал он самолет, не для того, чтобы похваляться им. Да и нужен им его самолет? Поглазеют и забудут.

Сергей вздохнул, разобрал самолет и запрятал его в картонную коробку под кровать. Подальше от глаз.

В коридоре раздались легкие шаги матери.

— Ну как ты тут? Не умер с голоду? — спросила она с порога.

Мать была чем-то взволнована. Сергей редко видел ее такой.

— А я в военкомате, сынок, была. Военком вызывал. — Она присела на табуретку. — Тебе пенсию за отца прибавили. Из Москвы бумаги пришли.

У Сергея запершило в горле. К чему эта пенсия! Лучше бы отец был живой. Но таких ребят, у кого остались в живых отцы-фронтовики, в классе было немного.

IV

Каждую осень, начиная с пятого класса, их посылали в колхоз убирать картошку. И поэтому Сергей не удивился, когда Анна Михайловна сказала, что завтра они на целую неделю уезжают в Ледно помогать колхозу. Все радостно зашумели, закричали, обрадовавшись неожиданной вольнице, перемене места.

В восемь утра собрались у школы кто в чем, одевшись похуже, с ведрами в руках. Тут же подкатили два грузовика — за теми ребятами, которым надо ехать в дальние колхозы «Власть труда» и «За мир». Девятиклассники быстро, словно боясь того, что в последнюю минуту могут дать отбой, овладели грузовиками.

— Житуха ребятам, — сказал Баранов. — Целую неделю домой не приезжай.

— Завидуешь? — спросил Сергей.

— А ты, что ли, нет?

В отличие от счастливчиков из девятых классов, им — восьмым «А» и «Б» — достался колхоз «Новая жизнь» — в пяти километрах от поселка, куда их и повели толпой во главе с двумя классными руководителями, Анной Михайловной Маховых и Александром Александровичем Савченко — молодым очкастым преподавателем физики, прозванным ребятами Шуриком в квадрате. Сергей хорошо знал ледненский колхоз. Он почему-то даже был уверен, что их вновь определят в бригаду Уварцева — горластого, ряболицего, с деревянной ногой.

Так оно и случилось. Уварцев, сняв старую мятую кепку, переместив тяжесть со здоровой левой ноги на правую, деревянную, радостно, как старых знакомых, приветствовал их.

— Приехали работнички. Ну айдате.

И зашкандылял вперед, словно циркулем, промеряя своей деревянной ногой поле, очерченное вдалеке низкорослыми молодыми лесопосадками, что жались вдоль двухпутной железной дороги.

Борозды были распаханы, и на них свежо лежали крупные матовые клубни. Каждый стал у своей борозды, и началось веселое соревнование. Кто быстрее, кто раньше прогонит борозду. По прошлому опыту Сергей знал, что так в охотку бывало лишь в первый день. Потом однообразная работа всем наскучит, надоест. Ребята начнут понемногу терять к ней интерес, а затем и откровенно противиться — обращая работу в забаву, перебрасываясь за спиной учителей картошкой.

Сергей быстро прошел свой ряд. И принялся за второй. День был безветренный, теплый, хотя октябрь перевалил на вторую половину. Обычно в эту пору у них холодало, бывало, и снег ложился, а тут будто и не собиралась приходить зима, — «на лодыря осень», говорила мать. В уборку все дело стопорилось из-за погоды, а тут стояли редкие, сухие, теплые дни.

Сергей сбросил фуфайку, прислушиваясь к тому, как глухо падают в ведра на соседних бороздах тяжелые клубни. Крупной, хорошей уродилась колхозная картошка.

Работу Сергей делал машинально, бросая в ведро одну картофелину за другой, поглядывая по сторонам, отыскивая знакомых, прикидывая, как далеко ушел от них. Ребята разбрелись по всему полю. Свои перемешались с чужими. На соседней борозде подбирала картошку новенькая девчонка из восьмого «Б», приехавшая в поселок недавно и запомнившаяся Сергею непривычными для здешних мест именем и фамилией — Рита Опалейко. Была она дочерью высокого тучного лесничего, ходившего всегда в защитном кителе с широкой орденской колодкой, в галифе с кожаными нашлепками. Молва о каждом новом жителе разлеталась по поселку быстро. И Сергей знал, что лесничий — бывший командир кавалерийского полка. «Это ж какая должна была быть у него лошадь!» — весело думал Сергей, представляя огромного тучного лесничего в его полном кавалерийском обмундировании. И верхом.

Ребята также рассказывали, что в доме лесничего по стенам висит с десяток самых различных шашек.

Уважение к лесничему, к его многочисленным боевым наградам Сергей всецело перенес и на дочь, которая среди других девчонок выделялась застенчивостью. И это Сергею нравилось.

Ему хотелось заговорить, познакомиться с ней, но он не знал, с чего начать, о чем спросить. Все вопросы казались ему неуклюжими, дурацкими. Такие вопросы даже стыдно было задавать, не то чтобы отвечать на них.

«Нет, пожалуй, ни к чему это», — решил он, не сводя глаз с Риты, которая легко управлялась со своей бороздой. По ее быстрым, энергичным движениям было видно, что работа эта для нее привычна, знакома. Подхватив полное ведро, склоняясь немного набок, помахивая в такт шагам свободной рукой, Рита заспешила к бурту. Высыпав ведро, весело подпрыгивая, вся легкая, быстроногая, в синеньком тонком трико, в белой косынке, она побежала к своему ряду.

Сергей к ужасу и стыду заметил, что соседка уходит вперед. Наметившийся небольшой разрыв с каждой минутой увеличивался. Ему не хотелось уступать. «Догоню, догоню», — подхлестывал он себя, рывками перебрасывая вперед ведро, торопливо подхватывая клубни.

Свое ведро он теперь нагружал сполна и, чтобы выиграть время, расстояние до бурта преодолевал широкими прыжками. Соседка вроде бы и не смотрела в его сторону, но Сергей-то догадывался, что она тайком наблюдает за ним. И от этого работал еще яростнее, злее, упрямо сокращая разрыв. Когда наконец он поравнялся с Ритой и, обрадованный этим, украдкой счастливо смахнул пот со лба, она словно бы невзначай обернулась, и Сергей поймал в ее глазах веселое любопытство. Ее кроткий взгляд словно бы подтолкнул его. И он, уставший от этого быстрого темпа, заданного ею, решивший было немного передохнуть, вдруг ощутил в себе новые силы, почувствовал, что сможет без передышки гнать до самого конца свой ряд.

Борозды они закончили одновременно. «Интересно, что она думает обо мне?»

Парни и девчата у них, в школе, как правило, начинали встречаться между собой с восьмого класса. Так что, выходит, самое время. Чем он хуже других? Конечно, он не такой красавец, как Валерка Херувимов из восьмого «Г», о котором шепчутся девчата, утверждая, что он похож на Раджа Капура, но не всем же быть красавцами. А так он парень как парень.

Сергею стало казаться, что Рита догадывается о его намерении. Он решил, что за неделю, которую им предстоит провести на колхозном поле, найдет предлог, чтобы познакомиться с ней. А если кто-то опередит его? Эта мысль обожгла Сергея. Да тот же Валерка Херувимов. Недаром он хвастался победами над девчонками, утверждая, что назначить свидание любой — пара пустяков. Он даже предлагал на спор. Видя откровенные симпатии девчат к Херувиму, который вполне оправдывал свою фамилию, никто не решался спорить.

— Ой! — услышал Сергей испуганный крик и обернулся.

Лицо Риты было бледным.

Сергей в два прыжка оказался рядом с ней.

У самых ее ног, распушив веером хвост, лежала хорошо знакомая «крылатка». Сергей опустился на корточки перед миной, пристально вглядываясь в тронутые ржавчиной бока. Пустая, наверное? Откуда ей быть заряженной? Поле уже тыщу раз пахали, перепахали. Заряженная давно бы рванула…

Сергей осторожно поднял мину.

— Что ты делаешь? — вскрикнула Рита. — Оставь. Убьет!

Мина была тяжелой. Холодея нутром, Сергей растерянно посмотрел по сторонам. Как быть с этой дурацкой штукой? Сергей перевел взгляд на Риту. У той дрожали губы.

— Ничего, — сказал он как можно тверже, стараясь подавить неожиданно подступивший предательский страх. — Отойди! Подальше отойди. Слышишь?

Но Рита не двинулась. До нее, видимо, не доходили суровые приказы. Не давая себе отчета, Сергей тяжело качнул мину.

— Ложись, — крикнул он и швырнул мину на пустую борозду.

Он ждал страшного взрыва, но его не последовало. Сергей осторожно поднял голову. Перед лицом тихо качалась сухая былка паслена. Рядом зашевелилась Рита.

Он встал, протянул ей руку, но в ответ услышал всхлипывание.

— Ты чего? — спросил он, отряхивая с коленей землю.

— Ничего, — глотая слезы, ответила она.

К ним уже бежали ребята. И между ними беспокойно колыхалось грузное тело Анны Михайловны.

— Что случилось? — задыхаясь, спросила она.

— Да вот, мина, — Сказал Сергей.

— Мина?

— Ну да, немецкая.

— Где? — Анна Михайловна почему-то перешла на шепот.

Сергей указал.

— Ха, подумаешь, мина, — хмыкнул Баранов, наклоняясь над «крылаткой». — У нее давно уже взрывателя нет.

— Баранов, не смей, — строго прикрикнула Анна Михайловна. — Всем немедленно отойти. Все за мной!

И повела их с поля.

Впереди показалась бригадирская двуколка.

— Что за шум?

Уварцев остановил лошадь.

Маховых объяснила.

— Ты смотри! — изумился бригадир и, бросив вожжи, придерживая деревянную ногу, живо сполз с двуколки.

— А ну показывай!

Сергей повел. Присвистывая, утопая деревяшкой в мягкой земле, бригадир пошел следом.

Постоял над миной, посопел, внимательно окинул Сергея.

— Ишь какая дура сытая! После такой кусочков не соберешь. Считай, парень, в рубашке родился. Надо срочно в военкомат звонить, чтобы саперов прислали.

Бригадир Уварцев резво прыгнул в двуколку и погнал лошадь к правлению.

Часа через два приехали саперы — трое молодых солдат с миноискателями, и с ними лейтенант. Отметив ветками найденную мину, разбрелись по всему картофельному полю. Ходили до самого вечера, но больше ничего не нашли.

— И откуда она, зараза, выискалась, — недоумевал Уварцев, — который год тут пашем.

Саперы забрали мину и вечером за деревней взорвали. Туго качнулся воздух. И только в эту минуту, глядя на высоко взметнувшееся черное облако, Сергей в полной мере осознал, что могло случиться с ним.

Тогда, держа на руках мину, он, конечно, думал, что с ним может случится всякое, может оказаться раненым, контуженым. Но то, что его убьет?! Что его может в одну секунду не стать — об этом он, пожалуй, не думал…

Сергей поднял глаза к небу. Черная туча на горизонте расходилась медленно, словно бы нехотя.

V

Урок военного дела проходил вместе с восьмым «Б». Василий Иванович Портнов, военрук, выстроил их в две шеренги на школьном пустынном дворе. Сегодня должны отрабатывать строевой шаг. Кадровый военный, майор запаса Портнов свои уроки считал главными в школьной программе. И потому гонял мальчишек безбожно, всякий раз вспоминая данное на первом уроке обещание — «выбить» из них дурь.

— Левой, левой, — прикрикивал сиплым, простуженным голосом военрук. — Баранов, ты что, три дня не ел? А ну, выше ногу! Ррраз, два! Четче, шаг! Левое плечо ко мне! Алымов, не сутулься, хомут надену.

Ребята засмеялись, стали подначивать попавших на заметку военруку.

— Оставить разговорчики! — приказал Портнов. — И — рраз!..

Портнов прибыл в их поселок позапрошлой осенью, вскоре после Закона о сокращении Вооруженных Сил, В ту осень в их поселке объявилось много военных. Держались они с достоинством, помня о своих офицерских погонах. Привыкшие командовать, они и на гражданке присмотрели себе неплохие места. Разве плохо, к примеру, быть заведующим райкомхозом, начальником автоколонны или директором птицефабрики? Почета и уважения ничуть не меньше, чем любому командиру.

Портнову, конечно, в этом смысле повезло меньше, чем другим, но кто знает, может, он и не хотел изменять военному делу. Военрук ходил к ним на уроки, да и всюду по поселку в той форме, что пришел из армии, сняв лишь майорские погоны да споров малиновые пехотные петлицы. Держал себя Портнов с учениками строго, словно с солдатами. Команды отдавал зычно, требуя незамедлительного, беспрекословного исполнения. Нерасторопных терпеть не мог.

Вот и сейчас насмешливо покрикивал:

— Баранов, подтяни живот, или ты на шестом месяце? А тебе, Тальянов, я следующий раз привяжу солому, чтобы не путал левое с правым.

Что и говорить, Портнова побаивались.

Погоняв их вдоволь по школьному двору и оставшись, видимо, довольным, Портнов объявил пятиминутный перекур и вытащил из кармана шинели непочатую пачку «Беломора». Баранов вроде бы по нужде рванул к уборной, чтобы там, втихаря, выкурить свою запретную папироску. А ребята обступили Портнова в надежде услышать какую-нибудь интересную историю из военной жизни, на которые военрук был охоч. За эти истории они могли простить ему любую строгость. Портнов медлил, наслаждаясь папиросой.

— Слышишь? — дернул кто-то за руку Сергея.

Он обернулся. Это был Полосин из параллельного класса.

— Отойдем, разговор есть.

Они отошли подальше от ребят к гимнастическому бревну.

— Я слышал, ты собираешь самолеты.

— Собираю.

— Поклянись, что никому не скажешь, о чем я тебе скажу.

«Уж не дурачит ли? — подумал Сергей. — Кажется, нет».

Полосин говорил на полном серьезе.

— Клянешься?

— Ну, клянусь!

— Без всяких ну. Так клянешься или нет?

— Клянусь!

— Смотри! — многозначительно предупредил Полосин и огляделся по сторонам.

— Я изобрел пороховой двигатель. Теперь бы хорошо его опробовать. Я думаю, для этого дела подошел бы твой самолет. Конечно, не простой, особой конструкции. Двигатель-то пороховой. Взялся бы за такой самолет?

— Не знаю, — признался Сергей. — Это ведь дело такое. Попробовать, конечно, можно.

— Вот и попробуй. Только учти, самолет должен быть современной конструкции. Старые формы тут не пойдут. Понял?

Сергей понимающе кивнул.

— Наподобие реактивного?

— Что-то вроде этого. Но не совсем. Скорость у нашего будет обалденной. Реактивному такая и не снилась!

— Ну да?! — усомнился Сергей.

— Точно тебе говорю, — усмехнулся Полосин, явно довольный произведенным впечатлением.

— Первое, второе отделение, стройся! — прокричал зычно Василий Иванович.

Они поспешили занять свое место в строю.

— Нам бы с тобой хорошо в одном классе учиться, — толкнул в плечо Полосин.

— Рравняйсь. Смирно! — скомандовал Портнов, не дав Сергею ответить.

«Ясное дело, хорошо», — подумал Сергей, вспомнив, что в том же классе, где и Полосин, учится Рита Опалейко.

— После школы ко мне зайдем. Покажу эту штуку, — шепнул Полосин.

— Разговорчики! — напомнил Василий Иванович.

Полосин жил в двухэтажном деревянном доме. Этих стандартных домов, которые составляли красу и гордость их главной улицы, в поселке было три. Дома были восьмиквартирные, с двумя подъездами. Жили в них руководители разных районных организаций. Юркин отец был заведующим райзо (районным земельным отделом), И по праву начальника занимал трехкомнатную квартиру на втором этаже. Во дворе дома стоял длинный со множеством дверей сарай, где жильцы держали топку и разные, оказавшиеся лишними для дома вещи.

Полосин открыл крайнюю, обитую изнутри старой мешковиной дверь и, впустив Сергея, поспешно накинул крючок..

Из маленького пыльного окошка над дверью сочился слабый серенький свет, и Сергей, обвыкнувшиеь с темнотой, осмотрелся по сторонам. Много всякого хлама хранилось тут. Кастрюли, ведра, примус, спинки и сетка старой ржавой кровати. На колченогом, рябом, источенном древесным жучком столе лежала груда выпотрошенных репродукторов, валялись провода, лампы, индикаторы, наушники, телеграфный ключ. Сергей подступился к столу, прислушиваясь к шорохам за поленницей березовых дров, где возился Юрка Полосин. Наконец он выбрался оттуда, держа в руке что-то завернутое в грязную тряпицу. Пояснил, кивнув на стол:

— Приемник-передатчик вот хочу собрать!

— Для чего?

— Для дела, разумеется. Например, нужно с тобой поговорить. Включил передатчик, сообщил, что нужно.

— Здорово! — согласился Сергей. — Но у меня приемника нет.

— Это другое дело, — возразил Полосин, осторожно разматывая тряпицу. — Сейчас ты увидишь двигатель.

Полосин разворачивал тряпицу как бы нарочно медленно, все больше растравляя душу Сергея.

— Держи! — наконец сказал он и протянул длинную алюминиевую трубку с небольшим треугольным надрезом посредине. Один конец трубки был сплющен.

— Ты не смотри, что двигатель прост по конструкции. Он себя еще покажет!

— Уже испытывал? — спросил настороженно Сергей.

Полосин ушел от ответа.

— Ты еще увидишь, какой это двигатель!

— Ладно, — согласился Сергей, боясь обидеть своего нового друга. — Двигатель мне как, взять с собой?

— Само собой. Ты по нему будешь подгонять планер.

— Ясно, — отозвался Сергей, продолжая рассматривать алюминиевую трубку, стараясь угадать, где раздобыл ее Полосин.

— Как сделаешь, тут же сообщи, — предупредил Полосин. — А я закончу последние опыты с топливом. Думаешь, если двигатель пороховой, значит, один порох ему и нужен? Как бы не так! Порох — лишь один из компонентов, — совсем уж по-научному завернул Полосин. — Помимо пороха есть и кое-что еще. Но это пока тайна. Это топливо, может, еще возьмут на вооружение. Да ты не смейся. Я тебе серьезно говорю. Сухое топливо легче жидкого, меньше места занимает и вообще…

— Это еще как сказать, — возразил Сергей.

— Точно тебе говорю. Сам убедишься. Но пока никому ни слова.

Полосин замотал алюминиевую трубку в тряпицу.

— Подальше спрячь. Головой отвечаешь.

Сергей примерил трубку к сумке — великовата. Распахнул узкое пальто, купленное матерью еще позапрошлой осенью, и спрятал трубку на груди.

— Дело! — одобрил Полосин. — Только смотри не потеряй. Другой такой не достать. Настоящий авиационный алюминий. Чапаевские ребята на Федоровчихе нашли. Я у них на наушники выменял.

«Не с сурневского ли это самолета?» — подумал Сергей.

Ему снова вспомнилась та заснеженная поляна в лесу, во все стороны забрызганная черной землей. Вспомнился тот день, когда разбился реактивный истребитель.

— Это не с того ли самолета?

— С него, — подтвердил Юрка.

«Интересно, где сейчас Сурневы?» — подумал Сергей, вспомнив Сашу Сурнева, сына летчика, дружбой с которым гордился. Правда, была она недолгой. Виделись редко. Он не всегда мог выбраться в город, а Саша приехать к нему. Прошлым летом Сурневы уехали к родным его матери, на Азовское море. Обещали писать друг другу. И вначале писали часто. Хоть и трудно давались Сергею письма, но он старался вовремя отвечать на каждую Сашину весточку. Но чем дальше, тем реже были они. А потом и вовсе перестали приходить.

Сергей попытался возобновить переписку, послал приятелю к Майским праздникам открытку, но ответа не получил. Он не мог понять причину его молчания. Не хочет писать? Или, быть может, их уже давно нет там? Переехали в какое другое место? Было грустно-думать так. И обидно. Как хорошо дружили они! Сергею часто вспоминалась его поездка на аэроклубовский аэродром, полет с Косаревским на «ЯКе» в зону, их тайные побеги за город на рыбалку.

Сергей не оправдывал переезда Сурневых на Азовское море. Он считал, что Сашина мать поступила нехорошо. Он, правда, не совсем отчетливо понимал, в чем ее вина, но был уверен, что жена героя-летчика не должна уезжать из того города, где похоронен ее муж… Кто-то должен из родных приходить на его могилу.

— Чего задумался? — спросил Полосин.

— Просто так, — соврал Сергей.

— А я уж думал, ты засомневался. Мы такую штуку с тобой соорудим — будь спок!

VI

Близился Октябрьский праздник. По поселку развешивались флаги, транспаранты. Яркий кумач придал серому, унылому в осеннюю пору поселку нарядный веселый вид. Стало светлее вечерами. Над элеватором всю ночь напролет горела иллюминация.

Сергей любил праздники. В доме в эти дни всегда была вкусная еда. К тому же мать делала ему какие-нибудь обновки. К нынешнему празднику купила хорошие ботинки. Она, правда, держала в тайне подарок, но Сергей видел под кроватью коробку с башмаками.

Он представлял, как наденет новые ботинки и пойдет на демонстрацию. Ему нравилось, когда люди, надев самое лучшее, став красивее и моложе, спешили из домов к месту сбора — районному Дому культуры, где, весело переговариваясь, пересмеиваясь, строились в колонны. Потом колонны выходили на шоссе, закрытое на полдня для машин, и шли, шли с гармошками, песнями, размахивая красными флажками, разноцветными воздушными шарами, на привокзальную площадь, где проходил торжественный митинг…

В школе, по случаю праздника, готовился большой концерт. Калерия Ивановна, длинная, худая, в черном, подчеркивающем ее худобу платье, математичка, заменившая Шумилину, которая ушла инспектором в районо, обходила классы, напоминая об очередной репетиции. Калерия Ивановна руководила школьным хором. Сергей не отличался особым голосом и слухом, но в школьном хоре не хватало мальчишек, и его записали. Поначалу он противился, представив, как это глупо выйти на сцену, на всеобщее обозрение, как будут глазеть на него, потешаться над ним ребята. Но, узнав, что в том же хоре Полосин и Рита, Сергей смирился.

Репетиции проходили на втором этаже, в актовом зале. Хор выстраивался в два ряда: в первом — девчонки, во втором мальчишки, забравшись на стулья.

— Внимание; внимание, — призывала Калерия Ивановна, прихлопывая в сухие, узкие ладоши.

Протянув одну руку к ним, другую отведя в сторону, где с важным видом сидел лысый, губастый школьный баянист Зарьян Степанович, Калерия Ивановна замирала, требуя от участников хора собранности и послушания. Следовало традиционное: «И — начали»: Калерия Ивановна беспрестанно взмахивала перед лицами девочек длинной сухой рукой, временами поднимая ее выше их голов, обращая лицо ко второму, мужскому ряду, и тогда вступали мальчики, вызывая на ее лице откровенную боль и страдание.

Она обрывала их резкой отмашкой руки, как бы стирая неверные голоса. Приподнявшись на носки, возмущенно выговаривала:

— Мальчики, вы совершенно не чувствуете такта. Нельзя же так! Послушайте еще раз внимательно…

И она показывала, как это нужно делать.

— Ясно?

— Ясно, — хором соглашались они.

— Повторим это место, — предлагала Калерия Ивановна, обращая взгляд на девчонок — свою надежду и опору.

Те старательно, добросовестно начинали выводить мелодию, но когда она переходила к ним наверх, получалось, что мальчишки, словно бы нарочно, губили ее.

Зарьян Степанович недовольно сдвигал мехи баяна и недобро смотрел наверх, на хористов. Девчонки откровенно шипели на них.

Сергею уже и не верилось, что они когда-нибудь осилят эту злосчастную мелодию. Но наконец уставшая Калерия Ивановна вяло взмахнула рукой:

— На сегодня довольно.

Репетиция закончилась поздно, около десяти. Поселок был пустынным. Их возбужденные голоса громко раздавались на вечерней улице. Отрезок пути от школы до шоссе шли все вместе, а на шоссе распались на группы. Фигурки товарищей скрывались, пропадали в темных переулках и улочках.

Сергей и Полосин жили в центре и потому домой не спешили, провожая ребят то в один, то в другой конец поселка. Шли, весело болтая обо всем, вспоминая события минувшего дня, репетицию, учителей. И что бы они ни вспоминали, все казалось забавным, вызывало смех. Баранов удачно копировал Калерию Ивановну — движениями и голосом: приподнимался на носки, вытягивал шею, щурил глаза. А стоило сделать губы трубочкой — вылитая она.

Сергей смеялся от души, поглядывая украдкой на Риту. Она шла рядом под руку с подругой Ирой Кичайкиной, которая жила за переездом на одной улице с Ритой. Сергей в последнее время встречал их вместе.

Приближались к переезду. Обычно Рита с Ирой прощались с ними здесь, быстро перебегали лежащие внизу, матовые в свете луны рельсы, затем забирались по тропке на ту сторону, где меж голых деревьев темнели дома глухой Зеленой улицы, имевшей худую славу. Здесь могли и поколотить. Говорили, парни с Зеленой ревниво оберегают девчонок своей улицы, не разрешая им дружить и встречаться с другими ребятами. Бывали случаи, когда девчата ослушивались. И тогда доставалось не только провожатому, но и тем, кого провожали…

За переездом словно бы начиналась запретная зона.

Что за ерунда? — возмущался про себя Сергей, надо сломать этот идиотский порядок, заведенный ребятами с Зеленой. Ему нравится Рита, и он будет провожать ее каждый вечер до самого дома, не стыдясь и не боясь никого.

Правда, согласится ли Рита?

Он завидовал смелости Валерки Херувимова и других ребят, которые могли запросто подойти к любой девчонке и говорить с ней о чем угодно.

Сергей же в присутствии Риты деревенел, казался себе неуклюжим.

У самого переезда навстречу, горячо, загнанно дыша, выкатился паровоз. Он шел тяжело, шумно, с хрустом проминая рельсы, слепя ярким светом передних огней, далеко и мощно бросая впереди себя прямой и дымный луч высокого прожектора. Лицо начала сечь невидимая пыль. Состав был длинным. Но вот мелькнул и поплыл в сторону красный фонарь последнего вагона. Рельсы возбужденно гудели.

— Ну мы пошли! — сказала Ира, потянув за рукав Риту.

Сергей нетерпеливо толкнул Полосина в бок.

Рита с Ирой, чему-то смеясь, перебежали рельсы и стали забираться по тропинке наверх. Слышно было, как сыплется гравий из-под их легких ног.

— Идем! — поторопил Сергей приятеля, чувствуя, что решительность и смелость покидают его.

— Неудобно перед ребятами, — сказал Полосин, — шли вместе, а тут откололись. Лучше как-нибудь в другой раз.

— Думаешь, мне удобно? — отозвался Сергей.

— Мальцев, Полосин! Чего вы там? — окликнули их ребята.

Полосин вопросительно поглядел на Сергея.

— За нас не беспокойтесь, не заблудимся, — отозвался за обоих Сергей.

— Смотрите, вам видней, — ехидно крикнул Баранов.

— Бежим, а то уйдут, — сказал Сергей.

Они мигом перескочили рельсы и влетели по сыпучей тропинке наверх. Зеленая улица начиналась тут же за поворотом дороги, от маленького кривобокого домика, где размещалась товарная контора.

Заслышав их, за забором конторы заметалась большая сторожевая собака.

— Цыц, — прикрикнул сторож, довольный своим псом. Впереди слышался веселый смех девчонок. Уж не над ними ли смеются? Сергей насторожился, прибавил шагу. Рита уже подходила к своему дому.

— До завтра, — услышал он знакомый голос, и сердце его оборвалось.

— Обождите, девчонки, — окликнул их Сергей.

— Ой, — притворно вскрикнула Ира, будто только сейчас заметив их.

Выбравшаяся из облаков луна встала прямо над ними, залив все вокруг призрачным изжелта-голубоватым светом. Они молча стояли друг против друга. «Нужно что-то сказать, — напряженно думал Сергей. — Но что, что?»

— Нам пора! — сказала Рита. В ее голосе послышалась усмешка.

— Обождите, — повторил Сергей, оглядываясь на Полосина, словно бы ища у того поддержки. Всем своим гордым независимым видом Полосин показывал, что он тут ни при чем, что Сергею придется расхлебываться одному.

«А, была не была!» — решил Сергей.

— Мы вот что хотели вам сказать…

Рита с Ирой, да и сам Полосин насторожились, ожидая, что же скажет он дальше.

Сергей ощутил неприятную сухость в горле.

— Мы решили каждый день провожать вас домой!

Ира хихикнула. Рита удивленно подняла вверх маленькие прямые плечи.

— Зачем? Мы и сами дорогу найдем, — возразила она.

— То же мне про-во-жа-тые, — пропела по слогам Ира и весело расхохоталась.

Полосин, не ожидавший такого поворота дела, насупился.

— Вы же знаете, какие на нашей улице порядки? — напомнила Рита.

— Ну и что? — вызывающе ответил Сергей.

— Подумаешь, нашли чем пугать! — вступился Полосин.

— Подождите, вот как разок вас встретят, — сказала Ира.

— Пускай встречают. Им же худо придется, — отозвался со злостью Сергей.

Однако скорее всего это была злость не на ребят с Зеленой улицы, а на самого себя. За то, что их первое свидание вышло не таким, как хотелось ему. Они что-то мямлят, о чем-то просят девчонок, а те лишь знай потешаются над ними.

— Ну ладно! — вздохнула Рита. — Пойдемте по домам. Поздно уже.

Ему показалось, что и Рита тоже сожалеет о расставании.

В дому за забором протяжно заскрипела дверь. Рита встрепенулась. Кто-то тяжело, грузно стал спускаться по ступеням крыльца. «Должно быть, ее отец», — подумал Сергей. Сойдя с крыльца, человек постоял, прислушиваясь к тишине, прокашлялся и, шаркая свободной обувью, побрел в глубь сада.

— Мне пора, — торопливо шепнула Рита и скрылась за оградой. Было слышно, как она легко и быстро взбежала на высокое крыльцо.

Убежала к своему дому, который стоял тут же, в проулке, и Ира.

— Пошли, — сказал Полосин.

Сергей покорно поплелся следом, временами оглядываясь на дом Риты, сам не зная чему блаженно улыбаясь.

Вокруг все было так лунно, таинственно и прекрасно, что сами собой рождались стихи: «Вот и месяц блестит, и блестит все под ним. И дома, и трава, и дороги. Со свиданья иду. В сердце радость несу и от счастья не чувствую ноги…»

— Что ты как неживой, плетешься, — окликнул Полосин, сбив его с рифмы.

— А что, я ничего, — отозвался виновато Сергей.

— Быстрей, говорю, пойдем! — сердито прикрикнул Полосин.

VII

Испытание нового самолета было решено проводить в Сусломском лесу. Сергей хорошо знал его. Осенью он не раз ходил сюда к барсучьим норам. Зимой ставил тут силки на зайцев. Но он был незадачливым охотником — барсуки не показывались из своих нор, а зайцы упорно обегали силки.

В начале Сусломского леса, за первым же логом, была большая поляна.

— А ничего местечко! — похвалил Сергей, оглядывая поляну, присматриваясь к легким птичьим следам под молодыми березками.

Он торопливо расстегнул фуфайку, извлек толстый сверток.

— Погоди, — остановил Полосин. — Нужно, еще место для запуска приготовить.

Он принялся усердно утаптывать снег. Сергей бросился помогать.

— С поляной я сам управлюсь, — сказал Полосин. — Ты лучше укрытием займись. Сделай что-нибудь наподобие бруствера. Сам понимаешь — все может быть. Топливо у нас новое, неизвестно как себя поведет. Поэтому запуск лучше всего проводить из укрытия. Я вот и шнур для этого приготовил.

Полосин заголил рубаху, и Сергей увидел, что его друг от пояса до груди обмотан тонкой бельевой веревкой.

Пока Полосин утрамбовывал, снег, готовя площадку для запуска, Сергей на скорую руку соорудил бруствер, натыкав полукольцом березовые ветви, обложив их снежными глыбами. Убедившись, что все готово к запуску, Полосин размотал длинный, крепко утянувший тело шнур.

— Давай сюда! — приказал он командирским тоном.

Сергей осторожно, будто имел дело с чем-то хрупким, что ненароком могло разбиться, высвободил из многочисленных оберток металлическое тело самолета. Оно жгуче и ярко вспыхнуло на солнце.

Сергей небольшими щепотками стал сыпать содержимое мешочка, прислушиваясь к тому, как смесь шуршит о стенки алюминиевой трубки, незримо заполняя ее.

— Довольно, — остановил Полосин, отбрасывая в сторону бумажную воронку. На снег просыпались мелкие серые зернышки. Но смеси в мешочке было достаточно. Ее хватило бы еще не на один такой вот самолет.

— Теперь все это нужно хорошенько уплотнить, — сказал со знанием дела Полосин. Тут же извлек из кармана гвоздь и принялся шпынять в отверстие трубки. — Вот теперь порядок! Осталось только приладить шнур.

Он сделал и это, и когда медленно отходил к брустверу, в укрытие, лицо его стало сосредоточенным и напряженным, как у минера. Будто не самолет собираются запустить они, а намерены взорвать мину замедленного действия.

— Ложись, — приказал Полосин, встряхнув коробком спичек, промерив глазами длину шнура — Враз сгорит, я его специальным раствором пропитал.

Сергей нехотя лег на снег.

Полосин чиркнул спичкой. На слепящем от солнца снегу пламя было незаметно. И только по тому, как зачернел, слегка обуглился краешек шнура, Сергей догадался, что тот горит.

Сергей и Полосин жадно, во все глаза глядели на прогонистое, настывшее на морозе, матово поблескивающее тело самолета, боясь пропустить самый важный момент, когда огонь пройдет последний сантиметр, когда скрытая в таинственном двигателе сила найдет свой выход…

Но, кажется, кто-то неведомый испытывал их терпение. Добравшись до самой трубки, до самого отверстия, огонь неожиданно погас.

Они недоуменно посмотрели друг на друга.

— Ты понял, что вытворяет? — со странным злорадством сказал Полосин. — Ну ничего, никуда от нас не денется.

Другого выхода, как поджигать у самой трубки, не было.

— Пойду! — сказал Полосин, решительно тряхнув коробком.

— А с чего вдруг ты? — возразил Сергей, бросаясь следом за ним. — Мы ведь на равных. Или не так?

— Чудак человек, я ведь хочу как лучше, — пояснил Полосин. — Ну скажи, зачем тебе рисковать. При запуске всякое может…

— Нет уж, дудки, на равных, так, значит, на равных, — не уступал Сергей.

— Ладно, — нехотя согласился Полосин. — Кинем на спичках.

Он выбросил прямо перед собой тесно сжатые, покрасневшие от холода кулаки:

— Чья спичка, тот и поджигает!

Сергей перевел взгляд с одного кулака на другой. Они легонько подрагивали, словно чашечки весов..

— Ну! — напомнил требовательно Полосин.

Сергей ударил по правой руке.

— Твоя! — убитым голосом сказал Полосин, разжимая побелевшие пальцы.

Сергей в последний раз любовно взглянул на самолет, словно бы прощаясь с ним. Не было никакой уверенности в том, что после приземления удастся найти его в этом лесу.

— Заснул, что ли?

Сергей поднес спички к запалу.

— Беги! — напомнил Полосин.

Сергей легко отпрыгнул в сторону и, забыв об опасности, обернулся к самолету, стараясь схватить, запомнить этот прекрасный миг взлета. Ибо самое прекрасное в полете — именно момент взлета, та секунда, когда самолет стремительно отрывается от земли.

«Сейчас это случится», — подумал Сергей, торопливо прокладывая глазами траекторию полета.

Но тут под лафетом что-то крякнуло, ухнуло, и вслед за яркой вспышкой огня и взметнувшимся бурым облачком, закрывшим самолет, послышался резкий металлический свист.

Взорвался? — с ужасом подумал Сергей.

В ту же секунду остро и коротко ожгло запястье левой руки. Он не успел еще сообразить, что же это такое, как ладонь тотчас стала липкой от крови и на снег спешно посыпались алые горошинки.

— Говорил же тебе! — набросился на него Полосин.

Сергей виновато улыбался.

— А ну, покажи!

— Да пустяки.

Сергей попытался увернуться, пряча руку в просторном рукаве фуфайки, но Полосин крепко схватил его за локоть.

— Ничего себе пустяки!

Полосин оглядел залитое кровью запястье, схватил пригоршню снега, приложил к ране. Кровь не останавливалась.

— Да брось ты, — сказал Сергей, пытаясь высвободить руку.

— Не дергайся. Стой спокойно, — приказал Полосин. — Видишь: рана рваная и глубокая. Тут не до шуток.

Он высвободил из-под лыжной куртки подол белой рубашки. Попытался разорвать руками. Рубашка не поддавалась. Тогда Полосин вцепился в подол зубами и с треском пустил его по всей длине.

— Хорошо еще, что вену не задело, — сказал Полосин. — А то было бы дело.

VIII

Все свободное время Юрка Полосин проводил в сарае. Когда Сергей зашел к нему, он что-то строгал большим охотничьим ножом.

— Слушай, что я тебе скажу, — с ходу заговорил Полосин. — Херувим за твоей Риткой откровенно приударил.

Сергей в первую минуту не нашелся что ответить. Так неожиданно было это. Но затем, стараясь быть спокойным, даже равнодушным, сказал:

— Ну и что?

— Да ничего, — словно не видя его замешательства, отозвался Полосин.

— А может, он ей нравится, — сказал Сергей, чувствуя, как внутри у него все холодеет. — Ты ведь этого не знаешь.

— Знаю не знаю, но она-то должна видеть, какой он, Херувим?

— А она и видит — красивый парень. Шутник. Перед девчонками не робеет. — Сергей криво улыбнулся. — Ну и что, прикажешь мне драться с ним? Ее право выбирать.

— Молодец! — похвалил Юрка, странно усмехнувшись.

— Ну а ты, что ты предлагаешь? — воскликнул с досадой Сергей.

— Сам решай, — ответил спокойно Полосин, решительно вгоняя в ножны охотничий нож.

Сергей понимал, что нужно встретиться с Ритой и спросить ее, хочет, ли она дружить с ним. Виделись они последний раз во время зимних каникул. Сергей с Юркой бегали на лыжах в Лосево, где особенно хороши горки и куда в дни каникул собирались ребята со всего поселка. Рита с Ирой в тот день тоже оказались там. Катались долго, дотемна. Девчата, как показалось ему, дольше других задержались на горках, дожидаясь их, чтобы возвращаться в поселок вместе, — быть может, надеялись на какой-нибудь разговор, а они, как бирюки, молча топали до самого поселка.

Сергей-то думал, о чем говорить, когда и без слов ясно, что девчонки нравятся им. Ради Риты он не побоялся прыгнуть с самого каверзного трамплина. Она даже внимания не обратила на этот прыжок.

— Но завтра же хор! — друг спохватился Сергей. — Давай проводим девчат домой и обо всем поговорим?

— Провожай, кто тебе мешает, — буркнул Юрка, копаясь в ящике с гвоздями. — Или без поводыря не можешь?

— При чем тут поводырь, — обиделся Сергей. — Я думал, вдвоем лучше. Пока ты с Иркой будешь говорить, я бы с Ритой потолковал.

— Не о чем мне с ней разговаривать! — отрезал Полосин. — А свои отношения сам выясняй.

— Значит, не пойдешь?

— Нет!

— Ну и ладно. Думаешь, мне больно Ритка нужна. Я думал, будет всем лучше, если станем встречаться все вместе. Девчонки хорошие.

— Хорошие так не поступают.

— А что они плохого сделали? Может, мы сами с тобой виноваты. Разве так дружат? Видимся с ними раз в месяц, по обещанию. Тащимся следом, когда идут домой, а в школе делаем вид, что не замечаем. Да какой девчонке понравится такое. А Херувим — не промах. И потом, я не верю, что он всерьез нравится ей, — выкрикнул возбужденно Сергей.

Он никак не мог допустить, что Рита променяла его на Валерку Херувимова, похвалявшегося своими успехами у девчонок, не больно задумывавшегося над тем, какую славу создает он дурехам за их спиной. Может, и не все в его рассказах правда, но детали порой рассказывал такие, какие трудно придумать. А может, он и с Ритой уже так ведет себя?

Сергей стиснул кулаки.

— Кстати, а кто тебе сказал о Херувиме?

— Не все ли равно! — равнодушно ответил Полосин, приставив к дощечке гвоздь, примериваясь к нему молотком.

— Не все равно.

— Сам видел.

— Где? — спросил, холодея, Сергей.

— И чего пристал, как банный лист, — обозлился Полосин. — Что? Где? Когда? За переездом, у щитов, в субботу вечером.

— Они были вдвоем?

— Вчетвером они были, вчетвером. Пара на пару. Ну, что? И отстань ты наконец от меня.

Теперь Сергею стала понятна злость Юрки. Ведь там, у щитов, вместе с Ритой была и его подружка Ира. Но в таком случае интересно, кого привел с собой к щитам Херувим? Хотя какое ему дело до этого! В нем появилась решимость. Нет, он так просто Риту никому не отдаст. Он докажет всем, чего он стоит!

Сергей вспомнил о заброшенном, задвинутом в дальний угол самолете, но это было детской забавой, не больше. Теперь он чувствовал, что может взяться за более сложное дело. И этим делом докажет всем, что он, Сергей Мальцев, не зря живет и хлеб жует.

Мысленно собрал он всех на главной улице поселка. Взоры всех были обращены к небу, где парил легкокрылый аппарат, управляемый, на зависть люду, Сергеем Мальцевым, тем самым Серегой, которого не захотели принять в комсомол, тем самым Серегой, которого так жестоко предала одна, в общем-то неплохая, девчонка…

Он так зримо представил эту картину, что у него даже похолодело в груди.

— Все ясно! — воскликнул, он, ударив от нетерпения одной ладонью о другую..

— Ты о чем? — спросил изумленно Полосин. — Что тебе ясно?

— Все! — односложно отозвался Сергей, не желая, однако, посвящать товарища в свою тайну.

Он не хотел ни с кем делиться ею. Ни одна душа не должна знать о том, что задумал, что намерен осуществить в скором времени он, Сергей Мальцев. Пусть для всех это будет неожиданностью.

IX

Идея была прекрасной. И теперь Сергей жил только ею. Он без устали рисовал на промокашках, на случайно подвернувшихся под руку клочках бумаги контуры чудесной и во многом загадочной для него машины, которой заболел не на шутку. Он быстро и нервно набрасывал штрихи, тут же критически, как бы со стороны оценивал и вот уже торопливо комкал испорченный лист. Все было не то. И не так. Он понимал, что самолет ему не под силу. Тут нужна уйма материалов, наконец — мотор, которых он, конечно же, достать не мог. Да он и не собирался строить самолет в том привычном понимании слова, не тешил себя несбыточными, нереальными надеждами. Однако рука упорно выводила знакомые формы серийных аппаратов, близких к тем, которые он видел тогда с Сашей Сурневым на аэроклубовском аэродроме и на одном из которых летал с летчиком Косаревским. Разумеется, ему не обойтись без того, что является родовым понятием летательного аппарата, — без тех же крыльев, стабилизатора, элеронов, колес… И все же его машина должна быть иной. И дело тут отнюдь не в принципе. Нужно было исходить из реальных возможностей, а они у него не так уж и велики.

Он проработал несколько вариантов. И наконец остановился на единственно приемлемом. Поскольку у его летательного аппарата мотора не предвидится, значит, он должен быть как можно более легким, рассудил Сергей. И, следовательно, придется делать его тканевым. Для этой цели можно использовать старые штопанные-перештопанные матерью и вышедшие из употребления простыни, что лежат на дне сундука, разумеется предварительно пропитав их для прочности каким-либо составом. Или поискать иной, столь же легкий материал, который бы мог сгодиться на крылья. Именно на них ляжет в полете основная нагрузка.

С крыльями все было ясно. Стоило помороковать над фюзеляжем. Он придаст ему форму планера. И сделает матерчатым. Был большой соблазн исполнить его фанерным. Но это утяжелит вес конструкции, к тому же не решен главный вопрос — что и как поднимет самолет в воздух.

Решение пришло неожиданно. Сергей возвращался из школы. Вдоль обтаявшего после первых теплых дней шоссе волнами ходил сырой мартовский ветер, рябя лужицы на обочине дороги, путая полы пальто прохожих.

За спиной настойчиво затренькал велосипедный звонок. Сергей удивленно обернулся. Столь непривычной показалась ему эта звонкая трель в самом начале марта. Так рано мог вывезти велосипед какой-нибудь чудик, нормальному человеку подобная затея и в голову бы не пришла. Он посторонился, пропуская велосипедиста, который действительно выглядел сейчас потешно на своей вихляющей, трудно управляемой из-за шального ветра машине. Мужик был тучным, а может, таким его делали толстые одежки — ватные брюки, большие серые валенки с надрезанными голенищами, торчащие раструбами, рыжий овчинный полушубок, горбившийся на спине. Велосипед вихлялся еще и потому, что седло было низко опущено и мужик, как показалось Сергею, толкался коленями о руль. Лицо мужика было тесно стянуто ушами кожаной шапки-ушанки. Длинные скрутившиеся тесемки болтались под подбородком черными червяками. Лицо горело от ветра, на щеке стыла крупная слеза. Велосипедист ехал медленно, сбочив голову, и Сергей долго видел лицо странного, одержимого человека, вопреки здравому смыслу оседлавшего по этой ранней мартовской поре свой велосипед.

Встреча с этим странным велосипедистом на пустынном ветреном шоссе как бы невзначай подтолкнула его к решению, над которым он так долго и упорно бился. «Велосипед и крылья над ним…» — неожиданно подумал Сергей. Колеса дадут необходимую скорость для взлета, а встречный ветер, подлегающий под крылья, довершит свое дело. Разве не так? Он уже видел, как установит крылья на новом, сверкающем велике, который дожидается его в магазине райпо и который мать пообещала купить, когда он закончит восьмой класс, на ту долгожданную прибавку к пенсии за отца, что будет начисляться, как сказали в военкомате, со следующего месяца. Велосипед стоил 650 рублей. Но мать сказала: все равно купит. И он, хорошо знавший, как тяжело дается матери каждая копейка, был заранее благодарен ей, решившейся на такую дорогую покупку.

Придя домой, он открыл дерматиновую сумку, вытащил первую попавшуюся тетрадь, расщепил скрепки, вынул двойной лист и, усмехнувшись, быстро и уверенно набросал теперь уже окончательно сложившийся в воображении аппарат. Основу его составлял велосипед. Вдоль рамы шел длинный легкий бамбуковый шест — был такой шест для прыжков в высоту у них в школе, валявшийся после поломки в кладовке, и потому Сергей решил, что не составит труда упросить физрука отдать этот шест ему. На этом шесте, наглухо прикрепленном к раме, и установит он У-образные подпорки для крыльев: одну спереди — прямо перед рулем, другую позади сиденья. Шест длинный — метра три. И на конце его свободно хватит места для стабилизатора.

Теперь, когда все сложилось, когда все стало четко и ясно, он испытывал чувство удовлетворения, что не спасовал перед первыми трудностями, не растерялся перед столь сложной и казавшейся неразрешимой задачей.

X

Дни шли своей чередой. Заканчивалась третья четверть, самая долгая и трудная.

Все с нетерпением ждали каникул. А они задерживались. Каникулы в их школе зависели от разлива мелких, но бурливых и полноводных весной речек в окрестностях поселка — Цны, Орлика, Сухой Орлицы, когда лукьяновским, подзаваловским ребятам уже невозможно добраться до школы, когда и по самому поселку шумно, торопливо несутся сплошные ручьи, слепя глаза резким весенним солнцем.

Кончался март. Пионерская зорька по утрам, словно бы подразнивая их, рассказывала о том, как весело идут по стране у ребят весенние каникулы, как в городах и селах проходят книжкины именины, недели птиц. А они все еще томились за школьными партами, с надеждой и тоской поглядывая во двор, ожидая того часа, когда скрытое за хмурой наволочью мартовское солнце наконец-то пробьет серую толщу облаков, погонит в овраги и реки наскучившие снега. Учителя догадывались об их настроении, то и дело поименно окликали их, призывая быть более внимательными, но, забывшись в ходе урока, и сами нет-нет да и поглядывали в окно…

Но весна все же подступалась. Серели, полнились мартовской влагой снега. Как-то по-иному, по-весеннему стали лосниться стволы деревьев, оттаивали, распрямляясь каждой веточкой. Это было и с тополями на школьном дворе, и с березой, что росла под его, Сережкиным окном. Ход весны, как и ход самого времени, был для него связан с этим деревом, которое он, первоклашкой, принес из лесу и посадил под окном. Береза тогда была вровень с ним, теперь уже ушла под самую крышу, широко развесив гибкие ветви. Он любил березу и мог долго смотреть на нее из окна, прислушиваясь к ее шуму, следя за чутким подрагиванием.

Сейчас, ожидая весну, он вновь пристально и подолгу вглядывался в березу, думая о том, что принесет она им обоим, какие будут ее вести? О плохом думать не хотелось. Да и может ли быть плохое по весне, когда так хорошо и весело вокруг, когда родная береза радостно трепещет каждой веткой.

Проснувшись в один из дней, Сергей вдруг обнаружил, что их дом и двор и соседние дома окутаны плотным туманом. До шоссейной дороги от дома каких-то полсотни метров, но и ее не видать, и она лишь слабо угадывается по размытым, желтым из-за обильного тумана фарам машин, идущим осторожно, словно бы на ощупь. И этот туман, так неожиданно, необычно начавшееся утро развеселили, наполнили все его существо необъяснимой радостью, ибо тут проглядывалась хитрость, шалость весны, избравшей этот туман хитрой завесой для того, чтобы на его плечах неслышно вкатиться в поселок. И он не ошибся в своей догадке: к полудню туман припал к земле, зарылся в еще более посеревшие, набухшие снега, а по синему ясному небу поплыл золотой солнечный шар. И всем стало ясно — весна взяла свое.

Пронзительно заливался звонок, а они не спешили уходить со школьного двора, быстро зачерпывая мокрый снег, остро обжигающий ладони, торопливо лепя из него снежки, получавшиеся, не в пример зимним, тяжелыми, ледовыми ядрами, и яростно, словно вымещая злость на затянувшуюся зиму, расстреливали высокий школьный забор, гулко отзывающийся плотно пригнанными широкими досками на каждый удар. Добрая половина забора была в мокрых снежных метках, а они, растянувшись длинной цепочкой, все продолжали яростный обстрел, стараясь друг перед другом, подогреваемые любопытными взглядами девчонок, что расположились стайкой на солнышке под школьными окнами, оценивая их меткость, мастерство. Верхом искусства считалось вогнать снежок в след прежнего. Сергей старался, так как чуть ли не напротив него рядом с Ирой Кичайкиной стояла Рита Опалейко. Размахиваясь, он через плечо видел ее удивленные, большие серые глаза. И этот взгляд подогревал Сергея, не давал ему права промахнуться. Он загадал: если припечатает семь штук в один — дружбе их ничто не помешает. Пять снежков он уже влепил. Звонок застал на шестом. Но он не мог уйти.. Однако помешал школьный завхоз Титаренко, схвативший Сергея за локоть.

— Смотри у меня, заставлю весь забор оттирать. Тоже мне снайпер выискался. Как на дело, так их днем с огнем не сыщешь. А на безделье — все горазды. Лучше бы взяли лопаты да снег расшуровали со двора.

Но Сергею уже некогда было дослушивать нотацию завхоза. Досадуя на то, что тот помешал исполнить загаданное, он поспешил в класс.

У двери столкнулся с Херувимом, который, завидев Сергея, словно бы невзначай выставил локоть.

— Чего тебе? — вспылил Сергей, готовый дать отпор красавчику.

— А ничего! — усмехнулся Херувим, мотнув жгучей смоляной шевелюрой. — Хотел спросить, как живешь? А ты сразу на дыбки. Я-то, чудак, при чем? Ведь как это поется? Сердце красавиц склонно к измене и к перемене, как ветер в мае, — произнес Херувим речитативом, не в силах удержаться от смеха. — Или: сегодня — ты, а завтра — я. Но это уже из иной оперы. Да ты не огорчайся, дружище, — покровительственно заметил Херувим. — Было бы из-за чего. Велика беда. Не одна, так другая.

Оскорбленный и униженный словами Херувима, Сергей, не знал, что и ответить, да помешала и подошедшая немка Евгения Абрамовна Фардман. Был ее урок.

XI

Буквально за каких-нибудь два дня весна наверстала упущенное. Еще в пятницу под ногами хлюпал мокрый снег, а в понедельник вдоль больших и малых дорог уже неслись шумные весенние ручьи, весело дробя в быстрых, холодных водах яркое, слепящее солнце. В понедельник же и начались долгожданные каникулы. Новый день был непохож на другой. Выскакивая утром из дому, Сергей всякий раз отмечал перемены вокруг. Правда, его нередко опережала весенними весточками мать, поднимавшаяся много раньше, успевшая к его побудке прибрать кабинеты и коридоры райисполкома и, вернувшись домой, приготовить завтрак. И он, вслушиваясь в утренний, свежий голос матери, сладко потягиваясь под одеялом, пытался угадать, какой же нынче выдастся день, чем же еще новым, неожиданным будет отмечен он.

— А знаешь, сынок, — говорила мать, — грачи прилетели.

И он быстро, сбросив одеяло, соскочив босыми ногами на холодный пол, приникал к окну, отыскивая на дворе тех грачей.

— Теперь и скворушек ждать не долго.

Сергей вслушивался в знакомый, родной голос матери, и на него накатывала радостная волна, и он испытывал беспричинную радость. В эту минуту верилось, что мать будет жить вечно. Ничто на свете не сможет разлучить их.

Ему хотелось хоть в малом угодить матери, облегчить ее заботы. Он быстро застилал постель, подметал просяным веником пол.

— Спасибо тебе, помощник, — говорила она, гремя тарелками в тесной маленькой кухоньке. — Умывайся, да давай позавтракаем.

— Я сейчас, мам, — отзывался Сергей. — Половики вытрясу да за водой сбегаю.

— С половиками успеется. За водой пойдешь — не вернешься. А завтрак стынет, — говорила весело с кухни мать.

— Все, мам, иду!

Он быстро ополоснулся под рукомойником и шлепнулся на табурет, блаженно прикрыв глаза, принюхиваясь к духовитому сытному запаху тушеного мяса с картошкой, густо сдобренной жареным луком.

Первому мать, хотя он и пытался протестовать, наложила ему, потом себе.

— Нечестно, мам.

— Ешь, ешь, да не жучь, — сказала мать, взяв алюминиевую ложку.

Оба знали, о чем разговор. Сергей нередко замечал, что в его тарелке оказывались самые сладкие, самые большие куски, и, улучив минуту, незаметно перебрасывал их в тарелку матери. Да разве ее проведешь. Стоило, ему на долю секунды отвлечься, этот же кусок снова перекочевывал в его тарелку. А посуда матери уже была чиста, и она как ни в чем не бывало ставила ее в небольшой эмалированный тазик, служивший мойкой.

Он ел и жадно вглядывался в окно, в серую, ноздреватую холстину снега, горбившуюся в палисаднике, которую нужно раскидать подальше от завалинки, чтобы вода не просочилась в подполье, где с осени хранилась у них картошка и другие нехитрые припасы — капуста в глиняной макитре, крупные, густо пересыпанные солью и сложенные в посылочный ящик куски зажелтевшего сала. Он должен отбросить снег и от сарая, где в тесном закутке, пустом теперь, держали они с матерью поросенка и над которым сейчас на шестке важно восседали белые леггорновские куры, тесня друг дружку. Ему нужно было и переставить этот шесток поближе к двери, и почистить закуток, который скоро предстоит занять новому жильцу. Первые дни он, только что отнятый от матери, принесенный с базара, будет жить в кошелке, на кухне за печкой, и уж только потом, когда нестрашны станут ему холода, когда подрастет шерстка, окрепнут копытца, отнесут в сарай, где уже с ним не поиграешься, как прежде, и беззащитное повизгивание сменится недобрым порыкиванием. И хотя наперед было известно, чем все кончится, Сергей всякий раз чувствовал неприятный озноб, когда к ним в дом по-хозяйски, не снимая солдатской потертой шапки, ширкая разношенными кирзовыми сапогами, входил Шурик Широбоков. Засаленный ватник расстегнут, В тяжело, недобро отвисшем кармане угадывается финка со знакомой черной рукоятью.

— Ну пошли, хозяйка.

И мать, словно бы подстреленная этими словами, недобрым широбоковским взглядом, начнет излишне суетиться, делать что-то невпопад, пряча от Сергея глаза.

XII

Дома Сергей скинул и поставил к печке сапоги, радуясь, что кирзачи промокли самую малость и к вечеру успеют просохнуть.

Он решил сходить за линию к щитам, где надеялся случайно встретить Риту. Все эти дни он много думал о ней, и ему казалось, что она почувствует, догадается о его желании и будет ждать его.

— Ты куда это глядя на ночь? — спросила настороженно мать.

Он предвидел этот вопрос и, возясь у вешалки, пытаясь укрыться от внимательного взгляда матери, ответил как можно равнодушней:

— К Юрке Полосину сбегаю!

Мать промолчала, словно бы в чем-то заподозрив его.

— Правда, мам, мне очень нужно к Юрке! — сказал Сергей, сам удивляясь своему вранью.

— Да я разве против, — возразила мать. — Только ведь поздно.

— Мам, но разве это поздно. Сейчас только полвосьмого, погляди сама, — он показал на ходики, весь циферблат которых занимала хитрая кошачья морда с бегающими туда-сюда в такт маятнику глазами. Показал, чтобы как-то отвлечь мать. — Видишь, только полвосьмого. А я всего на час. Честное-пречестное!

— Ну смотри, — нехотя согласилась мать. — Да осторожнее по воде. Смотри не угоди в канаву.

— Тоже скажешь, мам, я ведь не слепой, — отозвался весело Сергей, радуясь, что вранье удачно сошло и мать отпустила его, натянул ставшее тесным и кургузым пальто и нырнул за порог, боясь, как бы мать не передумала в последнюю минуту.

На дворе собирались сумерки. Сергей взглянул на небо. Луны не было, хотя в календаре последний мартовский день был обозначен как полнолуние. По рассказам матери он знал, что на реках в темные ночи начинает трогаться лед. Видимо, нынешняя ночь и будет такой. И при мысли о ледоходе его обуяла странная необъяснимая радость. Он быстро проскочил прямой отрезок улицы вдоль шоссе мимо милиции, библиотеки, Юркиного дома, на какую-то минуту заколебался — может быть, и впрямь зайти к Полосину, позвать его с собой, но тут же решил, что делать этого не стоит, поводырь ему не нужен. Все что надо — выяснит сам. И, отбросив последние сомнения, решительно завернул в проулок, который выходил к железнодорожной линии. На той стороне была ее улица, стоял ее дом. Вот уже видна и высокая под шифером крыша, и высокий, плотно пригнанный забор.

Его охватила робость, и он чуть было не повернул назад. Но желание видеть Риту заставило пересилить страх.

Сергей взобрался по откосу и с безразличным скучающим видом стал прогуливаться взад-вперед по насыпи, перебирая рукой, словно бы пересчитывая тонкие штакетины щитов снегозадержания, составленные осенью шалашиком, как раз напротив дома Риты. Эти посеревшие от снега и дождя деревянные щиты были сейчас, наподобие складной книжки, развернуты вдоль всего гребня откоса.

Сергей, чутко прислушиваясь к каждому звуку со стороны ее дома, напряженно вглядывался в темневшую за высоким забором громадину, стараясь представить, сколько же комнат может быть в ней — три… пять, шесть? Этот дом за внушительным забором странным образом действовал на него, как бы ставя знак неравенства между ним, Сергеем Мальцевым — сыном уборщицы райисполкома, и ею, — Ритой Опалейко — дочерью лесничего, грудь которого была густо увешана различными наградами, а стены дома, как рассказывали, богатыми коврами и гобеленами.

Сергей поднял воротник куцего пальто и, прислонившись плечом к отсыревшим доскам щитов, стал неотступно следить за калиткой в глухом заборе. Неподалеку раздалось невнятное бормотанье, и он весь напрягся, прислушиваясь к странному говору, пока не догадался, что это весенний ручей весело и напористо торит себе дорогу. Сергею стало весело от простой разгадки.

Риты все не было. Сергей стоял, покачиваясь с пятки на носок, откидываясь временами к щиту, который мягко пружинисто подталкивал его в спину. Этой бесхитростной забавой он старался избавиться от беспокойства, вновь охватившего его. Да и с какой стати она пойдет сюда? Да и вспоминает ли вообще она ту встречу, когда все дворы и проулки, все сады и поляны, все пространство от земли до неба было залито загадочным лунным светом?

Она не выходила. И не было никакого движения на ее улице. В теплой тьме волглого весеннего вечера лишь слышался брех сидящих по дворам собак да глухой стук крыльев кур, деливших места на тесных насестах в сараях…

Он твердо решил: если Рита не выйдет — пойдет и постучится к ней сам. Он принялся не спеша считать до ста — по его мнению, она должна была появиться где-то между предпоследней или последней десяткой.

И вдруг на середине третьего десятка он услышал протяжный скрип калитки. И настороженно подался вперед. От забора — высокого, неприступного — отделилась девчоночья фигурка. На полпути к щитам она остановилась, словно бы к чему-то прислушиваясь, затем быстро и легко взбежала на насыпь. Он ждал ее, но все же появление Риты застигло его врасплох. Сердце принялось отчаянно молотить.

Она не видела Сергея, приникшего вплотную к щиту, чуть ли не всецело слившегося с ним.

— Рита, — негромко окликнул он и сделал несколько шагов навстречу. Но она, не слыша его оклика, забирала по насыпи вправо, а может, делала это и сознательно, уводя его подальше от дома.

Он перебрался на ее сторону и, приблизившись сзади к ней, вновь окликнул.

— Ой, кто это? — испуганно вскрикнула она.

— Да это же я, Сергей, — отозвался он, приближаясь к ней. — Неужели не узнала?

— Ах, это ты?

В голосе ее была досада, и это обескуражило его.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, глядя куда-то поверх его головы.

Разве она не знает, что привело его сюда?

— И давно ты здесь? — поспешно задала она другой вопрос.

Он ничего не ответил. Смешными и ненужными показались ему слова, что собирался сказать Рите в этот вечер. Он готов был провалиться сквозь землю.

Нужно было что-то сказать в свое оправдание, быть может, даже объяснить свое появление здесь чистейшей случайностью, а затем рассмеяться как можно веселее, беззаботнее, чтобы у нее не возникло никаких сомнений относительно искренности его слов. Вероятно, так, именно так и следовало поступить ему, но ведь он не предвидел столь неожиданного поворота событий.

«Как же так?! — думал в растерянности он. — Как же так?!» Во всей этой тьме и странной тиши весеннего вечера чудился чудовищный заговор.

Ему надо было уйти. А он стоял как пень, не в силах стронуться с места. Она порывалась о чем-то попросить, он догадался о чем и решил опередить.

— Ну ладно, я пойду, — сказал как можно безразличнее.

— Иди, Сережа, иди, — Рита радостно встрепенулась, — и не обижайся, пожалуйста, на меня.

— За что?

— Сам знаешь, — тихо отозвалась она.

Закусив губу, он сбежал вниз с откоса, в два прыжка перемахнул через матово поблескивающие во тьме рельсы и торопливо пошел по знакомому проулку к дому. У развилки чуть было нос к носу не столкнулся с Херувимом. Валерка, в расстегнутом пальто, в небрежно наброшенном на плечо широком цветастом шарфе, с непокрытой головой, выставив напоказ свою пышную черную шевелюру, шел, картинно покачиваясь на широко расставленных ногах, словно, моряк, вернувшийся на землю после долгих странствий. Этот гусак был настолько занят собой, своей походкой, что не сразу заметил Сергея. Их разъединяла лужа. Остановившись под фонарем, Херувим прикидывал, как лучше обойти ее. Воспользовавшись заминкой соперника, Сергей завернул за угол приземистого длинного здания милиции и, обогнув крыльцо с толстыми щербатыми балясинами, ушел неузнанным.

— Ну, молодец! — похвалила мать рано вернувшегося Сергея. — Пей чай, пока горячий.

— А ты разве не будешь?

— Я только что от стола, вот «Любовь Яровую» передают. Так села послушать.

Этот спектакль передавали по радио не впервой. И мать всякий раз с охотой слушала его. Сергей был рад возможности побыть одному. Попив чаю, он быстро разделся и, к удивлению матери, забрался под одеяло.

— Ты чего это, сынок?

Она подошла к кровати, потрогала лоб.

— Да нет, все нормально, — вяло ответил он. — Просто захотелось полежать.

— Ну лежи, лежи, — отозвалась успокоенно мать, вновь садясь к репродуктору.

Не слушая его возражений, убавила громкость.

— Отдыхай, ты сегодня намаялся, бедный.

Что ж, в этом она, пожалуй, была права. Более тяжелого дня в его жизни еще не было…

XIII

Четвертая четверть… В этих двух словах Сергею Мальцеву, и не только ему, слышалось что-то пронзительно-крикливое, воробьиное, короткое, не совсем серьезное, хотя учителя неустанно повторяли, что четвертая четверть — важная, итоговая, но сиятельным отличникам, унылым середнякам было ясно: четвертая четверть ничего существенно не изменит. В классных журналах, в табелях все уже сложилось так, как и должно было сложиться. И каждый получит свое.

Сергей смотрит на классную доску, следит за рукой математички, которая уверенно ведет в левом углу доски прямую горизонтальную линию и сверху под некоторым углом к ней опускает другую, соединяя их в одной точке. «Угол, под которым крыло встречается с воздухом, называется углом атаки», — вспоминает Сергей и думает в эту минуту о своем. Он пытался определить этот угол. Тут, конечно, больше пятнадцати градусов. А значит, воздух проходит по верхней поверхности крыла не плавно, а образуя завихрение. А этого как раз и следует избегать. Угол в пятнадцать градусов — максимальный для большинства крыльев. Он дает максимальную подъемную силу и максимальное лобовое сопротивление. Скорость, с которой подъемная сила уменьшается, характерна для каждого типа крыла…

Он изучил все книги по аэродинамике, которые удалось достать в районной библиотеке, теперь он знает, что существует свыше тысячи видов профилей крыльев и что суммарная подъемная сила крыла зависит от отношения между размахом крыла и хордой. Крыло с бо́льшим удлинением (при той же скорости и угле атаки) дает бо́льшую подъемную силу, чем крыло с меньшим удлинением.

Он сделал необходимые и верные расчеты, которые никто не поставил под сомнение в аэроклубе, куда он смотался в один из дней весенних каникул. Ехал с опаской. Боялся, как бы не сочли за чушь не только расчеты, но и идею постройки летательного аппарата.

Хорошо, если бы рядом оказался летчик Косаревский, вот кто бы смог помочь ему. А его-то как раз в этот день в аэроклубе не было. Дежурный ответил: будет на следующей неделе, а заодно уточнил — какое дело у Сергея к нему, не может ли кто другой помочь? Сергей рассказал. «Так считай — тебе крупно повезло, — рассмеялся дежурный, поглядывая искоса в листок на столе, придавленный толстым зеленоватым стеклом, — дуй мигом в десятый кабинет на второй этаж — там через пару минут у пилотов кончаются занятия — так ты к ним. Да посмелее».

Слова дежурного ободрили его. И, услышав за дверью шум почти такой, как и в школе, когда кончаются занятия, Сергей решительно открыл дверь и встретился с любопытными взглядами сидевших в классе. Их было человек десять — пятнадцать. Человеку в коричневой кожаной куртке, стоявшему за преподавательским столом, волнуясь, объяснил, что привело его сюда. «А ну-ка, а ну-ка, — сказал преподаватель, снимая плакат, закрывавший черную доску на стене, — это интересно, бери-ка мел и рисуй».

И Сергей, кроша о доску пересохший мел, быстро набрасывал чертеж, поясняя что к чему. «Интересно, весьма интересно», — приговаривал преподаватель, поглядывая со стороны на чертеж, бросая беглый взгляд то на Сергея, то на притихших пилотов.

У Сергея горели уши, щеки. Он весь напрягся в тревожном ожидании.

— Так, так, — преподаватель подошел к доске, пошевелил губами, словно стараясь что-то уяснить, провел пальцем, повторяя прямые линии чертежа.

— Скажи-ка нам, юный воздухоплаватель, а какова нагрузка на единицу поверхности крыла?

Сергей ответил. Человек в кожанке сдвинул брови, покачивая головой:

— Ну что же, расчет верный.

Он вновь нахмурил брови, всматриваясь в чертеж, затем озорно сверкнул глазами:

— А что, здорово рассчитано. Молодец.

Сергей не ждал такой похвалы, такой заинтересованности незнакомых ему пилотов, которые, обступив его возле доски, трогая за плечи, локти, давали ему советы, а он смущенно, растерянно кивал, слушая их, стараясь запомнить главное.

— Как построишь, дай знать, — сказал напоследок преподаватель. — Привезем тебя с твоим аппаратом сюда. На нашем аэродроме и будешь опробовать…

Математичка требовательно стучит мелом по доске. Сергей быстро обегает глазами класс, стараясь понять, кто же именно так раздосадовал ее.

— Это, между прочим, к тебе, Мальцев, относится, — говорит учительница, поймав недоуменный взгляд Сергея.

Он и не пытается оправдываться..

— Скорей бы звонок! — не скрывает своего нетерпения Баранов. Он откровенно с хрустом потягивается.

XIV

Восемь старых лыжных разнокалиберных бамбуковых палок, которые ему удалось выпросить у школьного физрука, удачно складывались в два крыла и стабилизатор, длинный бамбуковый шест для прыжков в высоту, сломанный посередине и валявшийся в школьной кладовке, тоже пошел в работу. Сергей склеил его казеиновым клеем, для большей прочности крепко обмотал изоляционной лентой. Этот бамбуковый шест, пройдя над велосипедной рамой, должен вместе с рамой стать опорой для крыльев и стабилизатора.

Три недели ушло у него на раскрой и прошивку рваных простынь, пропитку их для прочности сложным составом. И крылья, и стабилизатор, и остальные детали аппарата он делал тайком, в заброшенном, с высаженными рамами, сыром, сложенном из железнодорожных шпал бараке на окраине поселка, где раньше, когда прокладывали шоссейную дорогу, жили дорстроевские рабочие. Недалеко от барака валялась черная, в оплывах гудрона железная печка, источавшая и сейчас горьковатый, специфический запах.

От его дома до барака дорстроевцев было километра три с половиной. Но теперь, став обладателем прекрасного харьковского велика, Сергей не считал это за расстояние. Одно удовольствие — промчаться по сухому, поблескивающему на солнце шоссе, слушая легкий посвист стальных спиц и мягкое лопотанье хорошо подкачанных шин.

У барака он резко осаживал быстрый велик, убеждаясь в надежности и безупречности тормозов. Заслышав привычный звук, из-под барака, радостно поскуливая, непомерно вытягиваясь в длину гибким худым телом в золотисто-рыжей шерсти, вылезала бездомная собака, прозванная им Динкой.

Потрепав за ухом, Сергей спешил сунуть ей захваченные из дому кости, хлебные корки, вареную картошку. Делал он это украдкой от матери, и вовсе не потому, что та могла запретить таскать куски из дому — мать была сердобольной. Просто пришлось бы рассказать все о Динке и о дорстроевском бараке.

Осмотревшись по сторонам, он сбрасывал ржавую петлю с осевшей хлипкой двери и ступал в полутемный, отдающий сырым, нежилым запахом коридор.

Динка вскакивала следом за ним, вертясь под ногами, продолжая ластиться, слегка прихватывая зубами штанину, теребя ее.

— Ты уж не мешай, пожалуйста, — просил он, поднимая с пола старую расшатанную лестницу с тремя перекладинами, что было весьма кстати — не всякий рискнет полезть по такой лестнице на высокий чердак.

— Пусти. По-хорошему прошу! — старался как можно строже говорить Сергей.

Но Динка повизгивала от радости, толкалась мордой под мышки, щекоча его. И как только он заносил ногу на лестничную ступеньку, заливалась обиженным лаем.

Сергей делал ей с чердака знаки, призывая молчать, не привлекать, внимания к дорстроевскому бараку, стоявшему вблизи от шоссейки.

Динка обиженно ложилась под велосипедом, уткнув морду в передние лапы.

— Вот и молодец, лежи и охраняй, — негромко хвалил он, а сам принимался за работу.

Крылья и стабилизатор были полностью готовы. Оставалось сделать стойки — легкие и прочные, которые будут держать крылья. Для этой цели он присмотрел у Жоры-тряпичника в «Утильсырье» две длинных алюминиевых трубки, которые тот не хотел отдавать. Потом отдал, потребовав взамен три пуда железок. Сергей радостно согласился, хотя не представлял, где он сможет раздобыть почти полсотни килограммов металлолома. Однако долг мог и потерпеть, а работа торопила. В мастерской на радиоузле Сергей распилил обе трубки на равные части и получил четыре стойки.

От крыльев Сергей не мог оторвать глаз. Специальная пропитка и наложенная краска скрыли штопку, и теперь, глядя на ровную, лакированную плоскость, трудно предположить, что сделана она из старых рваных простыней и плотных листов ватмана, подклеенных изнутри.

Сергей встал у слухового окна, жадно вдыхая легкий весенний воздух, который не столько успокаивал, сколько будоражил душу.

Внизу лежал поселок, обозначенный по центру высокой красной кирпичной башней водокачки. Он отыскал свой дом, школу, Ритин дом, дом Юрки Полосина и, слегка прикрыв глаза, вздохнул. Все они: и мать, и Рита, и Юрка, и даже Херувим — живут и ничегошеньки не знают о том, что через каких-нибудь пару недель, когда над землей поднимутся легкие восходящие потоки, его аппарат воспарит в небо на зависть всего поселка.

Прикрыв ладонями глаза от яркого солнца, люди будут недоумевать — кто же это такой дерзкий? Но, разглядев на плоскостях две ярких буквы СМ — поймут, что в небе он — Сергей Мальцев.

Внизу, под стеной дома послышался шорох. Сергей напрягся, обратился в слух. Тревога была напрасной. Динка скребла лапами о стенку. Он улыбнулся и снова принялся за работу.

XV

На последней перемене к Сергею подошел Полосин и сунул в руку тщательно сложенную в несколько раз записку.

— Держи! Просили тебе передать. С ответом.

— От кого? — спросил Сергей недоверчиво, хотя и догадывался, кому принадлежит записка.

Полосин вопросительно взглянул на Сергея, но тот не стал читать записку, а сунул в карман, буркнув, что прочтет позже.

— Твое дело, — равнодушно ответил Полосин, — мне велено передать. А там можешь вообще не читать, даже порвать. Живешь-то как?

— Ничего, — отозвался Сергей, ловя себя на мысли, что ведь давно не разговаривали. Виделись в школе каждый день, но все мельком. Привет! Привет! И каждый в свою сторону. Юрка после последнего разговора надулся, стал вроде бы избегать встреч.

— Ну, а ты сам-то как? — вопросом на вопрос отозвался Сергей.

— Да так, — неопределенно ответил Полосин. — Вот отец от нас ушел.

— Ну! — удивился Сергей и, заметив, как дрогнули уголки губ приятеля, подумал, как не к месту пришелся его возглас. Он хотел утешить приятеля, сказать что-то ободряющее, но таких слов не находилось.

— Ну ладно, пошел я, — сказал Полосин. — А ты, если хочешь, приходи.

— Конечно приду, — обрадовался Сергей.

Опустив плечи, Полосин словно нехотя двинулся к дверям восьмого «Б».

Записка была от Риты. И, разгладив ее ладонью, прикрыв от любопытных глаз учебником литературы, Сергей пристально всматривался в незнакомый ему почерк. Десять слов без подписи. Но в том, что это была ее записка, — он не сомневался.

Хотя он запретил себе думать о ней, Рита не выходила из головы. Нет, он ни в чем не винил ее. Было обидно за себя, за то, что все так нескладно получается. Обида рождала не злость, а легкую щемящую грусть. Он любил ее, любил несмотря ни на что.

«Сережа, извини, что все так глупо получилось. Если можешь — прости».

Он вчитался в строчки и поймал себя на мысли, что их можно истолковать двояко: прости, но ты, мол, не так все понял. Херувим никогда не был мне нисколечко интересен. И если я в тот вечер согласилась прийти к щитам, то лишь для того, чтобы сказать ему все. Так что давай забудем об этом. Прости, что доставила тебе несколько горьких минут. Пусть все будет как прежде.

Но можно истолковать и так: прости, Сережа, но мне больше нравится Валера Херувимов. Таким, каков он есть, таким, как о нем говорят. Я понимаю, что тебе, должно быть, горько и обидно знать это. Но сердцу, как говорится, не прикажешь. Так что пойми все правильно и прости.

Он был рад ее записке, но она не внесла ясности в отношения. Надо сегодня же встретиться с Ритой, и тогда все станет на места. В груди стало жарко, и, стараясь скрыть волнение, Сергей глубоко вдохнул струившийся над головой из открытой форточки холодноватый весенний воздух и стал внимательно вслушиваться в то, о чем говорили на уроке.

Вернувшись из школы, застал дома Шурика Широбокова, сидевшего в сапогах, фуфайке посреди кухни, свесившего почти до пола длинные, красные лапы. Сергей вспомнил прежние приставания того к матери, и его словно пробило током. Шурик был, как говорится, на взводе. От него попахивало вином. «И чего приперся?» — зло подумал Сергей. Его всегда бесила бесцеремонность соседа. Ну и что из того, что ты конюх лесничества. Разве это дает тебе право держать себя так развязно с матерью, чадить вонючей цигаркой прямо ей в лицо?

Шурик почувствовал его агрессивность, переставил стоптанные, в ошметках грязи сапоги.

— Ну чем порадуешь матерь?

Сергея подмывало сказать Шурику дерзкое, но, встретившись глазами с матерью, промолчал.

— Сосед вот грозится навозу конского на огород привезти, — сказала мать, давая Сергею понять, что иного разговора у них, кроме как о конском навозе, не было и быть не могло. И ревность, которая обожгла Сергея, когда он увидел на кухне Шурика Широбокова в такой близи от матери, отпустила его.

— Хорошо, — отозвался Сергей, бросая в угол портфель.

— Вишь, соседка, какой хозяйственный у тебя парень! — похвалил Шурик, понизив голос до шепота, добавил: — На бутылочку-то дашь? В счет аванса.

Мать помолчала, вздохнула. И, как догадался Сергей, дала Шурику денег.

XVI

Светила луна. На пруду захлебывались от восторга лягушки, заглушая соловьев, уступавших в численности обитателям подводного царства. Сергей радовался ясной луне и предстоящей встрече с Ритой.

Что сулит ему нынешний вечер? Чему он так радуется?

Сергей быстро преодолел знакомую дорогу. Одним махом взлетел на сухую в бедной зелени насыпь. Развернутые гармошкой на зиму щиты снегозадержания вновь были составлены шалашиком и накрепко укручены толстой проволокой.

Сергей стал в тень от щитов — так, чтобы, оставаясь самому незамеченным, в то же время хорошо видеть ее дом. Чтобы справиться с волнением, задержал дыхание. И тут услышал за спиной шорох гравия под быстрыми ногами. Резко обернулся. Наискось к щитам спешили Херувим и Баранов. Он хотел отступить за щиты, но неожиданно сделал обратное.

— Ха! — воскликнул Баранов. — И ты тут?! Погляди, Херувим.

— Ну чего ты? — урезонил его Валерка, запуская руку в карман пиджака.

Сергей подобрался, не сводя глаз с руки, нарочито долго отыскивающей что-то в кармане модного пиджака.

Наконец Херувим высвободил руку и картинно извлек пару сигарет. Одну протянул Баранову, другую потер меж пальцами. Закурил и нехотя, с ленцой продолжал:

— Ну чего ты пристал к человеку? Может, он звезды пришел сюда наблюдать, а ты ему мешаешь.

Баранов угодливо заржал.

— Так, что ли, Малец? Ну тогда я пас. А вообще, катил бы ты, Малец, по прямой! Это мой дружеский совет. Слышишь?

— Слышу, — ровным голосом отозвался Сергей и вышел из-под темного крыла щита, стал между Херувимом и Барановым, давая понять, что он не намерен уходить.

— В чем же дело? — нетерпеливо спросил Баранов, искоса поглядывая в сторону Ритиного дома.

— Да все в том же!

— Упрямый ты, однако… — Баранов стрельнул сигаретой. Она описала в воздухе красное полудужье и, осыпав искры, упала на вытоптанную траву откоса. — Русским же языком тебе говорят: топай.

Херувим молчал, неспешно докуривая сигарету. Баранов примолк, поглядывая на дружка. У Сергея нехорошо заныло под ложечкой. Начинали бы уж! Чего тянуть? Позиция его была не из удачных. И справа могут наподдать и слева добавить. Молчком, резко пригнувшись, Баранов сильно толкнул плечом, и Сергей, не устояв, отлетел к Херувиму, который подставил мосластое плечо и двинул его вновь к Баранову. Старый банальный прием «маятника». Сергей увернулся из-под удара Баранова и, слегка пригнувшись, снизу ребром ладони двинул ему по подбородку. Удар вышел смазанным, не таким, на который рассчитывал Сергей. У Баранова лишь клацнули зубы. Удар не столько ошеломил, сколько раззадорил его.

— Ну ё-моё! — придушенно воскликнул он и сильно двинул ногой в пах. Сергей присел от боли, но тупой удар в лицо с другой стороны снизу повалил его навзничь.

— Что вы делаете? — услышал над собой чей-то испуганный крик.

Опершись на локоть, сел, чувствуя в голове, во всем теле тяжелую тупую боль.

— Тебе больно, Сережа?

Рита? Он отстранился, отвел в сторону протянутые к его лицу ладони и, слегка покачиваясь, встал, отыскивая глазами Баранова с Херувимом. Те спокойно стояли, привалившись к щитам, и покуривали. Сергей зло сплюнул кровь, шагнул навстречу.

— Сережа, не надо. Прошу!

Рита заступила дорогу.

Он еще раз зло сплюнул.

— Давай провожу тебя!

— Спасибо, — сказал угрюмо Сергей, стараясь не глядеть на нее. — Как-нибудь сам дойду!

— Ты прости, Сережа!

Он махнул рукой и, отряхнув локти пиджака, вяло побрел вниз с откоса. «Это ничего, бывает хуже», — твердил он про себя, стараясь заглушить боль, хотя в эту минуту не мог представить, что может быть еще хуже, и позорнее, и обиднее.

— Сережа! — услышал он с откоса. — Сережа!

Она что-то хочет сказать ему? Зачем? И так все ясно.

— Сережа, подожди. Прошу тебя, слышишь!

Но он не остановился, а лишь прибавил шагу.

XVII

— Динка, глупая, ты ждала меня? Ждала. Да ты сначала поешь. Смотри, что я принес!

Но Динка не проявила интереса к еде, она пласталась у ног, довольно пофыркивала, выражая восторг от встречи. Старалась как можно дольше задержать подле себя, то и дело заступая дорогу к двери барака, которая всегда разлучала их.

— Ничего, теперь все лето наше. У меня каникулы. Понимаешь ты это? Не понимаешь. И сегодня я возьму тебя к себе. И ты всегда будешь жить у меня. Слышишь?

Собака радостно замолотила хвостом по земле.

— А сейчас ступай и ешь, что я тебе принес.

Сергей сбросил с двери петлю и, приставив лестницу, быстро забрался на чердак. Всю длину чердака занимали крылья, глянцевито поблескивающие зеленой краской. Ярко горели на концах две красные звездочки. И хотя все это: и крылья, и хвост — были сделаны им самим, он видел их сейчас как бы впервые, и острое, волнующее чувство охватило его. Осторожно спустил с чердака на веревке части летательного аппарата.

Динка, управившись с едой, влетела в темные сени барака. Но, завидев нечто непонятное, яркое, громоздкое, попятилась к порогу, залившись громким лаем.

— Да замолчи ты; глупая! — сердито прикрикнул Сергей, боясь, что отчаянный лай собаки привлечет посторонних. На счастье, дорога была пустынна.

Пока он был на чердаке, по воскресному шоссе проскочило всего две машины. Видимо, в город, на базар.

От заброшенного дорстроевского барака до горки, откуда он собирался совершить первый испытательный полет, было каких-нибудь полкилометра.

Он погрузил на велосипед крылья, хвост, аккуратно приторочил все это к раме и, позвав Динку, двинулся с громоздким скарбом к горке. Везти было непросто. Другое дело, если бы рядом был Юрка Полосин. Но Юрка, как и другие ребята, ничего не знали о его новой затее. Да и к лучшему. Неизвестно еще, как все обернется. Так что по крайней мере зубоскалить будет некому. В субботу был последний день занятий в школе. И теперь до осени, до сентября, он не хотел вспоминать о Херувиме, Баранове, даже о Рите. Хотя, как ни смешно, мастеря все это, он думал о ней, и не кто-нибудь, а именно она подбила его на этот полет. Но что теперь говорить об этом. Та злополучная встреча у щитов на откосе все поставила на места. Будь счастлива, Рита! Живи как хочется, встречайся с кем тебе угодно.

Перед самой горкой был солидный тягунок, затем ровная, как стол, площадка — метров двести пятьдесят — триста в длину и затем у старой раскидистой ветлы — крутой отвесный спуск.

Сердце Сергея радостно забухало. Каждый шаг приближал к тому главному, чем жил долгие месяцы. При мысли, что это случится через считанные минуты, он почувствовал во рту горьковатую сухость.

Он вытолкал велосипед с драгоценным грузом наверх и перевел дух. Динка, следовавшая неотступно за ним, выскочила вперед, обежала широкую открытую поляну и, став на краю оврага, вновь залилась отчаянным лаем. Он на этот раз не стал струнить ее.

— Ну как, хорошее место выбрал? То-то же!

Сергей откинул подножку, которую накануне приделал для устойчивости велосипеда, отвязал веревки, высвободил крылья, снял привязанные к багажнику стойки, стабилизатор. Затем в очередности закрепил металлическими кольцами на толстом бамбуковом шесте, протянутом вдоль велосипедной рамы.

Динка тихонько повизгивала, вертясь возле странной машины, собачьим чутьем догадываясь о том, что должно сейчас произойти.

Сергей обошел летательный аппарат, проверил крепления крыльев, стабилизатора. Все держалось надежно.

Он вытянул из кармана за резинку мотоциклетные очки с большими стеклами.

Динка не сводила с него глаз. В них одновременно сквозил и ужас, и удивление. Сергей усмехнулся, видя, как та, бедная, переживает за него.

— Ну что, Динка, пора!

Он подлез под крыло, перебросил ногу через раму, не спеша натянул очки, как бы по-новому окинул поляну и лежавшую перед ним дорогу, которая вела на взлет.

Медлить нельзя. Он решительно отбросил подножку и что было сил толкнул машину вперед. Он знал, что скорость решает все, абсолютно все, и потому хотел взять ее с самого старта, с первого прокрута педали. Триста метров разгона, и там, над обрывом крепкие надежные крылья возьмут его на себя.

Динка с лаем бросилась наперерез.

— Уйди! Пошла прочь! — закричал Сергей, боясь, что собака может испортить все, более того, попасть под колесо.

Динка, ошеломленная столь непривычным окриком, испуганно отскочила в сторону.

Колеса крутились быстрее и быстрее, и уже не чувствовалось первоначальной тяжести плоскостей. На последней сотне метров, на последнем отрезке разбега он внезапно ощутил легкий ток воздуха над головой и трепетное нетерпеливое подрагивание крыльев. Справа, навстречу ему, вылетела старая раскидистая ветла, и в ту же секунду все его существо пронзило ощущение пустоты, сходное с тем, что испытывал он во время прыжков с трамплина. Он глянул вниз и обомлел, увидев внизу под собой, в логу, коричневые кусты орешника, медленно подавшиеся назад. Стало быть, он летит. Значит, полет вышел! Голова его была горяча, тело гудело от возбуждения. «Спокойствие!» — внушал он себе, стараясь не забыть последовательность операций.

Держа свободно, спокойно ручку управления, он потянул ее на себя, и нос его летательного аппарата покорно поднялся. Руль высоты действовал безотказно.

Летательный аппарат не имел мотора, поэтому этот прекрасный полет не может продолжаться бесконечно, значит, нужно подумать, где и как лучше приземлиться, чтобы не повредить машину. Внизу, по дну лога, тускло петлял в траве ручей. И ему не хотелось барахтаться в его холодной воде.

Над велосипедными педалями были и другие, которые могли свободно изменить направление полета. Он нажал левую педаль, уверенный, что его машина повернет в нужную сторону. Но тут над головой что-то крякнуло, рыкнуло. Крыло? Гадать не приходилось. Для этого не было и секунды. Мимо лица бешено проскочила сорвавшаяся стойка, остро чиркнув по щеке. Аппарат резко завалило на правый бок, и земля кинулась ему навстречу. Удар был резким, жестким, опрокинувшим его в странную холодно-мокрую темень, где, сплетаясь и расплетаясь, пронзительно верещали зловещие, упругие, студенисто-зеленые струи, источавшие болотный запах.

Он понял, что теряет сознание. Но ему важно было знать, жив он или его уже больше нет на белом свете.

XVIII

Упругие струи продолжали верещать в ушах, но уже не было прежнего тяжелого тошнотворного запаха и жестокого напора, от которого нестерпимо ломило виски. Теперь это походило на легкое щекотанье, которое поневоле заставило открыть глаза и тут же зажмурить от обилия света. Ослепительно белое мелькнуло и расплылось мутным пятном. Заставил себя вновь разлепить ресницы. Белое размытое пятно укрупнилось, приобрело четкие очертания — белый халат. Значит, он в больнице? Но каким образом и зачем он очутился здесь?

— Ну что, пилот?

Доктор извлек двумя пальцами из нагрудного кармана очки и, водрузив на крупный мясистый нос, присел на край койки, приблизив чуть ли не вплотную лицо, словно стараясь получше разглядеть его.

— Жив, говоришь?

Он откинул край одеяла,-потрогал холодными пальцами одну, затем другую ключицу. Сергей задержал дыхание.

— Да ты дыши, дыши, — и стал мять ладонью грудь, живот, постоянно спрашивая: — Так больно? А так? А вот здесь? А ну-ка вот так?

Сергей, повинуясь прикосновениям осторожных, но цепких пальцев, прислушивался к своему телу.

— Повязку на голове сменить!

И тут Сергей почувствовал, как тесно стянуты бинтами виски. Значит, в падении он разбил голову? Вот откуда назойливое верещание упругих струй. Руки врача мешали увидеть нижнюю половину тела. Но до того, как почувствовал крепкое постукивание пальцев хирурга по твердому, гулкому, понял, что правая нога в гипсе.

Он застонал. И не столько от боли, сколько от сознания бессилия и мучительно долгих дней, которые предстоит провести ему на больничной койке.

— Ничего, терпи, казак, атаманом будешь.

Доктор встал и, не сводя глаз с Сергея, неторопливо снял и на ощупь опустил в нагрудный карман белоснежного халата очки в толстой роговой оправе.

Койка стояла напротив окна, и он жадно вглядывался в него, вслушивался в неясные звуки улицы, приглушаемые густой листвой деревьев. У самого окна, как и дома, стояла береза с вислыми ветвями. Теплый июньский ветер то свивал длинные чуткие пряди, то слегка разводил в стороны. И за легким зеленым занавесом то проступало, то скрывалось Ритино лицо. И, приподнявшись на ослабевших локтях, он пристально вглядывался в живую текучесть зелени, стараясь уяснить, явь это или только чудится ему…

Восемнадцатый скорый

I

Проснулась Антонина от испуга. В окно стыло смотрели огромные неоновые буквы. «Господи, неужели проспала? Так и есть!» Снаружи кто-то отчаянно молотил в дверь.

Она проворно вскочила с полки, нащупывая в кармане ключ-«трехгранку». Рывком открыла тяжелую дверь, В тамбур, ругаясь, лез пожилой мужчина.

— Работнички тоже мне… Дрыхнут без задних ног.

— Граждане пассажиры, — пророкотало в динамике, — будьте осторожны! Поезд номер восемнадцатый Москва — Фрунзе отправляется с первой платформы.

Перрон поплыл. «Да что она, сдурела в самом деле? Ведь курсанту в летной форме сходить в Оренбурге. Мать честная!» Антонина кинулась к восьмому купе. Дверь была открыта. Курсант лежал лицом к стене, поджав колени.

— Вставай! — Антонина толкнула курсанта.

Тот вскочил, непонимающе глядя на нее.

— Да скорее же, скорей.

Антонина схватила из-под лавки сапоги и сунула ему. Курсант, туго соображая, что от него хотят, охлопал ладонями грудь, сладко зевнул, ткнулся к темному окну:

— Проспал! Да?

— Ну что ты как мертвый!

Курсант натянул сапоги, схватил рыжий чемоданчик с яркими переводными картинками на крышке.

— Да не медли же ты, — торопила его Антонина, подталкивая в спину.

— Ух ты черт, раскочегарил как!

Курсант ухватился рукой за поручень, обернулся к ней.

Во взгляде его была решимость и беззаботность.

— Погоди! — крикнула она, бросаясь к стоп-крану.

Но парень не стал слушать. Он как-то странно улыбнулся, нахлобучил плотнее шапку.

— Была не была!

Шинель зловеще хлопнула на ветру и исчезла в черном проеме двери.

Антонина обессиленно повисла всем телом на ручке стоп-крана. Тотчас она услышала, Как противно заверещали колеса и вздрогнул вагон.

«Дай бог, чтобы остался жив!» У соседей в ту же минуту захлопали двери, послышались голоса.

— У тебя, что ли? — кричала Олечка из десятого. — Или у Машки?

Антонина спрыгнула с подножки и, захлебнувшись холодным воздухом, побежала в конец поезда. При мысли, что она увидит сейчас что-то страшное, безобразное, бывшее раньше им, молодым парнем, захолодело в груди. Она наверняка упала бы за последним вагоном, если бы не увидела впереди, в свете заднего сигнального огня, сгорбленного человека, который, сидя на корточках, собирал что-то на снегу. «Жив! Он жив!» От красного света сигнального фонаря снег вокруг парня тоже казался красным. Антонина решила, что парень шибко разбился, не может встать. Она подскочила, намереваясь поднять его, но курсант сам легко и поспешно вскочил.

— Вот, бритву не могу найти, — сказал виновато он.

— Бритву, — повторила Антонина, чувствуя, что у нее слабеют ноги и по всему телу волной идет легкая дрожь, расслабляя его, делая вялым, тяжелым. Она и не думала плакать, но не смогла сдержать себя.

— Ну что вы, в самом деле, — удивился парень, не поняв причину ее слез.

Он торопливо поднял чемоданчик, окинул ее взглядом. Из вагона она выскочила как была, непокрытой, в блузке, в тапочках.

— Бегите скорее, простудитесь!

Вдоль состава слышались сердитые голоса.

— Ну что там?

— Идите, — курсант сжал локоть Антонины, не зная, что еще сказать.

Антонина резко повернулась и расслабленной походкой пошла назад.

Он сделал шаг следом за ней, колено зашлось от резкой боли. В горячке не почувствовал ушиба, а сейчас боль давала знать. Замок не держал крышку чемодана. Взяв его под мышку, взглянув еще раз на медленно тронувшийся состав, он, прихрамывая, побрел меж путей в сторону вокзала.

Впереди, справа, темнело здание багажной конторы, возле которой звонко стрекотал движком трактор. Курсант прошел мимо маленького колесного трактора, везшего на прицепе вереницу тележек, доверху набитых посылками. Девчата-грузчицы, завидев его, наперебой стали звать к себе, но сейчас ему было не до шуток. Превозмогая боль в колене, он пошел дальше.

У первого вокзального фонаря он остановился. Критически оглядел себя. Шинель местами была испачкана. Он соскреб с фонарного столба снег и тщательно потер рукава и полы шинели.

Ну вот теперь куда ни шло! Он одернул шинель и вошел в вокзал, ударивший кислым, тяжелым запахом сонных людей. В надежде осмотрел зал ожидания. Приткнуться, прикорнуть бы где-нибудь в уголке.

Но где отыщешь этот райский уголок? Где тут приткнешься, если вон даже на полу сидят.

Он пристроил чемодан на нижней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, откуда доносился стук телеграфного аппарата. Стук этот чередовался со звонкими хлесткими телефонными звонками. Он прислонился спиной к перилам и от нечего делать стал рассматривать вокзальный люд.

В людской толчее мелькали по-восточному яркие косынки в алых по черному фону розах, серые оренбургские платки, легкие велюровые шляпы, заячьи шапки, пестрые халаты и черные полушубки. Теплая ташкентская зима соседствовала с жестким уральским морозом. Стоял февраль, время не совсем удачное для дальних поездок, но народ все куда-то катил.

— Родин!

Алексей обернулся на этот повелительный и радостный возглас.

Перед ним стоял Якушев, его кореш по «летке», его взводный, и широко улыбался, сверкая ослепительными зубами.

Родион рад был этой встрече. Им было что рассказать друг другу, обменяться каникулярными впечатлениями.

— Каким прибыл? — спросил Якушев, тряся его руку.

— Восемнадцатым!

— Как же я тебя не заметил? Небось забрался в темный уголок с какой-нибудь пташкой и перышки перед ней распускал? Да ты не красней, не красней, — входил в раж Якушев, — по лицу как по открытке все прочесть можно. Не мог я тебя не заметить, если бы ты ехал, как все, на виду. Я весь состав прочистил, как чуял, что наши едут, и, как назло, хоть бы один попался. А в каком же вагоне вы, сударь, имею честь спросить, катили?

— В двенадцатом.

Родин улыбался, ожидая дальнейшего продолжения дурачеств взводного.

— О, даже так! Совсем не дурно. Простой советский курсант предпочитает ехать в мягком вагоне. За какие же, позвольте узнать, заслуги? Или родственником маршалу доводитесь, или приглянулись кому? Так признавайтесь же! Ага! С вами все ясно. Двенадцатый? Двенадцатый… — наморщил лоб Якушев. — Это не там ли хозяйкой вагона такая красавица. Вся стройная из себя. В локонах, с длинными ножками. О прочих прелестях не говорю. Она самая? Нет! Странно… Я-то думал, она из твоего вагона. Мелькнула как видение и исчезла в неизвестном направлении. Мне бы, дурню, сразу за ней рвануть, а я решил обождать, оттянуть удовольствие. Но как известно, удобный случай долго не ждет. Сколько ни мотался по вагонам — как сквозь землю канула. Вот она, расплата за беспечность!

Взводный был в своем амплуа. Известный сердцеед, он не пропускал мимо себя ни одной стоящей девчонки.

— Ну и фигурка, скажу тебе, — простонал Якушев, театрально закатив глаза, — ыых. Это надо видеть. С такой бы до конечной станции прокатиться. И потом в каком-нибудь тупичке еще малость постоять! Жаль, жаль, что проморгал.

Якушев уже неподдельно вздохнул.

— Ну да ладно, все это, как говорится, лирические отступления. Ты давай рассказывай, как домой съездил?

— Известно как дома, — односложно ответил Родин, — дома всегда хорошо.

— А я, скажу тебе, бездарно свой отпуск провел. Друзья-приятели будто все вымерли, Так никуда за все время и не выбрался. Словно под домашним арестом сидел. В самом конце с одной курочкой познакомился. В любви объяснились. Вот потеха! С ней бы, конечно, нужно не на словах, а на деле, но сам понимаешь, условий не было. Ну ничего, наверстаем упущенное. Якушев обнял Родина за плечи.

— Слушай, старый, ведь не собираемся же мы с тобой коротать тут время до утра. Потопаем помаленьку в училище!

Якушев подхватил свой чемоданчик, и Родин, слегка прихрамывая (боль в колене еще чувствовалась), пошел следом за ним на выход.

II

Восемнадцатый скорый шел ходко посреди темной оренбургской степи. Пассажиры, встревоженные неожиданной остановкой, угомонились, утихомирились. И лишь Антонина не могла прийти в себя. Стоило поезду тронуться, как к ней одна за другой стали заглядывать девчата, справляться о случившемся. Потом пришел бригадир Муллоджанов.

Большой, бритоголовый, потеющий даже зимой, он сел на лесенку, загородил собой, словно запечатал, служебное купе, Не в силах выдержать застывшего взгляда темных муллоджановских глаз, Антонина отвернулась к окну.

— Все не как у людей, — вздохнул Муллоджанов.

— Вы о чем?

— Все о том же. Без приключений жить не можем.

Муллоджанов говорил медленно, будто каждое слово было подковой, которую он с усилием разгибал.

— Виновата. Дальше что? Увольняйте! — сказала Антонина.

— И до этого дослужишься, — негромко отозвался Муллоджанов. — Пиши объяснительную. По форме. Все как было.

Антонина знала, что история со стоп-краном ничего доброго не сулит. Муллоджанов непременно постарается дать ход этому делу. Карты теперь в его руках. Он долго ждал удобного случая. Он вспомнит ей минувшую оперативку, где она в присутствии начальника резерва Борисенко сказала все, что думала о Муллоджанове, о его беспринципности, о случаях вымогательства.

Тогда, на оперативке, Антонина здорово волновалась, и потому рассказ ее получился сбивчивым, путаным и, быть может, не совсем аргументированным. Но она видела, что Муллоджанов то и дело багровел, косясь в сторону Борисенко, словно ища защиты у него. Но тот заинтересованно слушал Широкову, ничем не выдавая этот свой интерес.

— Соплячка! Ты за это ответишь, — вскинулся Муллоджанов, стараясь забить Широкову, но Борисенко остудил Муллоджанова.

— Ладно, — пытаясь примирить их, сказал Борисенко, — перед дорогой не будем ссориться. После поездки разберемся, кто из вас прав, кто виноват.

«Тоже мне новоявленный Лука», — подумала зло Антонина о начальнике резерва. Ее не устраивало такое решение. Почему после? Почему не сейчас поговорить о том, что мешает работе.

— Уж сняли бы с нас это звание, чтобы не позорить, — выкрикнула она, возвращаясь на свое место. — Очковтиратели мы. Жалкие, мелкие очковтиратели, а вовсе не бригада коммунистического труда.

В помещении резерва стало тихо.

— Разве не так? — Антонина обвела знакомые лица девчат. — Сколько шепчемся по закоулкам, а когда нужно сказать вслух, то молчим.

Антонина говорила резко, жестко, но никто ей, как нарочно, не мог возразить.

Правда, это ее стихийное выступление на оперативке ничего не дало. Как-то все глупо, совсем не так, как ожидала, обернулось. Прокричала, а толку что? Хоть бы кто отозвался. Сидели, словно языки проглотили.

Откуда взялась эта уверенность, что девчата пойдут за ней, выскажутся начистоту? Думала, хорошо знает девчонок. Оказалось, плохо. Варя Морковина после оперативки на выходе громко, чтобы все слышали, отчитала ее: «Не нравится бригадир, ищи другого, а нас с Муллоджановым не стравливай. Прежде сама научись работать, а уж потом учи других».

И потому до слез было обидно за нынешний случай со стоп-краном. Нарочно, как говорится, не придумаешь.

Антонина отодвинула в сторону серую, основательно застиранную занавеску. Но что могла разглядеть она в этой сплошной темени, слившей почти в одно землю и небо? Муллоджанов требует объяснительную по всей форме. Врать она непривычна, но написать так, как было, — значит подвести напарницу. В ночь должна была дежурить Женька, но упросила Антонину подменить ее. Причина была Антонине известна — с утра возле Женьки крутился рыжий длинный парень из девятого вагона, назвавшийся геологом. Да и Женька не темнила.

— Ладно, — нехотя согласилась Антонина.

Она неодобрительно относилась ко всем этим поездным романам, легким флиртам, до коих были охочи иные девчата из бригады, но Женьке эту слабость прощала. Женька была детдомовской, не повезло ей и в личной жизни — муж запивал тяжко и надолго. И Женька все три года супружеской жизни, пока суженый не сел в тюрьму, ходила в синяках. Если и выпадало на долю Женьки хоть немного ласки, так только в этих случайных знакомствах. Женька — добрая душа и своих новых приятелей наделяла добрыми качествами. Не в силах удержать все в себе, она охотно делилась с Антониной своими тайнами. Она, простушка, охотно верила тем словам, что нашептывали ей кавалеры, по-детски простодушно хвасталась адресами, что они оставляли ей на дружбу. Антонину иногда подмывало сказать Женьке, что все это теньти-бренти, что нельзя быть такой доверчивой дурочкой, но, встречаясь с ясными чистыми глазами Женьки, всякий раз осекалась.

Да и что могли изменить слова Антонины, если сама жизнь не сумела сделать Женьку более трезвой, осмотрительной. Она злилась на Женьку и жалела ее.

За окном проступила предутренняя февральская синь, слегка забеленная понизу грязноватым снегом. Зима выдалась малоснежной, и садившиеся в вагон пассажиры непременно заводили разговоры о бесснежье, грозившем обернуться неурожаем, бескормицей. Но сейчас вагон спал. Женька не возвращалась, хотя должна была прийти сразу же после Оренбурга, где сходил ее рыжий геолог. Или они там увлеклись и решили катить дальше? Или Муллоджанов по дороге успел перехватить Женьку и уже снимает с нее допрос?

Но как тогда быть с запиской? Как объяснить, почему согласилась стоять чужое дежурство? Каким образом в мягком вагоне оказался курсант с плацкартным билетом?

Допустим, на первый вопрос она найдет что ответить, но как объяснить появление в мягком курсанта? Рассказать все, как было? Как в Кинели к ней на площадку уже тронувшегося вагона прыгнул курсант. Она, конечно же, должна была отправить его, согласно билету, в другой вагон, но не сделала этого. Почему?

Формально она, конечно, виновата, но ее вагон был наполовину пуст, в то время как все соседние были забиты до отказа. Но как это все объяснить Муллоджанову? Ведь ни за что не поверит. Она старалась взглянуть на случившееся глазами бригадира и видела, как много тот сразу получил за эту поездку козырей, которыми, разумеется, воспользуется с большой выгодой для себя. Проезд пассажира в мягком без права на то, срыв стоп-крана давали бригадиру возможность поговорить о моральных качествах проводника, о служебном несоответствии.

Было чертовски обидно за случившееся. Стоило ли подниматься на этой злополучной оперативке, мотать свои нервы, чтобы вот так, враз, испортить все дело? Муллоджанов плох. Но сама-то хороша! Поступок ее внешне мало чем отличался от тех поступков, за которые она осуждала других. Поди докажи теперь, что того курсанта из «летки» посадила в свой вагон без всякой корысти. Не поверят! Раз посадила, значит, выгоду имела. Какая, мол, дура станет рисковать зазря.

Антонина взглянула на старенькие, с пожелтевшим циферблатом часы. Скоро должен быть Актюбинск.

Она поправила изрядно потертый ремешок. Конечно, давно можно было купить себе новые часы, например модные мужские, как у большинства девчат, но ей было трудно расстаться с этими, старенькими, размером с двугривенный, — как-никак память.

С первой получки она купила шерстяную кофту матери, а со второй — эту «Зарю», никогда не подводившую ее. Пожалуй, смешно, но ей подумалось, это будет предательством, если она сменит свою «Зарю» на какие-либо другие часы.

Антонина иногда с досадой ловила себя на мысли о привязанности к старым вещам, что не может с легкостью, как иные девчата, распрощаться со старой сумочкой или зонтиком. Девчата упрекали ее в том, что она не модная, не современная, не такая, как все, но это ее и не больно трогало, она особенно и не старалась гнаться за модой, считая это делом бесполезным.

По проходу, почесывая поясницу, в свободной мятой пижаме прошел в туалет тучный, заспанный пассажир из пятого купе, едущий с такой же крупной, могучей, как и сам, супругой в теплый Пишпек. В осанке, в умении гордо и торжественно носить свое большое тело было что-то от долгой военной службы, высокого чина. Антонине нередко доставляло удовольствие угадывать род занятий своих пассажиров. Порой она усложняла свою задачу, пытаясь угадать нечто большее о том или другом своем пассажире. Например, о его вкусах и привычках. Нередко ей это удавалось. «Что же удивительного, — думала она, — все-таки три года на дороге».

Женька все не шла, и это не на шутку тревожило. Антонина закрыла на ключ купе и пустым коридором пошла в девятый вагон, куда вслед за рыжим геологом смоталась Женька.

Девятый вагон был Зины Погожевой, начавшей катать в один год с ней. Зина сидела с книгой в уголке, поджав ноги.

— Женьку не видела? — спросила Антонина.

— Тут она, в седьмом купе. Геолога проводила, теперь с какими-то артистами карагодится.

Из седьмого слышались возбужденные голоса. Антонина постучала «трехгранкой» в дверь купе. Та с грохотом отъехала. В лицо пахнуло сигаретным дымом. Курили все. Женька сидела, по-светски закинув нога на ногу, блаженно прикрыв глаза. Мужчины были навеселе. Сосед справа оглаживал пухлые Женькины коленки.

— Ты не больно старайся, а то до дыр протрешь, — предостерегал приятеля сосед слева — тучный, с мешками под глазами.

— Спасибо. Твой совет учту, — ржал тот.

— Совесть-то есть? — нагнулась Антонина к Женьке.

— Вот и еще одна в нашу компанию.

Кто-то сзади охватил Антонину, пытаясь усадить рядом. Она резко отдернула руку, задев локтем незадачливого ухажера.

— Ого! — восхищенно воскликнул тот.

— Ребята, — словно бы очнулась Женька, — это же Антонина! Тонька, черт, как я тебя люблю, — Женька нетрезво тянулась к ней. — Тонька, иди сюда.

Она пыталась ухватить Антонину за рукав. Вагон качало, и Женька все никак не могла рассчитать своих движений.

— Ну вот, — забасил гладильщик, снимая большую ладонь с Женькиного колена, пытливо, маленькими калеными глазками вглядываясь в Антонину, — а ты, — он осуждающе посмотрел на Женьку, — говорила, некого привести. Ишь какая ягодка!

— Тонька, чертовка, дай поцелую, — не унималась Женька. — Ну выпей с нами. Ребята, слышите. — Женька властно стукнула стаканом по столу. — Налейте немедленно! Садись, Тонечка, подружка моя.

— Пойдем, — сказала как можно тверже Антонина.

— Э, нет, у нас так не принято, — резво вскочил тучный, с мешками под глазами. — Нет уж, голубушка, и не пытайся отнекиваться. Не выйдет! А ну, Илья, наполним бокалы!

Сосед Женьки справа торопливо схватил бутылку вина.

— Ты идешь? — повторила Антонина.

— Нет, мы ее не отпустим, — запротестовал гладильщик, потирая ладони. — Как же мы без нее будем? Зачем же лишать горницу света?

Женька с восхищением слушала пьяную болтовню, переводя свой взгляд с благодушного лица гладильщика на рассерженное лицо Антонины.

— Вставай, слышишь, — нетерпеливо приказала Антонина.

— Не пойду, — заартачилась Женька.

— Пойдешь, — твердо пообещала Антонина, — как милая пойдешь.

— Уж не насильно ли поведешь? — пьяно усмехнулась Женька.

— А хотя бы и так!

— Тоже мне начальник. Кто ты такая, чтобы мне приказывать.

— Последний раз повторяю!

— И чего ты ко мне пристала? Чего? Ну скажи на милость, — взмолилась Женька, но все же встала и нехотя побрела за Антониной.

В тамбуре их вагона маячил с папироской заспанный отставник в помятой пижаме.

— Тяжело? — участливо спросил он, отстраняясь от двери.

«Свидетелей еще не хватало! — подумала с неприязнью Антонина. — Теперь бы Муллоджанову в самый раз объявиться».

— Ложись, — строго приказала она Женьке, доведя до купе, — ложись и спи!

— Тонь, — позвала жалобно Женька, шаря рукой по полке. — Не сердись, слышишь. Тонь, ну чего молчишь?

Антонина ничего не ответила. «Ну, не дрянь ли Женька? И выдаст же им теперь Муллоджанов. По первое число выдаст».

Антонина устало опустилась на скамейку. Не было, как говорится, печали. Теперь расхлебывай. Она привычно взглянула на щит. Там все было в норме. Чтобы лишний раз убедиться в этом, нажала сигнал. Заливистый звонок подтвердил надежность букс. Прислушалась к стуку колес, — кажется, тоже в порядке. Хорошо, хоть состав «не подковала». При срыве стоп-крана, такое случается. Она снова взглянула в окно. Чернота полей и неба усилили подступившую тоску.

III

В пятнадцать часов к воротам училища подали вездеходы. Курсанты третьего и пятого взводов, ежившиеся на холоде — здесь в проулке ветер был особенно резок и колок, — тотчас попрыгали в машины и поехали на стрельбище. Третий и пятый взводы были давними соперниками. И в одном, и в другом водились отличные стрелки. Когда училищу приходилось выставлять команду на окружные соревнования, как правило, комплектовалась она из ребят третьего и пятого взводов, не без основания считавшимися самыми меткими в училище.

Слава третьего держалась на взводном Якушеве и курсанте Родине. Якушев слыл виртуозом в стрельбе из пистолета, хотя лишь в училище впервые взял его в руки. Якушев любил прибедняться. Почти перед каждыми стрельбами говорил, что не в форме, а приехав на стрельбище, каждую пулю вбивал в яблочко.

Вот и сейчас он сидел рядом с Родиным и пел свою старую, набившую оскомину песенку, что сегодня будет наверняка мазать. Родин слушал без интереса.

— Э, да я вижу, ты нынче не в духе! — сказал Якушев и отвернулся с обидой. — Парни, кто богат куревом?

— С чего бы это, взводный? — спросил смуглый Исмаилов.

— Для сугрева, — ответил Якушев, неуклюже возясь в пачке «Шипки», протянутой Исмаиловым.

— Ну если так, — согласился Исмаилов, — я уж думал, что другое. Некоторые от волнения курят. А отрицательные эмоции, сам понимаешь, нашему брату вредны. Первым делом, как говорится, самолеты…

Родин, поеживаясь от резковатого ветра, прорывавшегося под тент вездехода, искоса поглядывал на Якушева. «Мало того что удачлив как черт, он еще и красив. Ему бы в оперетту, любовников играть», — с неприязнью думал Родин, вспоминая похождения Якушева в увольнениях, его знакомства с девчатами на улицах. Ему удавалось подцепить самую красивую девчонку, такую, к которой Родин, испытывая суеверный страх перед красивыми, никогда не отважился бы подойти. А он, Якушев, бесцеремонно брал ее крепко за локоть, нисколько не смущаясь первоначальным сопротивлением, и увлекал за собой, с достоинством вышагивая по улице. «И не боится ведь, — думал всякий раз с восхищением Алексей, — что встретит кого-либо из прежних подруг».

Как и в каждом городе, в Оренбурге было традиционное место вечерних прогулок. Прогуливались по главной улице Советской, на отрезке от Дома офицеров до памятника Чкалову на набережной, — и встретить старых знакомых было немудрено, но, видя, с каким нескрываемым интересом поглядывают встречные девчата на его товарища, Родин понимал, Якушев ничего не теряет. Не одна, так другая! Красивых девчат в городе, на удивление, было много. Вышагивая рядом с Якушевым, Родин под пытливыми женскими взглядами чувствовал себя неловко. Сам себе казался неуклюжим, мешковатым. Форма будто взята с чужого плеча.

Девчата, как правило, гуляли парами, Выбрав приглянувшуюся, Якушев кивал Родину: «Подрулим!» Не дожидаясь ответа, уверенно пристраивался к девчонкам.

«Надеюсь, не помешали», — спрашивал Якушев, радушно улыбаясь новым знакомым.

Сколько помнит Родин, все свои знакомства Якушев начинал именно с этой фразы. И то ли эта фраза, то ли обескураживающая улыбка взводного — действовали, как правило, безотказно. Какое-то время они шествовали подле подружек молча. Как догадывался Родин, это был испытанный, рассчитанный прием, дававший возможность девчатам оценить неназойливость, быть может, даже благородство незнакомцев.

Потом Якушев заводил какой-нибудь необязательный веселый треп, запросто переходил на «ты», а спустя каких-нибудь полчаса многозначительно подмигивал Родину, давая понять, что им необходимо разойтись.

Тут наступало самое трудное и мучительное для Родина. Он терялся, оставшись наедине с девчонкой. Все слова казались глупыми, неуместными. Он украдкой поглядывал на часы, торопя очередное, незадачливое свидание, ругая себя за то, что снова оказался на поводу у Якушева.

Алексея после очередной такой вылазки в город осенило: Якушев использует его в своих корыстных целях. Это неожиданное открытие вдруг уязвило самолюбие Алексея, и он решил: хватит, дудки. Пусть Якушев ищет себе другого ведомого. Надо будет — он сам познакомится с хорошей девчонкой.

И когда взводный в очередном увольнении предложил составить компанию, Родин отказался, сославшись на свои дела. Якушев, конечно, не поверил, стал уговаривать, но Алексей был тверд. С тем и разошлись на Советской. Не зная куда себя деть — билеты на ближайшие сеансы в кино были проданы, — он снова оказался на той же Советской, прошел ее всю до набережной и там заметил облокотившегося на парапет, скучающего Якушева. Взводный, похоже, пребывал в трансе. «Поскучай, дружок, поскучай», — усмехнулся Родин, поворачивая назад, чтобы ненароком не столкнуться с товарищем.

Вечером, в казарме, Якушев допытывался у Алексея, уж не обидел ли чем его.

Алексей ушел от ответа. Действительно, разве виноват взводный в том, что девчата проявляют к нему повышенный интерес? А в пару к себе он наверняка брал его из добрых побуждений, чтобы он, Алексей, поскорее переборол свою робость и несмелость перед девчатами. И, рассудив так, Родин испытал неловкость за всю ту нелепицу, что привиделась ему…

Якушев подымливал «Шипкой». Родин неосторожно подвинул ногу и снова почувствовал боль в колене. Надо было, конечно, обратиться к врачу, но не хотелось лишний раз марать карточку. Как и другие курсанты, он старательно избегал врачей. Еще, чего доброго, придерутся к ноге, отыщут что-нибудь такое, после чего и близко к самолету не подпустят. «Терпи, терпи», — приказал себе Родин, пытаясь размять ногу, закусывая губы. Боль была резкой, обжигающей. Вспомнил ту ночь, неудачный прыжок. Он явно погорячился. Надо бы поосторожней. Какие напуганные глаза были у проводницы. Старался вызвать в памяти ее лицо. «Пожалуй, ровесница или чуть моложе? Небольшого роста, русоволосая. Глаза? Да, какие у нее глаза? Серые? Нет, пожалуй, синие. Ну, конечно же, синие…»

Машины свернули с дороги, пошли тише, и Алексей догадался, что они подъезжают к стрельбищу. Он поправил автомат, нечаянно задев локтем взводного. Тот выжидающе вскинул широкие черные брови и, не дожидаясь ответа, неопределенно хмыкнул.

Вездеход остановился. Хлопнули дверцы кабины. Командир роты, капитан Васютин, краснолицый, крупногубый, заглянул в кузов и зычно крикнул:

— Вылезай!

Держа на вытянутой руке автоматы, курсанты лихо через борт прыгали на плотно утоптанный снег. Весело перекликались, разминали ноги. Чувствовалось всеобщее возбуждение. Стрельбы вносили разнообразие в курсантский быт, заставляли острее ощутить армейское бытие. Алексей всегда испытывал волнение: ведь в твоих руках — настоящее боевое оружие. Эта любовь к оружию, которая и определяет жизненный выбор многих парней, жила в Алексее Родине с давней поры, когда они, пацаны, понаделав из деревяшек пистолеты и винтовки, вели ожесточенные бои в лопухах, веря, что их деревянное оружие стреляет и убивает наповал. Сбитыми в кровь о камни и железки пальцами гордились как настоящими боевыми ранениями.

Родин старался спрыгнуть осторожней, не задев больной ноги, но борт вездехода был довольно высок, и удар, как назло, пришелся на больную ногу. Алексей вскрикнул от неожиданности. Надеялся — за общим шумом и гвалтом никто не услышит, но капитан Васютин окликнул его, справляясь, что с ним.

— Пустяки, товарищ капитан, — отозвался Родин, слегка подволакивая больную ногу.

— Смотрите, — наставительно сказал Васютин. — Прыгать надо умеючи. Недолго и ногу осушить. Это дело такое!

Командир роты был человеком словоохотливым. Служил капитан в училище давно, и его житейская копилка была полна всякого рода происшествиями и курьезами. Родин решил, что капитан и сейчас непременно вспомнит какую-нибудь историю о том, как некий курсант однажды неудачно прыгнул и как все это плачевно для него обернулось, но капитан, к счастью, промолчал, занятый уже подготовкой к стрельбам, торопливо отдавая распоряжения.

Стрелять сегодня надлежало, по появляющимся мишеням. Одиночными выстрелами и очередями. Упражнение, в общем, было всем хорошо знакомо.

— Первое отделение, на огневой рубеж шагом арш… — отчаянно скомандовал взводный Якушев.

И тут же последовала новая команда:

— Ложись!

Курсанты бросились в снег.

— Поднять мишени! — потребовал в телефонную трубку капитан Васютин.

Стараясь совладать с дыханием, которое из-за охватившего вдруг озноба стало более частым, Алексей поудобнее раскинул ноги, нетерпеливо ожидая появление мишени. Никогда еще автомат не казался таким тяжелым, а пальцы столь слабыми. «Наверное, жар? Ну что они там мешкают?»

Наконец над блиндажом колыхнулись мишени. «Моя — крайняя справа. Крайняя справа, крайняя справа», — как заклинание повторял он, сердясь на рассеянность, на горячий туман в голове. На стрельбище иногда такое случалось — перепутав от волнения свою мишень, ребята всаживали пули в чужую. Как правило, это бывало с неопытными стрелками. И каждый подобный случай на долгое время становился предметом шуток и подначек. Алексей не был уверен, что с ним сегодня не произойдет подобного.

Сухо защелкали выстрелы. Алексей отстраненно подумал, что, наверное, прослушал команду и ребята уже принялись выполнять первое упражнение. Переведя автомат на стрельбу одиночными, он подрагивающим прицелом нашел нужную точку и нажал спуск. От него требовалось стрелять не только метко, но и уложиться в отведенное время.

Он понимал, что излишне торопится и тем самым испортит дело, но ничего поделать с собой не мог. Да ему сегодня было и безразлично, как он отстреляется. Лишь бы скорее, скорее. Он перевел автомат на стрельбу очередями и, чувствуя, как дрожь тела сливается с дрожью автомата, с остервенением прошил мишень. Все. Он почувствовал дикую слабость и, опершись на локоть, с трудом оторвал от земли свое ставшее тяжелым тело.

— Плохо стреляли, курсант Родин, — сказал с сожалением Васютин. — Очень плохо. Видать, сказались каникулы!

Капитан не скрывал своего огорчения. И Родину стало неловко от того, что на сей раз он не оправдал надежды командира роты.

На огневой рубеж легло второе отделение. Место Родина занял взводный Якушев. Повернувшись к Родину, он сочувственно кивнул, мол, всяко, старичок, бывает.

Капитан Васютин, приникнув к телефону, отдавал новые команды. Родин отряхнул от снега полы шинели и осторожно, боясь потревожить больную ногу, побрел к вездеходам, намереваясь укрыться за ними от ветра, который тут, на просторе, был резок и колюч.

IV

Во Фрунзе восемнадцатый скорый прибыл с большим опозданием. За Джамбулом ремонтировали полотно. И поезд подолгу держали в степи. Причина опоздания была ясна, но Антонина думала о том, что поезд выбился из графика и по ее вине.

Два последних дня она была хмурой, молчаливой. Напарница старалась не задевать ее.

— Тебя ждать? — спросила Женька, укладывая сумку.

— Твое дело! — отозвалась Антонина.

За время дороги они почти не разговаривали. Разговор их носил весьма однозначный характер. Вопрос — ответ. Женька, чувствуя свою вину, старалась подластиться к Антонине.

— Так все же ждать тебя? — снова спросила она.

— Как хочешь!

— Подожду, по тупику все равно одной страшно идти, — сказала Женька, искоса поглядывая на Антонину, отмечая ее неторопливость.

А куда ей в самом деле было спешить? Кто ждал ее? Отчим, для которого она всегда была обузой. Или мать, старавшаяся все сделать для того, чтобы примирить их как-то. Бедная, она словно и не понимала, что это невозможно. Под старость на отчима нашла дурь. Все было не по нем, все не так. Не так подали, не так приготовили. Выпивавший прежде редко, с уходом на пенсию он стал прикладываться все чаще и чаще. То пил на свои, из той заначки, что оставлял от пенсии, то угощали мужчины из соседнего двора, такие же, как он, пенсионеры, с кем, начиная с полдня до самого вечера, стучал костяшками в беседке. Беседка была местом сборища. И трудно было выманить отчима оттуда. Увлекшись игрой и вином, он забывал про время. Придет мать, напомнит, что пора обедать, отчим пробурчит что-то невразумительное и продолжает стучать костяшками дальше. На людях сдерживался, но дома не стеснялся в выражениях. Кричал, что мать своим шпионством отравляет жизнь. Нес несусветную чушь. Больно нужен он был, чтобы шпионить за ним! О его желудке беспокоилась мать. После операции врачи советовали кормить его по часам. Вот и приходилось матери бегать к беседке, напоминать о времени. Он же по-своему истолковывал это беспокойство.

Антонина удивлялась терпению матери, тому, как она может жить с таким человеком. Доведись ей мыкать так, ушла бы не задумываясь. Однажды, после очередного выступления отчима, когда Иван Алексеевич особенно распоясался и в своих издевках над матерью стал просто ненавистен ей, Антонина спросила, что вообще-то держит мать возле отчима. По тому, как растерялась мать, как виновато глянула на дочь, Антонина поняла, что мать, как бы ни обижал ее и впредь Иван Алексеевич, готова все стерпеть, будучи уверена, что отчим рано или поздно опомнится.

Привыкшая всех жалеть, мать и Ивана Алексеевича жалела, смиренно снося его дурные выходки. Она, быть может, и не оправдывала его, но и не особенно винила, считая причиной столь ужасного характера отчима различные обстоятельства, а именно войну и связанные о нею ранения и контузию, которые в корне изменили характер Ивана Алексеевича, бывшего раньше, по словам матери, человеком неплохим, не хуже, чем другие мужчины (разве бы пошла она с ребенком на руках за плохого человека?). И, сознавая свою беспомощность, невозможность что-либо поправить, изменить, мать, не долго терзая сердце обидой, великодушно прощала супруга.

Трудно было Антонине понять мать. Обстановка в доме тяготила. Она и на железную дорогу пошла из-за того, чтобы как можно реже видеть раболепство, унижение матери, потворствующей всем прихотям отчима.

Антонина не спеша обошла вагон, который теперь переходил в руки девчат из экипировочной бригады, нехотя надела форменное пальто.

На дворе моросил мелкий дождик.

— Осторожнее, тут лужа, — крикнула снизу предупредительно Женька.

Антонина на минуту задержалась на подножке, выбирая место посуше, спрыгнула на землю.

Их поставили в дальний конец тупика, и до резерва проводников, до асфальта, отсюда было с добрый километр. Они шли между мокрыми громадинами вагонов, образующих собой длинный коридор. Женька делала попытки разговорить Антонину, но та упорно отмалчивалась.

— Завтра пойду в кино, а то уже и забыла, когда последний раз была. А нет, завтра не удастся. Целый воз стирки.

— Сходи в прачечную, — отозвалась Антонина, хотя сама стирала на руках и была противницей отдавать белье в машинную стирку. Считала — никто так, как сама, не подсинит, не отбелит.

— Ну да, скажешь тоже, чего же сама не носишь? — недоверчиво возразила Женька.

Антонина промолчала.

На автобусном кольце было малолюдно. Антонина, привыкшая всегда ходить пешком, на этот раз изменила своей привычке. Сказалась и усталость от дороги, и колкая февральская морось.

Женьке надо было ехать в другую сторону, и у автобуса они простились. Антонина глянула в окно. Женька стояла понуро, не сводя глаз с автобуса. Такой незащищенной и жалкой была она сейчас, что в груди у Антонины защемило, и она поспешно, чтобы поскорее освободиться от неловкого гнетущего чувства, приветливо, махнула рукой…

Дом, в котором жила Антонина, стоял в самой середине Водопроводного переулка, на взгорке. Среди других одноэтажных построек он выделялся разве что ветхостью, неухоженностью. Иван Алексеевич, не отличавшийся большой хозяйственностью, с тех пор как в доме побывала комиссия из райисполкома, потерял всякий интерес к своему жилищу. Соседи, несмотря на известие о скором сносе, по-прежнему копошились на своих участках, что-то строгали, приколачивали, подправляли, будто и не собирались сниматься с привычных мест. Иван же Алексеевич палец о палец не ударил. Не хозяином, гостем — дорогим, требующим особого внимания, — чувствовал себя в доме. Трудно было угодить привередливому мужчине, чуть что впадающему в ярость. Чаще всего это случалось в дни похмелья. Всклокоченный, зло и громко ругаясь, отчим носился по дому, швыряя на пол все, что попадалось под руку. А мать, забившись в уголок, сидела ни жива ни мертва, пережидая бурю…

То и дело оскальзываясь, Антонина поднялась по раскисшей дороге к дому. Придерживаясь рукой за ствол высокого, разросшегося тополя, меж мокрых ветвей которого торчали дряблые, тронутые чернотой листья, отерла о траву сапоги. Мать уже заметила ее, всплеснула радостно руками, заметалась по комнате, выскочила на крыльцо, перехватывая из рук Антонины тяжелую сумку.

— Входи, доченька. Уж не чаяла, когда вернешься.

Мать говорила торопливо, словно бы они не виделись целую вечность.

— Дай-ка я тебя поцелую. Ишь как исхудала, почернела. Один нос остался. Голодом, что ли, моришь себя?

Антонина развязала платок, скинула пальто. Оглядела комнату, стараясь проникнуть взглядом за перегородку, на половину отчима.

Мать уловила ее напряженный взгляд.

— С утра как ушел, так ни слуху ни духу. Сегодня как знаешь, двенадцатое.

Двенадцатого отчиму приносили пенсию. Двенадцатого начинался загул.

Мать уже суетилась у плиты.

— Давай-ка, дочка, обедать. Ждать нашего барина не будем. Неизвестно, когда заявится.

Антонина раскрыла сумку, передавая матери столичные гостинцы: кулек с апельсинами, крупную в целлофановой упаковке курицу, пакет с яблоками.

— Все жизнь плоха! Разве раньше купил бы? — приговаривала мать, втискивая гостинцы в старенький, тесный холодильник. — Заелись люди. Сами не знают, чего хотят.

— Ты, мать, прямо как старуха поешь!

— А кто ж я, дочка? Старуха и есть. Прошли, пронеслись мои годочки.

— Да ладно тебе, — сказала Антонина. — Ты еще у меня молодая.

— Ну, конечно же, дочка, особенно против бабы Груни.

Жила такая на соседней, Садовой улице древняя, мохом поросшая старуха-вековуха.

Мать засмеялась, видимо вспомнив что-то особенно забавное из жития этой древней старушки, и принялась собирать на стол.

— Как съездилось, дочка?

— Нормально!

— Что такая невеселая? Случилось что?

Мать резала хлеб, искоса поглядывая на дочь. Чутье редко подводило ее. Сразу же уловила: с дочерью что-то неладное. Но Антонина такая скрытная, первая не начнет, вот и будет кружить мать в разговоре, то с одной, то с другой стороны подступаясь к тому, о чем болит душа дочери, пока не дознается.

Антонина ушла от ответа.

— У тебя-то как? К врачу ходила?

— Страшно что-то, дочка!

— Чего же там страшного? Зато будешь с новыми зубами.

— Да это верно. Только говорят, тяжелое дело — корни рвать.

— Ты больше слушай!

— Хорошо, дочка, на следующей неделе схожу. Обещаю! — поспешно согласилась мать, чувствуя, что разговор лишь сердит Антонину.

Поели горячей лапши.

— Хорошо, когда с пылу с жару. А его где-то нелегкая носит. Потом заявится — разогревай, — сетовала мать, разливая по пиалам зеленый чай.

Приохотилась она к чаю здесь, в Киргизии, куда занесло ее из-под Орла в голодном сорок шестом. Далекий Пишпек показался ей в ту пору раем. И тепло, и всякие фрукты почти задаром. Непривычны поначалу были и говор, и люди нерусские, да свыклась, стерпелась. А когда в родных местах жизнь наладилась и родичи стали назад звать, уже и стронуться было тяжело. Как-никак — хозяйство: две козы, поросенок, с десяток кур. Опять же, своя хатенка. Одна-то она, может, и решилась бы, да Александр, муж, против был. Не мог оставить старых родителей, которые уж свой век доживали. Не хотел, чтобы чужие люди им глаза закрывали. А сам по дороге, в которую старые собирались, раньше родителей ушел. Под Рыбачьим машина перевернулась. Гроб даже не открывали. Тонюшке тогда третий годик шел. И остались у нее на руках малая да старые, за которыми не меньший уход нужен.

Так в хлопотах и заботах не заметила, как и жизнь пролетела. Думала на старости покой обрести. Да где там! И противилась душа замужеству, да подумала: отчим, конечно, не отец, но все же будет кому заступиться за дочь, помочь в случае чего. И потом, Ивана знала давно, в одной автобазе с Александром работал, дружил с ним, потому, так и не устроив к сорока пяти свою судьбу, и посватал ее. Ну и решилась она. Неплохо жили поначалу, а потом все наперекосяк пошло.

Антонина собрала со стола, снесла в мойку посуду.

— Отдохнула бы, дочка, сама вымою.

Но Антонина уже гремела тарелками.

— Иди телевизор смотреть!

Мать прошла в угол, сняла с широкого полированного «Рубина» светло-синее покрывало. Щелкнула выключателем. Замерцал молочно-голубым светом просторный экран, прорезались голоса.

— Что-нибудь интересное? — спросила Антонина, расставляя в сушке тарелки.

— Сама не знаю, — отозвалась мать, — программу-то вырезать забыли.

Антонина принесла стулья. Матери поставила поближе к телевизору. Мать живо отодвинула свой стул в сторону.

— Садись удобнее, дочка.

— Сиди, сиди, — устало отозвалась Антонина.

Дуэт — скрипач и пианист — играли незнакомое, но нежное, красивое. И на душе стало покойно и благостно, отлетели прочь заботы, тревоги, и только сладкие, неясные грезы томили душу. Антонина прикрыла глаза, всецело отдаваясь покою и неге… Очнулась от тишины. Мать, оберегая ее сон, предусмотрительно выключила телевизор.

— Ты где? — Антонина потерла занемевшую руку.

— Тут я! — отозвалась мать с кухни. — Схожу за гулякой. А то забурится еще куда-нибудь — там все перекопали. И поднять будет некому. Это они когда пьют — дружки, а там хоть пропади пропадом — никому дела нет.

— Погоди. Я с тобой, — встала Антонина.

— Да уж ладно, отдохни. Как-нибудь сама.

— Говорю, погоди.

Антонина начинала сердиться.

— Куда ты одна на ночь глядя.

— Да кому я нужна, — усмехнулась мать.

— Осторожней, дочка, — предупредила на крыльце мать, подсвечивая фонариком.

На улице было сыро, тихо, темно. И если бы не случайные звуки: ленивый и редкий, словно по принуждению, далекий собачий брех и еще более далекий с роздыхом глухой и тяжкий удар парового молота, творившего где-то за окраиной свою полночную работу, можно было подумать, что жизнь на земле остановилась.

— Куда пойдем? — свыкаясь с темнотой, спросила Антонина.

— Известно куда. В ихний шалман.

— Что им там в такую холодину делать? — усомнилась Антонина.

— Э, плохо их знаешь, — возразила мать, — это летом они в беседке. А для зимы у них другое место припасено. Подвал в доме двенадцать. Свет электрический, стол, скамейки. Клуб настоящий. Вывески лишь нет.

Мать подсвечивала дорогу фонариком. Он оказался кстати. Пространство между Водопроводным и Садовой было сплошь изрыто. Видать, готовили фундаменты для будущих домов. Талая земля была скользкой, и Антонина, идя впереди матери, спешила подать руку. Дорога через траншеи была тяжела для матери. Дышала она шумно и часто, и Антонина всякий раз недобрым словом вспоминала отчима. Он, видите ли, блажит, а они как дуры скачут ночью по канавам. Не так за себя, сколько за мать обидно. Думала ли, гадала, что на старости лет такое выпадет!

Они вошли во двор дома двенадцать на Садовой. Сумрачные толстые тополя плотно теснились вокруг трехэтажного кирпичного дома, обозначенного высокой трубой котельной. Мать привычным шагом двинулась к среднему подъезду. Лампочка в подъезде не горела. Антонина снова включила спасительный фонарик. Стены в коридоре до самого пола были исписаны вразброс: «Саша + Зина», «Где ты, Любка?», «Васька-дурак!»

Они спустились в подвал, повернули направо и длинным коридором прошли к видневшейся впереди полуоткрытой двери. Антонина вообразила полночное объяснение матери с отчимом, восседающим в кругу своих друзей. Мать была уже у двери. Антонина напряглась, наблюдая за матерью, за тем, как она переступает порог. Она ожидала услышать оттуда, из-за двери, шум, который всегда сопутствует появлению нежданного гостя. Но раздался лишь один удивленный голос матери:

— Ты гляди, чудеса. Никого нет. — Мать поманила рукой Антонину. — Полюбуйся, дочка, на их берлогу.

Посреди довольно просторной, комнаты, под желтой, низко свисающей лампочкой, стоял широкий, крепко сшитый стол. Столешница местами темнела бурыми пятнами пролитого вина. Консервная банка была забита окурками. В подвале стойко держался прогорклый запах дешевых сигарет.

— Но где он может быть? — озабоченно спросила мать.

Она выключила свет, прикрыла за собой дверь.

— А ладно. Найдется, не мешок с добром, чтоб пропадать. Пошли, дочка, домой.

Но Антонина-то знала, что мать говорит просто так, что за внешним равнодушием таится тревога за отчима, с которым худо-бедно прожила семнадцать лет. И не успокоится мать до тех пор, пока тот не объявится, хотя с его приходом начнутся для нее истинные мучения.

— Может, тут где в канаве лежит? — нерешительно предположила мать.

Правда, до такого еще не доходило. Как ни был пьян отчим, все же добредет до дома. Но чтобы успокоить мать, чтобы та не держала страшные мысли, Антонина прошла вдоль траншей, старательно освечивая их. На дне виднелись лужи, валялся мусор. В одном месте ей почудилась сгорбленная человеческая спина. Антонина обмерла от страха. Тревожно забилось сердце, она с трудом переборола себя, чтобы снова заглянуть внутрь траншеи. О, господи! И впрямь у страха глаза велики. На дне траншеи горбилась кем-то брошенная старая, набухшая водой фуфайка.

Они обошли весь район будущей новостройки, покружили по пустырю. Поиски отчима в ночи по липкой февральской грязи, под противной моросью раздражали Антонину. Она с трудом сдерживалась, чтобы не накричать, не наговорить матери обидных слов. Хотя кто-кто, а мать меньше всего была виновата. Не могла же она действительно приставить отчиму свою голову.

— Пошли, — сказала мать, догадываясь о ее настроении. — Может, он уже давно дома и над нами, дурами, посмеивается.

Мать не ошиблась в своем предположении. Осветив издалека крыльцо, Антонина заметила рослую фигуру отчима, притулившуюся к двери.

— Пришел, дьявол, — вырвалось облегченно у матери, — и верно говорят, господь малого да пьяного бережет. Ишь какие препятствия одолел.

— Медаль за это надо повесить! — ответила Антонина.

В словах матери она снова уловила сочувствие. И эти слова отозвались в ней болью и обидой за мать, за ее излишнюю покладистость, за ее постоянные усилия во что бы то ни стало угодить отчиму, ублажить его. Трудно было понять Антонине, что держит мать возле этого, в общем-то чужого, человека. Страх перед одиночеством? Боязнь остаться одной после замужества дочери? Но уж лучше куковать одной, чем терпеть подобные унижения! Она бы никому, никогда не позволила вот так измываться над собой!

— Все шляетесь, стервы! — подал голос с крыльца отчим. — А тут ждешь, мерзнешь, как собака.

Мать поспешно взбежала на крыльцо. Пальцы плохо слушались, она все никак не могла попасть ключом в замок.

— Долго будешь копаться? — спросил отчим.

Он был не столь пьян, как показалось поначалу Антонине. Хмель уже успел выветриться, отчим вступал в свою привычную полосу, которая не сулила им ничего доброго.

— И ты тут, — изумился он, будто только сейчас заметил Антонину. — С чем пожаловала? Каких новостей привезла?

Антонина по опыту своему знала — лучше промолчать.

— Ах, они не хотят говорить, — начал выступать отчим, — видите ли, не та аудитория. Что с нас, глупых, серых, возьмешь.

«Ну вот, — с тоской подумала Антонина, — начинается». Эти дурачества отчима давно знакомы ей. И песенка о своей серости, забитости была, излюбленной.

Отчим насторожился, ждал, что ответит Антонина. Ему подходил любой вариант. Как умелый игрок, он умел начать с любого конца. Антонина имела как-то неосторожность возразить — и такую тираду услышала… Оказывается, они с матерью всему виной. В заботах о них, о том, чтобы им жилось лучше, чтобы они ни в чем не знали, нужды, ему некогда подумать о себе. Мать отмахнулась от слов отчима, не больно сердясь на его пустую болтовню, но Антонине они долго не давали покоя. Недаром же говорят, что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

Мать наконец справилась с замком. Распахнула перед отчимом дверь. Отчим подтолкнул мать в спину, но когда Антонина ступила следом, перед самым лицом протянул руку, словно бы опустил шлагбаум, Это было что-то новое.

— Пустите, — сказала сердито Антонина.

— Ты смотри! Оказывается, и говорить умеет, а я-то думал, совсем с нами, серыми, знаться не желает!

— Чего вы там? — с тревогой спросила из кухни мать. — Заходите скорее. Дом выстудите!

— Хату, видишь ли, боится выстудить, — начал заводиться отчим, — а то, что я, как собака, под порогом битый час мерзну, — так это ничего.

— Ладно, ладно, — сказала примирительно мать.

— Нечего ладнять! — вскрикнул отчим, наткнувшись на табурет. Он забористо выругался, со злостью пнул его. — Понаставят всякого дерьма.

Он нагнулся, потирая ушибленное колено. Одутловатое лицо его было обметано серой грязноватой щетиной. Как неприятен он, подумала Антонина.

— Кормить нас в этом доме будут? Или как?

— Надо раньше приходить, — подала мать голос с кухни.

— А я не хотел. Ну чего уставилась? Да, не хотел. Надоело видеть ваши противные рожи. Слопала? Да? Ну и убирайся ко всем чертям. И ты, — отчим обернулся к Антонине, — слышишь?

На лице матери вымучилась жалкая улыбка. Она до того растерялась, что и не знала, что ему сказать.

Нет, это, кажется, было пределом всему! Антонина быстро схватила с вешалки пальто и, не оглядываясь на мать, бросилась к двери.

— Дочка, куда ты? — услышала она за спиной жалостливое, материнское.

Но Антонина уже не слушала. Торопливо, придерживаясь за кусты, боясь оступиться, стала спускаться вниз. Свет в домах уже погасили, приходилось идти на ощупь, придерживаясь чужих изгородей. Она и сама, пожалуй, не знала, куда и зачем идет. Ей хотелось сейчас-одного. — уйти подальше от дома. Не видеть этих дурацких выкомариваний отчима, унижений матери.

V

Внизу шумела улица. Правда, это не был тот дневной шум, когда машины идут непрерывным потоком, когда гудение двигателей сливается в одну напряженную звуковую ноту. Сейчас шум накатывался волнами. Было слышно, как он зарождается в начале улицы, усиливается в середине ее и слабеет, стихает в конце. Движение было односторонним, огни машин малиново, расплывчато отражаясь в мокром асфальте, стремительно скатывались к центру города.

Антонина приподняла воротник пальто и, засунув руки поглубже в карманы, огляделась. Улица была пустынной. Впереди маячили редкие спины прохожих. Да и что было делать в этот полночный час на улице?

Она шла не спеша, вглядываясь в знакомые дома, которые вечером выглядели иначе, проступая какими-то неожиданными линиями. Она много раз пробегала по этой улице, одержимая разными заботами, сегодня же спешить было некуда. «Броди, любуйся хоть до самого утра, — невесело подумала она, — покуда не закоченеешь».

В упор глядел зеленый глаз светофора. Антонина ступила на перекресток. Вплотную к пешеходной дорожке стояло пустое такси. Молодой кудлатый шофер приспустил стекло: выбросил пятерню, перебирая пальцами, как бы суша их.

— Эй, красивая! Далеко путь держишь?

Антонина мельком глянула на шофера.

— Может, по пути? А?

Она перешла на противоположную сторону, где широко по всему фасаду потрескивала неоновая вывеска аптеки. Шофер подрулил следом, открыл дверцу:

— Прошу, пани!

Из двери аптеки высунулась старушка, бережно прижимая к груди большую склянку. Призадержалась, полюбопытствовала, засеменила к перекрестку.

Антонина, не удостоив ответом словоохотливого шофера, пошла дальше. Но таксист, казалось, и не думал отступать, на тихом ходу катил подле, продолжая зубоскалить:

— Эй, ну нельзя же так! У меня все же план. Понимаешь? Начальник запретил конем ходить. Слышь, красивая? Спасай!

«И чего прицепился, — незлобиво подумала она, — катил бы себе».

— Красивая, слышь чего? У меня кассеточка классная. — Парень хлопнул ладонью по черной коробке магнитофона, что лежал между сиденьями. — Рэй Конифф. Слышь! Последние записи.

Парень щелкнул выключателем, прибавил громкость. Женские и мужские голоса повели грустную и красивую мелодию.

— Может, все-таки сядете, синьорита! — парень выключил магнитофон. — Наша фирма практикует в кредит. А потом, я бы все равно с такой красавицы не взял. Крест святой. Провалиться мне на этом месте.

Несмотря на излишнюю болтливость, что-то располагало к этому парню. Быть может, эта его открытость и бесшабашность? Антонина усмехнулась. Странно, но она не могла устоять перед соблазном сесть в машину.

— Давно бы так, — воскликнул, все более оживляясь, парень, помогая Антонине плотнее прикрыть дверцу, наклонившись к ней, приблизив лицо. Она теперь могла хорошо рассмотреть парня. Был он молод. Лет двадцати или чуть больше, — видимо, недавно отслужил. Лицо по-мальчишески чистое. Густой чуб.

Парень сунул руку в «бардачок», как бы невзначай задев ее колено. Антонина вопросительно взглянула на парня. И тот, словно бы оправдывая нечаянность своего движения, вытянул пачку сигарет.

— Хочу предложить! «Дипломат». Высший сорт.

Парень умело встряхнул пачку. Тесно сдерживаемая по бокам другими, высунулась посередине длинная, узкая сигарета.

— Спасибо, не курю, — поблагодарила Антонина.

— Редкий случай, — отозвался шофер, прижигая сигарету от прикуривателя, — по крайней мере, среди моих знакомых. Кстати, позвольте представиться: Михаил. Хорошее имя, верно? Обратите внимание, кому зря не дают. Кутузов, Глинка, опять же Миклухо-Маклай! По-нашему, тот же самый Михаил. Имя исключительно для выдающихся, я бы даже сказал, незаурядных личностей. Михаилы всюду проявили себя. И тут, на грешной земле, и там, в околоземном пространстве. Надеюсь, о Михаиле-архангеле что-либо слышали. Нелишне, думаю, напомнить, что всевышний в первый день сотворения мира, составляя придворный штат, сразу же выделил семь главных ангелов, только их, первенствующих, наделив именами. Так вот, первым был архистратиг Михаил — вождь небесных сил и воитель духов тьмы. В железных латах, с щитом и копьем. Такой красавец! Какому там дракону, сатане устоять! Руки в ноги — и без оглядки. Шутка ли, в честь одного — два праздника в году, разумеется, помимо моего дня рождения. Михайлов день. Двадцать первого ноября. Прошу запомнить. А двумя месяцами раньше, девятнадцатого сентября, день чуда святого Михаила, или михайлова чуда. Но мои предки, кажется, были не в ладах с религией. Нет бы догадаться выпустить меня где-нибудь в серединке — в октябре, скажем, — так нет, в самом начале, в январе. Но ведь год открывать, согласитесь, тоже немалая честь. Опять же, не всякому дано.

Антонина улыбалась, слушая болтовню таксиста. Прежние беды не казались уже существенными. «Образуется, — думала она, — все образуется. И дома, и на работе». Если что и тревожило ее сейчас, так только курсант из «летки», спрыгнувший на ходу. Все бы ничего у него. Она вспомнила его лицо, добрую светлую улыбку. «Славный парень», — думала она, скрупулезно перебирая в памяти те минуты, когда накоротке — отбирая билеты, принося чай — виделась с ним. Как хорошо смотрел он на нее. И ничего не было сказано им, а запал в душу. Ей было приятно думать о неизвестном курсанте из летного училища и слушать тихую красивую музыку из транзистора.

— Сознательно не спрашиваю вашего имени, — прервал ее мысли Михаил-таксист, пытливо посмотрев на нее. — Хочу угадать. Удастся?

Она пожала плечами.

— Хотя перебирать женские имена — значит терзать свою душу воспоминаниями давно ушедших дней. Этого я, право, не смогу выдержать. Уж лучше не будем трогать копилку. Снимите же свое покрывало, прекрасная незнакомка. Назовитесь же?

Ей было непринужденно и легко с этим веселым Мишей-таксистом. Видать, не битый еще житейскими невзгодами, он был полон энергии, которую охотно тратил на слова. Балагур, он, по-видимому, был неплохим парнем. Дальние дороги худо-бедно научили ее разбираться в людях, даже под шелухой слов угадывать их истинную сущность. Вот и Миша-таксист разыгрывает из себя бывалого, немало видавшего человека, хотя сам зелень зеленью. Это, видимо, истинное свойство молодости — казаться старше своих лет. Она давно заметила эту странную привычку молодых парней — прибавлять себе года. Девчонки, те все прикидываются несмышлеными козочками, а парням все хочется выглядеть поопытней, помудрее. И ничем нельзя больнее ранить самолюбие таких, как напоминанием о незрелости. Если девчонка упрек этот примет кокетливо и даже постарается обернуть себе на пользу, то для парня подобный упрек — кровная обида, которую он даже и не старается скрывать.

Миша-таксист, как бы невзначай, тронул ее колено.

— Не надо! — сказала устало Антонина, отстранив его руку.

— Но разве я виноват, что у тебя такие красивые ноги, — стал оправдываться Михаил. — Любой другой на моем месте вряд ли бы устоял. А тут офонареть можно — месяц без бабы.

Антонина успела приметить узкое золотое кольцо на безымянном пальце Миши-таксиста. Как-то не верилось, что этот баламут женатый человек.

— Где же она? — спросила Антонина.

— Известное дело где. В роддоме!

Трудно было понять — шутит он или говорит правду.

— Что так смотришь, не веришь? Михаилы — они такие, во всех делах спорые.

— Как же ты так? — спросила растерянно Антонина.

— Как? — отозвался непонимающе Миша-таксист.

— Да так, — сказала рассерженно Антонина, — она там из-за тебя страдает, а ты тут дурака валяешь.

— Это точно! — послушно согласился Михаил. — Сам черт не поймет, что я за мужик. Сам порой на себя удивляюсь. Баба не хуже, чем у других, может, даже и лучше. Путевая и личиком тоже. А подвернется случай, стараешься не упустить. Ладно бы своя баба не нравилась! Скажи, отчего так?

— От распущенности! — ответила она, уверенная в своей правоте.

— Тоже скажешь, — обиделся Миша-таксист, — да что я, по-твоему, пожиратель женских сердец? Да у меня никого кроме нее не было и нет. Мне-то что тебе темнить!

И то верно! Откровенней всего человек бывает с незнакомым. Сколько раз в поезде ей приходилось слышать всяких признаний, на которые в другой ситуации человек не решился бы.

— Ну и как жена? — спросила примирительно Антонина. — Родила?

— Да что-то не торопится. Устал ждать уже. Ну мне-то что. Вот ей там… это ты верно сказала.

К обочине с вытянутой рукой выскочил тучный мужчина в расстегнутом пальто, сбитой на затылок шляпе.

— Куда же тебя несет, — зло проговорил Михаил, нажимая на тормоза.

Мужчина, тяжело дыша, забрался на заднее сиденье.

— Думал, не успею. Обычно бессонницей мучаюсь, а тут как в омут провалился.

Ухватившись за спинку переднего сиденья, незнакомец шумно дышал, и Антонина уловила тяжелый запах винного перегара.

Миша-таксист бросил на пассажира вопросительный взгляд.

— В аэропорт!

Присутствие постороннего мешало продолжить прежний разговор.

Машина стремительно вылетела на проспект. В приспущенные стекла ударило пряным духом прелой листвы. Проспект по обе стороны был уставлен тополями. За ними проносились темные, спящие дома, обозначенные неярким светом лестничных площадок. Незнаком и таинствен был ночной город.

— Люблю работать ночью! — признался Михаил. — Никто не мешает, Движок тянет, как дьявол. И вообще.

Она и сама любила ночную работу, спокойствие и несуетность ее. Работа эта, казалось, была исполнена особого смысла, особого значения. Она всегда с охотой заступала на ночное дежурство.

Впереди огнями обозначился аэропорт.

Они высадили грузного пассажира у входа в аэровокзал. Михаил подрулил к стоянке, где в ожидании пассажиров держалась стайка такси.

— Поскучаем? — спросил Михаил, помогая Антонине выйти из машины.

Антонина прошла к ограде, за которой лежало летное поле. Влажная бетонка в разных направлениях была прочерчена красными и синими огнями взлетно-посадочных полос.

Всплескивая рубиновыми огнями, на посадку заходил самолет. Бортовые огни приближались, становясь все ярче. «Вот и он, должно быть, летает по ночам, — снова вспомнила она курсанта. — Дай бог, чтобы все у него обошлось!»

Она смотрела на самолет, стараясь представить, что испытывают летчики. Она никогда сама не летала, и ей незнакомы были эти чувства. Летчики всегда казались ей людьми особенными.

— Эх, — вздохнул Михаил, — то ли дело самолет! Включил себе автопилот и поплевывай семечки. Опять же никакой автоинспекции. А тут только и знай — гляди в оба. Не одно, так другое.

Антонина обернулась к Михаилу. На какой-то миг ей показалось, что есть что-то общее во внешности Миши-таксиста и того паренька из «летки». Но нет, ей просто показалось. Не было ничего схожего в их лицах. Странно, но что дался ей тот курсант, который наверняка за это время ни разу не вспомнил о ней, а если и вспомнил, то только недобрым словом. Да и с какой стати вспоминать ее добром. Из-за нее он мог пропасть не за понюх табака. Мог отлетаться той самой ночью навсегда. Эта ночная история сидела в ней занозой. Впереди предстояли объяснения по инстанциям. Муллоджанов, она это знала, не оставит дело так. Постарается дать ему ход. Но об этом сейчас не хотелось думать…

По земле стелился металлический свист турбин, Все так же энергично пульсируя бортовыми огнями, самолет стремительно катил по дальней бетонке.

— Подвалит сейчас нашему брату работка, — весело сказал Михаил, следя глазами за самолетом. — Да и лучше! Все не конем ходить!

Антонина догадалась, что Михаил говорит о пассажирах.

— Пойдем выпьем кофейку, пока суд да дело, — позвал он.

Чашка кофе сейчас бы не помешала. Предстоит коротать ночь. Да и постояв тут, на открытом месте, она успела как следует озябнуть.

Михаил открыл входную дверь аэровокзала, предупредительно пропустив ее вперед. Пока она осматривала зал ожидания, Михаил смотался в буфет, вернувшись с двумя бумажными стаканчиками в руках, прикрытых сверху бутербродами с сыром.

Они пристроились у крайнего столика, покрытого синим пластиком. Кофе был теплым, слабым, отдавал бумагой. Антонина выпила безо всякой охоты.

На площади возле стоянки такси уже толпились люди. Высокий парень в белом полушубке, держась за ручку их такси, в беспокойстве поглядывал по сторонам.

— Могу занять, шеф?

В голосе его было, пожалуй, больше повеления, нежели просьбы.

Михаил молчаливо кивнул.

Парень хотел было забраться на переднее сиденье, но, взглянув на Антонину, видимо, что-то сообразив, нехотя открыл заднюю дверцу. Расселся по-хозяйски. Распахнул полушубок, раскинул руки.

— Ну и рейсик выдался, черт бы его побрал!

Было видно, парню не терпится выговориться.

Михаил, не желая мешать парню, не справляясь куда везти, — да отсюда и была одна дорога, в город, — круто вывернул машину со стоянки.

То ли и впрямь рейс был трудным, то ли парень излишне драматизировал, но, по его рассказу выходило, что они чудом долетели.

«Вот и он всякий раз себя подвергает, — вновь вспомнила Антонина курсанта из «летки». — Странная встреча, странное прощание. Задел сердце. И все зазря».

Она знала, была уверена, что им никогда не суждено больше встретиться. И раньше случались у нее в дороге знакомства. Но это? Да что же теперь вспоминать. Верно кто-то сказал: жизнь — сплошные встречи да расставанья. Не успела как следует разглядеть встречного человека, что-либо узнать о нем, как уже надо и прощаться. На ум неожиданно пришли безыскусные строчки, написанные в ее купе молодым странствующим поэтом, подарившим ей свои стихи. Строчки эти словно бы примиряли с действительностью, сеялись в душу теплым, тихим врачующим дождиком: «Вечерних окон маята. Сойдутся тени — разойдутся. Сойдутся на одну минуту, а разминутся на века»…

Что ж, такова жизнь…

В лицо веяло сухим теплом печки. Бормотание парня на заднем сиденье клонило в сон. Сказалась накопившаяся за дни поездок усталость. Она и не заметила, как ее сморило. Скорее, это даже был не сон, а дрема. Она слышала, как у центральной гостиницы вылез словоохотливый парень, зацепившись полой полушубка за ручку дверцы. Что-то там в его полушубке трыкнуло. И парень тихо, незло выругался. Сонным сознанием она отметила, что парень, по всей видимости, добрый.

Какое-то время в ожидании пассажиров они стояли возле гостиницы. Яркий свет рекламных, щитов, выставленных в высоких окнах первого этажа этой современной гостиницы, мешал ей дремать. Чтобы отгородиться от этого назойливого яркого света, она приподняла воротник.

Миша-таксист ревниво, по-рыцарски, оберегал ее покой. Приглушил свой транзистор. Что-то нежное, тихое, баюкающее лилось из него. Сквозь дрему она слышала, как садились и высаживались среди ночи люди, оставляя после себя запах мокрой улицы, сырых одежд, сигарет. Сонный мозг схватывал отдельные слова, фразы. Она отчаянно боролась со сном, приказывала себе бодрствовать, покусывала губы, потирала щеки.

— Да не мучься, — посмеивался над ее усилиями Миша-таксист, — устраивайся поудобнее и дави.

Антонина полурастерянно-полувопросительно взглянула на него: удобно ли?

— Давай, давай, — подбодрил Михаил.

Она за многое была благодарна ему. Не случись его — слонялась бы сейчас по ночному городу. Нет, славный, славный все же этот Михаил, И вся его дурь — напускная…

Мягкая дрема снова окутывала ее. И она вновь проваливалась в забытье, так же беспокойно и быстро выныривая из него, стоило лишь машине затормозить на каком-либо перекрестке. Ее резко клонило вперед, придвигая вплотную к ветровому стеклу. Возвращаясь к действительности, она удивленно оглядывалась по сторонам, стараясь уяснить, где все же они находятся. И хотя все эти городские улицы и переулки с детства были хорошо ей знакомы, она не сразу узнавала их. Порой безотчетная, неопределенная тревога охватывала ее.

Словно ища защиты, она оборачивала лицо к Михаилу. Тот сидел сосредоточенный, деловой, весь собранный. Подсвеченные лампочками приборной доски, руки цепко и уверенно держали руль. И эти несуетно делающие свою работу руки вселяли в нее спокойствие, как, впрочем, и лицо. Полутемень салона резче обозначала острый прямой нос, выдавшийся вперед подбородок, придавала его лицу решительность и мужественность. Казалось, таксисту Мише подвластен не только этот быстрый автомобиль, но и весь большой город с его улицами и домами, вся эта ночь, вся эта темень, что неудержимо и быстро текла из-за тянь-шаньских хребтов.

VI

Как известно, самые интересные разговоры случаются в казарме после отбоя. Отдадут ребята должное минувшему дню, во всех деталях обсудят наиболее важное из того, что принес им день прожитый, как следует вышутят незадачливого героя, если такой на нынешний день оказался, — а как ему не быть, если народ собрался молодой, здоровый, зубастый, зорко присматривающий за каждым шагом друг друга, метко замечающий каждый промах. Пустяковина какая-нибудь там случится, заминка, недоразумение произойдет, но всегда во взводе, в роте найдется пересмешник, который так здорово сможет все это преподнести, такого тепу-растепу, Ваньку с Пресни из неудачника изобразить, что ребята всей казармой стонут, за животы держатся. Стоит лишь одному начать, а там уж каждый готов пособить, что-нибудь такое позабористей подкинуть, лишь бы ненароком самому в круг не попасть. На совесть стараются: бояться некого — все в одинаковых чинах ходят. Сунется дневальный: потише вы, черти, нельзя же так, казарма от гогота вот-вот развалится, — но и сам, вникнув в суть происходящего, долго потом прийти в себя не может. Ходит по коридору взад-вперед, душит в себе смех.

Прекрасна и беззаботна курсантская пора! Хотя, конечно, и в курсантской жизни всякого такого немало, что отнюдь не вызывает восторга, — и ранние побудки, и подъемы по тревоге, и караулы в ночи на ножевом ветру, когда и холодно, несмотря на теплые портянки, и боязно, несмотря на то что в твоих руках карабин, и изнурительные марш-броски, от которых еще долго саднеют плечи и горят ноги. И все же если ты курсант, то считай, это самые лучшие годы в твоей жизни. Будешь лейтенантом, быть может, даже станешь генералом, но курсантом тебе больше не быть. Такова суровая диалектика!

Потешатся, насмеются вдоволь ребята после отбоя, а затем, как бы незаметно, разговор в другую колею перейдет, начинают о девчатах вспоминать.

Вот подал от стены звонкий голос Исмаилов:

— Трудно понять их. Ты ее обнять пытаешься, а она из себя такую недотрогу корчит, Мол, нельзя, не смей. Никому этого не позволяла. Хотя уверен, что она еще и не такое видывала, и тебя самого кое-чему поучит.

— Это точно, — согласился Быков, — все они ужасные притворщицы.

— Тоже мне нашелся знаток женских душ, — приподнялся на локте Якушев.

И верно, странно было услышать подобное суждение от Быкова, который, как было замечено, проявлял полнейшее равнодушие к женскому полу. Может, потому, что он, маленький, худенький, в свою очередь был обойден их вниманием.

— Не только же тебе одному знать, — отрезал Быков.

Этот дерзкий ответ прозвучал так неожиданно, что взводный даже не нашелся что и ответить.

Алексей Родин, до того рассеянно слушавший ребят, машинально думал о той, так и оставшейся загадочной проводнице с восемнадцатого скорого. И что-то похожее на зависть шевельнулось в нем. Все-таки он невезучий. Почти у всех ребят — девчонки, к которым они спешат в увольнении, о встречах с которыми вспоминают потом целую неделю, коротая однообразие курсантских будней, а ему и вспомнить не о ком. Сколько их было, разных знакомств, когда он ходил в связке с Якушевым, да что они оставили в душе?

Одну, одну лишь хотелось увидеть ему сейчас. Ту проводницу с восемнадцатого скорого. По вечерам он с удивительным постоянством вызывал в памяти эту странную, похожую на сон, ночь, гулкую площадку вагона, ее большие испуганные глаза. Что она испытала в ту минуту, когда он выпрыгнул на ходу из вагона? Страх, тревогу? Что значили ее слезы, если он остался живым, невредимым? Да и что могло случиться с ним. Такая ли мудреная штука — прыгнуть на ходу с поезда. Чему-чему, а этому он научился пацаном, цепляясь за подножки товарняков, проходящих через их небольшую станцию. У ребят их пристанционного поселка прыгать на ходу с поезда было любимым занятием. Садились у железнодорожного моста, где поезд, по обыкновению, сбавлял ход. Ленивому разве только не сесть! Не доезжая двух-трех километров до Диховского разъезда — прыгали. Летом там, в посадках, было уйма клубники, а зимой перед Новым годом они катили туда, в посадки, за елками, выбирая ровненькие, пушистые, в рост себе.

Правда, одна из таких поездок дорого обошлась их товарищу — Славке Золотову с окраинной Подвальской улицы, самому проворному из них. Славка прыгнул небрежно и повредил крепко ногу. Где-то с год провалялся в больнице. Пришел, припадая на правую ногу. И всем стало ясно — Славке больше не кататься на товарняках. Перестал он бегать с ребятами и на речку. До нее было не близко, километров пять полем. И Славке было не угнаться за ними, быстроногими, а охотников тащиться с ним не находилось. Славка рос, раздавался в плечах, а правая его нога — сохла, тоньшала. Он больше не ходил на уроки физкультуры, просиживая эти часы угрюмо в классе, на своей излюбленной задней парте.

Славка Золотов, ставший по своей глупости инвалидом, вспомнился ему не зря. Алексей и сам, после того ночного прыжка, ощутив боль в колене, не на шутку встревожился, и было отчего: первая мысль, которая обожгла, — а вдруг что-нибудь серьезное. Отчислят. Немедля. Как это уже было не с одним.

Об этом страшно было подумать. Он столько мечтал о летном училище, как и другие, немало гордился тем, что учится в том же самом училище, которое окончил первый космонавт Земли, серебристый «МИГ» которого стоял у главного входа в училище… дерзко, отчаянно будоража их души.

Но с коленкой, слава богу, все обошлось. Боль постепенно ушла.

Отгородившись мыслями от чужих разговоров, Алексей дотошно восстанавливал в памяти детали, относящиеся к той поездке, к тому вагону, в котором она была хозяйкой. Якушев на его месте вел бы себя, конечно, иначе. Не торчал бы, как Родин, дураком в проходе, затаенно наблюдая за этой девчонкой, что, по сути, не сидела на месте, то и дело находя себе работу: в белом переднике разнесла по купе чай, делая это сноровисто, ни разу не плеснув перед собой, хотя вагон изрядно качало; но вот уже она, сняв передник, сменив новый дорожный свой пиджак на старенький, бежит, крепко зажав в больших рукавицах кочережку, конец которой раскален добела, отогревать примерзшую систему.

Алексей удивлялся ее неутомимости, женской сноровке, как не раз удивлялся этому, наблюдая за матерью. Что-то схожее было в их усердии, деловитости, аккуратности и заботливости. У матери детей было много, но она не выделяла никого, каждый чувствовал ее заботу; и эта девчонка при всей своей занятости обходилась с каждым пассажиром так, как будто он был у нее единственным.

— Хорошая, предупредительная девушка, — отметил полный старый мужчина из соседнего купе, провожая глазами проводницу.

— Это пока молода, — возразила женщина одних лет с мужчиной, с прибранными наспех волосами, — потом все сойдет.

Мужчина развел руками. Трудно было понять, что означает жест — несогласие со словами спутницы или же, наоборот, принятие ее слов.

Алексею хотелось подойти к проводнице, ведь бросала она на него краткие взгляды, и заговорить. Но для этого нужно быть Якушевым, обладать его настырностью, уверенностью в себе.

Он допоздна торчал у окна, напротив служебного купе, придумывая удобный повод для знакомства, подыскивая нужные слова, но так ничего придумать не смог. Все казалось ему чушью, и от стыда у него горели уши. Он решил, что лучше вот так проторчать столбом, чем с какой-нибудь ерундой подступаться к этой серьезной девчонке. Лишь все испортишь, а ему не хотелось торопить события. Все впереди. Его не смущало, что через каких-нибудь семь-восемь часов он покинет вагон, а она покатит дальше. Он верил: судьба еще сведет их. Он не знал, на чем держится эта уверенность, но она, эта вера, крепла в нем с каждой минутой. Разве он не хозяин своей судьбы? И разве так трудно найти девчонку, если знаешь ее имя, фамилию (благо все это написано на табличке), вагон, номер поезда, наконец дорогу, по которой она ездит…

В каптерке, в чемодане лежала кукла, которую накануне купил в центральном универмаге. Близился женский праздник. Ему хотелось сделать ей подарок, и он выбрал куклу. Теперь надо было смотаться на вокзал и узнать у девчат с фрунзенского скорого, когда будет ехать она. До праздника оставалось около недели, и, конечно же, она должна еще объявиться тут.

Странно, все странно, думал он, вспоминая свою недавнюю встречу. И чего ему далась эта девчонка? Ведь даже если она и ответит взаимностью, все равно видеться придется не часто.

В школе Алексей сторонился девчонок, стесняясь себя, своей одежды, зная, что мать с отцом-инвалидом одеть его богаче не смогут, и вообще был тогда уверен: рано забивать голову девчонками. Он пропускал школьные вечера. И первый раз станцевал на выпускном вечере с невзрачной Ниной Билениной из параллельного класса, пригласившей его на белый танец. Теперь же, слушая признания товарищей, он стыдливо сознавал: то, что хорошо было известно другим, ему одному неведомо.

Ребята были готовы говорить хоть до утра. Вариациям на тему: я встретил девушку — казалось, не будет конца. Но тут приподнялся взводный Якушев.

— Ша, парни, о бабах ни слова! — и пояснил: — После таких разговоров ноги начинают мерзнуть.

Казарма раскололась от хохота.

Снова влетел дневальный, прикрикнул для порядка. Однако слов его никто не расслышал. Он постоял в проеме дверей, ожидая, когда казарма стихнет, но, так и не дождавшись, безнадежно махнул рукой.

VII

Начальнику резерва проводников Борисенко предстояла неприятная процедура разбирательства. Хотя кое-что ему уже было известно, а именно то, что проводница двенадцатого вагона Антонина Широкова взяла в свой купейный вагон пассажира с плацкартным билетом, разумеется не оформив этого должным образом, и, видимо, заигравшись с ним, проспала станцию, вследствие чего вынуждена была сорвать стоп-кран. Не верить сообщению бригадира Муллоджанова у него не было оснований, да и Широкова не отвергала самого факта. Правда, когда Борисенко слушал Муллоджанова, то не мог отделаться от ощущения, что Муллоджанов, желая вконец обелить себя, сгладить то неприятное впечатление от прошлой планерки, когда Широкова так смело напала на него, чуть ли не сознательно подстроил все это. Хотя, конечно, при всем желании организовать подобное Муллоджанов не мог.

Честно говоря, Борисенко не хотелось заниматься этой историей. Он бы с удовольствием спустил ее на тормозах. До управления дороги не дошло и, надо надеяться, не дойдет. Все, как говорится, в их руках, и в беседе с Муллоджановым он старался уяснить степень обиды того на Широкову, отыскать пути их примирения. Он догадывался, что Муллоджанов тоже не больно заинтересован в том, чтобы давать этой истории слишком большую огласку. Если он сейчас, в кабинете у него, начальника резерва, и пыжится, то только потому, что почувствовал возможность хоть как-то в глазах старших по службе реабилитировать себя. Но это вовсе не значит, что он столь же воинственно и уверенно будет держать себя в другом месте, на той же оперативке. И уж вряд ли его обрадует известие о снятии с бригады высокого звания коммунистического труда. Случившееся давало все основания для принятия подобной меры.

Муллоджанов, на удивление, оказался покладистым. Он лишь хотел одного, чтобы Широкова публично извинилась перед ним за незаслуженное оскорбление на прошлой планерке. Борисенко поморщился. Что за прихоть. Публичного извинения захотел. Еще неизвестно, как поведет себя эта взбалмошная девчонка на людях?

— Может, как-нибудь попроще, без этого публичного извинения? — спросил Борисенко, в упор глядя на Муллоджанова.

Догадываясь, что от него хотят услышать нечто иное, Муллоджанов набычил шею, погрузился в думы. Могучий лоб покрылся испариной, он с тоской уставился на подоконник, где на стеклянном подносе стоял графин с водой, облизал пересохшие губы.

— Так как решили? — снова спросил Борисенко.

Он вполоборота к Борисенко разглядывал что-то там, за окном. Правое ухо проступало на свету тонкими прожилками. Совсем как у меня, с усмешкой подумал Муллоджанов, вспомнив про свои уши, доставлявшие ему в детстве немало неприятностей, Торчавшие в стороны, как ручки чайника, они были предметом постоянных издевок одноклассников, которые его иначе как Эргеш-чайник не звали. Всякий раз, слыша это обидное прозвище, он коршуном бросался на обидчика, но это лишь еще больше веселило, раззадоривало ребят, и с криками «Эргеш-чайник, Эргеш-чайник» они носились по школьному двору. Но это было давно, а эта соплячка выставила его, пятидесятилетнего мужчину, уважаемого в резерве человека, на посмешище, как в те дни. В другое время он ни за что не простил бы ей, но сейчас вынужден пойти на уступку. Ничего, и ей будет впредь наука. Прежде кумекай, потом кукарекай!

Борисенко обернулся к Муллоджанову, пристально взглянул, стараясь угадать ход его мыслей.

— Мне кажется, есть смысл поговорить с Широковой. Сегодня же.

— Кому? Мне? — Муллоджанов с трудом соображал, куда, клонит начальник резерва.

— Зачем вам. Сам потолкую, — сказал Борисенко.

— Ясно, — сказал Муллоджанов.

У Борисенко было такое ощущение, что бригадир застал его посреди греховной мысли. Эта шельма на три метра под собой видит.

— У Широковой прежний адрес? — спросил Борисенко и, стараясь подчеркнуть чисто служебный интерес к одной из подчиненных, пояснил: — Хочу послать за ней. Об этом лучше поговорить тут, зачем устраивать хурал. Все должно быть по-деловому. Если не дура — поймет. А не поймет — пусть тогда на себя пеняет. А всыпать ей надо по первое число.

Борисенко пытался показать Муллоджанову, что он намерен быть объективным, но бригадир-то чувствовал, что начальник резерва хитрит. Наверняка в беседе с Широковой с глазу на глаз не скажет девчонке ни одного обидного слова, наоборот, станет улещивать, петь петушком. Муллоджанов видел, хотя начальник резерва и старательно скрывал это, как неравнодушен он к проводнице из его бригады. Муллоджанов и сам когда-то не прочь был заловить эту курочку, да руки слишком широко расставил. Выпорхнула. Ну что же, пусть другой пытается, может, ему повезет.

— Так мне уйти? — спросил Муллоджанов.

Говоря это, он, конечно же, надеялся услышать возражение, был уверен, что начальник резерва станет уговаривать его остаться. Но ничего подобного от Борисенко не услышал. Тот кивнул ему и, чтобы не выдать внутреннего волнения, стал перебирать на столе бумаги. Он старался не думать о Широковой, пытался отвлечь себя, занять каким-нибудь делом, но все эти попытки были безуспешны. С той минуты, как к Широковой был послан нарочный, мысли его держались возле этой девчонки.

Блажь, думал он, сущая дурь. Он, пожалуй, староват для нее. Хотя как знать! Других послушать, так они, молодые, на шею старикам вешаются. А какой же он старик? Сорок лет! В самом что ни есть соку! Правда, лысина малость портит, да теперь у кого ее нет. И годами моложе его, а голова как колено. Что поделать, век такой! В армию идет с шевелюрой, а назад возвращается — расческа не всегда требуется.

Он старался взглянуть на себя со стороны и находил себя очень даже недурным, способным на большое чувство, лишь бы оказалось оно ответным. Надо же, удивлялся он неожиданно вспыхнувшему в нем влечению в молоденькой проводнице.

Мысли об этой ладно скроенной девчонке с губами упрямицы обжигали огнем. Продолжая удивляться себе, необузданности своего желания, Борисенко торопливо, нервно заходил по комнате, широкими круговыми движениями потирая грудь, нервно покашливая.

«Успокойся, Иван Данилович! Нельзя же, право, так. Ведь не любовное свидание предстоит тебе, а серьезный разговор с одной из твоих подчиненных, грубо нарушившей производственную дисциплину. Или ты забыл золотое правило? Да и по твоим ли зубам яблочко?!» Иван Данилович резко на полдороге вернулся, схватил с подоконника графин, торопливо налил в стакан воды и тут же жадными глотками осушил его.

«Ну а впрямь, с чего начать с ней разговор, чтобы, чего доброго, не показаться дураком, чтобы она, как говорится, не выкинула по зеленой! В молодости ему никогда бы не пришло в голову подыскивать перед свиданием те слова, которые надобно сказать. Молол все, что на ум приходило, — и все было так к месту, ко времени. Хи-хи да ха-ха, только и слышалось, а сейчас напрягай мозг, ломай извилину, чтобы ненароком не истолковали тебя не так, как надо. Хотя чего уж там, разве утаишь свое желание!»

Борисенко не на шутку распалил свое воображение, представив себя наедине с этой славной курочкой. Сердце дробно застучало. Чтобы утихомирить его быстрый бег, он задержал дыхание, быстрым движением открыл форточку и подставил разгоряченную голову под холодный щекотливый ток воздуха.

Так с чего же все-таки начать с ней разговор? С чего? Поговорить о производстве, о том, как думает, например, работать дальше? Если очень расстроена и пала духом, подбодрить, поддержать, намекнуть, что все в его силах, все будет о’кэй. А кому не хочется, чтобы все было хорошо да ладно. Ладно да складно.

Без всякой видимой связи он вдруг вспомнил Танечку Кирееву, пухлую, едва достигшую совершеннолетия блондиночку, работавшую лет десять назад. Когда того требовали обстоятельства, ее снимали с поезда и посылали обслуживать вагон, куда садилось начальство из управления дороги, или отправляли официанткой на загородную дачу… Ах, Таня, Таня, Танечка. Но какая все-таки тут связь? Хотя связь какая-то была, несомненно была, иначе с какой стати вспомнил бы он про эту блондиночку, которая никаким боком к нему не касалась. Сластёница! Вот когда услышал он впервые это слово — отталкивающее и одновременно притягательно-жутковатое. Подсластенимся — должно быть, так говорили Танечке Киреевой те пузаны, и она, конечно же, безропотно отзывалась…

«Как же можно так? — вопрошал он тогда себя, предавая позору тех, кто был повинен в растлении юной души. — Как можно использовать служебное положение для столь низких целей?» Его не раз подмывало сообщить об этом куда следует, но всякий раз кто-то словно бы удерживал его за руку, внушал ему, что сластёница тем даром не пройдет, а вот сигнал этот еще неизвестно как обернется для него самого. Судьба хранила его: стастёница тем, как и должно было того ожидать, вышла боком — сняли заместителя начальника управления дороги, потеснили с угретых мест еще с пяток разного рода начальничков. А вызванные этими событиями перемещения по службе коснулись и его. Он еще на одну ступеньку выше поднялся по служебной лестнице, тайно благодаря судьбу, уберегшую его от неверного шага.

Да, так вот в чем эта связь, вот отчего вспомнилась ему пухленькая греховница Танечка Киреева. Когда-то он искренне в душе осуждал людей, использующих в личных интересах служебное положение, теперь сам становился таким. Но мысль эта показалась Борисенко обидной, и он спешно гнал ее прочь. Ведь он ничего такого худого не замышляет.

Пытаясь справиться с возбуждением, он продолжал расхаживать по кабинету, но каждая минута, приближающая ее приход, отдавалась в нем учащенными толчками сердца. Хороша, хороша! Как бы ладно приложились его сорок к ее девятнадцати — двадцати, или сколько там ей?

Вообще бы не грех было заглянуть в листок учета кадров! Хотя зачем! Все, что ему нужно, он узнает и без анкет. Не иначе как бес вселился в него, подталкивал, нашептывал: мол, все будет хорошо, сам бы не оплошал.

Давно не испытывал Борисенко такого задора и желания. Никогда еще не было так жаль ему ушедших лет. Женился он, в общем-то, рано и даже не на той, на ком хотелось. А, молодость! На что была растрачена она? Все какие-то мелкие обязанности, поручения, дела по линии разных общественных организаций, которым он отдавал столько времени, наивно полагая, что все эти затраты энергии когда-то-должны компенсироваться. Черта с два! Кто-то вышел в большие люди, сделал сногсшибательную карьеру, только не он. И между прочим, они не больно задумывались над тем, какой образ жизни ведут, — и выпить были не дураки, и за смазливой бабенкой при случае поволочиться. И как ни странно, это нисколько не бросало на них тень, наоборот, как бы подчеркивало их демократизм, простоту, как бы объясняя другим, что все человеческое им не чуждо. Он же слишком рано приучился глядеть на себя со стороны, контролируя каждый свой шаг, оценивая его. Он был правильным, пожалуй, чересчур правильным. А это, как он понял позже, тоже может служить отрицательной характеристикой человека.

В той его молодой поре не было времени на любовные приключения — после работы бежал то в вечернюю школу, то на секцию самбо, то в народную дружину. Да и окажись оно тогда, это свободное время, он все равно не смог бы распорядиться-им с той удалью и размахом, как это делали другие, рассказы которых с недоверием и в то же время с интересом и завистью слушал он. Хотя очень даже может быть, что ребята не врали и все было так, как повествовали они. В молодости все гораздо проще, особенно по части знакомств…

Эх, молодость, молодость, как все же быстролетна ты! И как жаль, что постигаешь это слишком поздно. Сколько ни слышал об этом раньше — не хотел брать в толк. Думал — то у других, у меня же все будет иначе. Черта с два!

Борисенко с досады ударил ребром ладони о спинку стула, ударил несколько раз, пока не почувствовал боли, и боль эта примирила его с действительностью. Что ж, успокоил он себя, видимо, так устроено в мире и стоит ли забивать себе этим голову? Все идет своим чередом, зачем вспоминать худым словом минувшее. Были и в его юности свои радости. И не мало. Да, да! И на сегодняшнюю свою жизнь он не вправе обижаться. Разве так уж худо он живет?

Но тут он спохватился. Будучи несколько суеверным человеком, он не решился развивать эту свою нескромную мысль дальше.

Борисенко вернулся к столу, переложил с угла на угол бумаги, подравнял в стаканчике карандаши, перевернул старую страницу календаря. Чтобы чем-то занять время до ее прихода, решил позвонить по одному пустячному делу приятелю. Снял уже трубку, но тут дверь отворилась и вошла проводница Широкова. Увидев его с телефонной трубкой, Антонина подумала, что, должно быть, помешала, вошла некстати. И хотела было прикрыть дверь. Однако начальник резерва торопливо водворил трубку на место и вышел из-за стола:

— Здравствуйте! Давно жду вас, — сказал Борисенко как можно приветливее, с любопытством оглядывая ее.

Ей не была известна причина вызова, хотя она, конечно, догадывалась, что все это связано с прошлой поездкой. Глядя на начальника резерва, она старалась угадать, какой же оборот примет этот разговор, к чему готовить себя.

Заметив ее настороженность, Борисенко мягко улыбнулся, и она облегченно подумала: дела ее не так уж и плохи. А когда он извинился за то, что так не ко времени потревожил ее, она и совсем успокоилась.

— Знаете что, Тоня? — сказал Борисенко, внимательно окинув ее и еще раз убедившись, что она хороша. Особенно его умилили колени — пухлые кругляши. Закрасневшие от холода, они словно бы звали погреть, понежить их. — Нам надо поговорить откровенно, но вы сами понимаете, для подобных бесед это место, — он обвел рукой стены, — мало приспособлено. Не так ли?

Антонина пожала плечами.

— У меня предложение. Давайте куда-нибудь пойдем? Туда, где бы нам никто не мешал, где бы мы могли побыть вдвоем.

Говоря это, Борисенко внимательно следил за реакцией Широковой, за тем, как отнесется она к его словам.

Но она, кажется, все поняла правильно. Ни лицом своим, ни каким-либо неверным движением не показала, что предложение Борисенко неприемлемо. «Умница, умница!» — думал радостно Борисенко, все более ободряясь. Все в ней: цвет и запах ее волос, чистота ее лица, ясность взгляда, покорность, уважительность — волновало и радостно тревожило его. Господи, как юна, как хороша она! Как славно можно с ней провести время!

— Конечно, для этого можно выбрать ресторан или кафе, — продолжил Борисенко, — но и там мы не смогли бы остаться одни. Меня тут многие знают. Разумеется, мне наплевать, кто что скажет, но все же не хотелось бы давать пищу для ненужных разговоров. И потом, общественное мнение всегда строже судит женщину, нежели мужчину. Вы, надеюсь, об этом знаете не хуже меня?

«Чего же он все-таки хочет? — соображала Антонина. — Говорил бы уж напрямую. Так-то оно лучше, когда прямо».

— Как вы отнесетесь к тому, — наконец решился он, — если я, например, приглашу вас к себе в гости? Да, домой, пусть вас это не удивляет.

Борисенко долго думал, как сказать об этом, и теперь, сказав, обрадовался, как просто и ненавязчиво все получилось.

Борисенко заметил, что предложение это насторожило ее.

— Я догадываюсь, что вас смущает, — понимающе улыбнулся Борисенко, — мол, приглашает домой, но о какой же откровенности может быть речь в чужом доме? Угадал, да? Но вам бояться у меня некого. Кроме меня да вас, никого там не будет. Спутница в санатории. Я один как перст. Так сказать, холостяк поневоле.

— Как-то нехорошо, Иван Данилович, получается, — сказала Антонина, как бы заново осмысливая все то, что услышала от Борисенко, отыскивая в прежних словах иной, потаенный смысл, которому прежде не придала значения.

— Что именно? — заволновался, насторожился Борисенко. Игра еще не начиналась. Это было всего-навсего вступление к игре. Прелюдия. И было бы нелепым именно сейчас выставить себя на посмешище. Если в чем-то и дал он промашку, то нужно сейчас же, немедля поправить дело. Но он, кажется, ни в чем не преступил дозволенного. «Это она так, для приличия, видать, говорит, — рассудил Борисенко. — Было бы странно, поведи она себя иначе, выкажи немедленную готовность идти за ним по первому зову. Уважающая себя девчонка, пожалуй, так и должна вести себя».

Эти рассуждения несколько успокоили его, он почувствовал себя уверенным для дальнейших разговоров.

— Так что все же испугало вас? — спросил Борисенко, улыбаясь широко, приветливо, всем видом своим стараясь развеять опасения. — Бояться нечего. Абсолютно! Гарантирую вам, так сказать, полнейшую безопасность.

Не то, не то, пожалуй, сказал он. Излишне слащаво, театрально все вышло. Борисенко даже поморщился.

— Да я, собственно говоря, и не боюсь, — спокойно, с достоинством ответила Антонина. — Просто как-то неожиданно.

— Ну если только это? — негромко сказал Борисенко, снова улавливая в своем голосе приторные, несвойственные ему интонации. — Так вы согласны?

Антонина молчала.

«Согласна, согласна. Ну и молодец. Ну и умница!» Сердце вновь радостно, дробно застучало. Борисенко искоса взглянул на круглые настольные часы в розовой пластмассовой оправе. Полтретьего. Ну ладно, уйти раньше времени он сможет, это, наконец, не проблема. Заботило другое, как провести ее домой. На улице непременно наткнешься на кого-нибудь из знакомых, большинство сослуживцев жили подле него, в ведомственных домах по Железнодорожному переулку. Борисенко представил себя на лестничной площадке, куда выходило еще три двери, представил себя с ключом в руке, торопливо, воровски, чтобы поскорее провести ее, открывающего дверь собственной квартиры, рядом чью-то высунувшуюся любопытную голову, в изумлении осматривающую эту девчонку, — и на душе его стало тоскливо и грустно. Нет, вместе идти им туда никак нельзя. Может, оттянуть время, заявиться попозже, ближе к вечеру? Но где гарантия, что и тогда ее приход останется незамеченным? Да и согласится ли она пойти с ним вечером одна к нему на квартиру? Пожалуй, сейчас самое благоприятное время. Все-таки день, меньше подозрений. И им, конечно же, лучше идти порознь. Мало ли по какому делу могла зайти за начальником резерва проводница?

— Вот что, Тоня, — с трудом сдерживая волнение, сказал Борисенко, — не в службу, как говорится, а в дружбу, — он вытащил из внутреннего кармана и протянул Широковой деньги. — У меня тут еще кое-какие дела. А вы зайдите в магазин, возьмите что-нибудь на свое усмотрение, так чтобы нам не умереть с голоду, и прямым ходом ко мне. Адрес-то знаете? Железнодорожный, дом тринадцать, квартира восемь. Это тут рядом.

Антонина растерянно посмотрела на деньги, что сунул в руку Борисенко, туго соображая, зачем столько и каких именно продуктов взять в магазине.

Не давая ей времени для раздумий, Борисенко сказал:

— Дома буду-к четырем. К этому часу и жду вас. Приходите без всякого. Можете и не звонить, дверь будет открыта.

Видя ее нерешительность, сказал:

— Ну, да не бойтесь же!

Проводив ее до двери, Борисенко жадными глотками выпил стакан воды. Все складывалось хорошо. Очень даже хорошо. На ум пришел какой-то беззаботный мотив, и он, напевая, став вполоборота к окну, нетерпеливо забарабанил, словно аккомпанируя себе пальцами по стеклу.

VIII

Стоянка восемнадцатого скорого в Оренбурге по расписанию три минуты. Девчата-проводницы даже пальто не надевают. Выскакивают на перрон, по обыкновению, в кофточках, тапочках, в курточках, — хоть и подрагивают на двадцатиградусном оренбургском морозце с ветерком, зябко передергивают плечами, а форс все равно держат. Зато какое удовольствие нырнуть в теплое нутро вагона, тронуть мимоходом горячий бок титана, убедиться, что твой дом на колесах — надежное жилье для тебя и твоих пассажиров. Если, конечно, вагон не стар, хорошо держит тепло, если все системы работают нормально: нигде не подтекает, нигде не примерзает. Только редко бывает, чтобы зимой вагонное хозяйство работало безупречно. Чуть недоглядел — и пошло-поехало. Только успевай мотаться с раскаленной кочергой из одного тамбура в другой, гасить раскаленное жало в лужах воды, мгновенно собирающихся под туалетными раковинами.

Коль выдержишь зимние поездки, тогда тебе никакой черт не страшен. Зима — закалочка для проводника дай бог! И, конечно, никакой там не форс — выскочить раздетой, непокрытой на перрон. Просто дело привычки…

«Ну и пижонки!» — думал Алексей, поглядывая на девчат-проводниц, весело перекрикивающихся. Боясь опоздать к поезду, он прибежал на вокзал за час до его прихода и успел вдосталь намерзнуться. Родин слегка пристукивал сапогами. Холодный асфальт перрона чувствовался через подошву и фланелевую портянку.

Алексей был уверен, что увидит сегодня Антонину Широкову, потому так пытливо оглядывал каждую площадку вагона, начиная с головного. Тогда она ехала в двенадцатом, но, увидев, в тамбуре иных девчат, решил, что, быть может, это другая смена или, вероятно, его знакомая едет нынче в другом вагоне. Не дожидаясь полной остановки поезда, он заторопился в хвост состава, все так же пристально вглядываясь в лица проводниц. Добежав до последнего, шестнадцатого вагона и не поверив, что ее нет, Повел счет в обратную сторону, торопя себя, поправляя зажатый под мышкой бумажный сверток. В спешке он неосторожно задел кого-то локтем и чуть было не сбил с ног патруля — высокого прыщеватого парня с сержантскими лычками. Парень взмахнул рукой, удерживая равновесие или же пытаясь поймать его, но Алексей успел увернуться, заскочить по другую сторону маленького, отчаянно стрекочущего трактора, так вовремя выкатившего на перрон вереницу тележек, где в железных коробах чернели угольные брикеты. Больше половины тележек были уже пусты. Трактор завершал свой объезд. И, значит, поезд вот-вот должен тронуться.

На перроне было не так много народу, и, видать, его горячечное метание вдоль состава бросилось в глаза.

— Что потерял, служивый?

Алексей обернулся. На него усмешливо смотрела пожилая проводница, оглаживая серой пушистой варежкой зачехленный флажок.

— Не товарку ли ищешь, так скажи, может, чем и поможем?

Он и сам понимал всю несерьезность этого предложения, но все же остановился. Бежать дальше не было смысла. С минуты на минуту должны дать сигнал отправления. Боясь упустить последнюю возможность, Алексей подошел к проводнице.

— Угадала, сынок?

— Угадали!

— То-то же! Тебе бы сразу ко мне подойти, а то как подстреленный мечешься.

Круглое большегубое лицо проводницы расплылось в добродушной улыбке.

— Антонину из двенадцатого вагона не знаете?

— Широкову, что ли? — проводница поднялась на площадку. — Кто ж ее не знает. Так говори, какое у тебя дело к ней.

— Передайте, как увидите, вот это.

Алексей протянул свой сверток.

— Чего там?

— Да так, пустяки. Подарок небольшой.

— Кто ж, мил человек, подарки так передает. Хоть напиши от кого. Сам не смог найти, так, может, она разыщет. Дело-то житейское.

Алексей торопливо сунул руку в карман, отыскивая ручку.

— Спеши, сынок, спеши. Поезд, ждать не будет.

Шарик замерз, рвал бумагу. Приложив сверток к стене вагона, он кое-как нацарапал свой адрес.

— Все, сынок, поехали.

Вагон дернулся, и Алексей сунул сверток проводнице.

— Не беспокойся, сынок, передам лично в руки, — улыбнувшись, пообещала пожилая проводница.

Вагон поплыл мимо. В лицо сыпнуло снегом с гармошки тамбура.

— Товарищ курсант!

Приложив ладонь к виску, перед Родиным стоял патруль. Тот самый длинный, прыщеватый парень с сержантскими лычками.

— Прошу пройти к начальнику патруля!

Алексей глянул через плечо. В стороне, в сопровождении солдата, стоял, покашливая в кулак, худощавый капитан.

Кажется, влип! И весьма глупо!

— Прошу пройти! — повторил патрульный.

Алексей недружелюбно, словно этот длинный сержант был виновником случившегося, смерил его взглядом и, повернувшись, устало, отнюдь не так, как того требовал устав, пошел к начальнику патруля.

Капитан умышленно не замечал его расслабленной походки. Даже не сделал замечания на этот счет, может, потому, что и сам не придавал серьезного значения внешним атрибутам, может, потому, что не был уверен в способностях курсантов летного училища по части строевой подготовки.

Капитан вяло на уровне глаз шевельнул пальцами.

— Товарищ курсант, вашу увольнительную!

«Ведь знает, что не суббота, — Алексей вызывающе смотрел на капитана, — какая может быть увольнительная». Это была его третья «самоволка» сюда на вокзал, к вечернему поезду, в надежде увидеть ее. Две сошли с рук. Прикрыли ребята. За третью, видать, придется держать ответ.

IX

Дверь осторожно приоткрылась. Борисенко хмуро глянул на вошедшую молодую женщину, с трудом вспоминая, кто такая.

— Можно, Иван Данилович!

— Чего же спрашивать, коль вошла? — недовольно сказал он.

Борисенко извлек из черного пластмассового стаканчика, стоявшего на левом углу письменного стола, свой любимый шестигранный карандаш. Была у него привычка, разговаривая с подчиненными, вертеть в руках этот синий «деловой» карандаш, ощущая его крепкие грани. Он не помнил, у кого перенял эту привычку, но за годы работы начальником резерва, разговаривая ли с кем по телефону, принимая ли кого в своем кабинете, извлекал из стакана именно этот синий «деловой» карандаш, который, странное дело, придавал ему уверенность. Эта его привычка не осталась не замеченной у подчиненных, и как-то года два назад, выпустив новогоднюю стенгазету, они поместили на него дружеский шарж, сделав весь упор на его любимый «деловой» карандаш, придав ему невероятно огромные размеры.

Этот шарж долго занимал Борисенко, он с пристрастием вглядывался в него, пытаясь уяснить, нет ли чего в этом шарже обидного, язвительного, но вроде бы ничего оскорбительного для себя в нем не нашел. И даже позвал как-то вечером жену, хотя не любил, когда Лидия приходила к нему на работу, посмотреть, как его изобразили в стенгазете. Она, взглянув на шарж, сказала: «Ишь какой бюрократ!» Сказала так, чтобы уколоть. Это за ней водилось. Но мнению жены он как раз менее всего доверял.

«С какой-нибудь просьбой», — неприязненно подумал Борисенко, присматриваясь к новенькой, мучительно вспоминая, кто же такая.

— Я из бригады Эргиша Каспаровича. Пришла вот просить за Широкову.

Борисенко поправил воротник синей форменной рубашки, показавшейся ему в эту минуту тесным. Теперь он вспомнил, что за курносая птичка перед ним. Напарница Широковой. Селихова? Кажется, так!

— А что за нее просить? — сказал Борисенко, покручивая карандашом. — С Широковой, по-моему, все ясно!

— Уж если, наказывать, то нас обеих, — сказала Селихова, — я была ведь с ней в той поездке.

— Это можно! — охотно пообещал Борисенко, странно ухмыльнувшись.

— Но Широкова ни при чем!

— Ничего, другой раз умнее будет, — возразил Борисенко.

Сказав это, он подумал, что, пожалуй, просительница, пришедшая к нему по своей воле или по просьбе той же Широковой, непременно передаст их разговор и эти его слова могут быть истолкованы по-своему. Может быть, эта Селихова уже обо всем знает. Случись что в тот вечер между ними, Широкова бы как рыба молчала, а тут как не поязвить, не поиздеваться, не похвастаться тем, как она здорово оттянула нос мужику.

Борисенко пытливо, будто стараясь дознаться, знает ли Селихова о злополучной истории у него на квартире, посмотрел на проводницу. Та глядела спокойно, простодушно. Ну да известно, какие они, бабы, актрисы. Но эта, кажется, и вправду ничего не знает. И все же Борисенко пожалел о своих словах. Надо как-то объяснить, что его решение о переводе Широковой из проводников в работницы экипировочной бригады продиктовано не какими-либо там личными мотивами, а соображениями более высокого порядка.

— Да вы садитесь, — наконец предложил он, продолжая поигрывать карандашом. — Думаете, Борисенко изверг, только и ждет кого бы наказать?

Краем глаза он отметил, что Селихова встрепенулась, видимо пытаясь возразить ему, и это движение тронуло его.

— Вы думаете, это доставляет мне удовольствие. Наказание — крайняя мера. Видели, что пишут о нас, работниках пассажирского транспорта, в газетах. Поезда опаздывают, в вагонах грязь, на пассажиров рычим. Дисциплины никакой. Расхлябанность, разболтанность… А кто, спрашивается, виноват? Сами же мы. Если и дальше будем прощать друг другу всякие вольности, то порядка не жди. Так что же мне, Широкову прикажете по головке гладить? Вот мы ее в наказание и посылаем в экипировочную бригаду. Это ей на пользу пойдет. Другой раз умнее будет!

Борисенко сознательно повторил ту же фразу, с какой и начал свой монолог. Теперь-то в ней не найдешь двусмысленности. Проделав изрядный круг, он теперь видел, как все ладно притер. Он и сам готов был поверить в то, что его решение продиктовано только лишь интересами дела, но перед ним с назойливым постоянством всплывало осуждающее лицо Широковой и горячими каплями падали слова, сказанные в тот злополучный вечер у него на квартире: «Постыдились бы, Иван Данилович…» Скажи она другие какие слова, это, быть может, только еще бы больше раззадорило, распалило его, но она, отшатнувшись, увернувшись от его рук, побледневшая, белая на фоне серой вечерней стены, повторяла как заклинание эти два слова: «Постыдитесь, Иван Данилович! Постыдитесь…»

Борисенко спохватился, вспомнив, что перед ним стоит подружка Широковой, как бы заново пригляделся к ней, по-прежнему, стараясь уяснить: знает она или нет о том вечере, воспоминание о котором и впрямь краской стыда жгло его щеки… Да что гадать, вдруг подумал тоскливо он. Гадай не гадай — все равно глупо, некрасиво вышло, Хорошо еще, что он ничего больше себе не позволил. А случись что? Вот уж и впрямь не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Он неожиданно испытал облегчение. Мрачное настроение, в котором пребывал последние дни, оставило его.

Нет, что там ни говори, судьба определенно хранила его. Почувствовав в душе своей успокоение, Борисенко захотелось как-то сгладить то неприятное впечатление, которое могли произвести на Селихову, напарницу Широковой, недавние его слова.

— Так вы о чем пришли просить? — он отложил «деловой» карандаш, встал из-за стола.

Требовалось размяться, и Борисенко, заложив руки за спину, тяжело, расслабленно ступая, прошел к окну.

— Пожалуйста, оставьте Широкову на дороге!

— Так ее никто и не гонит, — Борисенко пожал плечами. — Лишь на время переводят на другую работу. Осознает — назад вернется.

— Но она ни в чем не виновата. Дежурство-то мое было, она меня просто подменила.

Селихова волновалась, и слова, как ей казалось, звучали не очень правдиво, убедительно.

«Тоже заступница выискалась. Одного поля, видать, ягодки. Должно быть, вместе там всякие шуры-муры устраивают, а тут прикидываются робкими овечками. Знаем мы таких!» — Борисенко недружелюбно покосился на Селихову.

— Оставим эту тему, — уже сердясь, сказал он, — Не будем толочь воду в ступе.

— Но, Иван Данилович…

— Никаких но, — отрезал Борисенко, решая, что и так слишком много времени уделил ей. Его уязвила та, как ему казалось, бесцеремонность, с какой вела себя напарница Широковой. Позволила бы она себе такое лет двадцать назад, заявилась бы вот так запросто к нему, начальнику резерва? Черта с два! Погоны четко указывали каждому на его место.

Все нынешние беды на дороге Борисенко связывал с отменой погон, послаблением дисциплины, свободным, без страха и трепета, отношением к руководителю. Да и какой, собственно, трепет, вызовут эти слова: начальник дороги. Ну начальник и начальник, мало ли их, всяких начальников. То ли дело раньше: генерал-директор тяги. Какие слова! И сколько значимости! Поторопились, все же поторопились с отменой погон. Железная дорога — прежде всего дисциплина! Строгая дисциплина. Все здесь должно быть подчинено единоначалию. Никаких потачек. Быть может, это старо, консервативно? Ему не раз приходилось слышать от своих знакомых, не связанных с транспортом, обидные слова, что у них на железной дороге много бюрократизма. Но что понимают они! Лично он за такой бюрократизм, который в состоянии поддерживать на дороге порядок, при котором любое незначительное опоздание поезда расценивалось бы как служебное преступление. Было так ведь раньше. Он иногда с удивлением думал, как много все же на дороге случайных людей, которым тут совершенно не место. Они бы могли, например, с успехом работать в заготконторе (почему-то первой на ум приходила всегда она), на какой-нибудь птицефабрике — туда он также, по обыкновению, мысленно отсылал неумелых, нерасторопных людей, непригодных для такого большого государственного дела, как служба на железной дороге.

Борисенко любил свою службу, гордился ею, был рыцарски предан своей черной строгой форме (как все же не хватало этих малых аккуратных погончиков, их ровного серебристого блеска), не раз, к удивлению сослуживцев, он объявлялся на людях, к примеру на каком-либо концерте или спектакле, в форме. Ему была интересна их реакция. «Тушуетесь, тушуетесь, господа, — удовлетворенно думал он, обводя знакомые лица, — Борисенко наверняка смог бы вырядиться не хуже вас, но вот в пику вам, пижонам, надел форму».

Разговор был окончен, но Селихова вроде бы и не собиралась уходить.

— Иван Данилович, постарайтесь быть справедливым! — сказала она.

Но это, кажется, уж слишком! Полнейшее отсутствие уважения к старшему. Вот она, нынешняя золотая молодежь. К чему-то она все-таки придет!

Бог не дал детей Борисенко. Поначалу он переживал это не меньше своей супруги, крупнотелой, тяжеловатой женщины, но потом смирился с этим и даже находил определенную выгоду в своем положении — неизвестно еще какими задались бы дети. Ночей бы не спал, торчал у окна, дожидаясь, когда прибежит со свидания. Или бы из милиции не вылезал. Такой вариант тоже возможен. Рассказы сослуживцев, дети которых пребывали в отроческой или более зрелой поре, окончательно примирили его с бездетным его положением. Может, это даже и лучше, что у него нет детей, думал он, примирившись с судьбой. Мало того что на работе нервы мотаешь, еще и дома приходилось бы губить эти самые нервные клетки.

Борисенко неодобрительно посмотрел на Селихову. Неужели нужно еще говорить какие-то слова, неужели и так не ясно.

— Хорошо, — сказала Селихова, — я больше ни слова не скажу, только знайте: вы неправильно обошлись с Широковой. Я же вам говорю — я в том виновата, с меня и спрашивайте. На буксы пошлете или в прачечную, мне не так обидно, но ее-то за что? Или не понравилось, как-она Муллоджанова носом при всех тыкала? Так она же правду говорила. Вы проверить можете!

«Не знает, ничего не знает про тот вечер», — облегченно подумал Борисенко, с каким-то новым интересом вглядываясь в распалившееся, красивое в гневе лицо неожиданной заступницы Широковой. «Молодец, молодец, — думал с неким восхищением он, — вот так не боясь прийти к начальнику резерва и взять на себя чужую вину? Похвально, весьма похвально! Такое встретишь сейчас не часто».

То ли расстроенная, то ли сознательно не желая прощаться, Селихова в сердцах толкнула тяжелую дверь. Влекомая сквозняком из широко распахнутой форточки, та громко хлопнула. Борисенко вздрогнул от неожиданности и, подстегнутый, выстрелом двери, торопливо заходил по своему длинному кабинету.

«Может, и действительно не стоило применять к Широковой столь суровую меру, — подумал он. — Ограничиться, к примеру, внушением?» Но теперь он не волен что-либо изменить. Вон как обрадовался Муллоджанов, услышав о его приказе. Этот хитрец, конечно, не ждал от него такого. Да что Муллоджанов, он сам, Борисенко, не ждал, что примет такое решение.

А всему виной, тот вечер, ее ненужное упрямство, колкие обидные слова, от которых, кажется, и сейчас горят уши: «Постыдитесь, Иван Данилович! Постыдитесь!» Борисенко поморщился. До этих слов, воспоминания, связанные с тем вечером, были приятны, и он мог, как пластинку, прокрутить не один раз, вызывая в памяти события того вечера. Вот он ждет ее, волнуется, как юноша, места себе не находит, бегая по квартире, что-то прибирая, что-то протирая, и мысль, одна радостно-тревожная мысль: придет ли? — занимает его: придет ли, придет ли? Наконец, когда терпение его, казалось бы, вот-вот лопнет, она пришла. С холода свежа, ясноглаза, румяна, и ее вид, запах ее крепкого молодого тела с новой силой начали волновать его. Боже, как она хороша, как много бы он отдал, чтобы она стала безраздельно его. Куда Лидии до этой девчонки. Да что это он, тоже нашел с кем сравнить! Тоня-Тонюшка, — изымал он сладостно из души ее имя.

Яблоки, что принесла она из магазина, холодны, красны, как и руки ее, и он шутит по этому поводу и, протягивая ей через стол большое пурпурное яблоко, задерживает ее ладонь в своей, с надеждой и в то же время властно заглядывает ей в глаза. Она растерянна, смущена, и это умиляет его. Они пьют вино. Прекрасное, светлое вино. И почему он раньше обходил стороной сухие вина, отдавая предпочтение тому, что покрепче, позабористей? В тот вечер он был не менее хмельным, но это был иной хмель — легкий, радостный.

Они пьют вино, говорят о том, о сем, неназойливо, вторым планом звучит музыка. Он зовет ее танцевать, и она, какое-то время помедлив, то ли уступив его желанию, то ли разохотившись сама, наконец соглашается. Он подает ей руку, помогая встать с глубокого кресла, и легким рывком, словно бы невзначай, привлекает к себе… Она же уклоняется в сторону, недоуменно взглянув на него. Он обращает все в шутку. И, взяв ее за руку, неуверенно начинает. Танго… Он не ахти какой танцор! Да и когда последний раз танцевал? Лет двадцать назад, когда холостяком бегал в «железку» — так между собой звали они свой Дом культуры железнодорожников. Танцевать как следует он так и не научился, и сейчас вот ступает, наверное, как медведь. Но не это главное, важно то, что он держит ее в своих руках. Он плохо слушает музыку, что-то бормочет в свое оправдание, сам думая о другом. «Вот сейчас окончится музыка, — думает он, — и я непременно обниму ее. И все станет на свои места».

Музыка смолкает, и он, не выпуская ее, тянется губами к ней. Антонина же, отшатнувшись к стене, вся напрягшись, заметно побледнев, словно и не говорит, а пишет по серой вечерней стене, как по школьной доске, эти убийственные слова: «Постыдитесь, Иван Данилович, постыдитесь…» Надо же, такой позор! И слово-то какое обидное подобрала! Нет бы там сказать: отстаньте, это, мол, лишнее, или что-либо в этом роде, а то ведь отыскала.

Ничего, будет ей впредь наука. Не хотела как лучше, пусть на себя пеняет. Быть может, с его стороны это несколько и подловато, чем-то похоже на месть, но ему хотелось как следует проучить ее. А то тоже корчит недотрогу. Но ничего, теперь будет знать!

Странное дело, но Борисенко не испытывал удовлетворения от того наказания, которому подверг Широкову. Его снова стали одолевать сомнения. Он давно не курил, а тут явилось желание подымить. Где-то в столе у него валялась пачка сигарет. Борисенко подергал поочередно ящики и нашел в срединном пачку «Опала». Тут же лежал и картонный спичечный коробок. Борисенко в нетерпении открыл пачку сигарет. Табак успел изрядно высохнуть. По давнему опыту он знал, что курение подобных сигарет не доставит ему никакого удовольствия, — чтобы убедить себя в этом, он вытащил сигарету, слегка потер ее в пальцах, следя за тем, как сыплется на пол тоненькая серая табачная струйка.

Он бы мог послать кого-либо из своих подчиненных за сигаретами, наконец «стрельнуть», но никого ни о чем не хотелось просить. Борисенко остановился у окна, бездумно поглядывая в проулок, образованный неказистыми одноэтажными домишками. Вид серого проулка вызывал необъяснимое чувство тоски, и Борисенко поспешно отвернулся от окна, в тайной надежде посмотрел на массивный телефонный аппарат. И он, словно повинуясь ему, заурчал, запульсировал алым глазком. Борисенко поспешно рванулся к телефону, нажал белую клавишу на панели, но трубка молчала. «Алло, алло», — нетерпеливо окликнул Борисенко. Может, кто-то ошибся номером, не туда попал? Но по тому, как долго не опускали трубку, Борисенко догадался, что этот звонок предназначался ему. Но чего же тогда играть в молчанку? «Алло, алло, — повторил, сердясь, он, — я вас не слышу». На том конце медлили, Борисенко хмыкнул и нерешительно положил трубку. Почему-то он решил, что это звонила Широкова. Он был уверен в этом, как был уверен и в том, что она через кого-либо, а может, и напрямую будет искать встречи с ним. Он ждал этого звонка. И он раздался. Ей необходимо что-то ему сказать, но, видимо, не знает с чего начать? Это все, конечно, не просто, и можно лишь посочувствовать ей.

Да, кстати, он давно собирался посмотреть ее личное дело. Борисенко нажал кнопку селектора и попросил начальника отдела кадров Примакову занести личное дело Широковой.

X

Ну, бабоньки, с праздником! Здоровья вам, счастья и, как говорится, самого-самого…

Алферова, которой на правах старшей было поручено произнести первый тост, обвела повлажневшими глазами сидящих перед нею женщин и, скосив глаза на рюмку, наполненную до краев, боясь расплескать, осторожно приблизила ее ко рту.

— Что ж ты нам главного не пожелала, — выкрикнула от стены Еремина, маленькая, сухая, злая на язык.

Алферова застыла с рюмкой на полпути. Сейчас Еремина непременно что-нибудь отмочит. За ней не залежится.

— Раз ты нынче такая добрая, так пожелай нам каждой по хорошему мужичку… Хоть разик в году!.. А, бабы!

Стол колыхнулся, заходил от обрушившихся на него локтей, ладоней…

— Чего вы ржете! — с невозмутимым лицом обратилась к ним Еремина. — Жизненное ведь говорю.

— Да ну тебя, дуру!

Алферова как от пустого отмахнулась от Ереминой и первой пригубила рюмку. Ее примеру последовали другие.

— Видишь, как тут у нас весело, — тронула Антонину за рукав широкоскулая плотная Раиса Ведерникова. Как и Антонина, она прежде ездила проводницей, но в чем-то провинилась и была послана сюда, в экипировочную бригаду.

Когда срок наказания кончился, осталась тут, не пожелав вернуться назад, хотя ее неоднократно и звали. «Ха, нашли дурочку, — сдалась мне ваша дорога», — вызывающе отвечала Ведерникова.

— Не горюй, девка, — сказала она в первый день Антонине. — Тут тоже не худо. Ну и что, что у вас там суточные, колесные. Больше ста двадцати все равно не выбивает. А у нас тут сто тридцать — сто сорок, и никуда ездить за ними не надо. Не нужно мерзнуть, гонять, как проклятущей, по вагону взад-вперед. Одна зима чего стоит, как вспомню, так вздрогну; а летом какой кошмар! Нет, меня теперь на дорогу на аркане не затянешь. Абсолютно точно! Пусть других поищут. Милое дело тут. Снарядила вагон, и травушка не расти… Чем не жизнь!

Все правильно, все верно говорила Ведерникова, и Антонина вслед за ней готова была признать, что работа у проводниц, конечно же, не из сладких, но чем больше говорила Ведерникова, тем досаднее становилось за себя, за то, что все так нелепо получилось. Работала бы сейчас вместе со своими, а то теперь прозябай тут, на экипировке. Может, эта работа и впрямь кому-то нравится, но только не ей.

За три года работы проводницей Антонина успела полюбить свою нехитрую службу и перевод свой сюда, в экипировочную бригаду, несмотря на попытки девчат утешить, убедить ее, что она абсолютно ничего не теряет, даже, наоборот, в чем-то выигрывает, считала кровной обидой. Безусловно, она заслужила наказания, но не такого.

— Чего не пьешь? — спросила Ведерникова. — Выпей. Он раз в году, наш бабий праздник. Ты выпей, выпей, и в голову меньше бери. Слышишь?

Антонина кивала.

— Эх, девка, — Ведерникова крепко обняла Антонину, — мы с тобой еще так заживем, вот увидишь.

Она подмигнула жарким карим глазом и снова прильнула к Антонине, порываясь что-то сказать, но сдержала себя.

— Выпей-ка лучше! — посоветовала она. — Мужики не дураки. Попивают себе водочку, и горя им мало. Это мы все ох да ах, нервы свои без конца трепем, потому и старимся раньше. А у них, мужиков, постоянная разгрузочка. Кому хуже!

Ведерникова отстранилась от Антонины, с нескрываемой завистью посмотрела на нее, вздохнула.

— Хороша ты, Тонька, только смотри, не прогляди свою судьбу.

Улучив минуту, Антонина отодвинула стакан с вином подальше от себя.

— Э-э… э-э-э… Это не по-нашему, — начала Ведерникова, заметив маленькую хитрость, но, встретившись со взглядом Антонины, замолчала.

— Все, поняла, — сказала Ведерникова. — Не хочешь — не пей. Вольному, как говорится, воля. Я в твои годы тоже пристрастия к этой заразе не имела. Но ты хоть что-нибудь тогда пожуй. Смотри, стол какой! Бабоньки постарались.

И впрямь еды всякой было вдоволь. Нехитрой, немудреной, которую обычно и не замечаешь и не всегда ценишь, но без которой немыслимо ни одно застолье. В глубоких тарелках дымилась крупная белая картошка, имеющая в здешних местах особую ценность. В железных мисках лежали упругие, доброго посола, матовые огурчики, призывно светили яркими боками помидоры. Все было просто и сытно, как дома, о котором Антонина думала теперь охотнее и чаще. С отъездом отчима в санаторий, куда он, по обыкновению, брал путевку на два срока, приурочивая ее, как правило, к началу весны, теплу, солнцу, в их доме наконец установился мир и покой.

Отъезд Ивана Алексеевича был как нельзя ко времени. Возвращаясь из очередной поездки, она всегда с тоской думала о том, что впереди три-четыре дня, а то и вся неделя отгулов, которые пройдут на нервах. А тут не неделю, целых три месяца предстояло прожить безвыездно дома.

Когда ей сказали о решении начальника резерва относительно ее, первая мысль — во что выльются эти три долгих месяца под одной крышей с отчимом. Но тут так кстати случилась эта самая путевка. Больше всего Антонина радовалась за мать, хотя та и не подавала вид и словом не обмолвилась, но она-то видела: мать с отъездом Ивана Алексеевича вздохнула свободнее. Исчезла прежняя скованность, нерешительность. Мать по дому двигалась более уверенно, снова почувствовав себя хозяйкой.

За что бы ни бралась мать, делала она все чисто и споро. Антонине нравилось наблюдать за тем, как быстро и ладно управляется по дому, Она и сама не любила сидеть сложа руки, а тут мать как бы подогревала своим азартом, и они в четыре руки скорехонько перекидывали докучливую домашнюю работу, невидную, неприметную, неблагодарную, отнимающую большую часть времени.

Теперь, когда там, дома, оставалась одна мать, Антонина думала о родных стенах с большей охотой. Она думала также о том, что рано или поздно придется их покинуть, оставив мать вдвоем с отчимом, чужим в сущности человеком, который чуть ли не сознательно отравляет матери жизнь, нисколько не задумываясь над тем: случись что с матерью, и он окажется один, никому не нужный. Действительно, не мешок же он с деньгами, чтобы зариться на него.

— Глянь кто пожаловал, — прервав ее мысли, радостно вскрикнула Ведерникова.

Антонина глянула на дверь. Там с бумажным свертком в руках стояла Блинова из седьмого вагона, пожалуй, самая старая в их резерве проводников. Портрет ее не сходил с доски Почета.

— Это ж Клавдия, моя напарница, я с ней катала. — Ведерникова в нетерпении вскочила со своего места.

— Давай сюда, Клава!

Блинова вскинула голову, стараясь разглядеть того, кто окликнул ее. После яркого уличного света в полуподвале, где размещалась бытовка экипировочной бригады, казалось темно и требовалось время, чтобы обвыкнуться.

— Да иди же сюда, — нетерпеливо выкрикнула Ведерникова, высоко выбросив руку.

— Вижу, вижу, — сказала Блинова, прищуренно всматриваясь в темноту.

Сидевшие за столом женщины примолкли, с интересом наблюдая за незваной гостьей.

— Это своя, бабы, — пояснила Ведерникова, чтобы избежать ненужных в таких случаях реплик. И все же ей этого не удалось. Как всегда успела обозначиться Еремина.

— Своя, так и вела бы домой, нечего смущать честную компанию.

Но ее тут же одернули, устыдили. Женщины у стены с готовностью подвинулись, давая Блиновой проход.

— Не обращай внимания, — сказала Ведерникова, протягивая Блиновой руку, помогая ей протиснуться к ним, в угол. — У нас тут все бабы, как бабы, одна лишь малахольная. — И чтобы нанести Ереминой окончательный удар, бросила жгучий взгляд в ее сторону.

— Каким ветром занесло тебя? — спросила Ведерникова, усаживая Блинову на скамейку между собой и Антониной.

— Известно каким, весенним, — в тон ей ответила гостья и ласково посмотрела на Антонину.

— Дочку вот повидать пришла. Посмотреть, как дочке у вас живется.

Это было ее любимое словечко. Она всех девчат в бригаде звала не иначе как дочками.

— Держи-ка вот!

Блинова положила на колени Антонине бумажный сверток.

— И учти, спасибом не отделаешься!

— Что это? — удивилась Антонина, нерешительно принимая дар.

— Лучше бы поинтересовалась от кого. Ты, дочка, смотри поаккуратней разворачивай, там на обертке адрес.

Обжигая жаром большого тела, не скрывая любопытства, привалилась плечом Ведерникова. Она не спускала глаз с пальцев Антонины, пока та развертывала бумагу.

— Ишь ты, — воскликнула восхищенно она, — кукла! И глаза закрывает, и плачет, — продолжала удивляться она, как будто впервые видела куклу. — Больно уж красива! Должно быть, импортная!

Антонина осторожно, словно та была стеклянной, повертела куклу и положила в колени. Даже не взглянув на адрес, она догадалась, от кого этот подарок. Он, этот курсант из оренбургской «летки», что не раз в последнее время вспоминался ей. Телепатия, подумала она, не иначе. Но как он отыскал ее? Антонина подняла куклу и торопливо, стыдясь того, что делает, чмокнула ее в холодную щеку. Бирюзовые глаза, отягченные длинными черными ресницами лениво качнулись и закрылись.

— Хороша, хороша, — похвалила Ведерникова куклу и, стрельнув быстрым взглядом, словно снимая мерку с Антонины, спросила пытливо: — Не с намеком ли, девка, подарок.

— Не дури, — сказала Блинова, — а ты, — она обернулась к Антонине, — что ли, не знаешь, как в таких случаях отвечать? Ты с ними поменьше деликатничай, а то ж они такие, им только поддайся. Ты, дочка, смотри не давай себя в обиду.

— Как же, обидишь ее! — отозвалась Ведерникова.

— Ладно, ладно, — подбодрила ее Блинова, — сами были молодые.

— Счастливо праздновать, — пожелала она, обращаясь ко всем, а Антонине, поднявшейся следом, чтобы проводить ее к двери, шепнула: — Парень стоящий.

Антонина рассеянно улыбнулась.

— Я — серьезно. У меня в этих делах глаз наметанный. Славный парнишка. Смотри не потеряй.

«Да что они, сговорились?» — подумала Антонина, вспомнив недавний совет. Ведерниковой.

Следом за Блиновой она вышла на улицу. Щеки предательски горели. Она тщетно пыталась остудить их, прикладывая тыльную сторону ладони. Антонина по правде надеялась услышать от Блиновой что-то такое, чего, быть может, та не решилась сказать на людях. Но, видимо, тете Клаве, как звали они ее в бригаде, нечего было добавить. Самой же ей неловко было спросить.

— Весна! — сказала, радостно вздохнув, Блинова, обращая лицо к небу.

Антонина тоже старалась угадать тот явный знак весны, что разглядела там, в небе, тетя Клава. Кучевые облака! Ну конечно они.

— Наши девчата ходили к Борисенко просить за тебя, — сказала Блинова с уверенностью, что это известие непременно обрадует Антонину.

— Зачем? Кто их просил? — рассердилась она.

— Не чужая все же! — возразила Блинова.

— Но это мое личное дело!

— Не только твое, — убежденно сказала тетя Клава. — Ты же сама учила девчат стоять друг за дружку, бороться до победы. А тут сдаешься без боя. Какой же ты, комсомолка, пример другим показываешь? Какова тогда цена твоим словам?

— Но я сама виновата! — сказала Антонина.

— Раз виновата, надо искупать свою вину и скорее возвращаться назад, в бригаду.

— Да я и так стараюсь, — сказала Антонина.

— Ну и молодец. А письмо ты ему непременно напиши. Слышишь?

— Слышу, тетя Клава!

— То-то же. Смотри.

Блинова пошла к воротам, громко шурша своим новым, еще не успевшим как следует обтереться плащом.

XI

Вечерняя поверка. Командир роты, краснолицый, крупногубый капитан Васютин, хмуро, неодобрительно вглядывается в лица курсантов, иногда сплевывая, освобождая губы от мелких крошек табака, обдумывая, какой фразой начать. Он не любитель читать нотации, и подобные мероприятия доставляют ему истинные страдания. Он вздыхает и недобро, стараясь всем видом показать, как суров и непримирим, окидывает строй.

— Товарищи курсанты, должен сообщить вам, что в нашей роте произошел неприятный случай. — Капитан делает маленькую паузу, следя за реакцией курсантов. Лица тех по-юношески беспечны. И это вызывает досаду капитана. Нет, все же он, пожалуй, слишком мягок для военной службы. Капитан более жестким голосом продолжает: — Курсант Родин в прошлую пятницу был задержан патрулем. Разумеется, без увольнительной. Случай из ряда вон выходящий. Поступок Родина, бросает тень на всю роту, которая борется за звание отличной. Этот поступок не красит комсомольца Родина, не делает чести он и тем, кто из ложных представлений о товариществе пытается выгородить Родина. Доблесть не в том, чтобы укрыть, увести от заслуженного наказания провинившегося. Доблесть как раз в том, чтобы помочь осознать пагубность подобного проступка, Так я понимаю…

Комроты откашлялся, отыскал глазами виновника. Васютину наверняка проще было бы говорить, стой перед ним кто другой. Но это был Родин, к которому капитан питал давнюю симпатию, выделив этого курсанта в первый же день, когда принял новую роту. Васютин и сам не знал, чем его взял этот парень, но отныне, приходя в роту, капитану необходимо было знать, как идут дела у курсанта Родина. Его искренне радовали успехи подопечного. И он не без основания возлагал на Родина большие надежды, верил, что тот станет отличным летчиком. Поведение же курсанта в последние дни, отличавшегося прежде дисциплинированностью, исполнительностью, а тут словно забывшего о существовании Устава, огорчало его, вызывало недоумение. Васютин не знал, чем объяснить столь резкую перемену в характере подопечного. Он пытался вызвать Родина на откровенность, но разговора не получилось. Чтобы не потерять хорошего курсанта, нужно было принимать экстренные меры. «Быть с ним покруче, пожестче, — решил для себя Васютин, — мягкотелость только повредит».

— Курсант Родин, выйти из строя! — как можно строже приказал капитан.

Алексей ждал этого приказа, и все же все в нем напряглось, слова командира роты отдались горячим гулом в висках. Его охватило чувство стыда. Молчание плотного строя за спиной усиливало ощущение вины перед этими ребятами, перед командиром, который прежде не скрывал своей симпатии к нему.

— Рота, слушай меня! За грубейшее нарушение воинской дисциплины лишаю курсанта Родина увольнения в город на месяц. Становитесь в строй!

Все верно, подумал Алексей, занимая свое место, к чему шел, того и заслужил. Но все же, пожалуй, капитан хватил через край. Капитан даже представить себе не может, что значит для него месяц. Целый месяц! Он вспомнил свое объяснение с Васютиным накануне. Быть может, не стоило запираться, следовало признаться начистоту, что его заставляло как угорелого мотаться на вокзал. Но понял бы его капитан? Не расценил бы все это как сентиментальную блажь?

— Здорово, однако, старый, тебя припечатали! — Якушев сочувственно положил ладонь на его плечо. — Ей-богу, не ожидал от капитана такого.

— Капитан тут ни при чем, — нехотя возразил Родин.

Чего он не любил, так это сочувствия. Но, на счастье, Якушев шел молча, верно уловив его настроение.

— А я тут о свиданке одной договорился, — вспомнил Якушев, видимо, затем, чтобы как-то отвлечь, расшевелить Алексея. — Двое девах — Валя и Галя. Может, видел в военторге, на первом этаже в галантерее справа. Девчата приличные. И самое главное, с хатой. Видимо, придется отложить до лучших времен.

— Отчего же? — тотчас отозвался Родин, желая подыграть товарищу. — Рвану еще раз в самоволку. Надеюсь, игра стоит свеч?!

— Шутишь, — взводный недоверчиво покосился на Родина, — у капитана такие штучки не проходят.

— Все одно, семь бед — один ответ, — сказал Родин.

В него словно вселился бес, который неудержимо тянул за собой, а он не в силах был ему сопротивляться.

— Ты мне сегодня определенно нравишься, — признался Якушев. — Уверен, в скором времени мы повторим прежние экспромты. Наведем маленький шлёндер на пыльных улицах древнего города. А?

Может, и прав Якушев, подумал Родин, надо жить вот так легко, свободно, не слишком утруждая себя излишними тревогами и волнениями? Довольствуясь тем, что приносит день. Много ли проку в его бесплодных мечтаниях? Даже доведись ему встретиться с Антониной, что бы это изменило в их отношениях? Она в одном городе, он в другом. Говорят, что расстояния проверяют крепость чувств. Но что им-то проверять? Они даже не могли толком ничего узнать друг о друге. Нет, он определенно забил себе голову чепухой, и пока не поздно, нужно освободиться от нее.

— Девчонки, говоришь, хорошие? — уточнил Родин.

— Отличные! — восхищенно ответил Якушев.

— Ну и прекрасно, — сказал Родин; Он имел представление о девчонках из торговли. Должно быть, еще те фифочки! В импортной косметике, наверняка считают себя на голову выше других девчат. А быть может, и не такие! Какие-нибудь две простушки-веселушки. Одним словом, все станет ясно при встрече. Он имел твердое намерение познакомиться с ними. Якушев, конечно же, глубоко ошибается, если готовит его на роль запасного игрока. Он намерен играть самостоятельно.

Родин, подбадривал себя, убеждая, что ничего страшного в его жизни не произошло. Подумаешь, велика беда — месяц без увольнений. Была бы у него девчонка в городе или какие иные интересы, а то ведь все равно баклуши бьешь, — теперь же эти часы с большей пользой можно провести в училище за книжками, которые планировал прочитать, но которые за нехваткой времени все откладывал на потом.

Якушев насвистывал какую-то веселую мелодию. Алексей попытался подладиться-под него, вывести этот незатейливый мотив, но не сумел. Ерунда какая-то, решил он, нащупывая в кармане пачку «Шипки».

— Угости!

Якушев, по обыкновению, своих сигарет, не имел и всегда «стрелял». Правда и то, что он не был заядлым курильщиком, желание подымить появлялось у него временами.

Спрятавшись от резкого мартовского ветра, Родин прикурил.

— У, черт, погасла, — ругнулся Якушев, ткнувшись сигаретой в сложенные лодочкой ладони товарища.

В вечернем небе прошелестел быстрый металлический звук, прокатилась к горизонту яркая малиновая точка.

— Скоро полеты, — радостно выдохнул Якушев, провожая перехватчика.

Расставив широко ноги, он по-хозяйски окинул небо.

— Скорее бы, — отозвался Родин, глядя туда же, в заречную сторону, где катил свой призывный клич ночной самолет.

XII

Антонине нравился город, в котором она жила, его нешумные улицы, разделенные ровными рядами пирамидальных тополей. Она любила свой город, с любой улицы которого были видны горы. Далекие эти горы всегда манили, звали к себе.

Она любила смотреть на розовеющие в закатных лучах снежные вершины. Они, казалось, были чужды человеческим скорбям и печалям, верилось, что там, на этих далеких вершинах, царит вечное счастье и мир…

Горы были хороши в любое время года, но особенно весной, когда на лугах, у подножия хребтов появлялись тюльпаны — пожалуй, самые трепетные и нежные из цветов.

Женька, напарница, по обыкновению ходила за тюльпанами на базар. В эту пору, бедную на овощи и фрукты, базарные ряды были сплошь уставлены корзинами, кошелками, ведрами с тюльпанами.

Антонина была равнодушна к базарным цветам. Помеченные ценой, они словно бы теряли свою изначальную тайну, прелесть, становясь обычным расхожим товаром. Антонина любила собирать цветы сама, отправляясь за ними в самую рань, когда на придорожной траве еще лежала густая роса.

Но и собранные в букет, поставленные затем в банку с водой, они, несмотря на свою яркость, в сущности становились мертвыми цветами. Своей же настоящей жизнью цветы жили лишь в родной стихии, среди этой травы, каменьев, корешков, былок.

Нынешняя весна набирала свой ход неторопливо. Мартовские ночи были довольно холодны, днем солнце выглядывало редко. Оно с трудом пробивалось сквозь туман, плотно окутавший горы, не успевая как следует прогреть воздух. Обычно в конце марта весна уже чувствовалась вовсю, сейчас, она лишь намечалась.

Антонина жадно вглядывалась в приметы наступающей весны: острые клинышки молодой травы, пробившейся между старыми бурыми кустами прошлогоднего будылья, набухшие тополиные почки, медово-клейкие, источающие тонкий горчащий запах. Все это будоражило, рождало беспричинную радость. Шаг ее был легким, быстрым. Закончив работу, она шла домой, в сознательно избирая дальнюю дорогу, те переулки, в которых давно уже не была.

Близкие к станции, к железной дороге, переулки эти, заставленные неказистыми домами и домишками, и названия-то имели специфичные: Путейский, Мазутный, Водозаборный. И жил в них люд, связанный с дорожной службой, транспортом. Железнодорожная интеллигенция, люди средних лет и молодые, как правило, занимали ведомственные кирпичные и панельные дома по Железнодорожному. В переулках, в домиках, когда-то построенных своими руками, доживали свои дни старые путейцы, основатели рабочих династий, орденоносцы, стахановцы первых пятилеток, герои трудового фронта, пришедшие на транспорт в двадцатые — тридцатые годы и раньше.

Приученные сызмальства к труду, они представить, не могли себя вне работы и потому с самозабвением возились теперь на своих небольших приусадебных участках.

Антонина вышла к Водопроводному переулку, пожалуй самому невзрачному в их районе, но привычному, ровному. Дом за дождливую, сырую зиму еще больше обветшал, просел.

Антонина поднялась на крыльцо. За стеной слышались голоса. Выделялся мужской бас. Она насторожилась. Отчиму еще рано возвращаться из санатория. Кто бы это мог быть?

Антонина толкнула дверь. Вот уж новость так новость. Борисенко! Начальник резерва проводников собственной персоной. Вот уж кого никак не ожидала встретить у себя в гостях. Чем она заслужила такую честь?

Завидев ее в дверях, Борисенко, как показалось ей, растерялся, сконфузился, поспешно встал со стула, заговорил торопливо:

— А мы вот тут с родительницей о жизни толкуем. Ну как работалось? Говорят, незваный гость хуже татарина, но обстоятельства заставили.

Борисенко мельком взглянул на мать. «О чем, интересно, они могли говорить?» — подумала Антонина. Мать обрадовалась ее приходу, тому, что теперь есть кому занять гостя, и украдкой шмыгнула на кухню. Приход нежданного гостя наверняка озадачил ее, но старой все же не хотелось ударить лицом в грязь. На кухне послышалось шипение масла на сковороде, стук ножа.

Догадываясь, что все эти хлопоты вызваны его приходом, Борисенко смущенно поглядывал на перегородку, где суетилась хозяйка. Антонина не спеша разделась и, на ходу заглянув в зеркало, поправив прическу, прошла в комнату.

«Похорошела», — отметил Борисенко, быстро глянув на Антонину, и тут же отвел глаза.

Антонина присела к столу, всем своим видом выказывая внимание к гостю.

Борисенко сухо откашлялся.

— Думаю, прежнее не стоит вспоминать. Все как-то глупо вышло.

— Что именно? — спросила негромко Антонина.

— Да все, все.

Борисенко шумно выдохнул и покосился на перегородку.

— Ну да ладно. Я с другим.

Он вытащил из кармана форменного пиджака пачку «Опала», нерешительно повертел в руках:

— У вас, конечно, не курят?

— Закурите, если вам хочется.

Антонина встала, принесла из кухни синюю толстого стекла пепельницу.

Борисенко в радостном изумлении поднял брови и быстро, словно боясь получить отказ, зачиркал спичками.

— Управление дороги решило провести конкурс проводников.

Он затянулся сигаретой, следя за выражением ее лица.

«Ну и прекрасно, давно пора, — равнодушно подумала Антонина, — только какое отношение это имеет теперь ко мне, работнице экипировочной бригады?»

— Вот и решили просить вас принять участие в конкурсе.

— Кто же именно решил? — уточнила Антонина.

— Бригадир, ну и я, как начальник резерва, — признался Борисенко, лишь позже сообразив, что сказал явно не то.

— Ясно! — насмешливо протянула Антонина.

— Разумеется, не только мы с ним вдвоем, — поспешно поправился Борисенко, — но и весь коллектив. Мнение тут было единодушным.

— Ну что же, спасибо за доверие!

Борисенко испытующе посмотрел на Антонину.

— По-моему, ни у кого не вызывает сомнения, что вы хороший работник. Дело у вас спорится. Молодая. Инициативная. Кому как не вам защищать честь коллектива, показать всем, какие интересные люди работают у нас на дороге, сколько в них энергии, желания принести как можно больше пользы людям, обществу. Мы очень и очень надеемся на вас, Тоня!

Антонина насупилась.

— Быть может, мы в чем-то были неправы, — сказал он, — но надо подняться над личными обидами. Кстати, самое великое качество человека — его великодушие. Правда, понимать это начинаешь с годами.

Антонина с удивлением смотрела на Борисенко: говорит, словно на школьном диспуте выступает.

Борисенко поспешно затянулся сигаретой, соображая, что бы еще сказать такое менее демагогическое, но столь же убедительное.

Спасла хозяйка, внеся сковородку, прикрытую крышкой, под которой шипели, постреливали горячим жиром куски мяса. Борисенко украдкой сглотнул слюну, предвкушая сытный ужин. День был колготным. Он не успел даже пообедать, обойдясь стаканом чаю и бутербродом со шпротами.

Мать поставила на подставку горячую сковородку, расставила тарелки, многозначительно взглянув на дочь. Смысл этого немого вопроса понял и Борисенко. В последнее время ему нередко приходилось есть на ходу.

— Лидия Матвеевна, если вы об этом, то не стоит, — сказал убежденно он. — Давайте посидим просто так.

— Да как-то неудобно, — несмело возразила хозяйка, принося из кухни бутылку кагора.

— Ну вот же вы какая! — пожурил Борисенко, вспоминая вкус кагора, которого не пил давно. — Церковное вино. Раньше, говорят, таким причащали.

— Да, да, — радостно отозвалась мать. — Это так.

Антонина внимательно, будто бы та говорит не то, посмотрела на мать.

— Правда, правда, дочка, — поспешила заверить мать.

Антонина пожала плечами.

— Да вы разливайте, — предложила Лидия Матвеевна, присаживаясь с края стола.

Борисенко покашлял в кулак, разлил по рюмкам темное вино. Торжественно передал через стол рюмку хозяйке, слегка наклонив в почтении голову, вторую рюмку протянул Антонине, стараясь заглянуть ей в глаза, но та избежала взгляда, наконец, помедлив, взял свою рюмку. Кому-то надлежало сказать тост, и Борисенко молчал, решив, что это лучше всего сделать хозяйке. Лидия Матвеевна верно расценила паузу. Встала, приподняла рюмку над столом и, обращаясь, пожалуй, больше к дочери, нежели к гостю, сказала:

— Ну, как говорится, со знакомством.

Борисенко, не сводя глаз с Антонины, одобрительно кивнул и выпил свою рюмку. Вино, показалось сладким, вязким. То ли кагор стал иным, то ли просто он забыл его вкус. Лидия Матвеевна прикоснулась к рюмке благоговейно, будто это было не простое вино местного разлива, а какой-нибудь чудесный эликсир, доставленный из далеких заморских стран. Щеки ее зарумянились, глаза оживились.

— А сегодня, между прочим, праздник. Знаете? — спросила она, раскладывая по тарелкам мясо. — Сегодня даже птица и та гнезда не вьет.

— Какой же это праздник? — спросила Антонина, пригубив вино.

«Нет, она чертовски хороша!» — думал Борисенко, завороженно глядя на сидящую вполоборота к нему Антонину. Светлые волосы ее золотисто светились в свете электрической лампочки.

— Большой праздник, — с особым удовольствием ответила мать. — Благовещение!

Должно быть, верующая, решил Борисенко и, желая угодить хозяйке, показать ей, что он тоже знает праздники православной церкви, заметил:

— А там вербное. А следом светлое Христово воскресенье. Пасха!

— Верно, верно, — поддакнула мать, — надо же, молодой, а все праздники знаете.

— Ну, не такой уж и молодой, — возразил Борисенко, польщенный замечанием хозяйки, — да наши православные праздники грех не знать.

— Это верно, — согласилась Лидия Матвеевна.

Помолчав, предложила, обращаясь к Борисенко?

— Может, телевизор включить?

— Да мне все равно. Как вы?

— Настрой, дочка, это у тебя хорошо получается.

Антонина встала, прошла за спиной Борисенко к телевизору. Борисенко внезапно окатила горячая волна. Глупо, подумал он, волнуюсь, как семнадцатилетний. А собственно, из-за чего?

Антонина включила телевизор, вернулась на свое место. По телевизору шла какая-то беседа. Выступавший говорил заунывно, монотонно.

Лидия Матвеевна допила свое вино, взглянула на Антонину.

— Зайду-ка к тете Паране. Семян огурцов обещала.

Антонина пожала плечами. Она знала, семена не к спеху. Просто мать нашла предлог, чтобы оставить их вдвоем, хотя в этом необходимости не было.

— Ну а вы тут не скучайте, — сказала она, обращаясь к Борисенко.

— Постараюсь, — пообещал Борисенко, обрадованный возможностью остаться наедине с Антониной. Конечно, ради приличия следовало бы отговорить хозяйку уходить, но Борисенко сразу не нашелся, а теперь как-то и неуместно было сказать. «Тактичная женщина», — подумал Борисенко, провожая глазами хозяйку за дверь.

— Так каков будет ответ? — спросил непринужденно Борисенко.

— Надо подумать, — сказала Антонина, не глядя в его сторону.

— Но все-таки можно надеяться?

— Не знаю, — ответила Антонина!

Борисенко вытащил из пачки очередную сигарету, помял в пальцах.

— Я готов повиниться.

— Не стоит.

«Крепко, видать, обиделась. Даже ни разу и не взглянула, словно и не человек, а пень перед ней. Но что поделаешь, виноват!»

Борисенко придвинул пепельницу, в сердцах обломил жженую спичку. «Что-то надо говорить, как-то выправлять положение».

— Ну как жизнь молодая? — спросил он, лишь бы что-то спросить.

Антонина пожала плечами.

— А ваша как? Жена приехала?

«Тоже нашла что спросить». Борисенко вздохнул.

— Приехала.

Антонина провела рукой по скатерти. Борисенко напряженно следил за движением ее легких пальцев, за тем, как они перебирают еле заметные складки на хорошо отутюженной скатерти. Он как загипнотизированный смотрел на эти длинные красивые пальцы. Кто бы мог подумать, что это руки рабочей девчонки, что им приходится делать самую разную работу, от которой и перчатки не всегда защитят. Тонкие пальцы ее, дразня, бегали по скатерти. Следя за ними, Борисенко чувствовал в груди нарастающее волнение. «Какие все же у нее славные руки, — думал разгоряченно он, — как они могут ласкать»? Не давая себе отчета в том, что делает, Борисенко перекинулся через стол и сжал ее запястья, жадно припал губами к руке.

— Перестаньте, Иван Данилович! Не надо.

— Да, да, это, конечно, глупо. Это, быть может, в высшей степени смешно, достойно осуждения и осмеяния. Но я не могу.

— Отпустите.

Антонина высвободила руку, потирая покрасневшее место.

— Выпейте лучше чаю.

— Да, да, — покорно согласился Борисенко.

Антонина налила в чашку заварки.

— Только не надо сердиться на меня, Все это гораздо серьезнее, чем сам думал.

Антонина взглянула на него.

— Да, да. Именно так. Может быть, не самое лучшее время объясняться в своих чувствах, но никто мне так никогда не нравился.

— Не надо, Иван Данилович, — сказала Антонина, подвигая сахарницу.

Борисенко налил себе вина, выпил. Хотелось выговориться, и вино всегда в этом было хорошим помощником.

— Что, уже надоел своей болтовней? — усмехнулся Борисенко. — Пора уходить?

— Отчего же, сидите.

Борисенко примял ладонью редкие волосы, откашлялся.

— Думаешь, все это блажь? — сказал он, переходя на «ты», полагая, что это поможет преодолеть внутренний барьер. — Мол, мужичка на подвиги потянуло.

Антонина осталась безучастной к словам Борисенко.

— Как это говорят: седина в бороду — бес в ребро. Наверняка так же думаешь? Нет, милая, все далеко не так. Жаль только, что мой поезд давно ушел.

Ему и впрямь стало жаль себя, тех лет, что были прожиты с нелюбимой женщиной. А ведь все могло быть иначе. Все. Встреться ему иная, такая, как Антонина. Как бы они жили, как бы он любил ее. Бегали бы ребята, и дом не был бы таким мертвым и постылым. В нем снова поднялась злость на жену. Дура. Мещанка. Всего ей мало. Денег. Тряпок. А пришла такой цыпой, тихоней. «Мой ежик, мой ежик…» Тогда он и впрямь носил этот дурацкий ежик, и она, забираясь к нему на колени, трепала его по волосам: «Я не хочу, чтобы ты ходил в парикмахерскую, я буду стричь сама. Мой ежик, как люблю я тебя. Слышишь, люблю…»

Слова, слова. А он, как слон, развесил уши. Всему верил, пока не наткнулся на ее письма к матери. Был в командировке, заехал к теще, благо было по пути, полез в ящик за отверткой — теща просила посмотреть швейную машинку — и там ее письма. Открыл первое же, ради любопытства, и как обожгло: «Иван все деньги отдает мне… Друзей отвадила… Купили гардероб, мне шубу за 500 р. Хожу, как порядочная…» Ему перехватило горло. Вот он ежик! Побежал по строчкам дальше, давясь от обиды, слабо убеждая себя в том, что, быть может, он слишком большое значение придал этим строчкам, что в них, может, и нет ничего такого обидного, как показалось ему вначале. Но нет же! «Иван простоват. Это, конечно, не Юрка. Но ведь Юрка — ужасный потаскун. Это я поняла сразу. А Иван как привязанный ко мне…»

Его сравнивали с другим, с иным кандидатом в мужья. Ну и что же! Предпочли все же его. Ан нет, тот неизвестный ему Юрка, которого он представил себе знойным красавцем, вовсе не сбрасывался со счетов. «Как там Юрка, не женился? Хотелось бы сейчас взглянуть на него…»

Он испытывал постыдное воровское чувство, читая эти письма, но не мог остановиться. Теща отлучилась в магазин, и он имел возможность пробежать всю эту стопку. Он знал, что его суженая пишет матери. За ужином она иногда к слову роняла, мол, сегодня на работе написала письмо домой. «И хорошо! — приветствовал он. — Родителей не следует забывать». Письма от матери она не читала, давая понять, что ничего в них интересного нет, вкратце пересказывая их. И это его вполне удовлетворяло, он даже склонен был думать, что супруга не желает утруждать его слушанием каких-то малозначительных новостей из дома: «Дома все в порядке, — роняла изредка она. — Мать жива-здорова. Тебе большой привет». И этого ему было вполне достаточно.

Он не мог допустить, что жена хитрит, что она неискренна с ним. Теперь ему открывалась тайна. Расспросы о Юрке встречались в каждом письме. И ему становилась понятна та холодность, с которой встретила их женитьбу Анфиса Захаровна. Прислала телеграмму, что больна, быть на свадьбе не может. Она не хотела этой свадьбы, не хотела!

И верно говорят, блажен, кто верует. Лучше бы не знать ему об этих письмах. Они что-то надломили в нем. Упоминание о ежике вызывали в нем раздражение, его начало бесить это сюсюканье жены, бесцеремонно оборвал ее, переведя их отношения в иную плоскость, и она, не больно противясь, приняла этот новый сдержанный, даже суховатый тон. По крайней мере их отношения стали естественней. Она не любила его. И его не очень огорчало то обстоятельство, что у них нет ребенка. «Может, даже и к лучшему, — думал он. — Если им суждено будет разойтись, то произойдет это безболезненно».

Отпуска они стали проводить порознь. Лидия несколько раз подряд ездила на юг в санаторий, надеясь, что это поможет ей в родах, он равнодушно относился к этим ее потугам. Возвращаясь домой, она с усмешкой рассказывала о нравах на отдыхе, о легкомыслии иных женщин, вырвавшихся на свободу. Как бы между прочим, желая вызвать его ревность, намекала на то, что и к ней привязывались, но он, странное дело, бесстрастно выслушивал эти рассказы. «Ну вот видишь, тебе все равно», — обидчиво замечала она. И она была права, ему было безразлично, как там вела себя его суженая, много ли там было у нее поклонников, ухажеров или, наоборот, весь отпуск она проводила одна.

Он тяготился семейной жизнью, жил надеждой, что удастся что-либо изменить в своей судьбе. Душа его блуждала, искала ту родственную, родную душу, что могла бы понять его. Он по-новому всматривался в женские лица, пытаясь угадать, кому из них он мог бы быть люб и мил, кто, наконец, больше по нраву ему.

И тут совершенно нежданно-негаданно эта Широкова. Поначалу настраивался на легкую интрижку — работа обрыдла, надоела, требовалась разрядка, и эта девчонка показалась ему вполне подходящей для подобных игр. Все, конечно, получилось глупо, нелепо, девчонка оказалась не из тех, за кого он принимал ее вначале. И теперь он терзался, раздумывая над тем, как поправить дело. Он все более укреплялся в мысли, что если бы он и решился теперь свести с кем-либо свою судьбу, так только с ней. Он и сам бы не мог объяснить, что его убедило в этом. Да и требовались ли какие-либо объяснения?

Борисенко отхлебнул остывший чай. Кажется, он сегодня наговорил много лишнего. Зато теперь она все будет знать. Не будет думать о нем как о ловеласе или каком-нибудь еще там ханыге. Он, конечно, в ту встречу вел себя далеко не по-джентльменски. Воспоминания о том вечере нет-нет да и покалывали его острыми иголками. Но шло это не от разнузданности. Хотелось самую малость ее ласки. Борисенко собрался было сказать ей сейчас об этом, но не был уверен, что сможет просто и ясно высказать свои мысли.

— Ну я, кажется, засиделся, — сказал, поднимаясь, Борисенко.

Антонина промолчала, но ему показалось, что теперь в этом молчании нет прежнего недружелюбия. Глаза ее, как показалось ему, смотрели не так уж холодно и неприветливо, как в первые минуты. «Все образуется, все будет хорошо», — подбодрил он себя.

— С понедельника возвращайся в бригаду, — наказал Борисенко, — накидывая форменное пальто. Муллоджанова я предупредил.

— Но я не до конца отбыла наказание, — усмехнулась Антонина.

— Ничего, думаю, амнистия подоспела вовремя, — попытался обернуть все в шутку Борисенко.

Он толкнул дверь. Та отсырела, подалась не сразу. На улице было темно, но он решительно шагнул вперед, не боясь оступиться. Неожиданно он поверил в себя, в свою удачливость. Эта вера пришла к нему в последнюю минуту, когда уже стоял на пороге, когда случайно перехватил ее взгляд, который, как думалось ему, сказал гораздо больше, нежели могли сказать слова, сказал, что она простила его. Для него это было важно. Он шел и улыбался сам себе. Вспомнилась другая такая же темная волглая ночь. Летняя ночь давней поры, когда он, учащийся второго курса железнодорожного техникума, шел с первого в жизни свидания. Даша, Дашенька — так, кажется, звали ее. Он-то и виделся с ней всего два раза. Жила она в деревне, соседней с их Шаховом, куда они приехали помочь в уборке хлебов, и работала там завклубом.

Была тогда непроглядная ночь, верховой ветер качал высокие деревья, меж мощных ветвей которых угадывались крупные чаши галочьих гнезд. Шел он по шпалам, слева от линии шумно ходили под ветром высокие черные деревья, потревоженно кричали неокрепшими голосами молодые галки. Он был один в этой жутковатой ночи, но, странное дело, страха не испытывал. Было полное доверие к этой ночи, ко всему, что есть на земле.

На полпути к Шахову встретился путевой обходчик — он его опознал издалека, по фонарю, мерно качавшемуся низко над землей в такт неторопливым шагам. Фонарь приближался, владельца его не было видно, но Борисенко почему-то был уверен, что обходчик немолод. Так оно и оказалось. Не доходя до него, обходчик сел на рельс, закурил, поравнявшись с ним и поздоровавшись, Борисенко присел рядом. Они курили не спеша, говорили неторопливо, продлевая удовольствие от этой ночной встречи посреди пустынной земли. За спиной тревожно, чувствуя приближение ненастья, кричали птицы, шумели старые деревья, но на душе было спокойно, верилось в прочность, основательность мира.

Но почему вспомнилась та далекая, двадцатилетней давности июльская ночь? Он споро вышагивал по темным проулкам, думал об этом, но прямой связи никак не мог усмотреть. Хотя наверняка связь тут, если хорошенько пораскинуть, была…

XIII

— Не в службу, а в дружбу, командир? — сказал Родин.

Якушев взял под козырек, прищелкнул каблуками до блеска надраенных сапог.

— Я серьезно, — сказал Родин, протягивая конверт.

— Я тоже, — ответил Якушев. — Вас понял. Перехожу на прием!

— Это письмо надо вручить лично в руки, — пояснил Родин. — Найдешь время, через час заверни на вокзал, к фрунзенскому скорому. Двенадцатый вагон. Проводнице Антонине Широковой. Если не будет ее — порви.

— Жесток же вы, сударь! Надо думать и о потомках, которые, я уверен, со вниманием будут постигать каждую строку вашего жития.

— Кончай дурить!

Алексею сегодня явно было не до шуток.

— По-моему, мне известен предмет вашего воздыхания, — не унимался Якушев. — Учти, я на него также глаз положил. Боюсь, как бы не вышло, как в той известной песне: «Под вечер запели гармони и стал небосвод голубым. Тогда и отправился к Тоне мой друг с порученьем моим…» Обращаю внимание на схожесть не только имен, но и ситуаций. Ну ладно, не буду, не буду. Больше никаких приказаний не будет?

— Нет!

— Разрешите приступить к выполнению?

Желая доиграть сцену до конца, Якушев повернулся кругом и лихо прищелкнул каблуками.

— Не забудь, двенадцатый вагон, — наполнил Родин и взглянул на часы. Через час с минутами должен проследовать фрунзенский, и, быть может, в этом поезде будет она. Он с завистью посмотрел вслед удаляющемуся Якушеву. Как бы пригодилось ему нынешнее увольнение.

…Якушев миновал КПП и, мурлыча навязавшийся мотив, быстрым шагом отправился привычным маршрутом к набережной. За день натаяло. Вечернее солнце ярко блестело в лужах. Якушев любил бывать на набережной, где высилась бронзовая скульптура легендарного летчика. Скульптор изобразил героя — крутолобого, широкоскулого, в теплом свитере, в куртке, небрежно наброшенной на левое плечо.

Якушев по привычке бегло окинул памятник, отметив зеленоватые потеки бронзы на камне постамента. Возле памятника, поеживаясь от свежего ветра, который всегда разгуливал здесь, на высоте, пританцовывая туфельками, собиралась сниматься стайка девчонок. Из-под распахнутых пальто белели халаты. Выпускницы медучилища, решил Якушев, заинтересованно оглядывая весело переговаривающихся девчонок, сразу же выделив среди них двоих — чернявую толстушку с крупным пучком и худенькую блондинку, остриженную в стиле «гарсон».

Якушев облокотился на парапет, исцарапанный ножами, карандашами, ручками, испещренный именами. Он неспешно окинул высокие, голые деревья противоположного берега, вознесшееся над ними огромное «чертово колесо». Зауральная роща была пустынна, между деревьями виднелись почерневшие за зиму, угрюмые, с заколоченными окнами палатки общепита, длинный барачного вида глухой ресторан, безжизненные качели, карусели, пустые парковые скамейки. Все это ждало своего часа, весны, которая уже ярким солнцем, торопливыми ручьями все настойчивее напоминала о себе. Лед на Урале почернел, набух. Высокий правый берег весь обнажился, влажно чернел. Близко пахло сырой землей.

Эти чистые запахи весны, сознание ее скорого прихода, ощущение молодого, здорового тела рождали безотчетную радость. «Хорошо, — думал Якушев, окидывая хитрыми зелеными глазами пространство вокруг себя, — хорошо, что весна, что ты молод, что вся жизнь у тебя впереди, но и из нынешнего дня не стоит упускать ни единого счастливого мига. Как говорится, хочешь быть счастливым, будь им!»

Его возбуждала мысль о тех двух приглянувшихся ему медичках, снимавшихся на фоне памятника. И он, спохватившись, торопливо зашагал назад, к памятнику, от которого успел уйти довольно далеко.

Девчонок уже и след простыл. И это не на шутку огорчило Якушева. Он чувствовал обиду, будто кто-то обманул его. «Ладно, ладно», — сказал он себе и широкими прыжками, хлопая полами шинели, перелетел на противоположную сторону, к остановке троллейбуса. Вряд ли они могли далеко уйти. Якушев почему-то не сомневался в том, что найдет их. Группа большая, нельзя не заметить. Медучилище находилось недалеко, на Советской, и Якушев был уверен, что они пошли туда. Встав на задней площадке троллейбуса, у самой двери, Якушев зорко посматривал по сторонам, готовый в любую минуту выскочить.

Якушев оказался прав. Троллейбус лишь повернул за угол, как он увидел шумную веселую компанию девчат-медичек. В середине компании были те две, такие же веселые, беззаботные, как все.

Якушев выскочил на первой же остановке и, прикинув расстояние, разделяющее их, принял скучающий вид. Поравнявшись с остановкой, компания распалась. Завидев очередной троллейбус, девчата торопливо стали прощаться. Якушев насторожился. Было непонятно, едут ли те две, которых он взял на прицел, или остаются. Но вот чернявая толстушка бросилась к задней двери, стрельнув, как показалось Якушеву, глазами в его сторону. Нужно было срочно определиться. Счет, шел на секунды. Якушев оглянулся в ту сторону, где стояла худенькая блондинка с модной стрижкой, быстро оценивающе смерил ее и прыгнул в уже тронувшийся троллейбус, невзначай толкнув широкого вислоплечего мужчину впереди себя. Тот хотел огрызнуться, но, тяжело повернув шею, оглядев внимательно курсанта, смолчал.

Якушев не спускал глаз со своей незнакомки.

— Вы выходите на следующей? — спросила незнакомка.

Якушев на секунду замешкался. Если вязать узел, то именно сейчас, не медля, как бы полушутя-полусерьезно.

— Выйду, если того хотите.

Она подняла на него глаза, и по веселому блеску, мелькнувшему в них, по легкой усмешке, тронувшей уголки губ, он понял, что она оценила шутку. Широкий вислоплечий мужчина, подпиравший его слева, многозначительно хмыкнул, довольно засопел. Якушев проворно развернулся, слегка нажимая плечом, продвинулся к выходу. Он хотел подать ей руку, пусть все будет так же полушутя и красиво, но толпа, ринувшаяся к троллейбусу, оттерла его в сторону, чуть не сбив с головы фуражку. Поверх голов он отыскал ее.

— Вот что значит ездить в часы пик, — сказал он.

— У нас всегда так, — возразила она, кося красивыми глазами, поправляя замок на маленькой аккуратной коричневой сумке.

— Нам, очевидно, по пути, — решительно повел Якушев, слегка, но вместе с тем властно трогая ее за локоть.

— Как знать, — с усмешкой ответила она, легким движением освобождая руку, быстро оглядываясь по сторонам.

— Опасная зона! — понимающе уточнил Якушев, поневоле тоже оглянувшись.

— Меня иногда встречают, — пояснила она.

— Ну! — воскликнул Якушев. — Это уже интересно. Так что же, мне готовиться к объяснению?

— Не исключено!

— Нет, вы серьезно?

Якушеву хотелось идти все на той же шутливой волне, но слова незнакомки несколько остудили его. И она это почувствовала, хитро и насмешливо взглянув на него.

— Что, испугались?

— Да веселого, честно говоря, мало, — признался он. — В мои нынешние планы разговоры, по крупному счету отнюдь не входили.

— Да вам-то что бояться, если уж кому достанется, так только мне, — сказала она, обходя большую лужу.

— Кто же он, ваш телохранитель?

— Моя свекровь. Каково? Не ожидали этого услышать?

Якушев от неожиданности растерялся. Он почему-то не допускал, что вот эта милая, пригожая толстушка может быть чьей-то женой. Ужасно молодой для этой роли казалась она, и не было в ней той серьезности, основательности — так про себя определил он та, что отличает замужних от всех других женщин. Странно, но признание молодой женщины, что она замужем, вызвало легкую горечь в душе. Хотя казалось, чего огорчаться, серьезных намерений он вроде бы не имел, что же до легкого флирта, так это даже и лучше. Все проще и яснее!

— Извините за нескромный вопрос. Я понимаю так, если вас встречает свекровь, значит, ваш благоверный где-то далеко?

— Вы многое хотите знать, хотя мы с вами еще и незнакомы.

— Виноват: Якушев. Форма говорит сама за себя.

Он приободрился, в нем привычно начала натягиваться знакомая струна. «Где наша не пропадала!»

Имя ее было непривычно и показалось Якушеву красивым. Лина. Лина Артемьева. Выпускница фельдшерско-акушерского училища. Сегодня сдали последний экзамен, по этому поводу и пришли сфотографироваться у памятника на набережной, где он увидел их. Рядом с ней стояла светленькая ее подружка — вот с кем нужно ему-познакомиться! Инна Ратникова. Девчонка, каких поискать. «Значит, Инна. Инночка. Запомним. Нелишне».

Якушев хотел как можно больше узнать о жизни своей новой знакомой. Лина охотно отвечала на его вопросы.

Распределение? Да, распределение уже было. Куда поедет она? Должно быть, по месту работы мужа. Жена! Смешно. Она сама все еще не может привыкнуть к своему новому положению.

Год замужем, а виделась за это время с мужем месяца два, не больше, считая медовый. «Намек. И еще какой», — отметил Якушев. Он снова поверил в свою везучесть, удачливость. «Чем же занимается ее муж? Если это, конечно, не тайна?» — «Какая там тайна! Никакой тайны нет. На трубоукладчике работает, Все время в поле, в степи. Из-за квартиры пошел. Со стариками вместе разве жизнь, а там есть надежда получить свой угол. В конце года у них там, в Уфе, в управлении, от которого он работает, дом сдают; вот там квартиру, обещали. Туда, в Уфу, к мужу и поедет. А сейчас пока что здесь в Оренбурге придется маяться. В другом каком городе, может быть, и ничего жить, но тут…»

Якушев, правда, не совсем понимал, что не устраивает его новую знакомую в городе, который ему нравился, но уточнять не стал. Его мысли сейчас были заняты одним: куда бы ему отправиться с Линой? И он, не очень уверенный в правильности того, что делает, повел ее в кафе на углу сквера. По крайней мере в этой стекляшке они могут часок-другой спокойно посидеть. Взять мороженого, соку или там еще чего и болтать. Это ведь лучше, чем мозолить другим глаза на улице. Кафе, правда, от ресторана и дерут там дай боже, но, к примеру, на пару фужеров шампанского как-нибудь наскребет.

Якушев сделал галантный жест и, придерживая стеклянную створку двери, пропустил Лину. Они огляделись. Якушев в поисках свободного столика, Лина — дабы убедиться, что никого из знакомых нет.

Сели за столик в углу. Якушев учтиво придвинул меню. Выбирать не пришлось. Шампанского не было и в помине. От крепленого вина Лина отказалась, сказав, что в следующий раз выпьет с ним непременно, а сейчас, мол, не, стоит, потому что им хорошо и без вина. Не так ли?

Тон, каким все это было сказано, взгляд, немного несмелый и в то же время лукавый, внушали Якушеву уверенность, что у них с Линой наладится. Они сидели друг против друга, не спеша потягивая молочный коктейль, Якушев подвинул вперед свою ногу, так, чтобы чувствовать ее колено. Ресницы Лины трепетно вздрогнули. Она удивленно подняла на него глаза, слегка прищурив их. Якушев улыбнулся, вкладывая в эту улыбку потаенный смысл. Ему была важна ее реакция. Она отодвинула ногу, но Якушев улучил момент и снова, как бы невзначай, коснулся ее своей коленкой. Она с усмешкой взглянула на него и под столом хлопнула его ладонью по колену. Ему хотелось продолжить эту невинную игру, от которой временами по телу прокатывалась горячая волна, но нужно было уходить: кафе закрывалось.

— Идем, идем, — спохватилась Лина. — А то мы засиделись.

Якушев взглянул на часы и только сейчас вспомнил о письме, переданном Родиным. До прихода поезда оставалось десять минут. При желании, если поторопиться, он мог бы успеть.

Она уловила его замешательство, спросила, что его озадачило.

— Так, пустяки, — отмахнулся Якушев, поднимаясь следом за ней, не сводя глаз с ее ладной фигуры. Она довольно засмеялась, видимо радуясь тому, что нравится. Ей тоже был симпатичен этот рослый курсант с птичками в голубых петлицах. С ним бы не грех пройтись по Советской на зависть девчонкам.

— Не надо меня провожать, — сказала Лина, когда они вышли из кафе.

Якушев крепко держал ее за локоть.

— Давайте распрощаемся здесь, — предложила Лина. — Вон, видите, на нас уже оглядываются.

— Тем хуже, — сказал спокойно Якушев.

На правой стороне, в какой-нибудь сотне метров от стекляшки, влажно, маслянисто блестели под слабо сочащимся зеленоватым светом уличных фонарей старые тополя городского парка.

Они миновали облезлые, еще не подновленные ворота городского парка. Якушев, как бы между прочим, обнял Лину за талию, привлек к себе. Он слышал, как у нее перехватило дыхание. Скамейки при входе в парк были пусты, и никто бы не помешал им миловаться здесь, но Якушев увлекал Лину дальше, в глубь старого городского парка, в самую его глушь, куда они обычно, придя на танцы в «Тополя» — городской парк звался еще и так, — уводили девчат.

Летом этот укромный уголок в самом конце парка, в северной части его, по своей популярности мог соперничать с танцверандой. Приходилось спешить, чтобы занять хорошее место. К окончанию танцев под каждым деревом белели лица, красновато теплились огоньки сигарет.

— К стене, что ли, ведешь? — Лина залилась смехом, впервые за вечер назвав его на «ты».

Вот-вот, они так и говорили: «пойдем к стене». Парк в этом месте упирался в старую, темной красной кирпичной кладки стену.

Веселый смех Лины придал ему уверенность. Значит, и ей хорошо знакомо это место. И, может быть, даже в одно и то же время бывали здесь, под этой вот стеной. Очень даже может быть.

Дорожки в парке еще не успели просохнуть, остро пахло сырой прошлогодней листвой.

— Может, не пойдем дальше? — спросила неуверенно Лина.

Он вдруг снова привлек ее к себе.

Она подняла лицо, приоткрыла рот, собираясь что-то сказать. Но в ту же секунду он крепко впился в ее влажные, приоткрытые губы. Он долго не отпускал их, чувствуя, как слабеет, тяжелеет ее тело. Она пыталась оттолкнуть его, но движения ее были слабы, вялы. Наконец ей удалось высвободить лицо.

— Сумасшедший, — сказала она, поправляя смятую прическу.

Эти слова лишь подхлестнули Якушева. Он ринулся в новую атаку, привалил ее к дереву и, жадно, горячо обцеловывая щеки, глаза, шею, начал торопливо, лихорадочно мять ее податливое тело. Он расстегнул ее пальто, и тут, словно очнувшись, она резко выпрямилась, выбросив прямо перед собой вытянутые руки. Он отшатнулся, оторопело глядя на нее. В темноте не видно было ее лица, но голос был решительный.

— Хватит, — сказала она, застегивая пуговицы пальто. И он вынужден был подчиниться этой властной интонации.

— Больно быстрый, или думаешь, если замужняя, то все можно…

Якушев не стал перечить. Лениво загребая носком прошлогоднюю листву, молча следовал за ней по дорожке к выходу. Неужели он дал промашку? Или, быть может, их линии не совпали? Вот и пойми этих женщин! Не одно, так другое выкинут. Он разыгрывал из себя обиженного, старался не глядеть на свою новую знакомую.

— Ты чего скис, — сказала она как ни в чем не бывало. И, притянув его, звучно чмокнула в щеку. — Мир!

Снова выведенный из спокойного состояния этим беглым поцелуем, он хотел обнять ее.

— Все, все, — сказала она, увернувшись.

Выйдя из ворот и завидев троллейбус, Лина начала торопливо прощаться. Делала это с такой поспешностью, будто троллейбус был последним.

— Где и когда увидимся? — спросил Якушев, задержав ее руку.

— Не знаю, — сказала она, не спуская глаз с троллейбуса.

— Быть может, в субботу на набережной в семь. Слышишь?!

Она, не ответив, быстро вскочила в троллейбус и, не взглянув в его сторону, прошла по пустому, освещенному голубоватым светом ламп салону к передней кассе. Оторвала билет, села у окна и все так же, не взглянув на него, беззвучно, как в немом кино, проплыла мимо.

Он тоскливым взглядом проводил ее троллейбус и пустынным тротуаром побрел к казарме. На повороте в переулке у фонаря остановился, вытащил из кармана помятый конверт. О чем он там хоть повествует своей ненаглядной? Якушев разорвал конверт, не испытывая ни малейшего угрызения совести за то, что читает чужое письмо. Сам же сказал, если что — порви. Так почему же вначале не прочесть. «Здравствуйте, Тоня! Часто вспоминаю вас, хотя и виделись мы мельком. Я не ошибусь, сказав, что вы славная девушка. Наверное, я не первый говорю вам об этом…» Ну вот начинается, ухмыльнулся Якушев, с презрением относившийся к сентиментальностям. Нет, брат Родин, не туда тебя, прямо скажем, понесло. Не туда! Негоже нашему брату распылять себя по мелочам.

— Что, взводный, срочное послание?

Якушев резко обернулся. Сияя своей добродушной улыбкой, к нему приближался Исмаилов.

— За тобой не угнаться. Засек еще на бульваре, но только сейчас догнал.

Якушев скомкал письмо и бросил в урну под фонарем.

— Вот как… — изумился Исмаилов, подходя к Якушеву.

— Только так! — ответил взводный, кладя ему на плечо руку.

XIV

Март оказался хлопотным. На Антонину неожиданно свалились новые обязанности. Положили в больницу Татьяну Клочкову — секретаря комитета комсомола резерва, неделей раньше ушла в преддипломный отпуск заместитель секретаря Марина Зайцева. В комитете, по сути, никого не осталось. Вызов в партком был для нее неожиданным. Антонина готовилась в очередную поездку со своей бригадой, думала о предстоящем конкурсе, на который заявили ее. И приглашение в партком связывала прежде всего с конкурсом. Зачем еще могла понадобиться она? Но секретарь парткома Долгополов сказал, что ей придется замещать Клочкову, пояснил, что выбор сделан не случайно: она — член комитета комсомола, к тому же отвечает за производственный сектор. Ей, как говорится, и карты в руки.

Она пыталась возразить, — мол, и опыта мало, и то, что произошло в недавней поездке, не дает ей морального права, но Долгополов не принял в расчет эти доводы. Сказал, что от ошибок никто не застрахован и за ошибку она понесла наказание, быть может даже более строгое, чем следовало. Опыт же дело наживное. Одним словом, отказ ее он может принять в том случае, если комсомольская работа ей в тягость. Но ведь это не так? Секретарь парткома хитровато прищурил глаза.

И верно, комсомольская работа ей нравилась. В школе она с охотой выполняла комсомольские поручения. Собирала библиотечку для строителей Камского автозавода, вела с ними переписку. Три года, с седьмого класса по десятый, была в школьной инициативной группе по шефству за инвалидами войны и труда. И выполняла все эти разные хлопотные поручения не по принуждению, а по доброй воле. Придя в резерв проводников, став на учет в первичной комсомольской организации, была уверена, что окажется нужной, полезной, но странное дело, о ней вспоминали лишь тогда, когда собирали членские взносы. Она была удивлена бездеятельностью комсомольской организации, пыталась узнать причину пассивности комсомольцев. Ей говорили о специфике работы. Мол, организация хоть и большая, но мобильной быть не может — девчата все время в разъездах. Это объяснение ее не устраивало. Антонина видела: те немногочисленные мероприятия, что у них проводятся, — ради галочки, ради отчета перед райкомом комсомола. Об этом она и сказала на отчетно-выборном собрании. Ее выступление, как заметила она, встряхнуло многих. Из разных концов слышались одобрительные возгласы: «Правильно, скучно живем». Она посмотрела на президиум и увидела, как переменилась в лице Танечка Клочкова, никак не ожидавшая такого поворота. Антонина видела, как второй секретарь райкома комсомола — худой, чернявый парень в очках — придвинулся к Татьяне, о чем-то спросил ее и что-то стал черкать в блокноте. Потом в своем выступлении он несколько раз ссылался на нее, говорил, что критика справедливая и им пора оживить работу комсомольской организации. На том собрании Антонину выбрали в состав комитета. «Невестке в отместку», — шутили девчата. Да, действительно вышло так. Таня Клочкова, когда зачитывали кандидатуры членов комитета комсомола, при упоминании ее имени глянула на Антонину не без злорадства.

Как бы там ни было, она с охотой, интересом взялась за свою работу, но с каким бы предложением ни обращалась к Татьяне, слышала от нее обескураживающее, остужающее: «Думаешь, это надо?» Клочкову было бесполезно убеждать, потому что она не умела слушать. Надо было видеть ее насмешливые, синие, с серой крапинкой глаза. Антонина не помнила, чтобы Татьяна с кем-то в резерве дружила. Существовала дистанция между ней — освобожденным секретарем комитета комсомола и рядовыми членами. Татьяна кичилась своей должностью. Она скорее чувствовала себя представителем райкома в резерве, нежели наоборот.

Резерв проводников чуть ли не каждый месяц пополнялся новичками. Выйдя замуж, девчата, как правило, подыскивали иную работу, не связанную с разъездами, с длительными отлучками из дому. И это было понятно. Трудно создать крепкую семью, если жена все время на колесах. Было немало случаев, когда девчата, призадержавшиеся в проводницах после замужества, оставались ни с чем. В проводницах и работали в основном лишь те, кто был свободен от домашних хлопот.

Текучесть в резерве была большая. Стабильностью не могла похвастать ни одна бригада. Вхождение новеньких тоже было не простым. Часто случались конфликты, которые держали членов бригады в постоянном напряжении. Бригадиры жаловались на недисциплинированность молодых проводников, те в свою очередь на излишнюю придирчивость бригадиров. Все это требовало серьезного разговора. Потому Антонина и предложила Татьяне Клочковой провести собрание, выслушать одну и другую стороны, выяснить истину, сообща наметить меры, которые бы позволили выправить положение, создать в бригадах обстановку доброжелательства, взаимопонимания.

— Провести собрание? — Клочкова рассмеялась. — Да представляешь ли ты себе, чем это все может обернуться? Собрать десятки людей и столкнуть их между собой, устроить драчку? Этого, что ли, ты хочешь? Тогда как же понимать твое предложение!

Антонина ни разу не видела Клочкову такой сердитой и взволнованной. Разумеется, поговорить о дисциплине, об отношении к делу необходимо. Но зачем выносить все эти дрязги на общее собрание, придавать излишнюю гласность тому, что никак не делает чести их коллективу. Их и без этого найдется кому ославить. А бригады сами в силах разобраться в своих делах. Для того в каждой бригаде и парторг с комсоргом, профорг, общественный ревизор и даже, как она помнит, общественный санинструктор. И глупо раздувать пожар, когда искры раздора сами по себе погаснут. Клочкова осталась довольна этим сравнением. И с чувством явного превосходства посмотрела на Антонину. Но ей было, ясно, что Татьяна просто-напросто трусит, боится, как бы чего не вышло, как бы это собрание не вызвало недовольство администраций. Видя, что ее слова не принесли желаемого результата, Клочкова, прищурив глаза и понизив голос, будто доверяя то, чего не решилась бы сообщить другой, сказала, что подобное собрание может получить кое у кого своеобразное толкование: конфликт между стариками и молодыми. Хотя людей пенсионного возраста у них в бригаде нет, но есть такие, кто запросто годится в родители. А как она, Антонина, усвоила это со школьной скамьи, проблемы отцов и детей у них не существует.

И вот теперь Антонине никто не мешал. Пожалуйста, проявляй инициативу. Но она — странное дело — растерялась, не зная, с чего начать. Все было главным и в равной степени важным. Звонки из Железнодорожного райкома комсомола постоянно напоминали о том, что она должна сделать в первую очередь. Требовали обстоятельный отчет о том, как прошла общественно-политическая аттестация комсомольцев, просили срочно сообщить о ходе выполнения комсомольцами личных комплексных планов, приказывали навести порядок в уплате членских взносов, проверить наличие «мертвых душ», организовать воскресник по сбору металлолома, провести соревнования по летним видам спорта на значок ГТО…

…Всякий раз, входя в комнату комитета комсомола, Антонина опасливо косилась на угрюмый черный телефон. Какое указание последует сегодня? Какие еще данные потребуют от нее? Ее сбивала с толку напористость работников райкома комсомола, она терялась в разговоре с ними, не зная, как ответить на тот или другой вопрос. А райкомовские ребята были неумолимы, требовали отчета по полной форме, в письменном виде. «Но когда же работать? — ужасалась она. — Тут успевай только писать справки да отчеты!» И она впервые пожалела Таню Клочкову, которой вот так же приходилось ежедневно выслушивать разные указания, торопливо принимать какие-то срочные меры по их выполнению, чтобы не попасть в немилость перед райкомом комсомола. Не такой уж легкий хлеб, как казалось ей раньше, был у секретаря комитета комсомола. Пусть даже освобожденного.

Замещая Татьяну, она была на тех же правах, но ощущала острую нехватку времени. Помимо непосредственно райкомовских указаний, были и другие, не менее важные дела, которые тоже ждали своего часа. Надо было побывать в подшефной школе — шел месячник по пропаганде массовых рабочих профессий, а они, хотя прошло уже две недели, ни разу не встретились с ребятами, не пригласили их к себе в резерв проводников. Собиралась она заглянуть и в общежитие резерва, откуда постоянно поступали жалобы. То от коменданта, то от девчонок.

В этих своих новых хлопотах она редко вспоминала о бригаде и была обрадована, когда к ней вечером в комитет комсомола забежала только что вернувшаяся из поездки Женька.

— Привет, бумажная душа! — крикнула она весело. — То ли дело у нас, заполнил бланк учета населенности вагона: форма ЛУ-72. Кто куда едет, брал, нет белье — и все… А тут, я вижу, тебе не позавидуешь. Но ничего — справишься! Ты у нас двужильная.

Женька смеялась. Долгая поездка, казалось, никак не сказалась на ней. Наверняка не обошлось без каких-либо приключений. Глаза Женьки весело блестели. Ей не терпелось поделиться с Антониной новостями.

— Представляешь, что наш старый хрыч (так за глаза она звала Муллоджанова) выкинул. Приперся ко мне в купе, у меня как раз мальчик сидел — в Актюбинске выходил, так и поболтать не пришлось, и говорит: пойдем ко мне. Прихожу, а он кидает на стол комплект белья и смотрит на меня в упор. В чем дело, спрашиваю? А он, мол, пожаловался пассажир, что ему несвежее белье дала. Я вижу — не мое белье. Но решила дурочку сыграть. Быть не может, чтобы не свежее! А он: слепой я, что ли? И сразу к делу: так, значит, «китайку» крутишь? Я ему: да нет, товарищ начальник, не балуюсь этим. По адресу свой вопрос задавайте. Ну он обратный ход отработал. На пушку хотел взять! А «китайка» та Вали Самусовой из десятого была. Этой новенькой, что без тебя пришла. Понаслушалась баб — и сама решила глупую деньжонку схватить. Да она ведь не всякому дается. Мне так уж — точно. Потому и не берусь. — Женька снова весело рассмеялась. — Ну ты еще долго сидеть собираешься? Досидишься вот так — всех ребят разберут.

Приоткрылась дверь, заглянул Борисенко. Кивнул им. Внимательно посмотрел на Женьку, перевел взгляд на Антонину.

— Вы никак тут ночевать решили? Пора по домам!

— Да я ей то же самое говорю, — сказала Женька.

— Что, не поддается? Быть может, двоих послушает.

Борисенко не сводил глаз с Антонины, и она чувствовала себя неловко под его взглядом. Неужели не видит, что вгоняет ее в краску! Ей казалось, что все в резерве уже догадываются о явных симпатиях Борисенко к ней, того и гляди, начнут шушукаться за спиной, а то и в глаза скажут. У них это не залежится. Вот и Женька уловила что-то и бросила колкий, ехидный взгляд на начальника.

— Ну ладно, не стану мешать вашей беседе, — сказал тот, отступая к двери. — Всего доброго!

— А он к тебе неровно дышит, — сказала Женька, косясь на прикрытую дверь.

— Тоже скажешь! — отмахнулась Антонина, собирая со стола, складывая в папку бумаги.

— Нет, нет, я точно тебе говорю. Да разве сама не замечаешь?

— Не приглядывалась!

— А он мужик ничего, — засмеялась Женька. — Вот только брюшко да лысина маленько портят.

Антонина строго посмотрела на напарницу.

— Не сердись, не сердись. Я ведь в шутку.

Антонина бегло осмотрела комнату, прикрыла фрамугу, выключила свет.

— Чем завтра занимаешься? — спросила Женька, когда они вышли на улицу.

— Да разве мало дел. Сама видела, сколько бумаг.

— Но ведь завтра — суббота.

— А что это меняет?!

— Ну ты, я вижу, совсем заработалась. С тобой даже как-то неинтересно. Не знаешь, о чем и говорить, — сказала с обидой Женька.

Навстречу попались двое парней. Завидев их — оживились, о чем-то обмолвились. Поравнявшись с девчатами, один из них, в плаще с поднятым воротником, будто невзначай толкнул плечом Женьку.

— Что, тесно? — обернулась та.

Парни остановились, довольные удачной зацепкой.

Антонина молча потянула Женьку за рукав.

Парни тихонько пересмеивались, оглядывая их.

— Пошли, — сказала, сердясь, Антонина.

Женька окинула парней и нехотя повиновалась приказу напарницы.

— Смотрите, девушки, потужите, — крикнул тот, что в плаще.

— Таких вам больше не встретить, — поддержал друга неокрепшим басом второй.

Женька вновь обернулась, собираясь им что-то ответить, но Антонина властно потянула ее за рукав.

— Ты чего? — воспротивилась Женька.

— Пойдем, — властно сказала Антонина. — Это не лучший способ знакомства.

— Зря ты, — возразила Женька. — Они вовсе не плохие ребята!

— Ничего, не расстраивайся. Наши парни нас найдут, — рассмеялась Антонина.

— Как же, в один прекрасный день раздастся стук в дверь и на пороге появится сказочный принц. Глупая ты еще, Тонька. Ой, глупая! Ничего, жизнь потрет, по-другому заговоришь.

Антонина не стала возражать Женьке, Она вспомнила про ясноглазую куклу, прочно занявшую место в изголовье ее кровати. Пожалуй, надо бы написать ему, поблагодарить за подарок. Хотя, может быть, он уже забыл о ней. Забыл! Виделись всего раз, да и то мельком, а времени вон сколько прошло!

Антонина часто вспоминала этого парня из оренбургской «летки». Ей хорошо было думать о нем. Она еще никогда никого не любила. И неловко чувствовала себя, когда девчата начинали делиться своими сердечными тайнами. У каждой кто-то был в судьбе. Когда доходила очередь до нее, она отмалчивалась. Да и впрямь, о чем она могла рассказать. Это ее молчание девчата истолковывали по-своему, считая ее скрытной, и переубеждать их было бесполезно. Но потом, видимо, и сами поняли, что несправедливы к ней, продолжая доверять ей свои тайны, веря, что никогда не выдаст их.

Порой ей казалось, что любовь вообще обошла ее стороной. Думать так было, конечно, обидно, но факт оставался фактом — в двадцать лет она была одна.

Хотя, вспоминая свои встречи и знакомства, думала, что среди этих ребят были и неплохие парни. Но почему она никому не отдала предпочтения? Может, и вправду, как сказала Женька, вся беда в том, что она слишком серьезна. Но ведь она себе такой не кажется.

— Чего молчишь? Или обиделась? Так я не со зла. Ты же меня знаешь.

— Ну что ты! — поспешно отозвалась Антонина. — Просто кое-что вспомнила.

— Отличный вечерок! — вздохнула шумно Женька.

Вечер и впрямь был хорош. Теплый, тихий, насыщенный запахами первой, чистой зелени. Эти запахи были так сильны, что дурманили голову.

— Я как пьяная, — признавалась Женька и принималась беспричинно смеяться.

Спешить им было некуда, и, не сговариваясь, они пошли к центру города. Пустынная зимними вечерами, главная улица сейчас была шумливой и многолюдной.

У перекрестка перед светофором они задержались, раздумывая, в какую сторону им повернуть. Уловив Женькину нерешительность, Антонина взяла ее под руку и повела в боковую улицу, у которой было свое имя, но схожесть домов-близнецов, появившихся тут в конце пятидесятых годов, незадолго до рождения Антонины, закрепило за этой улицей другое неожиданное название. Иначе как «Кирпичики» ее и не звали. На танцы и в кино они бегали в «Кирпичики». И на вопрос, где сделали ту или иную покупку, деловито отвечали: в «Кирпичиках»!

Чистота, опрятность отличали эту улицу. В начале ее стоял длинный одноэтажный, сложенный из серого камня продовольственный магазин. Антонина вспомнила, что должна купить конфет. По субботам, когда не была в поездке, она носила в Дом ребенка, малышам кое-что из сладостей. Никто, кроме матери, не знал, что она ходит туда. Когда Антонина расстроенная возвращалась из Дома ребенка, говорила ей: «И охота тебе терзать душу. Они своим родным не нужны, а ты за них переживаешь». Но Антонина ничего не могла поделать с собой. В чем виноваты эти ребята, преданно смотрящие на каждого нового посетителя. А этот их вопрос, переворачивающий душу: «Тетенька, вы моя мама? Вы за мной пришли?» Всякий раз она зарекалась больше не приходить в Дом ребенка. Но не могла…

— Пардон, — услышала Антонина возле окошка кассы. Прямо перед нею сиял беззаботной улыбкой Миша-таксист в синей болоньей куртке.

— Вот встреча, скажи?

Говорил он быстро, оживленно, не скрывая радости от неожиданной встречи. Да и она сама, честно говоря, была рада ей.

— Ну как живешь-можешь? Ничего, да? Ну и слава богу! А меня можешь поздравить! Отец! Да! Известно с кем! Сын! Только так! Михаилы, они — мастаки. Если делают, то со Знаком качества!

Миша-таксист сам задавал вопросы, сам и отвечал на них, не давая сказать и слова. Ему важно было сейчас выговориться. Женька, не подозревавшая о существовании у Антонины подобного знакомого, настороженно переводила глаза с лохматого, цыганского вида парня, на Антонину, прикидывая, что может быть между ними общего, что могло свести их? Его громкий голос привлекал внимание других покупателей, и они с любопытством поглядывали в их сторону.

— Моя лайба на улице, Видела, да? А сюда вот за этим заскочил.

Миша-таксист слегка встряхнул сетку, отягченную тремя бутылками кефира.

— Молодой мамаше. Ей сейчас нужно больше молочного. Вот и стараюсь. Тебе куда? Могу подбросить. Да, кстати, когда надумаешь в загс, не забудь сообщить. Хочу быть и твоим личным шофером и шафером.

Миша засмеялся, довольный своим каламбуром.

— Лады? Да? Если изменишь, с-под земли достану!

— Хорошо, хорошо, — пообещала Антонина. — Ты поспеши — машина ждет.

— И то правда, — согласился Миша-таксист. — Даешь план!

Он стрельнул на Антонину озорными глазами, послал легкий поклон Женьке и скрылся за дверью.

— Тонь, кто такой?

— Знакомый! — ответила односложно Антонина.

— И давно знакомы? — осторожно навела справку Женька.

— Давно! — ответила Антонина.

Она видела, что Женьку разбирает любопытство, и, стараясь раззадорить, отвечала как бы нехотя.

— Где же познакомились?

— Было дело, — сказала таинственно Антонина, наблюдая краем глаза за Женькой, видя, как встрепенулась она. И тут же, предвидя ее очередной вопрос и зная, что не в силах выдержать больше, рассмеялась.

— Ты чего? — спросила Женька.

— Да так! — сказала Антонина и, взяв Женьку под руку, предложила: — Может, сходим в кино. Как раз успеем на последний сеанс.

— Думаешь, в пятницу так просто попасть.

— А мы наудачу! Пошли?

XV

Курсанты, разомлевшие от сытного обеда и весеннего тепла, сидели в расслабленных позах на длинной скамейке, приставленной к задней стене столовой.

Солнце светило щедро. Просыхали, курились легким дымком газоны. Взводный Якушев лениво перебирал пачку свежих газет, доставленных в училище утренней почтой. Вместе с газетами принесли и письма, но Родину опять ничего не было.

— Напишут, напишут, — угадав его мысли, утешил Якушев и снова принялся за газеты.

— Итак, посмотрим, о чем пишет сегодня центральная пресса, — сказал Якушев и хорошо поставленным голосом (сказались занятия в драмкружке) стал читать вслух заголовки статей и информации.

— «Для поля весеннего». «Молодежь дерзает». «Энергетический богатырь в строю». «За чужой счет». «Объединив усилия». «А коллектив против…» «Подсказано в письмах». «Кому быть в лидерах». «Автобусы катят мимо». «Не хочу судьбы иной…»

— Так, так, очень даже интересно, — резюмировал Якушев. — Но посмотрим, что дальше. «Меню диктует ЭВМ». «Минчане — КамАЗу».

Якушев бегло окидывал печатные столбцы и откладывал газеты в сторону.

— Странно, странно. Неужели пропустили такое важное событие. Ага! Вот оно. Все-таки напечатали. — Он широко развернул газету, показывая, что весь с головой ушел в чтение.

— Давай, давай, — подбодрили ребята, предвкушая очередную хохму, на которые был так горазд взводный.

— «В обычный день». Название, прямо скажем, не ахти какое. Можно бы что-нибудь и пооригинальней. Ну да ладно, простим грешных. Итак: «В обычный день. Оренбург. От нашего собкора». Стало быть, от собственного корреспондента. К слову, корреспонденты бывают простые, собственные, специальные. Это к сведению незнающих, — пояснил Якушев, обводя строго слушателей.

— Да не тяни ты, — взмолился Исмаилов. Смуглое лицо его уже было тронуто новым загаром, заметно выделявшим его среди других курсантов.

— Наберитесь терпения, — не меняя выражения лица, ответил Якушев, отыскивая пальцем воображаемую строчку.

— «Как никогда широко разлился нынешней весной Урал. Особенно много хлопот он доставил жителям поселка, примыкающего к старинному русскому городу».

Якушев оторвал глаза от газеты.

— Корреспондент из-за неблагозвучности опускает название поселка. Тогда бы ему пришлось пояснять читателю, откуда взялась Вшивка, что это вовсе означает не то, о чем принято думать, что Вшивка получила свое название от мастеровых, которые славились умением вшивать рукава тулупов, полушубков. Вот такой экскурс в историю пришлось бы делать корреспонденту. Но я читаю дальше: «Вышедшая из берегов своенравная река затопила кривые улочки поселка. Вода прибывала с каждым часом, вызывая тревогу в сердцах жителей, которые чувствовали себя островитянами, отрезанными от всего мира.

Вспоминая о недавних испытаниях, нельзя не сказать доброго слова о тех, кто пришел в трудную минуту на помощь жителям заурального поселка. И в первую очередь о курсантах местного летного училища, мужество и выдержка которых снискали им любовь и уважение в сердцах спасенных. Для многих курсантов роты капитана Васютина, — далее, как сами понимаете, следуют посписочно имена от А до Я, — это было первым серьезным экзаменом, и надо сказать, что они с честью с ним справились».

Якушев отложил в сторону газету.

— Вот так! Не берусь судить о форме, что касается содержания, то, мне кажется, все правильно.

Ребята молчали, вспомнив, по-видимому, события минувшей недели. Пришлось им и впрямь несладко. Два дня в воде, с баграми в руках, вылавливая имущество потерпевших, снимая их самих с крыш, напуганных, озябших. Родину запомнился худой немощный старик в обнимку с такой же ветхой собакой, прижавшийся к печной трубе, боявшийся оторваться от нее. Подхватив старика, Родин оступился на скользкой соломенной крыше и чуть было не свалился с ними в воду.

Исмаилов взял ту газету, что читал взводный, раскрыл ее в том же месте, что и он. Заметка действительно называлась «Обычный день», но корреспондент рассказывал о весенних заботах чабанов.

— А что, — сказал смущенно Исмаилов, — разве не могли о нас так написать? Могли!

— Ишь ты, славы захотел? — ехидно заметил Быков, не упускавший случая уколоть кого-либо. Не взявший ростом и силой, он имел другое преимущество — острый язык, который нередко ставил его в опасное положение. Но его спасало покровительство спокойного, уравновешенного Малахова, оказывавшегося всегда рядом, умевшего одним словом поставить все на свое место. Быков питал привязанность к своему сильному защитнику, их нередко видели вместе, вот и сейчас они сидели рядом на скамейке, но покровительство Малахова вовсе не освобождало его самого от злоязычия подопечного. Быков нет-нет да и прохаживался в адрес мешковатого, медлительного Малахова. Но тот добродушно воспринимал его шпыньки, и это быстро остужало Быкова, заставляло его подыскивать другой, более подходящий объект.

— При чем тут слава? — обидно отозвался Исмаилов.

— Да при том! — не унимался Быков. — Скажешь, не желание славы привело тебя сюда. Птички в петлицах, крылышки на фуражке. Ох да ах! Девушки в шоке, девушки падают. А ты им: первым делом, первым делом самолеты. А ты им арапа про ночные полеты, про вынужденные посадки на колхозные поля, на шоссейные дороги на брюхо. А они в слезы, да разве можно так безрассудно жертвовать собой, а ты им с каменным лицом, что ж, мол, дело привычное.

— Зачем же путать хвастовство с настоящим геройством. Оно ведь тоже имеет свою цену.

Заметившие появление командира роты, курсанты поспешили встать.

— Сидите, — остановил их Васютин.

Якушев встал, уступил командиру место в середине, но Васютин присел на край скамейки, рядом с Родиным.

— Слава не такая уж и плохая штука, — улыбнулся Васютин. — И хорошо, если она приходит к достойному человеку. И в свое время. Я лично так думаю. Надеюсь, никто не будет возражать против этого? Да и как тут возразишь! Мне, например, хотелось так научиться летать, как никто до меня, каким бы он там именитым ни был. Желал, чтобы мной восхищались: ай да Васютин!

— Что же вам помешало, товарищ капитан, добиться желаемого? — не утерпел вездесущий Быков.

Спокойный Малахов стукнул ладонью по колену своего подопечного. Бестактность вопроса была очевидна. У Якушева даже запершило в горле. Смущение курсантов не осталось незамеченным капитаном.

— Вопрос по существу, — сказал он. — Мало желать славы, надо добиваться ее. А в нашем деле, как, пожалуй, и во всяком, это значит работать и работать, не давая пощады себе. Остановился, глядь, а тебя уже другие обошли. Тогда найди в себе силы не стать завистником.

— И все же, пожалуй, обидно? — снова прорезался Быков, словно бы и не замечая тех знаков, что подавали ему ребята.

— Отчасти есть, — согласился Васютин, доставая сигарету. — Но тешу себя надеждой: то, чего не сумел сам, достигнет кто-нибудь из вас. Например, вы, Быков!

Курсанты довольно рассмеялись.

— Ну что ж, за мной дело не станет, — пообещал Быков. — Если командиры верят, то нехорошо подводить.

— Вот и я о том же! — заключил капитан, взглянув на часы.

— Встали, — сказал Якушев, одергивая гимнастерку, поправляя ремень.

В распорядке с пятнадцати тридцати до шестнадцати пятнадцати значился уход за боевой техникой и оружием. На лексиконе курсантов это занятие называлось «свиданием с любимой». Еще в первые дни своей курсантской службы усвоили они расхожий армейский афоризм: оружие любит ласку, чистку и смазку. Хотя это занятие было ежедневным, но оно никогда не приедалось. Лично Родин любил возиться с оружием, ощущать в ладонях властную тяжесть грозного металла. Впрочем, подобное чувство испытывали и другие ребята. Внешне они не подавали вида, но то самозабвение, то упоение, с которым они работали, особый блеск глаз выдавали их. В них еще жило детство, когда редкий мальчишка не грезит оружием. И самым большим желанием, хотя они и скрывали это, было желание, чтобы в эти минуты единения с оружием их увидели родные, друзья детства и оценили по достоинству. Редко кто из них не послал домой этого видевшегося не раз в мечтах снимка: при полной форме, с оружием в руках.

Фотокарточка такая стояла и на облупившемся желтом комоде в тесной квартирке Родиных, и отец-инвалид, потерявший ногу незадолго до конца войны под серым, зловещим Кенигсбергом, скрипя протезом, прихрамывая, подходил к комоду, бережно брал фотографию и, осторожно, смахнув ладонью невидимую пыль, пристально вглядывался в лицо сына, в который уже раз отыскивая сходство между ним и собой. Не нынешним, разумеется, а той поры, когда они были ровесниками. Внешней схожести вроде бы не было. Сын скорее больше походил на мать. Ее брови дугой, такое же скуластое лицо. А вот взгляд, тут уж ничего не скажешь, — его, отцов. Такой же упрямый, решительный.

Выбор сына для Родина-старшего был неожидан. Он втайне желал и надеялся, что Алексей останется рядом. В их станционном поселке, не очень большом, но и не малом, молодому, здоровому парню нашлась бы работа. Можно было бы пойти токарем в депо или на ремонтно-механический завод, десятки специальностей на выбор предлагал новый, недавно построенный на окраине их станционного поселка завод электронного оборудования.

Готов был взять Алексея к себе и сосед — механик местного объединенного автопредприятия, с которым сын нередко проводил воскресенья в гараже, копаясь в моторах, приходя домой со сбитыми пальцами, чуть ли не по часу отмывая руки в теплой воде, спокойно выслушивая сердитое ворчание матери. Интерес сына, как казалось ему, обозначился четко: машины. «Ну что ж, — рассуждал Родин-старший, — будет сын механиком, как сосед. Очень даже неплохо. Специальность хорошая, заработок надежный, опять же перед глазами, не где-то там, на стороне, где трудно углядеть, уберечь от дурного, огородить от ненадежных товарищей. Алексей парень-то серьезный, да всяко бывает!»

Казалось бы, с сыном все ясно, но осенью, в первые дни занятий сына в десятом, Родин-старший на родительском собрании узнал от классного руководителя новость — оказывается, Алексей уже год как занимается в аэроклубе, а он, отец, оказывается, ничего и не знал.

Чтобы не расстраивать жену, поначалу решил скрыть от нее тайну сына, но жена догадалась, что он что-то знает, да молчит: пришлось рассказать.

Жена залилась слезами: шуточное ли дело — летать, прыгать с парашютом, для того ли растила, чтобы вот так ни за что ни про что в один день потерять. И Родин-старший не в силах был ее успокоить.

Душа его тоже противилась поступку сына. Ну ладно, решил быть военным — ведь он тоже когда-то мечтал о военной службе и, не случись этой беды, не останься с одной ногой, непременно бы стал кадровым офицером, — но почему сын выбрал авиацию? Для Родина-старшего с самолетом было связано нечто роковое. Там, под Кенигсбергом, черным, зловещим от дыма, копоти и гари, его, старшего сержанта, командира зенитки, прошил «мессер», за которым он охотился с утра до глубокого вечера. Фашист застал врасплох, когда перезаряжали орудие. Двоих товарищей уложил наповал, третий с распоротым животом протянул чуть больше часа, а Родин вот остался калекой. И самолет стал с тех пор знаком беды.

Но, видя решительность сына, не стал перечить ему.

«Нет, что ни говори, старики у него были славные!» Алексей часто писал им. Аккуратно и всегда обстоятельно отвечала мать, держала Алексея в курсе домашних дел и забот.

А тут прошла неделя, из дому писем не было. Непонятно почему молчала Антонина, хотя он послал ей четыре письма, не считая того, переданного, как заверил Якушев, проводницам с фрунзенского скорого.

Выдался прямо-таки мертвый сезон. Алексей завидовал тем счастливчикам, что чуть ли не через день получали письма. Таких, как ни странно, в взводе было немало. Неужели она не отзовется, не найдет времени, чтобы черкнуть хотя бы пару слов? — думал Алексей об Антонине.

— Слушай, Родин, дело есть, — подошел к нему Якушев, когда закончил возиться со своим автоматом. — Помнишь, как-то говорил тебе о девахах? Тех, что из военторга. Мне кажется, самое время навестить! Как смотришь? Девочки что надо! Не потужишь!

Наказание Алексея кончилось сегодня, в субботу. Он получил увольнение.

— Ну так как? — спросил нетерпеливо Якушев.

— Кого прикажешь опекать? — вопросом на вопрос отозвался Родин.

— Там видно будет. Значит, согласен? — Якушев на радостях хлопнул его по плечу.

Ему, Алексею, еще бы голову ломать, как распорядиться нынче своим увольнением, а Якушев враз решил. «Спасибо, друг! Сегодня и впрямь твое предложение к месту! Гульнем. Да еще как».

Мысль эта развеселила Алексея, и он стал думать о предстоящем свидании с девчатами из гарнизонного магазина. «Резиновую Зину купили в магазине, резиновую Зину в корзине принесли». Хотя при чем тут Зина? Насколько он помнил, Якушев говорил, что одну зовут Валя, другую Галя. Одна, должно быть, блондинка, другая… Впрочем, в любом случае неплохо! «Хороши весной в саду цветочки, еще лучше девушки весной». Так, кажется, поется.

В него неожиданно вселился веселый бес. Эта перемена в настроении не осталась незамеченной ребятами, которые усердно и торопливо готовились в увольнение.

— Ну вот, — удовлетворенно заметил Исмаилов, — теперь на человека похож, а то ходил мрачнее тучи.

Субботнее увольнение было самым массовым. И сейчас, в ожидании желанного часа, курсанты толпились в бытовке, оживленно переговариваясь.

Родин с особым пристрастием осмотрел себя в зеркало. Лицо было чистым, но он на всякий случай прошелся еще раз электробритвой — ладной «Агиделью», подаренной стариками по случаю поступления в училище.

Якушев подглаживал брюки и из своего угла искоса поглядывал на него.

Подвернувшийся Быков, тронул пальцем стрелку, которая выходила у взводного всегда идеально, и тут же торопливо отдернул, сделав страдальческое лицо, будто совершил порез. Сосредоточенно, торопливо, вызвав дружный смех ребят, принялся посасывать несчастный палец.

Якушев проигнорировал шутку, продолжая ловко работать утюгом.

— Ну и жестоки вы, товарищ сержант, — продолжал паясничать Быков, по привычке держась возле Малахова, — никак не жалеете бедные девичьи сердца. О такую стрелку убиться можно!

— Поговори мне еще, — сказал многозначительно Якушев, отставляя в сторону горячий утюг, довольно оглядывая свою работу.

— Ну кто с нами? — спросил Якушев знакомых ребят на КПП. — Нет желающих? Тогда счастливо скучать.

Они миновали дежурных и вышли за ворота училища. В какой-нибудь сотне метров от КПП стояла будка телефона-автомата, постоянно опекаемая курсантами. Был тот редкий случай, когда она пустовала, и, обрадованный тем, что никто не помешает его разговору, Якушев заспешил к автомату.

Родин стал рядом с будкой, напустив на себя безразличие, лениво следя за тем, как Якушев набирает номер. Стенка, на которой висел громоздкий, старого образца автомат, была густо испещрена фамилиями, номерами телефонов. Хоть заходи и от нечего делать звони на выбор. Впрочем, некоторые курсанты ради хохмы так и делали. Рассказывали, что иным даже везло. Родин, правда, никогда не пытал этой удачи. Но к этому старому телефону-автомату, стоявшему за стеной училища, испытывал весьма добрые чувства. Телефон-автомат дважды, когда требовалось смотаться в самоволку, крупно помог ему. Надоумили ребята, которые не раз сами прибегали к этому нехитрому способу обмана дежурных на КПП. Заключался он в следующем: тот, кому надо было дать тягу, бежал на КПП с просьбой разрешить позвонить по автомату в город. Отказать не было никаких оснований. Тем более внешний вид курсанта, выбежавшего налегке, в одной гимнастерке, не допускал подвоха. Для отвода глаз на тот случай, если дежурный усомнится и выглянет за ворота, беглец бежал к телефонной будке и, убедившись, что никто за ним не следит, давал знать товарищу за стеной, который тут же перекидывал ему шинель и шапку.

Сообщником у Родина в трех его самоволках был Исмаилов, всякий раз напоминавший Алексею, что если тот попадется, чтобы не выдавал его. Разумеется, эти предупреждения были излишни. Родин никогда бы не заложил своего товарища, как бы худо ему ни пришлось.

Номер был занят. Якушев, однако, не терял надежды, вытаскивал и снова вкладывал двушку, стучал по рычагу, усердно крутил диск. У будки уже подсобрались ребята, в основном малознакомые, с первого и второго курсов. Они нетерпеливо посматривали на маячившую в будке рослую фигуру Якушева. Сержантские лычки и три полоски на рукаве того невольно сдерживали их эмоции..

Наконец Якушев дозвонился. Разговор был коротким, видимо та, с кем разговаривал Якушев, была поставлена в жесткие рамки.

— Порядок! — бросил Якушев, выходя из будки, снисходительно окидывая толпившихся у будки курсантов, расступившихся перед ним.

Лицо Якушева выражало явное удовлетворение, но он не спешил с объяснениями, сознательно подогревая любопытство товарища. Но Родин и не лез с расспросами. Это было не в его характере.

— Они до семи пашут, — обронил наконец он, видя, что Родин не проявляет никакого интереса к телефонному разговору, — так что в сквере напротив военторга.

Якушев хорошо знал этот сквер, где лежала большая полутонная серая глыба в честь основания города, стояло с пяток скамеек, где обычно сиживали, подкармливая сытых медлительных городских голубей, старушки, у которых, казалось, иных забот и не было.

— Видимо, надо зайти и что-нибудь взять, — так же небрежно, в тон Якушеву сказал Родин.

— Что ты имеешь в виду?

— Что-либо из горючего.

— Я думаю, у них все это есть.

— Но неудобно вот так, с пустыми руками, — сказал Родин.

— Чудак-человек, — усмехнулся Якушев, — да они и без этого на седьмом небе от счастья. Где им еще таких мужиков сыскать.

— Ну если так! — принял якушевскую шутку Родин. — И все же надо что-нибудь взять! Может, торт какой или цветы?

— Хотел бы я знать, где ты их сейчас достанешь? — заметил с иронией Якушев.

— Давай поищем, — предложил Родин, — время-то есть!

Таких мест, где можно купить цветы, в городе было немного. На базаре, судя по времени, делать уже было нечего, в цветочном магазине тоже.

Чтобы не терять попусту время, решили сходить к музею, где с первых теплых дней начинали приторговывать цветами загорелые гости из южных областей.

— Только уговор, — предупредил Якушев, — с цветиками этими будешь разгуливать сам. Меня уволь.

— Хорошо, — согласился Родин, — постыдного в этом ничего не вижу. Патруль по крайней мере с этим не остановит.

Они вышли на Советскую. Улица была полна нарядно одетых, неторопливо прогуливающихся людей. Одни шли к Уралу, другие спускались от набережной к центру города. Якушев приосанился, с нескрываемым интересом вглядывался в лица встречных. Разумеется, его больше занимали молоденькие девчата.

— А ничего деваха! — изредка комментировал он, задерживая взгляд на какой-либо приглянувшейся девчонке. — Не туда смотришь, левее, — пояснял он Алексею, хотя тот вовсе и не думал оценивать якушевские находки.

Рядом со взводным, державшимся, как всегда, свободно и независимо, Алексей чувствовал себя неловко. Ему казалось, что встречные догадываются об их нынешних планах. Хотя все это, конечно, была ерунда и никому абсолютно не было дела до них. Люди радовались теплому апрельскому дню, тому, что на какое-то время они могут забыть о своих заботах, службе, домашних делах. Родин, видя этих беззаботных, нарядных людей, одевшихся как на праздник, вдруг неожиданно подумал, что наверняка каких-нибудь лет тридцать назад, когда были еще свежи воспоминания о недавней войне, люди вряд ли бы вот так бродили беспечно по улице. Дела бы не пустили, нужда, в которой они тогда жили. Да и какими нарядами могли похвастаться, например, его мать с отцом?

Под стеной городского музея, слева от короткой и толстой пушки времен пугачевского восстания, которую дополняло установленное тут же, на постаменте, тяжелое чугунное ядро, несколько женщин в пестрых восточных платках бойко торговали тюльпанами. Цветы лежали вроссыпь на крышках чемоданов, стоявших в ногах у женщин.

Якушев критически окинул тюльпаны, которые от дальней дороги и тесноты в чемодане успели привянуть.

— Неужели будем брать? — обратился он удивленно к Родину.

Вопрос был пустым. Другого выхода, и это хорошо знал сам взводный, просто не было.

Но и идти на свидание к девчатам с такими цветами тоже было неловко.

Видя замешательство Алексея, смуглая казашка заторопилась.

— Бери. Бери. У меня рука легкая. Смотри, какие красавцы.

Она торопливо сунула руку в банку с водой, окропила, встряхнула тюльпаны.

— Гляди!

— Да, да, — согласился Родин, хотя никакого чуда с цветами пока что не произошло.

— Сколько тебе? Пяток? — не отступала цветочница.

— Спасибо, спасибо, — растерянно пробормотал Родин, будучи и сам не рад, что связался с назойливой женщиной. Он уже готов был отказаться от своей затеи, но тут в ряду цветочниц заметил только что пристроившуюся пожилую сухонькую женщину с черной дерматиновой сумкой. Она наклонилась над сумкой, собираясь выставить в общий ряд свой товар, и Родин, надеясь на удачу, поспешил к ней.

Женщина вытащила на свет маленькие букетики синих цветов. Что-то родное, из детства напомнили они. Подснежники? Только те, что они собирали в своем лесу по весне, были гораздо мельче, у этих же лепестки были крупные и яркие.

— Два букетика, — попросил он.

Цветы оказались дешевыми, женщина дала ему с рубля полтинник сдачи.

— Фиалки взял! — констатировал Якушев. — А что, очень даже недурственно!

Они выбрались из толкучки и в ожидании свидания обошли расположенные по соседству тут же, на Советской, два старых кинотеатра — «Октябрь» и «Победу», разглядывая рекламные снимки фильмов.

В очереди к кассам толпились знакомые ребята из «летки».

— Держись, гвардия, — подбодрил их Якушев.

Без пяти семь Якушев и Родин были в сквере, а в пять минут восьмого появились они — две модно одетых симпатичных девчонки. Они шли, оживленно переговариваясь между собой, сознательно не обращая внимания на них. Не доходя каких-нибудь трех-четырех метров до места, где стояли Якушев с Родиным, вскинули головы и, сделав притворный вид, что только сейчас заметили их, рассмеялись.

— Родин, мой товарищ. Я бы даже сказал больше! — представил Алексея Якушев.

— Валя, — назвалась большеглазая девчонка, с синей, под стать глазам, косынкой на шее.

Родин с удовольствием пожал пухлую, теплую ладошку.

— Ну а я — Галя! — озорно взглянув на Алексея, словно дразня его, встряхнула непокрытой головой другая.

Волосы у нее были густые, волнистые и, как отметил про себя Алексей, светоносные. Алексей, с трудом скрывая свое восхищение, перевел взгляд с Гали на Валю. Нет, право же, одна стоила другой. Чтобы сразу две таких красивых, да вместе, такого он еще не встречал! Якушев уловил этот немой восторг товарища и слегка толкнул его локтем, мол, что я говорил. «Молодец, Якушев!»

Родин испытывал сейчас в душе благодарность к товарищу. Алексею даже стало стыдно за то, что он был так несправедливо суров к Якушеву, осуждал его легкомысленное отношение к девчатам.

Внимание прохожих, видимо, щекотало, самолюбие девчонок, и они попеременно прыскали, кокетливо поигрывая маленькими букетиками, подаренными им новыми знакомыми.

— Ну какие у нас планы? — решительно приступил Якушев.

Девчата на какое-то время замешкались, как бы о чем-то раздумывая. Якушев выжидал.

— Можем пригласить к себе на пельмени. Как смотрите на это? — сказала Валя.

— Пельмени — это прекрасно! — отозвался Якушев. — Кто же откажется от такого. Мы с Алексеем — за!

Родин согласно кивнул.

— Тогда поехали! — сказала Валя, взяв под руку свою подругу, озорно глянув на курсантов.

— Мы в звене прикрытия, — сказал Якушев, пропуская девчат.

— Вот и хорошо. Значит, безопасность обеспечена, — отозвалась Валя.

Девчата жили недалеко, на Челябинской. Решили пойти пешком. Якушев балагурил, то и дело сыпал шутками, девчата не переставая смеялись, а он, ободренный этой поддержкой, старался еще пуще.

Этот трехэтажный, старой кладки дом в самом начале Челябинской запомнился Алексею еще в первый приезд, когда, сдав вступительные экзамены в училище, он бродил по городу, стараясь запомнить старые и новые улицы.

Они поднялись на лестничную площадку второго этажа, Валя вытащила из сумочки ключ и открыла дверь.

— Прошу!

Двухкомнатная квартира была обставлена просто, но со вкусом. Пока девчата, отклонив их помощь, стряпали на кухне пельмени, Якушев, включив магнитофон, по-хозяйски расхаживал по квартире, присаживаясь то на кресло, то на кушетку, с удовольствием обминая мягкую мебель из румынского гарнитура. Родин подумал, что, быть может, взводный уже бывал здесь.

— А недурно устроились? — заметил Якушев. — Знаешь, кто ее пахан? Строитель. Простой строитель. И мать что-то вроде этого. Сейчас где-то за границей, кажись в Пакистане, завод металлургический строят. А ее вот тут хозяйничать оставили.

— Никак сплетничаете? — раздался с кухни голос Вали. — А говорят еще, что это женское занятие.

— Все! Ша! — пообещал Якушев и перемотал магнитофонную ленту. — Отстаете от жизни, девочки, Эти шлягеры уже вышли из моды.

— А мы за ней и не гонимся, — сказала Валя, набрасывая на стол белоснежную, накрахмаленную скатерть, умело расставляя мелкие и глубокие тарелки.

— Мы, чай, не баре! — прихлопнул радостно в ладоши в предвкушении пиршества Якушев. — Могли бы запросто и на кухне.

— А мы решили в честь высоких гостей задать званый ужин здесь.

Валя надела синий с белой оторочкой передник. Она была в нем особенно привлекательна. Пижонство, что бросилось в глаза Алексею на улице, с нее словно бы рукой сняло. Перед ними была свойская, компанейская девчонка, знающая толк в домашнем хозяйстве. С ней было просто и легко. О подруге ее Алексей ничего сказать не мог — она держалась все время как бы в тени. Как вошла на кухню, так и не выходила оттуда, односложно, словно бы с неохотой, отвечая на те вопросы, которые бросал ей Якушев, занявшийся магнитофоном. «Интересно: что, она всегда такая или же только сегодня, — думал Алексей, — о чем с ней говорить?»

В том, что ему придется занимать Галю, Алексей не сомневался. К тому же отношения между Якушевым и Валей обозначились весьма четко. Она не скрывала своей симпатии к нему. Как, впрочем, и он. Хотя взводного не так-то просто понять, он, кажется, не прочь был заняться и неразговорчивой Галей. И Алексей нисколько не сомневался в этом, разговорил бы ее. Взводный обладал особым даром по женской части. И не скупился делиться с другими своим опытом.

Пельмени вышли на славу! Сочные, душистые. Они махнули по тарелке с бульоном и еще по тарелке со сметаной. Запотевший графинчик водки, выставленный Валей из холодильника, снял скованность, и они говорили как старые знакомые, перебивая друг друга, позволяя себе порой такие шутки, на которые бы в иной обстановке не отважились.

Якушев затянул популярную в том сезоне песню, и Валя с Галей, благодарно взглянув на взводного, поспешили подтянуть. Но взводный взял чересчур высоко и скоро осекся. Якушева это не смутило, он стал по очереди перебирать песню за песней, удивляя всех своими познаниями в песенном жанре. Расхрабрившийся, разгоряченный вином Родин позволил себе шутку в адрес товарища, сказав, что он наверняка перепутал двери, ему бы с таким голосом не в летное училище, а в армейский ансамбль, форма та же военная, а служба уже иная, беззаботная.

— Ну спасибо, утешил, — поблагодарил Якушев, по-своему истолковавший шутку, снова включая успевший остыть магнитофон.

— Давайте танцевать? — предложила осмелевшая Галя, повернув лицо к Алексею.

Щеки ее покрылись легким румянцем, глаза весело блестели. Родин, в отличие от Якушева, был плохим танцором, но отказаться ни за что бы не посмел. Мелодия была в ритме блюза, и Родин, взяв осторожно за талию партнершу, начал медленно и торжественно раскачиваться в такт музыки.

— Ой, вы так забавно танцуете! — сказала Галя.

— Как? — насторожился Алексей.

— Непривычно.

Глядя на них, вылез из-за стола и Якушев, видимо решив отделиться, ушел с Валентиной в другую комнату.

Дверь туда была приоткрыта, и Родин, оказываясь вблизи, мог временами видеть эту пару, уединившуюся в полутемной, затененной шторами, комнате. Они там тоже топтались для вида, но Родин видел, с какой нежностью и страстью обнимает взводный свою подругу.

Время от времени до него доносились шепот, чмоканье, сдавленный смех, он услышал даже адресованный ему призыв о помощи. «Уймите вашего товарища», — смеясь, просила Валя. Но по ее голосу Алексей понял, что это своего рода предупреждение, своеобразный намек, чтобы они, чего доброго, не вошли к ним.

Чтобы не смущать Галю возней, слышавшейся из-за стенки, Родин прибавил громкость. Алексей вернулся к девушке более смелым, решительным. Алексей придвинул к себе Галю, обнял за плечи. И к своему удивлению, не встретил сопротивления. Ее пушистые, нежно пахнущие волосы щекотали ему лицо. Он несмело дунул на них. Она тихо, счастливо улыбнулась и слегка коснулась щекой его плеча. Ему было хорошо, от того, что она ведет себя вот так просто, естественно, не строя из себя недотрогу. «А ведь мне хочется поцеловать ее», — подумал Алексей, крепче обнимая Галю, заглядывая в глаза, смутившие его своей глубиной.

— Не надо, — тихо, расслабленно прошептала она, закрыв глаза, откинув голову, и Алексей, робея, сдерживая ставшее неровным дыхание, тихо коснулся ее губ.

Это был первый в его жизни поцелуй. Благодарный за то, что она не осмеяла, не оттолкнула его, Алексей прижался к ее щеке, их дыхания смешались, дурманя обоих. В груди становилось тесно. Галя сплела на его шее руки и жадно обожгла его губы, лицо торопливыми, горячими поцелуями и с легким стоном отстранилась от него.

Подобного с ним не случалось. Он был ошеломлен, растерян, не зная, что делать теперь ему. А она, прислонившись к стене, словно бы по-новому разглядывала его. За стеной послышалась возня, шлепки, веселое повизгивание. Алексей прошел и плотнее придвинул дверь.

— Я поставлю, пожалуй, чай, — нарушила неловкое молчание Галя.

— Потом, — сказал Алексей и, взяв ее за руку, подвел к окну.

В открытую форточку веяло вечерней свежестью.

— Вам не холодно? — Алексей испытывал необъяснимую нежность к девчонке, по сути еще малознакомой, но уже каким-то краешком вошедшей в его судьбу. Она стояла, приблизившись вплотную к окну, словно пытаясь что-то разглядеть во тьме. Осторожно, боясь потревожить, Алексей опустил на ее плечи руки, тихо касаясь губами ее волос. Она была словно заворожена, и потому неожиданно прозвучал ее вопрос:

— Вы меня, конечно, будете осуждать, да? Только честно!

— За что? — удивился Алексей.

— За то, что случилось!

— Ну во-первых, если кто виноват, так только я, — поспешил объясниться Родин. — А потом, мне думается, — ответил он растерянно, — ничего такого, кажется, не произошло. Мне очень хотелось поцеловать вас. Только и всего.

— Вы хотите сказать, для вес это дело обычное, — уточнила Галя, и в голосе ее послышалось что-то неискреннее.

Он не нашелся что ответить. В эту минуту к ним вошел Якушев. Лицо его было красным, ворот гимнастерки расстегнут.

— Выясняете отношения? — бросил он на ходу, прошел на кухню, открыл кран и прямо из-под него принялся шумно, жадно пить с протяжным полувздохом-полувсхлипом.

Галя неопределенно покачала головой, то ли осуждая, то ли, наоборот, одобряя поведение Якушева, переводя взгляд с двери кухни на дверь спальни, откуда минутой назад он вышел и где сейчас раздавался подозрительный шорох.

Снова появился Якушев, утирая мокрые губы, многозначительно подмигнув им, задержал взгляд на Галине, Алексей был удивлен тем, как переменилась в лице она, жадно ловя улыбку Якушева, как ловят поклонницы цветы, брошенные небрежно со сцены щедрой рукой маэстро.

«Вон оно что, голубушка? — подумал Алексей. — Оказывается, ты к нему неравнодушна. Теперь понятно, почему ты была такой потерянной вначале. Твои интересы, оказывается, совпали с интересами подруги. Но затем, чтобы не портить обедню, ради скуки решила позабавиться со мной. Весьма великодушно».

Алексею стало неловко за себя. Он почувствовал, как у него горят кончики ушей.

— Что вы заскучали? — спросила Галя, уловив перепад в его настроении.

— Да так, — неопределенно отозвался он, чувствуя, что трезвеет и уже тяготится свиданием.

Его приятельница снова вызвалась поставить чайник, и он на сей раз не стал отговаривать, заняв ее место у окна.

Во дворе из темноты слышалась гитара. Кто-то невидимый, как бы в раздумье, перебирал струны. Откуда-то издалека, не нарушая идиллии теплого апрельского вечера, долетел свисток тепловоза, скорее всего маневрового, гудки у проходящих мимо, насколько он знал, были отменены.

Алексей вспомнил проводницу с восемнадцатого скорого, так и не отозвавшуюся на его письма. «Ну и пусть, — подумал он, — рано или поздно надоест ей играть в молчанку». Странная, казалось бы ничем не оправданная, была эта уверенность. Но он верил.

Чтобы заняться чем-либо, Алексей стал перебирать книги.

— Не тем занимаешься, — сказал с ухмылкой Якушев, появляясь из спальни, подталкивая Валю, замешкавшуюся в дверях, прищурившуюся от яркого света люстры.

Она прошла на кухню, и было слышно, как они о чем-то негромко переговариваются с подругой.

— Ну как? — спросил Якушев.

Родин пожал плечами.

— Ничего, — подбодрил Якушев, — главное, не терять надежды.

Он по-хозяйски уселся в мягкое кресло и, закинув ногу на ногу, блаженно затянулся сигаретой.

— Пожалуй, нам пора, — напомнил Родин о времени.

— Куда спешить. Добро бы домой. А ты того, не упускай ее. Видел, какие девахи. Сюда бы хорошо с ночевкой. Смотри какая хата! Ну ты чего скис? Давай-ка малость для настроения.

Плеснул в рюмку себе и Алексею, Родин выпил без особой охоты.

С кухни вышли девчата.

— Втихаря, да, — погрозила пальцем Валя.

Якушев протянул руки, пытаясь обнять ее за талию.

— Не приставай! — с напускной строгостью сказала она, отводя его руки.

— Вот так всегда, — пожаловался Якушев товарищу.

— Вам только волю дай!

— Ну и что? — спросил Якушев.

Родин хмуро наблюдал за этим спектаклем, что пытались сейчас разыграть взводный и его подруга. Хотя что они ему! Или он завидует им?

Галя, стараясь не встречаться взглядом с Родиным, разлила в яркие чашки чай.

— Отличный чаек! — воскликнул Якушев, шумно прихлебывая.

Валя испытующе смотрела на него. Но Якушев, казалось, и не замечал этих взглядов, обращая больше внимание на Галю, словно бы стараясь вызвать ревность своей подруги. И это ему вроде бы удалось. Валя нахмурилась и в продолжение всего чаепития молчала. Галя же, наоборот, вертя конфетную обертку, улыбалась каким-то своим тайным мыслям.

Якушев, довольный собой, пытался шутить, но шутки не имели прежнего успеха. Разговор тоже не клеился. Для приличия еще немного посидели, вновь слушая знакомую пленку. Из репродуктора на кухне пропищал сигнал точного времени. Якушев потянулся, вздохнул. Родин встал, поблагодарил девчонок, Галя молча кивнула и стала собирать пустые чашки.

— Не забывайте, — сказала Валя, протягивая руку Родину.

Алексей слабо пожал ее. Галя стояла за спиной подруги, продолжая улыбаться своим потаенным мыслям.

— Чао! — послал общий привет Якушев и, наклонившись к Вале, обхватив крепко за талию, быстро поцеловал ее.

— Ну и кот! — сказала, опешив, она. — Ну и кот!

XVI

Дома Антонину ждала новость. Не отбыв срок, вернулся из санатория отчим, Да не один. Вместе со своим новым товарищем, Константином Сергеевичем, инженером из Пржевальска, с которым успел познакомиться там, в санатории, Рассказывая это, мать озадаченно посматривала то на Антонину, то за перегородку, где, продолжая следовать санаторному режиму, сладко всхрапывали мужчины.

— Просили разбудить, как придешь, — сказала смущенно мать.

— При чем тут я, — махнула рукой Антонина, — пускай себе спят.

Мать поставила перед ней тарелку щей, придвинула хлеб. Антонина видела, что мать чем-то взволнована.

— Гость-то надолго? — спросила Антонина.

— Да и не знаю, — растерянно ответила мать, — он знаешь что удумал? Да ты ешь, ешь. Сосватать тебя решил.

Антонина поперхнулась:

— Вот потеха. Что-это, царское время?

— Я им то же самое сказала, — заслышав легкий шорох за перегородкой, зашептала мать. — Это ж дело не шутейное. Пусть он себе хоть трижды инженер, но если такой, как наш, забулдыга, то он и даром не нужен! А нашего как муха укусила, мол, увидишь, понравится. Придет Антонина — и решим. И уж чуть не за помолвку выпили. И ведь не выгонишь! Неудобно все же, гость, как-никак. Может, он и вправду неплохой человек. Кто знает, глядишь, и судьба.

Мать вопросительно посмотрела на нее.

— Я вижу, они зря время не теряли, — усмехнулась Антонина. — И тебя подготовили.

— Тоже скажешь, — губы матери обидно вздрогнули, — что я, себе враг? Растила, растила, да за первого встречного!

За перегородкой раздался сиплый кашель отчима, и через минуту появился сам с помятым со сна лицом.

— Я так и знал, что пришла, — сказал он, обращаясь к гостю, который, видимо, тоже встал, но не решался выйти.

— Константин Сергеевич, — окликнул его отчим, — хочу вас познакомить с дочерью.

Антонине странно было слышать это слово. Прежде отчим ее так не называл.

— Охотно, — ответил тот, вырастая за спиной Ивана Алексеевича.

Гость оказался рослым, на голову выше отчима, черноглазым мужчиной лет тридцати. Серый в клетку модный пиджак едва доходил до запястья его длинных, крупных рук, которые выдавали в нем человека, знакомого с тяжелой работой. Он, видимо, и сам испытывал неловкость за свои руки, не зная куда их деть. И эта его стеснительность тронула Антонину. Жених был не так уж и плох собой.

— Константин, — представился он, отвешивая на старинный манер легкий поклон Антонине.

«Какие интересы могли свести их?» — подумала она об отчиме и его новом знакомом.

— Ну ты, надеюсь, никуда не торопишься? — спросил с подчеркнутым уважением отчим. — Может, покажешь Константину Сергеевичу город.

— К сожалению, не удастся, — ответила Антонина.

— Отчего так? — осторожно спросил отчим, боясь подвоха.

— Мне сегодня в поездку.

Мать, для которой это в свою очередь тоже было новостью, вздохнула.

— Но мне же писали, что у тебя другая работа, что ты вроде теперь по комсомольской линии? — усомнился отчим.

— То было временно, — пояснила Антонина.

— Так мне надо тебе еще собрать, — забеспокоилась мать: — Что же ты мне раньше-то не сказала?

— Да я сама только утром узнала.

— И никто тебя не может подменить? — спросил отчим.

Обычно Иван Алексеевич равнодушно относился ко всем ее отлучкам, скорее даже испытывал удовлетворение от того, что ее нет дома, что никто не помешает ему при случае покуражиться, а тут такое внимание.

Сборы Антонины были, как правило, недолги. Отчим топтался за спиной.

— Так мы хоть тогда с Константином Сергеевичем проводим тебя, — сказал отчим.

Константин согласно кивнул.

— Если бы мне не на работу, с удовольствием с вами поехал. Вы ведь до Москвы ездите. А я там, признаться, ни разу еще не был.

— Так мы проводим тебя, — повторял отчим. И хотя Антонина была против, все же отчим, Константин Сергеевич, а с ними и мать, пришли к ее вагону.

— Смотри-ка, делегация, — засмеялась Женька, пребывавшая с утра, с той минуты, как узнала, что Антонина вернулась в бригаду, в хорошем настроении. — Да и какие все серьезные, важные. Ни дать ни взять — дипломаты провожают. А это кто ж такой? — поинтересовалась она, завидев Константина Сергеевича.

— Родственник отчима, — сказала Антонина, чтобы не разжигать дальнейшего любопытства напарницы.

Женька подозрительно посмотрела на Антонину, но, видя ее равнодушие к высокому молодому мужчине в сером плаще, стоящему по-родственному между родителями Антонины, видя, как та спокойно попрощалась с ним, поверила. Да у Женьки вроде и не было оснований сомневаться в правдивости слов напарницы. Объявись у нее какой-либо поклонник, она бы уж давно знала.

Поезд тронулся, началась привычная беготня по вагону. Но нынешние их хлопоты ни в какую не шли с зимними, когда приходилось караулить трубы под титаном, чтобы те не прихватило. Примерзнут — беда. Тогда только успевай выбирать воду. Летом тоже Нервотрепки хватает, особенно в разгар летних отпусков, каникул, когда народ валом валит, когда, кажется, все, от пионеров до пенсионеров, лишь бы не сидеть дома, трогаются в дорогу. Тут тоже мороки изрядно. Особенно с «двойниками». Сейчас была относительно спокойная пора, хотя ни одно место в вагоне не пустовало, их направление всегда отличалось напряженностью. Но большинство пассажиров ехало до конечного пункта. Это тоже в какой-то мере облегчало их работу, в нынешней поездке. С тем же постельным бельем меньше возни. И потом, когда пассажиры постоянны, в вагоне больше порядка, чистоты. И еще, как успела заметить Антонина, когда людям приходится вместе делить долгую дорогу, они становятся как бы уступчивей, терпимей друг к другу. И им, проводникам, это тоже с руки.

Собирая билеты, она по давней своей привычке, с прежним любопытством приглядывалась к пассажирам. В большинстве своем это были командированные. Сдержанные, озабоченные своими делами люди. Они, как думалось ей, и поезд-то предпочли другому, более быстроходному виду транспорта, чтобы не спеша обдумать в дороге те серьезные вопросы, с которыми ехали в свои высокие столичные ведомства. Едва успели расположиться, как тут же зашуршали деловыми бумагами, изредка равнодушно поглядывая на привычный пейзаж за вагонным окном, чтобы затем вновь с еще большей сосредоточенностью погрузиться в свои бумаги. Это была знакомая категория неприхотливых, нетребовательных людей, приветливо, как к старой знакомой, обращающихся к ней, и действительно, кое с кем она уже встречалась.

Она собрала билеты, раздала белье, заполнила бланк учета населенности вагона формы ЛУ-72. В титане грелся чай. Все шло своим чередом, без каких-либо накладок, и это радовало Антонину, как радовала ее всякая новая поездка, А сейчас, после долгого перерыва в работе, все воспринималось ею по-иному, с новой остротой. Она с радостным удивлением отметила те перемены, что произошли на дороге за ее отлучку.

Ее веселила свежая зелень листвы и травы, крыши и стены обновленных по весне пристанционных построек.

— Не узнаешь родные места? — смеясь, спросила Женька, видя, как жадно вглядывается она за окно. — Ну смотри, смотри, а я чай понесу.

Антонина взглянула на часы, взяла бланк учета населенности вагона и пошла к бригадиру.

— Все в порядке? — спросил Муллоджанов, пробежав листок.

— Да вроде бы.

— Тебе сейчас как никогда надо стараться, — сказал Муллоджанов, пристально глядя на нее, словно гипнотизируя своим тяжелым, вязким взглядом.

— Почему же только сейчас! Всегда надо стараться, — возразила Антонина. — И почему только мне? Всем надо.

— Ну это само собой, — согласился Муллоджанов, — но тебе особенно! Я-то знаю, что говорю.

На лице бригадира была написана важная многозначительность.

— Да, да! Тебе надо показать себя. Знай, что все зависит сейчас только от тебя самой. Непонятно говорю?. Потом поймешь. И не раз скажешь еще спасибо. Девчонка ты неплохая, все в тебе есть, но прежде чем сделать что-нибудь, хорошенько подумай!

Антонине было ясно, что Муллоджанов намекает на ее тогдашнее выступление. И как ни хитрил Муллоджанов, сейчас, вымащивая новые пути, ход его был понятен: приручить ее, заставить смириться с теми порядками, что завел бригадир в поезде. Грубый к другим, он не видел большой беды в том, если кто-либо из его подчиненных обошелся нетактично с пассажиром. Его заверения незаслуженно обиженному пассажиру разобраться и принять меры оставались, как правило, пустыми словами.

Проводники, хорошо изучившие характер своего бригадира, знали, что Муллоджанова всегда можно умаслить. Откупались, кто как мог, в зависимости от прегрешения — блоком сигарет, любимой бригадиром копченой рыбой, которую выносили к поезду местные жители, опять же, любимым им пивом, которое предусмотрительно брали заранее в вагоне-ресторане. Муллоджанов не брезговал никакими подношениями. От девчат-проводниц Антонина не раз слышала, что он берет и деньги. «А что? Может, и нам стоит дать, лишь бы не цеплялся? — не раз подбивала ее Женька. — Все спокойнее будет». И наверняка бы пошла и дала, если бы Антонина не устыдила ее.

В тесном бригадирском купе было душно и сумрачно из-за опущенной шторы. Приняв привычную дозу, Муллоджанов, полагая, что так будет незаметно, зачастую прибегал к этой светомаскировке.

По шумному дыханию бригадира, по широко расстегнутому вороту рубахи, обильно взмокшему, еще более закрасневшему лицу, Антонина догадалась, что Муллоджанов и теперь под хмельком, и потому так не в меру разговорчив.

— Я вот что хочу тебе сказать, — Муллоджанов промокнул большим клетчатым платком шею, — не надо противопоставлять себя коллективу. Люди не любят, когда кто-то старается быть умнее других. Будь проще, как все. Понимаешь меня?

В ней вновь начала подниматься прежняя злость на этого самодовольного, уверовавшего в свою безнаказанность маленького бая. Девчата иначе за глаза его и не называли. Она с трудом, боясь сорваться, подыскивала слова для ответа. Но помешала появившаяся Кутыргина, давняя пассия бригадира, полноватая, упорно молодящаяся шатенка.

Об их давнем романе знали многие в резерве. Знала и жена Муллоджанова — Фатима, но что могла сделать она, обремененная семейными заботами, пребывавшая в покорном повиновении у мужа. Проворная разбитная бабенка Кутыргина — и это тоже все знали — имела немалое влияние на Муллоджанова.

Кутыргина стрельнула из-под густо подведенных бровей на Антонину, изучающе посмотрела на Муллоджанова и небрежно, будто бригадирское купе принадлежало ей, плюхнулась на диван.

— И что за привычка в потемках сидеть? Или ты из разряда сов? Всерьез, Муллоджанов, отзанавесил бы! А то пассажиры подумают, что ты тут недобрыми делами занимаешься.

— Я думаю так, — Муллоджанов говорил медленно, с достоинством, — все беды только от вас, женщин. От вашего языка. Кого хотите ославите!

— Не надо давать повода, — недобро хохотнула Кутыргина, потянувшись к пачке сигарет на столе.

— Меня учить уже поздно, — в голосе бригадира послышалась строгая нотка. Муллоджанов явно был недоволен тем, что его приближенная берет на себя больше, чем нужно.

Антонина поняла, что ей не следует дольше оставаться в купе, и, досадуя на себя за то, что не ответила должным образом бригадиру, вышла.

Погода за окном резко изменилась. Солнце затерялось где-то в тучах, и то, что несколькими минутами назад веселило и радовало глаз, имело теперь унылый, печальный вид. Наволочь все приглушила, придавила к земле. В вагонах наступило затишье, люди словно бы пребывали в оцепенении. Антонина прошла в свой вагон. Женька успела разнести чай и теперь с интересом рассматривала щедро иллюстрированный цветными снимками журнал. Она любила листать подобные журналы, не утруждая себя чтением.

— В бригадирский ходила? — спросила она, подбирая ноги. — Ну и как он встретил тебя?

Антонина промолчала. Уловив перемену в настроении напарницы, Женька не стала пытать ее вопросами.

— Давай-ка лучше перекусим, — предложила она. — Я такой вкуснятины набрала, Свежего лучку, редиски, даже огурец есть. Вот!

Она сдвинула с миски крышку и, прикрыв глаза, блаженно втянула запах, исходивший от свежей зелени.

— Сейчас баночку деревенской сметанки откроем, картошечку очистим и такой салатик смастерим!

Что нравилось Антонине в Женьке, несмотря на ее взбалмошность, неорганизованность, так это ее постоянный оптимизм, который был как бы защитной оболочкой от всех напастей и бед, что нет-нет да и подкарауливали ее.

Они с охотой съели салат, который и в самом деле получился на славу, с удовольствием попили чайку, умело заваренного Женькой, слывшей большой мастерицей по этой части. В поезде считали, что лучший чай в двенадцатом, у Женьки. И девчата из соседних вагонов не раз прибегали к ним за чайником, притворно удивляясь тому, как это ей удается добиться такого вкуса. Хотя, разумеется, Женька секретов ни от кого не держала, и каждый мог посмотреть, как это делается, как Женька, прежде чем засыпать заварку, обдает чайник холодной, затем горячей водой, как щедро натрушивает в чайник заварку, не забыв бросить туда кусочек сахарку, как, плеснув туда самую малость кипятка, плотно укутав чайник полотенцем, дает ему настояться. «Будь, самовар, еще бы ароматнее чаек получился», — любила пояснять товаркам Женька, полагая, что они и впрямь перенимают ее науку. Но девчата слушали больше для приличия, лишь бы не обидеть простодушную, доверчивую Женьку. Чай же заваривали по-своему. Отдельно для себя, правда не так искусно, как Женька, но все же не так уж и плохо, отдельно для пассажиров, идя нередко на всевозможные хитрости, экономя на заварке, добавляя туда, чтобы придать чаю нужный цвет, — жженый сахар, соду.

— Пакостницы, — ругала их Женька, узнав про те штучки, что вытворяли с чаем знакомые девчата. — Этак можно погубить людей.

— Да что ты, это совершенно безвредно, — объясняли те.

— Все равно, кто вам разрешил делать такое! — не унималась Женька, стыдя их, обещая рассказать бригадиру, но так и не пошла, пожалев девчат, боясь, что им может здорово влететь за это. Хотя, подумав на досуге, решила: сомнительно, чтобы ушлый Муллоджанов не знал о подобном. Наверняка знал и имел от этого определенную выгоду.

— Как ты смотришь, если я часок-другой вздремну? — сладко потягиваясь, спросила Женька. — Дома-то и поспать как следует не пришлось. Всю ночь проворочалась. Бессонница мучила. То ли старость подошла? То ли еще чего?

Женька беспричинно засмеялась, показав чистые, крепкие зубы.

— Ну так я пошла, коль ты не против. Если что, стукнешь.

— Да уж ладно, отсыпайся. Как-нибудь справлюсь, — ответила Антонина.

В купе просунулась вихрастая, чернявая голова.

— Какой вагон, красавицы?

Женька вся встрепенулась при виде высокого худощавого парня. Собиралась уже пококетничать. Но парень спешил и не уделил ей должного внимания. Женьке сразу же стало скучно, и, сцепив на затылке руки, всласть потянувшись, она пошла в свое купе.

Долго быть одной Антонине не пришлось. Всегда найдутся скучающие пассажиры из своего или соседних вагонов. Еще на перроне, перед отправлением поезда, она обратила внимание на поглядывающего с интересом в ее сторону стройного, даже как бы особо выструненного сержанта, со значками во всю грудь. Не иначе как в отпуск собрался парень, решила она. И сослуживцы не пожалели знаков отличий, чтобы их бравый товарищ предстал во всей красе. Ей не раз приходилось слышать подобные откровения. Хотя, как знать, может, этот парень все свои значки сам заслужил. Но все равно можно было бы и поскромнее. Тут явно чувствовался перебор.

Ехал сержант по соседству, в тринадцатом вагоне, как раз у Кутыргиной, но вскоре после посадки объявился в проходе их вагона. Выходя по своим делам, Антонина всякий раз ловила на себе его заинтересованный взгляд. Парень, надо полагать, выжидал удобного момента, чтобы зайти к ней, в служебное купе, и стоило лишь уйти Женьке, как он тут же объявился. Самым удачным предлогом для знакомства он нашел вопрос о прибытии их поезда в Актюбинск. Антонина, конечно, могла бы сказать, что рядом с окном, у которого он стоял, как, впрочем, и в том вагоне, где ехал сержант, висит расписание. Но все же приняла условия игры. Сержант не собирался уходить.

— Можно я посижу у вас? А то одному скучно.

Не дожидаясь ответа, он отодвинул в сторону оставленные напарницей журналы и сел вполоборота к Антонине, как бы давая ей возможность получше разглядеть свои регалии. Среди знакомых значков — гвардейского, классного специалиста, золотого ГТО, спортивных разрядов по трем различным видам спорта, на груди сержанта красовался и непривычный, не виданный ею прежде красивый значок. Орнамент его составляли пять разноцветных знамен.

— Щит, — великодушно пояснил сержант, — учения стран Варшавского Договора.

Значок этот, как, впрочем, и другие, был не просто привинчен или там приколот к кителю. Каждый имел основу из белой роговицы. А комсомольский значок так и вовсе был вмонтирован в анодированную пластинку, из которой восходил стремительный полукруг ракеты.

Довольный тем впечатлением, что произвел на проводницу, парень от нечего делать стал перебирать журналы.

— Хорошая у вас работа. Все время на колесах. Каждый день новое. Лично — по мне. Что толку сиднем сидеть. Я и сам из-за этого на машину пошел. У вас же, конечно, временное. Выйдете замуж, и откатались. Женщине, как говорится, нужно семейный очаг поддерживать… Это у нас вольняк. Недаром мусульмане каждое утро начинают с благодарности аллаху за то, что не родил их женщиной. Но у нас этих пережитков нет. И потом, какой еще женщиной родиться. На другую и не посмотрят. А вам бояться нечего. У вас всегда поклонники найдутся.

— Ну спасибо, утешили! — сказала Антонина.

— Нет, точно, — заверил словоохотливый сержант. — Я по натуре не влюбчивый, а увидел вас… Думаешь, заливаю, — сержант как бы между прочим перешел на «ты». — Нисколько. Была у меня до службы девчонка. Но теперь кранты. Пока я там трубил, к ней другой подкатился. Ребята кричат: ты начисть ему. А он-то при чем. Если кому и чистить — так только ей. Верно говорю! Но я ее, известное дело, не трону. Ты скажешь, зачем я все это плету? А чтобы ты все про меня знала. Это, как говорится, гора с горой не сходится. Скажи, а у тебя парень есть?

— Э, много, сержант, знать хочешь! — усмехнулась Антонина…

— Нет, а все же? Для меня, может, это важно.

— Как не быть. Конечно, есть!

Парень, видимо, надеялся услышать иное. Он не смог скрыть своего замешательства.

— А он чего, по гражданке или как я?

— Как ты!

— Значит, служит?

— Служит!

— И ты ждешь его?

— Жду!

— Тогда ясное дело. Но ты на меня не обижайся. Лады?

— Лады! — в тон сержанту ответила Антонина.

Парень провел рукой по черным, прямо-таки угольным волосам.

— А я знаешь в кого такой? В мать! Она у меня цыганка. Точно! Отец — русский, мать — цыганка. Меня ребята только цыганом и зовут. Ей-бо! Мать у меня по вагонам ходила. Отец вот так же в отпуск ехал, заспорил со своими. Женюсь на цыганке. И женился. Ну мать, ясное дело, не гадает больше. Она в КБО работает. Мастером по пошиву. Две медали. И орден этот… «Знак Почета». Цыгане любят, чтоб блестело. Я вот тоже.

Парень старался подтрунивать над собой, но было видно, сержант гордится и своими лычками и теми значками, что в длинный ряд выстроились на его груди.

— Послушай, я тебе не надоел? Нет? Ну тогда еще малость посижу. Лады? Скучно одному. Можно, конечно бы, и покемарить. Но я спать в вагоне не могу. А ты? Да хотя вам это дело привычное. Вот так коротаете время с болтливыми пассажирами. У каждого там не душа, а копилка всяких историй. А человеку необходимо разрядиться, выговориться. И кому как не проводнику. По крайней мере надежно. С ним и умрет.

Антонина с улыбкой слушала словоохотливого сержанта. И то верно! Чего только не услышишь за поездку, каких историй не узнаешь. Ушел сержант Кардашев, оставив на всякий случай свой адрес, обещая еще наведаться, а к ней пассажирка из третьего купе заглянула, виновато спичек попросила.

— Надо же, десять часов еще трястись, — вздохнула она, возвращая Антонине спички.

— Оставьте у себя. У меня еще коробка.

— Нет-нет, спасибо. Последняя сигарета! Слово себе дала… К матери еду. Не хватало еще, чтобы она о сигаретой меня увидела. Я мать свою и сейчас боюсь. А от этой отравы пора отвыкать. Хорошего мало. Просто дурь на себя напустила. Другие в девках дурачатся, а я в замужестве к этому делу приохотилась. Через свекровь.

Пассажирка из третьего купе зябко поежилась, поглубже запахнула кофту.

— Да вы садитесь, — сказала Антонина.

— И то верно, в ногах правды нет..

В чайнике еще оставалась заварка, и Антонина предложила незнакомке чай.

— Спасибо. Охотно, — отозвалась та.

— Такую свекровь, как моя, — она отхлебнула из стакана, — еще поискать. То, что с мужем не живу — она постаралась. Все ревновала его ко мне. Всякую гадость про меня собирала. Родился сынишка — того невзлюбила. Не в нашу масть, говорит. А в кого же? От кого? Не знаю! Не наш! Не ветром же надуло? Сама стараюсь улыбаться, а слезы помимо воли. И Юрка, муж мой, нет бы слово сказать, дундуком стоит. А свекровь губы поджала и с ударением: «Вот именно, девушка, не ветром надуло». Хотя Юрка-то знал, у меня до него никого не было.

А, думаю, мать честная, неужели я терпеть все это должна. Степку в охапку — и через дорогу, к соседям. Благо хорошие люди — пустили с ребенком. У них и живем. Скоро вот квартиру получим. Видели моего парня? Крупный мальчик — хороший. На следующий год в школу пойдем. А знали бы, как тяжко он болел. Думали, не вытянет.

Антонине хотелось узнать, вернулся ли к женщине муж. Но спрашивать не стала, решив, что этот вопрос может обидеть женщину. Но та и сама ответила:

— С мужем мы так и не сошлись. Крепко его свекровь против нас настропалила. Степку в детсад мимо мужьего дома вожу, муж и не знается с нами. Ну и мы не хотим.

Женщина усмехнулась, хотя ничего веселого в этой истории не было.

— Видимо, опять придется спички просить. А ведь зарок давала. Не к месту все это вспомнилось.

Вставая, она вновь зябко повела плечами.

— Курите здесь, — сказала Антонина. Она редко кому делала исключение. Вагон был для некурящих, и Антонина строго следила за тем, чтобы пассажиры следовали этому правилу.

— Нет, нет, я лучше там. Привыкла украдкой, как пацанка. На квартире нельзя — Степка, хозяева строгие. На работе своих стыдишься, подумают бог знает что. Вот и выискиваешь укромные уголки. И знаете, какое-то особое удовольствие получаешь от тайком выкуренной сигареты. Всерьез.

Выкурив свою сигарету, ушла к себе пассажирка из третьего купе.

Антонина осталась одна. Она любила эти ночные часы, особое ощущение ночной дороги, неустанного движения среди сумрачных гор, пустынных полей, загадочно мерцающих огней неизвестных полустанков, пристанционных поселков, переливающихся электрических пологов больших городов.

Вагон покачивал, убаюкивал, словно бы врачевал души своих пассажиров. Ночью под стук колес всегда хорошо думается. О жизни, о людях, о человеческих отношениях, странностях и закономерностях судьбы. Дорожные знакомства нередко побуждали ее к раздумьям и о своей собственной судьбе. Как все сложится? Будет ли счастлива сама? И что вообще такое счастье? Хорошее здоровье? Любимая работа? Заботливый муж? Достаток в доме? Что у нее есть сегодня? Чего бы желала?

К ночи в вагоне похолодало. С наступлением теплых дней отопление отключали. Днем это не ощущалось, пассажиры, едва сев в вагон, тянулись к оконным защелкам. Но сейчас, на ходу, чувствовался знобящий холодок. Оно и лучше, спать не так тянет. Антонина надела свитер, привычно взглянула на щит. Он показывал, что буксы исправны, давление в тормозах в норме.

Она вспомнила, что собиралась написать письмо Алексею Родину. Сейчас, когда ничто не отвлекает, самое время.

Перед поездкой она купила в привокзальном киоске пачку почтовой бумаги и теперь, вытащив ее из портфеля, села к столу. О чем написать тебе, мил человек? О своей работе? Но она не так интересна. Это у тебя там полеты, занятия по ВДП — сразу и не сообразила, что это значит воздушно-десантная подготовка. Каждый день тебе приходится испытывать свою волю, характер. Ну, а мы — раздаем постели, разносим чаи, убираем за пассажирами. Такие наши будни.

Подумала, и самой скучно стало. Ну и работенка! Так что об этом писать не стоит. Работа наша у всех на виду. Сам не раз ездил в поезде и видел, чем приходится нам заниматься. Рассказать тебе о взаимоотношениях в бригаде? Но ты никого из наших не знаешь, и трудно будет тебе разобраться в наших делах. Да и к чему все это?

Ты спрашиваешь: как я живу? Лучше всего будет сказать: работаю. Видишь, опять о работе. Но что поделаешь, если она занимает большую часть времени, что даже после работы думаешь о ней. У тебя, наверное, тоже так. Хороший, плохой ли день — определяется не состоянием погоды, а тем, как сложились дела на службе. Неурядицы — все вокруг немило, удачно складываются дела — совсем иной настрой. Нужно, конечно, владеть собой. Да не всегда удается. Когда меня с поезда сняли за ту историю со стоп-краном, о которой ты спрашиваешь, и направили в наказание в экипировочную бригаду, думала, сорвусь. Но ничего, взяла себя в руки. А из твоих писем чувствуется, что человек ты собранный, решительный. Это хорошо! Да мужчине и не к лицу быть нюней-матюней. К тому же и твоя профессия не позволяет тебе быть иным.

Я считала, что наше «странствие», как ты это называешь, тобой совершенно забыто. Случайная встреча, каких у каждого из нас немало. Мне казалось, что наше с тобой странствие, хотя ты и пишешь, что не можешь забыть его, не было для тебя особенно приятным, потому мне так трудно было взяться за перо и написать тебе. Но эти твои письма, эти твои визиты к поезду, о которых узнала от своих, ей-богу, сбили меня с толку.

Ну хорошо, мы можем писать друг другу. Но что это даст нам? Я — здесь, ты — там…

Человек ты, видно, рискованный. Прежде чем приглашать в гости, как это делаешь ты, надо хотя бы немного знать человека. А что ты обо мне знаешь? Ты уж, пожалуйста, не делай впредь таких неосмотрительных предложений. А то ведь я легкая на подъем. Возьму и вправду прикачу в твой город. Благо имею раз в году право на бесплатный проезд. Заявлюсь к тебе, да вдруг ты не меня одну вот так, как бы между прочим, звал. Вот и встретимся и почистим твои перышки. Каково?

Антонина улыбнулась, представив себе подобную сцену. Шутка шуткой, но что, действительно, писать этому настойчивому парню из оренбургской «летки», который, несмотря на всю краткость их тогдашнего свидания, тоже приглянулся ей. Ответить нужно. И не только ради приличия. В последнем письме он писал: «Жаль, если мы, так и не успев познакомиться, потеряем друг друга из вида». Разве ей хочется этого? Нет! Так в чем же дело? Она еще какое-то время медлила, разглаживая листки почтовой бумаги, вглядываясь в ночную темень за окном, обдумывая слова, затем решительно взяла ручку и принялась за письмо…

Под утро, в седьмом часу прибежала возбужденная Люба Зайченко из одиннадцатого вагона. Зайчик, как звали ее между собой в бригаде.

— Ой, Тонь, Попов сел в поезд. Месяца три не видели! Болел. И вот снова объявился.

— Ну и что?

Зайчик с удивлением посмотрела на Антонину.

— Привет тебе. Ты же знаешь, какой он? Если у нас с тобой нет безбилетников — это еще ничего не значит. Может, из девчонок кто везет. Ага, вот и Женька идет!

Зайчик тряхнула коротко стриженными волосами, которые делали ее похожей на подростка.

— Женька, слышишь чего? — подступила она к ней, еще не успевшей отойти ото сна. — Попов сел!

— Ну!

— Надо сказать девчатам!

— И не подумаю, — лениво отозвалась Женька.

— Тьфу ты, — рассерженно сказала Зайчик, — да вы что, сговорились? Если Попов кого накроет, нам Муллоджанов житья не даст.

— И что ты, Зайчик, прыгаешь, — усмехнулась Женька. — И почему у тебя за других голова болит. У тебя все нормально? Вот это главное. Иди и спокойно жди.

— Нет, девки, вы определенно с ума сошли, — сказала Зайчик, отправляясь к себе.

Женька, конечно, передала дальше по цепочке весть о севшем в поезд ревизоре Попове. Такая система оповещения была заведена давно, и они тоже следовали ей.

Примерно через полчаса заявился Попов — худой, сутулый, носатый, снискавший на дороге славу несговорчивого человека. Высокий, он всегда смотрел поверх головы, словно обшаривая цепкими серыми глазами верхние полки, словно бы и там предполагал наличие безбилетника. Если с другими ревизорами проводники зачастую находили общий язык — дал червонец, и порядок, — то с Поповым подобные номера не проходили. Был он на удивление строг и принципиален. Найдет безбилетника — сразу же акт. И никакие уговоры не помогут. Проси не проси. Из угощений лишь один чай признает. Выпьет и четыре копейки на столик выложит. Таким вот человеком был ревизор Попов. Многие в бригаде его боялись, лично Антонина уважала Попова. А Женька, так та была польщена вниманием Попова к ее чаям. Верно и то, что ревизор спрашивал чаю лишь у тех проводниц, к которым имел особое расположение, в непогрешимости которых успел убедиться. Но это все равно не помешало Попову тщательно, придирчиво проверить билеты. Рассматривая каждый не спеша, со стариковской основательностью. И лишь удостоверившись, что все в порядке, снял и спрятал в футляр очки, скинул и положил рядом форменную фуражку.

— Чаю, Григорий Саныч? — с готовностью предложила Женька.

Попов согласно кивнул. Был он человеком немногословным, скорее даже молчаливым, что тоже немало смущало проводников.

Женька заварила и поставила перед ревизором стакан своего фирменного чая. Попов поднял подстаканник и с непроницаемым лицом стал рассматривать чай на свет.

— Не нравится, Григорий Саныч? — спросила Женька.

Попов осторожно отхлебнул из стакана. Развернул, надкусил сахар. Чай он пил всегда вприкуску. Женька ждала, что ответит ревизор, но тот молчал.

Была Женькина очередь заступать на дежурство. И, сдав ей вагон, Антонина хотела уйти.

Попов жестом остановил ее.

— Говорят, у тебя были неприятности? Сейчас-то как?

— Да ничего. Все нормально.

Попов согласно кивнул.

— Раз так, слава богу. Отдыхай, дочка.

Не спеша допил чай. Вытащил заранее приготовленные двушки.

— Спасибо, чай у вас хороший.

— Может, еще выпьете? — зарделась Женька.

Попов взглянул на часы, надел форменную фуражку.

— Странный он все же человек, — сказала Женька, когда Попов ушел.

— Ничего странного, — ответила Антонина, — просто такой человек.

— Вот и я про то же!

— Ну я пошла, — сказала Антонина, не имея особой охоты к разговорам. Сказывалась бессонная ночь. Знала по себе, если сейчас не ляжет, потом вряд ли уснет, а вечером вновь заступать на дежурство.

— Давай, — согласилась Женька, вытаскивая из шкафчика стаканы, готовясь разносить утренний чай. — Я думала, вместе позавтракаем. Одной, сама знаешь, скучно.

Уснула Антонина не сразу. Прислушивалась к стуку колес. Порой, стоило ей сосредоточиться на этом равномерном постукивании, как незаметно впадала в дрему, а тут как ни вслушивалась в привычные звуки, сон не приходил. В запасе была еще одна уловка — счет. И она, стараясь ни о чем постороннем, отвлекающем не думать, принялась, как добросовестная школьница перебирать, цифры, вызывая в памяти их острые и округлые формы. Где-то на седьмой сотне они стали неповоротливыми, трудноуловимыми. Всплыли медные тусклые двушки, оставленные на столе ревизором Поповым. И лицо его всплыло — в таких же медных дужках очков. И краем сознания Антонина поняла, что сон все же сморил ее. И сладко, беспричинно улыбнувшись, уснула…

В Оренбурге их поезд стоял три минуты. В вагон никто не садился. И этого времени Антонине вполне хватило, чтобы добежать до вокзала и бросить в красный почтовый ящик, предназначенный для корреспонденции внутри города, свое письмо.

— Лети с приветом, вернись с ответом, — крикнула от своего вагона Зайчик в коротенькой юбке.

— Все-то ты знаешь! — сказала Антонина.

— А как же! Только ты учти, у тебя тут соперницы сыщутся. Не боишься? Ну смотри, смотри. А то они в Оренбурге такие.

Уже стоя на площадке своего вагона, Антонина обратила внимание на курсанта в летной форме со свернутой газетой в руках. Парень стоял под стеной вокзала, словно ожидая кого-то. Что-то знакомое почудилось в его лице. Их взгляды на какое-то мгновение встретились. Родин? Но в ту же самую минуту она почувствовала легкий толчок. Вокзал медленно поплыл назад. И девчата, как это всегда бывает при отправлении, словно по команде, выбросили желтые флажки. Цвет разлуки! Антонина улыбнулась, словно только сейчас постигнув смысл этих слов.

XVII

Самолет натужно, словно по принуждению, тянул привычную ноту. «Ну, скоро?» — думал Родин. Монотонное гудение моторов начинало раздражать, хотя сейчас как никогда надо быть спокойным, собранным, уравновешенным. Он поймал на себе чей-то пытливый взгляд, оглянулся. Начальник воздушно-десантной подготовки капитан Саноев изучающе смотрел на него. Еще, чего доброго, заподозрит в трусости, подумал Алексей. А ведь это не так. И кому, как не Саноеву, знать об этом. В училище Родин пришел с тремя прыжками. И здесь, в училище, это был его пятый прыжок. Но если Саноев столь пристально посмотрел на него, значит, уловил что-то неладное. Алексей заставил себя расслабиться. Саноев весело, словно они поняли друг друга, подмигнул ему и перевел свой зоркий гипнотизирующий взгляд на сидевшего на противоположной скамейке Якушева. Ясно, облегченно подумал Родин, расценив интерес Саноева к своей персоне не больше чем интерес к любому из сидящих в этом самолете курсантов, которых он, капитан Саноев, добросовестно готовил к очередному прыжку.

Капитан Саноев считал, что психологический настрой в немалой степени определяет успех прыжка, и сейчас как бы проводил сеанс психотерапии. К этому, конечно, можно было относиться с усмешкой, но опытные летчики говорили, что у Саноева не было ни одного отказа от прыжков в отличие от других «выпускающих». Ни разу не пришлось ему прибегать и к крайней, принудительной мере, которая вряд ли помогала перебороть страх, скорее, наоборот, удваивала его.

Не просто начальником по ВДП был Саноев, а большим мастером своего дела. Шесть сотен прыжков значилось на его счету. Да каких! Одним из первых прыгал с парашютом на вершины Памира, за что и был удостоен боевого ордена. И орден тот был не единственным на неширокой груди капитана.

Рядом с ним соседствовали два других — за испытание новых парашютных систем… Как бы ни подначивал капитан во время занятий или после очередных прыжков курсантов, те ему вольности и колкости прощали, потому что Саноев был для них человеком авторитетным.

Родин искоса взглянул в иллюминатор. Ну, кажется, теперь на подходе. Он тронул ладонью колено Якушева. Тот сидел нахохлившись, словно в ожидании неприятной процедуры. И куда девалась прежняя шутливость, беззаботность приятеля. Якушева словно подменили. Другие курсанты бодрились, но по их напряженным лицам было видно, что они тоже мало испытывают радости от предстоящих прыжков. Это была необходимость, продиктованная их нынешней и дальнейшей службой, и они подчинялись ей.

Было здесь что-то необъяснимое, отмеченное еще в первых поколениях пилотов. Любившие летать, они не любили прыгать с парашютом. Хотя, как думалось Алексею Родину, не было в этом абсолютно ничего странного, все имело простое объяснение: человек настолько срастался с машиной, что даже в критическую минуту не допускал мысли о том, чтобы покинуть ее, делал все, чтобы спасти свою машину, ибо она была продолжением его, без нее он был никто. И стоило ли осуждать ребят, с предубеждением относящихся к парашюту?

Над кабиной пилотов запульсировала красная лампочка, отбрасывая тревожные блики на напряженные лица курсантов. Капитан Саноев, только и ждавший этого сигнала, встал у распахнутой двери, подняв правую руку. Лицо его было торжественно-строго, исполнено особого благоговения перед небесным пространством, разверзшимся у самых ног. Он чем-то был схож сейчас с духовным сановником, благословляющим молодых небожителей. Его короткое «пошел» воспринималось и как приказ, и как напутствие.

При прыжках парашютисты располагаются по весу. Кто тяжелее, прыгает раньше.

Первым прыгал Гаврилов. Он поправил ремни, тяжелый десантный нож в пластмассовых ножнах, горделиво окинул ожидавших своей поры курсантов, мол, томитесь, томитесь, голуби, и нырнул в проем двери, откуда хлестко била свежая, упругая струя. За Гавриловым пошел Ромашов.

Родин снова взглянул на Якушева, которого так и не оставило напряжение. «Не терзай душу, взводный. Смотри веселее! — мысленно подбодрил приятеля Алексей. — Представь, что там на земле смотреть на твой прыжок собрались первые красавицы города. Их не испугало ни расстояние, ни ранний час. Так выше голову. На земле тебя ждут улыбки и цветы. Ну же, ну!»

Якушев, словно поддавшись внушению Родина, выпрямился и вызывающе посмотрел на приятеля. Мол, думаешь, дрейфлю. Ничуть. Восторга, разумеется, перед предстоящим прыжком не испытываю, но прыгну не хуже других.

На лице Якушева проступила прежняя снисходительная улыбка, столь свойственная взводному на земле. Он окончательно сбросил оцепенение и глядел теперь молодцом. Ай да взводный!

Зябко поведя плечами, будто перед прыжком в холодную воду, занял место у двери Исмаилов, державшийся все время, пока самолет шел в зону, удивительно хладнокровно, умудрившийся даже вздремнуть.

Самолет наполовину опустел. Наступил черед Родина. Он поймал себя на мысли, что совершенно спокоен, даже более, чем перед предыдущими прыжками. Да и чего волноваться — дело знакомое. Парашют уложен надежно, кольцо на привычном месте. Не забудь в нужную секунду дернуть, произведи согласно наставлениям необходимые маневры и пари спокойно под своим куполом.

Чувствуя, как отдается под ногами обшивка самолета, Алексей сделал решительный шаг к двери, принял нужную позу, чуть согнулся. Правая рука прижата к груди, левая на кольце запасного парашюта. На какую-то долю секунды задержался у порога, широко, полной грудью вдохнул, словно стараясь набрать побольше воздуха.

— Пошел! — наклонившись к нему, крикнул Саноев, и Алексей, энергично оттолкнувшись, бросил свое тело вниз, тотчас ощутив плотность и упругость утреннего холодного воздуха. Он ощутил привычный толчок в плечо, его развернуло и потащило куда-то, словно он нырнул в реку с очень сильным течением.

Падая, он успел заметить вправо от себя у самой земли медленно покачивающиеся купола товарищей. И эти слегка розоватые в свете майского солнца купола парашютов, утренний резковатый воздух, неоглядный простор чистого безмятежного неба словно бы тронули потаенную, сладостную струну, наполнив молодое, крепкое тело, каждую клеточку радостным ощущением полноты бытия.

Алексею трудно было сдержать себя, чтобы не вскрикнуть, не выразить нечленораздельным звуком, слышимым лишь только им самим, свой немой восторг от этого свободного падения, стремительного полета своего тела.

Земля неукоснительно надвигалась. Пора, Алексей нащупал и стремительно рванул кольцо. За спиной раздался громкий хлопок, над головой вспыхнул огромный миткалевый купол парашюта.

Неожиданно он почувствовал, как быстро закручиваются стропы. Его стало вращать справа налево, затем слева направо. Ощущение было не из приятных. Алексей уловил момент и, когда стропы начали раскручиваться, сильно обеими руками развел их в сторону. Развернул парашют по ветру, приглядываясь к земле, прикидывая место приземления.

Он видел, как внизу ребята уже гасили парашюты, тянули по траве ставшие теперь безжизненными белые лоскуты материи, которые несколько секунд назад казались удивительными цветами в утреннем небе. Вот и земля. Удар пришелся на полную стопу, парашют потянул назад, но Алексей устоял, быстро отстегнул подвесную систему.

— Молодцом, — услышал он рядом. В какой-нибудь сотне метров от него собирал свой парашют Исмаилов.

Алексей улыбнулся ему. Все то же радостное чувство, испытанное минуту назад, не покидало его. Он поднял голову, отыскал самолет и отделившийся от него новый парашют и завороженно, словно бы желая продлить, растянуть эту сладостную минуту, смотрел, как тот, легонько покачиваясь, опускается сюда, к ним. На стропах раскачивался взводный.

— Может, еще разок попробуем? — весело прищурился Исмаилов.

— Можно! — охотно согласился Родин.

— Ишь нос раскатал. Хорошенького, как говорят, понемножку. Ну, пошли к нашим.

Исмаилов перебросил парашют, через плечо, и они заторопились к месту сбора, где раздавались возбужденные голоса удачно приземлившихся парней.

XVIII

С Борисенко творилось неладное. Он стал плохо спать, много курить. Прежде он смотрел на сигарету, скорее, как на забаву. Выкурит с кем-либо из приятелей за компанию пару-тройку сигарет за день, и то так, не в затяжку, лишь бы слегка пощекотать нервы, — теперь же пристрастился к табаку всерьез, испытывая потребность в нем, жадно, с неведомым ранее наслаждением, докуривая до конца сигарету, словно в ней была сокрыта какая-то неизвестная ему истина. На день едва хватало пачки.

— Да ты никак, друг любезный, курить стал, — поймала его как-то с поличным супруга.

Курил он только на работе, а тут забыл выложить пачку, и Лидия, пришивая к пиджаку оторвавшуюся пуговицу, обнаружила сигареты, словно уличив его в чем-то тайном, недозволенном. Странно, но ему не хотелось, чтобы она знала о его новом пристрастии.

— Мало что может у меня там лежать, это вовсе не значит, что ты должна проверять карманы.

Эти слова огорошили ее. Она так и застыла с иголкой в руках. Получилось резко, но ему и хотелось, чтобы это было именно так. Ибо она, только она, как думалось Борисенко, была виной его неудавшейся личной жизни.

Спать в ту ночь легли порознь. Лидия даже стелить себе не стала, бросила подушку на софу и легла, как была в халате, набросив на ноги плед.

В минуты размолвок у них иногда случалось такое, но раньше кто-либо пытался восстановить мир: то он, выйдя на кухню за стаканом воды, как бы между прочим окликнет ее, то она, сославшись на страх быть одной в комнате, залезет к нему под теплое одеяло. Теперь же, и каждый понимал это, на скорое примирение рассчитывать не приходилось. Да и к лучшему, решил, не больно печалясь, Борисенко. Говорить все равно не о чем. Все, что нужно было сказать друг другу, давно уже сказано.

Перемену в нем заметили и на работе. Его сумрачность, раздражительность были непривычны. Всякие попытки сослуживцев узнать, что происходит с ним, он нетерпеливо обрывал, еще больше нервничая. Истинных друзей, с кем бы он мог поделиться, на работе у него не было, а открывать душу посторонним было глупо. Личное, оно и должно оставаться личным.

По роду службы ему иногда приходилось заниматься семейными конфликтами, и всякое подобное разбирательство, вмешательство в семейные дела чужих людей, всякий раз представлялось ему дикостью. Как правило, это ничего не давало, наоборот, еще больше усугубляло отношения противных сторон.

Знакомый с чужими драмами, он теперь как бы отстранение, со стороны смотрел на отношения свои с Лидией. Казалось бы, очевидного повода для разлада нет, внешне все пристойно. И сослуживцы немало бы удивились, узнав, что отношения у них не складываются. Лидия — хорошая хозяйка. И приготовить умеет, и хлебосольна с гостями, и вроде бы заботлива. Да и его считают чуть не идеальным мужем. Не пьет, внимателен к своей жене и вообще уважителен к женщинам.

Спрашивается, чего бы им не жить? Не радоваться, когда все в доме есть — прошли времена, когда за неделю до получки приходилось перехватывать у кого-либо из знакомых червонец-другой.

Но дело, разумеется, не в деньгах, ими сейчас никого не удивишь. Деньги они сумели накопить, беда, что не смогли нажить другого. Все понятно, любовь — чувство преходящее, и потом, не всем дано испытать его. В отличие от других, он и не строил иллюзий на этот счет. Пусть обошла его любовь, но годы совместной жизни должны были как-то связать, сроднить их, пусть не любовь, но что-то другое. Но не случилось и этого. Кем они сейчас доводятся друг другу, если не брать в расчет формальную сторону? Как истолковать их отношения? Сожительство? Не более. Ведь общего-то абсолютно ничего нет. Да и вряд ли может быть.

Невесело было Борисенко на сороковом году жизни делать для себя подобные открытия. Но по сути это и не было открытием. Весь в делах, постоянных заботах по службе, он раньше не вдавался в характер их отношений, зная, что это ни к чему доброму не приведет. Теперь же, помимо воли, он все чаще стал задумываться над этим. Надо было на что-то решаться, дабы не превращать дальнейшую семейную жизнь в пытку для обоих.

Совсем некстати решили отметить двадцатилетие семейной жизни Худяковы. Борисенки с ними дружили домами. С Андреем Иван дружил, когда ходил холостяком, вместе заочно учились в институте. У Лидии с Зинаидой, прозванной «золотой рыбкой» за умение все достать, чему немало способствовала ее должность — завсекцией в большом орсовском магазине, были свои интересы. Сколько помнит Борисенко, излюбленной темой разговора, стоило им только сойтись, были тряпки. Худяковой доставляло удовольствие похваляться покупками, терзая своими рассказами душу его дурехи, которая еще долго после этих встреч не могла прийти в себя, к месту и не к месту вспоминая поразившие ее воображение приобретения «золотой рыбки». «А знаешь, какой у Зинаиды сервиз?» — неожиданно спрашивала она среди ночи. Триста лет снился ему этот сервиз, но у Лидии было свое понятие на этот счет. И он знал, что она не успокоится до тех пор, пока с помощью все той же «золотой рыбки» не достанет этот необыкновенный чешский сервиз. Зинаида не очень баловала вниманием приятельницу, отношения она строила, как и многие ее коллеги, по принципу полезности. Взять лишнее с Лидии было как-то неудобно, вроде свой человек, практической же пользы от нее она никакой не имела. Да и что взамен ей могла предложить Лидия, работавшая чертежницей? Десяток листов ватмана или пару-тройку пузырьков черной туши? Борисенко было противно это плохо скрываемое заискивание Лидии перед «золотой рыбкой», исполненной особой значимости и самодовольства..

Борисенко не хотелось идти к Худяковым — тоже дату придумали! Он знал наперед, что ждет его в этом доме. «Золотая рыбка», разумеется, не устоит перед соблазном похвастать перед гостями приобретениями последних месяцев: румынским гарнитуром, цветным «Рубином», чешской стенкой, «Русской красавицей» над их супружеским ложем и многим другим, что сумела достать, работая в орсе; как должное будет принимать завистливые вздохи гостей, потрясенных великолепием ее трехкомнатной кооперативной квартиры. Свою двухкомнатную она, умело провернув очередную операцию с нужным человеком, оставила двум неженатым сыновьям, один из которых служил в армии, другой учился в девятом классе и находился при матери. Двухкомнатная квартира та, само собой, не пустовала — «золотая рыбка» сдала ее на время молодоженам, жившим в общежитии, дожидавшимся своей очереди на квартиру. Борисенко видел как-то эту худосочную невзрачную пару в гостях у Худяковых. Лидия говорила, что молодой супруг состоит в каком-то родстве с Зинаидой, но «золотая рыбка», видимо не желая посвящать в тайну генеалогического древа, не познакомила их — обменялись ничего не значащими кивками.

Борисенко готов был ухватиться за любой предлог, лишь бы не пойти к Худяковым. «Может, сходишь одна?» — предложил он Лидии. «Но я пока что значусь замужней женщиной, — с ударением сказала она, — и потом, насколько помню, нас приглашали вдвоем. Или мое общество тебя уже не устраивает?»

Хотел не хотел, а пришлось пойти к Худяковым. Подарка так никакого и не придумали. Да черт знает, что и нести в этот дом. Лидия разыскала красивый сувенирный конверт, в раздумье вложила в него зеленую пятидесятирублевку. «Что так мало?» — не без иронии заметил Борисенко. «Хватит с них!» — не замечая его иронии, в сердцах ответила Лидия.

Как и предполагал Борисенко, званый вечер был устроен на широкую ногу. Выбрали пятницу, чтобы гости могли не спеша посидеть, по достоинству оценить гостеприимство хозяев. По тому, что Худяковы выставили в этот вечер на стол, было видно: готовились они основательно. В этом доме всегда умели встретить гостей, но на сей раз Зинаида, казалось, превзошла себя. Сервировка стола была тщательно продумана, все сделано изысканно, со вкусом, как в перворазрядном ресторане.

Борисенко с грустью подумал, что общепит, где все готовится кое-как, на скорую руку, отучил людей радоваться еде, потому-то так по-особому ценишь эти не такие уж частые праздники в своем или чужом доме. Выдумка, с которой были оформлены холодные блюда, была достойна самой высокой похвалы, и гости, словно боясь нарушить красоту праздничного стола, нерешительно притрагивались ложками ко всем этим великолепным горкам и айсбергам, столь любовно сложенным и изваянным.

Но так было лишь поначалу, пока не были выпиты первые рюмки, потом уже праздничность стола мало кого занимала, каждый был занят своей тарелкой. Инициатива за столом, как это водится, постепенно перешла к гостям. Это были люди почти одного возраста — начавшие лысеть и заметно полнеть мужчины, женщины, о которых еще нельзя сказать, что они старые, но уже и не молодые.

Круг приятелей Андрея Худякова ему в общем-то был хорошо знаком — работали вместе или рядом, в управлении дороги, дорпрофсоже. О приятельницах же Зинаиды ему мало что было известно. Знал лишь только, что двое из них — сухощавая, белокурая с высокой укладкой Осипова и жгучая малого росточка брюнетка Грибова, обе разведенные, свободных взглядов женщины, появление которых в компании нередко вызывало у иных жен беспокойное чувство, — работали в том же орсе, что и Зинаида, другие же никакого отношения к торговле не имели. Веселая, с выпуклыми глупыми глазами Женя — врач-стоматолог; всегда модно одевающаяся Клара, заявившаяся на сей раз в костюме амазонки — администратор драматического театра; энергичная с легкой картавинкой Вика — старший следователь ОБХСС.

Надо полагать, все это были люди полезные, нужные хозяйке дома. Связи «золотой рыбки» были обширны, чего она и не старалась скрывать. Не все, кого она приглашала на семейное торжество, могли прийти. В течение вечера раздавались телефонные звонки. Брала трубку сама Зинаида и, выслушивая поздравления, прикрыв ладонью трубку, поясняла, кто есть кто, хотя имена большинства были хорошо известны. Кто, например, не знал Илью Мироновича Чейшвили, директора местного ликеро-водочного завода, или Степана Петровича Столбцова, начальника ведущего строительного треста?

Весь вид быстро захмелевшего Андрея Худякова выражал довольство. Смотрите, мол, дорогие гостечки, с какими людьми вы имеете дело. И это сытое довольство давнего приятеля, которого Борисенко помнил иным — скромным, в доску свойским парнем, лишенным какого-либо снобизма, да и откуда, казалось, было взяться ему у того, кто знал цену трудовой копейки, — повергло его еще в большее уныние и тоску. Борисенко угрюмо наблюдал за этим казавшимся ему деланным весельем гостей, подогреваемым музыкой из высоких колонок дорогого стереофонического проигрывателя, приобретенного, видимо, накануне юбилея. Прежде этого проигрывателя он у Худяковых не видел.

Разморенные вином и обильной пищей гости лениво топтались в танце, с трудом согласуй свои движения с довольно энергичной музыкой. Да это было для них и не столь важно. Умение танцевать ценится в юные годы, в их же годы берутся в расчет иные достоинства: служебное положение, личные связи. Они-то в конечном счете и определяют отношение к тебе других.

«Все теряет свою цену, все девальвируется, — мрачно думал Борисенко; — и понятие семейного счастья тоже». Думал ли он раньше, что все сведется к простой, банальной истине: счастливы те, у кого все есть, имея в виду вещественную сторону. Вот он сейчас гордо и надменно осуждает Худяковых, осудить, всегда проще простого, но сами-то они с Зинаидой не теми же ли самыми принципами руководствовались в погоне за этим призрачным семейным счастьем? А что в результате имеют?

Совсем некстати вспомнился недавний рассказ бойкого таксиста, когда ездил в аэропорт встречать прилетавшую с юга Лидию. Таксист тот сказал, что остался без сменщика, потому как напарник его пожелал всем долго жить. Повесился сорока трех лет у себя в квартире. «С чего это он?» — спросил потрясенный Борисенко. «А хрен его знает, — ответил таксист. — Все у человека было. И квартира отличная, и собственная «Лада». Одним словом, живи и радуйся. Так нет». — «Женатый?» — уточнил Борисенко. «Все, как положено!» — «Непонятно», — сказал тогда Борисенко. «Вот и я так же думаю», — ответил таксист.

Сейчас, вспомнив того бедолагу, наложившего на себя руки, он подумал, что достаток еще не гарантирует человеку душевного спокойствия, не решает тех нравственных проблем, что всю жизнь терзают человека, как бы беден или богат он ни был.

Подошел Андрей.

— Чего загрустил, старый? Пойдем-ка вместе разгоним тоску-кручину.

Он обнял его за плечи.

Борисенко нехотя повиновался. Они пошли на кухню. Андрей прикрыл кухонную дверь, заговорщицки подмигнул.

— Есть у меня заветная бутылочка для лучшего друга.

Он раскрыл створки кухонного шкафа, присел на корточки.

— Сейчас мы ее, голубушку, вызволим.

Андрей порылся в шкафу, вытащил бутылку водки.

— Смотри, какая красота. Сам настаивал. На грецких орехах… Не пробовал? Отличная вещь!

Он достал с полки две стопки. Налил.

— Давай, за все наше доброе!

Пить Борисенко не хотелось, но он уступил.

— Ну как? — Андрей достал из байки калиброванные, с мизинец венгерские огурчики.

— Ничего, — ответил Борисенко, так и не уловив вкус нового напитка.

— Э, значит, надо еще повторить.

Покосившись на дверь, Андрей по новой наполнил стопки.

— Может, хватит?

Андрей вяло махнул.

— Хочется напиться…

Борисенко пытливо посмотрел на приятеля. Новые непривычные нотки послышались в его голосе.

— Если бы ты знал, Иван, как мне это обрыдло. Все, абсолютно все. Взял бы и повыкидывал из хаты к чертовой матери. Все! Вместе с Зинкой, помешалась на этих тряпках. Завидуете, думаете, райская жизнь у Худякова. В гробу я видал такой рай! Эти тряпки ее вот тут у меня сидят.

Андрей постучал кулаком по шее. «Выходит, братец, и тебя припекло. Да, видать, крепко. Так-то вот».

— Завидую тебе. — Андрей обнял Борисенко за плечи. — Честное слово, завидую. Не надо бы мне пускать Зинку в торговлю. Жили бы как все. Тихо, мирно. Через эту торговлю Зинка прямо другим человеком стала. Ты посмотри в ее глаза. Нет, ты обязательно посмотри, какие они у нее алчные, ненасытные. Кажется, весь мир готова слопать…

Борисенко усмехнулся, пытаясь высвободить плечо.

— Смеешься, а мне не до смеха.

Дверь приоткрылась. На кухню просунула голову Зинаида.

— Я так и знала, что эти голубчики тут. Ты только глянь, — обратилась она к Лидии, стоявшей сзади, — чем они занимаются. Что, места за столом мало? А ну пошли. Пошли, кому говорю. Живее.

Андрей нахмурил лоб.

— Нам и тут хорошо.

— О гостях бы подумал. Все-таки хозяин, — пристыдила Зинаида.

— Хозяин! — протянул с издевкой Худяков.

Зинаида хотела взять бутылку.

— Но, но, — отвел ее руку Андрей, — полегче.

— Тебя никак муха цеце укусила?

— Вот именно. Це-це, — передразнил Андрей.

Борисенко было неловко слушать эти препирательства. Он встал.

В гостиной все так же громко играл проигрыватель, как могли танцевали гости.

— Может, пригласишь? — нерешительно попросила Лидия. — Мы ведь так хорошо когда-то с тобою танцевали.

— Боюсь, сейчас не получится, — ответил Борисенко, стараясь не смотреть в лицо жены.

И все же он заметил, как при этих его словах чуть дрогнули уголки ее губ.

— Ну, пригласи, — тихо попросила Лидия. — Может, это наш последний танец. Я ведь все вижу…

Не дождавшись ответа, Лидия положила свою руку ему на плечо и по-собачьи преданными глазами снизу вверх взглянула на него. Борисенко не был сентиментальным человеком, но тут сердце его екнуло. То ли этот взгляд жены был тому виной, то ли эта, щемящая душу старая, призабытая уже им мелодия. «Проходит жизнь, проходит жизнь как ветерок по полю ржи. Проходит явь, проходит сон, любовь проходит, проходит все…» — пел певец, словно бы итожа свои годы. «Надо же, словно нарочно поставили, — подумал Борисенко. — Последний танец — так, кажется, сказала она. Последний… Что ж, все может быть. Но если уходить, то надо красиво, достойно. Он ни на что, нажитое в совместной жизни, не претендует. Готов все оставить ей. Если чего и жаль, то книг, особенно тех, что не успел прочитать, откладывая все на потом, утешая себя, что все это еще успеется. Но и книги он, пожалуй, оставит ей».

Лидия молча, вопросительно, словно стараясь угадать его мысли, смотрела на него. И он украдкой, повинуясь взгляду, заглянул в ее глаза. Прежде ему нравилось вот так, в танце, следить за выражением ее глаз. Это были упоительные, прекрасные, как думалось ему, минуты. Выражение глаз ее никогда не было постоянно, то и дело менялось. Простодушно доверчивые, они в какое-то мгновение становились хитрыми, лукавыми. Только что в них горел дьявольский озорной огонь, но вот уже они и грустны, и печальны. Ему трудно было самому понять, какая все-таки она на самом деле. Какую Лидию из них он больше всего любит в ней? Забавно, но она так и осталась для него тайной.

Сейчас, заглянув в ее глаза, он ничего не увидел в них, кроме усталости взрослой, познавшей жизнь женщины. И ему стало жаль ее. Он подумал, что его уход будет не так прост, как казалось ему вначале. Все-таки семнадцать лет совместной жизни — не шутка. Каких-нибудь лет десять назад он бы не испытывал этого угрызения совести, Лидия была молода, а сейчас на что может рассчитывать она? У сверстников свои семьи. Надеяться, что подвернется удобный случай… Но подвернется ли он?

Она, кажется, читала его мысли. Отвела глаза в сторону и, глядя вскользь, поверх его плеча, сказала невесело:

— Мужчина бывает великодушным с женщиной дважды. Когда знакомится с ней и когда покидает.

Свое ли сказала или вычитанное, услышанное от кого-то, но Борисенко стало не по себе от этой горькой иронии. Неясна ему была своя вина перед женой, но судя по ее слезам, видимо, была.

Он собирался в этот вечер поставить последнюю точку в их отношениях, сказать Лидии все, что думает об их жизни. Но теперь не был уверен, что сможет завести этот разговор.

От Худяковых ушли за полночь. Андрей, словно почувствовав в нем собрата по несчастью, весь вечер неотступно следовал из комнаты в комнату за ним, сетовал, что они так редко встречаются, хотя надо бы чаще и лучше бы, конечно, без жен, вот так, вдвоем, потому что с бабами не то, не поговоришь по душам. Предлагал в ближайшую же субботу куда-нибудь вырваться на машине за город. На рыбалку или в горы. Борисенко молчал, знал, что в Андрее сейчас говорит вино и не позднее как утром он многое из того, с чем приставал к нему, забудет.

Андрей расчувствовался, лез целоваться, долго не отпускал его, пока не подступилась Зинаида и строгим голосом принялась отчитывать мужа. Андрей сразу же сник и, не пытаясь перечить супруге, нетвердой походкой прошел в угол и сел в кресло. Меньший Худяков, боясь, как бы, чего доброго, отец не задремал, то и дело подталкивал его под локоть. Худяков виновато улыбался, не понимая, чего от него хотят, рассеянно обводил глазами шумных гостей, словно недоумевая, по какому такому поводу они собрались нынче тут.

Вернувшись домой, Борисенко, лишь бы ни о чем не разговаривать с Лидией, тотчас прошел в свою комнату и, сославшись на головную боль, лег. Ему не спалось. Он слышал, как и она всю ночь ворочалась на своей софе в зале. «Что-то надо решать, — думал Борисенко. — Что-то надо делать. Но что, что?»

Ну хорошо, он разведется с Лидией, а дальше? Жить бобылем? Но его, кажется, такая перспектива не прельщает. Антонина? Однако какие шансы у него рассчитывать на удачу? Да, она нравится ему, даже, пожалуй, больше, но с какой, собственно говоря, стати ей связывать свою судьбу с ним? Разве мало ей молодых поклонников, с которыми куда как интереснее, веселее. Двадцать лет разницы — это все-таки немало. Ушел, давно ушел твой поезд, Иван, навязчиво прокручивалось в мозгу. Ему не хотелось верить этой горькой истине, но что поделаешь, если это так.

Борисенко долго ворочался, пытаясь отвлечь себя от мрачных мыслей, утешая себя тем, что не все еще потеряно, что никогда не поздно начать жизнь заново. Упорно вызывал в памяти различные примеры. В основном исторические, литературные. Они, эти примеры, обнадеживали, даже вселяли веру, но лишь до тех пор, пока не прикладывал их к действительности, собственной судьбе. Стоило примерить, и он тут же видел, как все глупо и смешно. Сколько разных толков и пересудов среди сослуживцев вызовет хотя бы тот же развод. Не обойдется без разбирательства в каких-нибудь инстанциях, без попытки примирить их. Изрядно потреплют нервы, вывернут душу наизнанку в поисках того, чего бы хотелось найти. И неизвестно, будет ли вознаграждение за все эти потравы души. Обретет ли он в конечном счете то, к чему так стремится, не будет ли это новым самообманом?

Терзаемый сомнениями, Борисенко заснул, скорее, забылся лишь под самое утро. Сон был бестолковый, тяжелый. Он будто бы выяснял отношения с Лидией, которая неожиданно оборачивалась то Зинаидой — «золотой рыбкой», то Антониной. И эта многоликая Лидия издевательски смеялась над ним, парализуя его своим дьявольским смехом. Он силился что-либо сказать, оборвать ее, но не мог, слова застревали где-то внутри.

XIX

Вернувшись из поездки, Антонина узнала, что во вторник, в 17 часов в красном уголке состоится общее собрание резерва.

— Ты смотри, как они тему обозначили, — сказала Женька, не отрываясь от белого листа объявления, вывешенного в коридоре над доской приказов. Крупными буквами там было написано: «Поговорим о престиже нашей профессии, о том, как лучше обслуживать пассажиров».

— Все недовольны. И так уж куда лучше! — прокомментировала Женька объявление. — Опять говорильню на весь вечер разведут, словно от этой трепотни толк какой. Делом бы занимались — больше бы пользы было. Неправда, что ли?

Женька по-своему была права. Иные собрания у них походили на переливание из пустого в порожнее. Одни и те же, ставшие чуть ли не дежурными ораторы, одни и те же изрядно набившие оскомину слова. Будто и действительно сказать не о чем, словно бы все проблемы давно уже решены. Хотя поговорить было о чем, но многие отмалчивались, не желая портить отношения с начальством, с сослуживцами, следуя известной житейской заповеди: сиди да дышь — будет барыш. Председательствующий на собрании мог бесконечно вопрошать: кто желает выступить? И когда такой желающий наконец объявлялся, на него смотрели как на чудака.

Кто был виноват в том, что собрания у них проходили так скучно, неинтересно? Отчасти организаторы этих собраний, которые от и до расписывали ход каждого собрания, держа наготове проект решения. Ратуя за инициативу снизу, они в то же время редко брали ее во внимание, полагая, видимо, что и сами семи пядей во лбу. Хотя как знать, может, излишняя самоуверенность руководителей была порождена пассивностью подчиненных, равнодушием тех ко всякого рода организационным мероприятиям. Получался какой-то замкнутый круг, который разорвать было не так-то просто.

Быть может, думала Антонина, сказывается боязнь, что тебя неправильно поймут и истолкуют. Хотя чего бояться, если ты говоришь правду, если уверен в своей правоте.

Может, объяснение равнодушия многих в нежелании тратить свою энергию на то, что лежит за чертой личных интересов? И оправдание нашли: мне, что ли, больше всех надо? И говорят, нисколько не стыдясь этих слов, скорее даже бравируя.

— Ну что, пойдем на собрание? — лениво спросила Женька. — Хотя что я спрашиваю, ты ведь у нас общественница, как же собрание, да без тебя.

— Думаю, и без тебя тоже, — в тон ей ответила Антонина.

— Скажешь! — рассмеялась Женька. — Какой толк от меня, как, впрочем, и от других. Сидим, слова сказать не можем.

— А кто виноват, что вы такие безъязыкие?

Женька пожала плечами.

— Это не ответ.

— Ну а серьезно, много мы можем? Больно слушают они нас? Ты вот тогда выступила, а толку что? Против тебя же все и обернулось. Разве не так?

— Не совсем! — возразила Антонина.

— Э, да что говорить с тобой, — устало махнула рукой Женька. — Ты все идеализируешь, думаешь о том, как оно должно быть, а надо видеть, как оно есть на самом деле.

— Ну спасибо за мудрый совет.

…Собрание, как всегда, началось с опозданием, но несколько непривычно. Ожидали доклада кого-либо из руководителей. Начальник резерва проводников Борисенко, когда ему дали слово, действительно поднялся из-за стола президиума, прошел к невысокой скромной трибуне, обтянутой красной материей, но вместо того чтобы читать приготовленную речь, сказал:

— Я бы вначале хотел вас ознакомить с теми письмами, которые пришли в последнее время в наш адрес. Согласитесь, интересно знать, как оценивают нашу работу со стороны.

Зал оживился. Послышались веселые реплики.

— Наверняка и про нас что-нибудь есть! — Женька толкнула локтем Антонину.

— Не исключено, — согласилась Антонина.

Борисенко не спеша стал развязывать тесемки бумажной папки. В красном уголке установилась тишина.

Борисенко поднял над трибуной большую пачку.

— Как вы сами догадываетесь, хвалебных писем меньше, чем ругательных. И критикуют нас, как мне кажется, по делу. Вот беру первое попавшееся. Гражданка Черняева из Оренбурга пишет, вернее задает вопрос: «Скажите, какое различие между простым и фирменным поездом? Судя по тому, как поставлено обслуживание в вашем фирменном восемнадцатом — никакого. Фирма, как я это понимаю, гарантия удобств, внимание и уважительность к пассажиру, предупредительность. К сожалению, ничего этого я не встретила в вашем фирменном. Начну с того, что женщина я немолодая и больная и, как нарочно, мне досталась верхняя полка, других мест, когда брала в кассе билет, не было. Попросила проводника помочь мне перейти на нижнее место, так та как ножом отрезала: не наше это дело, договаривайтесь сами с пассажирами. Хорошо добрая душа нашлась — уступила, не то лезть бы мне наверх. Ну да ладно, устроилась. Часа в три или около этого попросила у проводницы чаю. «Чаю нет», — ответила та. Спрашиваю, почему? «А потому, что чай мы разносим дважды — утром и вечером». Так ли трудно включить титан, благо он электрический. Не только бы я, другие с удовольствием чайку попили. Время-то обеденное. «Нет и нет! Идите в ресторан!» Но зачем мне он? Невестка дала мне в дорогу еды, да и с моими ли больными ногами идти в ресторан из-за одного стакана чая. Взад-вперед проковыляешь, и еще, чего доброго, чаю не дадут. У них там, известное дело, все на выручке построено. А я к ним со своим пятаком притащусь. Так и пришлось запить холодной водичкой. Проводницы в вагоне молодые, — Борисенко, словно желая выделить это место, оторвался от письма, усмехнулся, обводя глазами зал. — Так вот молодые, а ходят как мокрые куры, — продолжал он чтение. — Лишнего движения боятся сделать. В вагоне прибираются, будто делают пассажиру одолжение. А ведь это их прямая обязанность — смотреть за порядком. А какая же это, простите меня, хозяйка, у которой в дому неприбрано, по углам грязь, окна пыльные. Вести себя так — значит не уважать других. Форма у проводников фирменного, ничего не скажешь, красивая, так что и содержание должно соответствовать ей».

Борисенко отложил письмо и внимательно посмотрел в зал.

— Но там же нет ни одной фамилии, — подал из третьего ряда голос Муллоджанов, — неизвестно даже, какая бригада. Так что критика совершенно безадресная.

Муллоджанов посмотрел по сторонам, как бы ища поддержки у тех, кто пришел на собрание.

— Это верно — упущение пассажирки, что не указала фамилии проводниц, — согласился Борисенко, — но вот вы, Муллоджанов, скажите, могло быть подобное в вашей бригаде?

Борисенко ждал ответа на свой вопрос. Муллоджанов, боясь, как бы тут не было подвоха, молчал. В открытые окна были слышны гудки маневровых тепловозов, усиленный динамиками чуть хрипловатый голос дежурной, отдававшей команды невидимым исполнителям.

«Все-таки хорошо, что пошла работать на дорогу, — думала Антонина, прислушиваясь к разноголосице, доносившейся в окна. — Недаром говорят — путник увидит больше, нежели тот, кто сиднем сидит дома. Сколько разных встреч и знакомств было за это время, сколько их еще будет…»

— Думаю, что могло, — голос Борисенко вывел ее из забытья. — Тут вот, — Борисенко потряс пачкой писем, — отзываются и о проводниках вашей бригады. И должен сказать, не совсем лестно.

— Но у кого нет ошибок, — примирительно сказал Муллоджанов. — Не ошибается, товарищ Борисенко, как вы знаете, тот, кто ничего не делает. А в нашей работе без них не обойтись. Поди угоди каждому. А у проводника и без этого забот хватает.

— Разговор не о том, чтобы кому-нибудь угождать, — повысил голос Борисенко, начав сердиться на Муллоджанова, пытавшегося завязать ненужную дискуссию. — От проводника требуется четкое, беспрекословное выполнение его прямых обязанностей. А они, судя по этим письмам, — Борисенко прихлопнул рукой папку, — не выполняются совсем, а если и выполняются, то небрежно.

Антонина заинтересованно посмотрела на начальника резерва. Таким она Борисенко еще никогда не видела.

— Что-то случилось, не иначе, — шепнула возбужденно Женька.

— Ну, ну, — усмехнулась Антонина. Ей по душе было нынешнее настроение начальника резерва. Оказывается, Борисенко гораздо лучше, чем думала она. Борисенко, словно догадавшись, что она в эту минуту думает о нем, отыскал ее глазами и, как показалось ей, глаза его подобрели, голос смягчился.

— Трудности нашей работы нам известны, — продолжил Борисенко, — но они не могут оправдать недисциплинированность, расхлябанность кое-кого из проводников. Пассажир вправе требовать уважения и внимания к себе. Вот и давайте сегодня поговорим о том, что мешает нам в наших добрых намерениях.

Борисенко снова пристально посмотрел в зал, словно бы прикидывая, кому первому предложить слово.

— Ну раз желающих нет, то давайте послушаем отличившихся, Прошу Зинаиду Григорьевну Кутыргину.

— Меня? — пожала плечами Кутыргина. — Странно!

Пассия бригадира сидела в том же ряду, что и Муллоджанов. И когда назвали ее имя, Антонина видела, как напряглась и запунцовела мощная шея Муллоджанова.

— На сцену или как? — Кутыргина кокетливо повела по сторонам глазами.

— А это как вам удобней, — отозвался Борисенко.

Кутыргина была в черном, отливающем синевой парике и, как всегда, не в меру накрашенная, Антонину раздражала эта молодящаяся особа. Дело было даже не столько в ее внешности, сколько в поведении, образе жизни. Кутыргина вечно что-то покупала, перепродавала, и когда кому-то из девчат нужны были, к примеру, сапожки, меховая шапка или что-либо еще из дефицитных вещей, они бежали к Кутыргиной, уверенные, что та непременно найдет. И та, разумеется, находила, поясняя, что достала через каких-то знакомых, как бы оправдываясь за то, что вынуждена брать лишку. Во Фрунзе ли, Актюбинске, Кинеле или в самой столице возле ее вагона всегда вертелись суетливые, расторопные бабенки, что-то передававшие Кутыргиной, что-то бравшие от нее взамен. Все это делалось торопливо, с оглядками.

Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, что Кутыргина имеет дело со спекулянтами. Кутыргина сменила двух или трех мужей и жила теперь одна в двухкомнатной квартире, ни в чем себе не отказывая. Отпуска проводила не иначе как на Черном море или в Прибалтике на Куршской косе. Каждая из этих поездок, если верить ее рассказам, обходилась ей в четыре с половиной — пять сотен рублей. «С ума сойти, куда ты только деньги деваешь. Дорога бесплатная. Ведь эти деньги, если даже каждый день в ресторане обедать, и то не проешь», — искренне изумлялись женщины в бригаде. Кутыргина странно и отчужденно смотрела на них, мол, что говорить с вами, если это вам не дано понять.

Когда подняли Кутыргину, Антонина подумала, что, должно быть, бригадирскую пассию зацепили за главное. Кутыргина хотя и старалась держаться спокойно, когда Борисенко словно сознательно долго рылся в пачке писем, отыскивая те, что были нужны, но тем не менее волнение ее было заметно. Беспокойно вел себя и Муллоджанов, он оглядывался на задние ряды, беспокойно вертя чисто выбритой головой с оттопыренными ушами.

И лишь когда было зачитано последнее и стало ясно, что волнения были напрасны, Кутыргина шумно вздохнула и тонко, нервно рассмеялась. Подумаешь, тоже мне обвинения?! Почему проводник, вместо того чтобы предложить пассажиру чай и кусковой сахар, приносит ему сладкий чай. Так что в том худого? Не пустой ведь чай принесла! Почему она больше за чай с пассажиров взяла? Но так ей-то лучше знать, сколько она ложек сахару в каждый стакан положила. И вообще, какие мелочные люди пошли, из-за каких-то двух копеек шум поднимают, на марки почтовые, чтобы письмо это отправить, и то больше потратились!

Вот так язвительно комментировала Кутыргина письма, когда почувствовала, что опасность миновала, хотя пришлось изворачиваться, когда в одном из писем пассажир сообщал, что ему подсунули использованное белье — «китайку». Мужичонка тот был невзрачный, в старой одежонке, в стоптанных сапогах и, должно быть, первый раз ехал в купе. Ехать ему от Актюбинска до Бузулука каких-нибудь шесть часов, ну она и дала ему комплект, бывший в ходу, не новый же раскрывать. Подслеповатый, черт, а рассмотрел, крик на весь вагон поднял, еле успокоила. Думала, тем и кончилось, а он, пенсионеришка несчастный, взял и письмо вот настрочил. Ему-то что, а ей расхлебывать.

Худо бы пришлось Кутыргиной, если бы Муллоджанов не вступился за нее. Сказал, что факт этот ему известен и был строгий разговор с проводником Кутыргиной, хотя никакого такого разговора, конечно, не было. Кутыргина благодарными глазами посмотрела на бригадира.

— Это хорошо, что вы проявили расторопность, — обратился Борисенко к Муллоджанову. — Но лично меня не совсем устраивают объяснения Кутыргиной. Насколько я помню, мы говорим с ней об этом уже не первый раз. Пора бы самой сделать выводы, пока их не сделал кто-нибудь другой.

Кутыргина вскинула голову, вызывающе посмотрела на Борисенко.

— Подумаешь, напугали. Или вы думаете, ваша железка медом намазана. Это мы за нее, дураки, сами не знаем чего держимся, других сюда и на аркане не затащишь. Посмотрите, в каких условиях работаем. Или уже забыли?

Решив, что лучший метод защиты — нападение, Кутыргина отважно бросилась в атаку. Пусть потом попробует начальник резерва сделать ей что-нибудь, ведь не решится, потому что все расценят эти действия как расплату за критику. Сейчас нужно выбить из его рук все до единого козыря. Все. Глаза ее одержимо горели, Ей хотелось сказать начальнику резерва такое, чтобы сразу поставить его на свое место, но что? Что? У нее не было никаких слов в доказательство своей невиновности, своей правоты. Она чувствовала свое бессилие и, чтобы, чего доброго, не расплакаться вот тут, прилюдно, закусила губы, судорожно вздыхая.

Антонина пристально взглянула на пассию бригадира. Так и поверили, что Кутыргиной безразлична дорога, ее должность. Форма проводника давала ей возможность прикрывать свои махинации. Сама же откровенничала, мне бы, мол, дуре, сразу на дорогу идти, по мне эта работа, а я все чего-то выгадывала, чего-то искала.

Борисенко был обескуражен неожиданным выпадом Кутыргиной. Несколько растерянно, словно спрашивая совета у других, смотрел он в зал. Вот уж правду говорят, нахальство — второе счастье. Антонине даже стало неловко за начальника резерва, спасовавшего перед нахрапистой бабой. Такой бы да еще и власть!

— И чего с ней миндальничают! — сказала Женька.

Антонине тоже было досадно, что таких людей, как Кутыргина, держат на дороге. Но что поделаешь, если в проводники не по конкурсу отбирают. Таких, как Кутыргина, чтобы форму не позорили, на других тень не бросали, гнать бы в три шеи надо, но не гонят, потому что их, проводников, не хватает. И не только у них в резерве.

Против ожидания Женьки, да и самой Антонины, собрание резерва прошло весьма бурно. Закончилось оно поздно, в одиннадцатом часу вечера, но, несмотря на этот поздний час, люди не спешили расходиться.

Антонина остановилась возле одной из группок, в центре которой стояла взволнованная, раскрасневшаяся, не успевшая еще прийти в себя от недавнего выступления Люба Зайченко.

Она что-то упорно доказывала не соглашавшимся девчатам. Женьку Антонина потеряла из виду. «Видимо, уже смоталась», — подумала Антонина, обводя глазами красный уголок.

Антонине так и не удалось вникнуть в суть спора, затеянного девчатами. Со сцены ее окликнули. Борисенко просил обождать. Вид у него был усталый. В свете люминесцентных ламп лицо казалось иссиня-бледным, под глазами резко обозначились мешки. «Сколько ему лет»? — подумала Антонина, сама удивившись этому неожиданному вопросу.

— Что же вы не выступили? — спросил Борисенко, подходя к ней, поправляя папку под мышкой. — Я-то, честно говоря, надеялся.

— И без меня многие хорошо говорили, — ответила Антонина, пытаясь угадать, ради чего решил задержать ее начальник резерва.

— Ну как вам кажется, получилось собрание? — Борисенко окинул стол президиума, словно еще раз желая удостовериться в том, что никаких бумаг там не оставил. — Наша беда в том, что мы заорганизовали эти собрания. Оно еще и не начиналось, а мы уже знаем ход его.

Борисенко усмехнулся, откашлялся. Такая откровенность начальника резерва свидетельствовала о доверии Борисенко к ней, и все же это ее удивило.

Пока они шли по коридору, Антонина краем глаза видела, что все со вниманием смотрят на них, стараясь угадать, зачем понадобилась Антонина начальнику резерва.

Они вышли на улицу. После душного помещения красного уголка здесь было свежо. Листья тополей быстро, беспокойно шелестели под легким ветерком.

— Это ничего, если я вас немного провожу?

Борисенко глухо откашлялся.

— Пожалуйста, только улица у нас темная, — усмехнулась Антонина.

— Да, да, — согласился Борисенко. — Я помню.

Густая зелень деревьев застила свет редких уличных фонарей. Но эта улица, как, впрочем, и соседние, хорошо была знакома, и Антонина даже впотьмах шла уверенно. Высоко в небе, посверкивая красными и белыми сигнальными огнями, натужно тянул свою ноту самолет. Антонина вспомнила Алексея Родина. В последние дни она часто думала о нем.

Почти всю дорогу к дому они шли молча. Борисенко временами останавливался, чтобы прижечь очередную сигарету.

— Раньше вы так, Иван Данилович, не курили, — заметила Антонина.

— Все один шут! — махнул с досадой Борисенко. — Тоня, — спросил он уже на подходе к дому, — как вы собираетесь жить дальше?

— То есть… что вы имеете в виду? — недоуменно спросила Антонина, не совсем понимая вопроса Борисенко.

— Я хотел спросить, — замешкался Борисенко, — собираетесь ли вы учиться дальше. Стаж приличный. Могли бы вас смело послать в железнодорожный институт.

— Ах, вы об этом? — сказала Антонина.

— Да, я об этом, — согласился Борисенко, хотя первоначально вкладывал в свой вопрос гораздо больший смысл. И как он догадывался теперь, истинный смысл вопроса не остался незамеченным Антониной.

— Об этом я, правда, не думала.

— Подумайте!

— Хорошо, — пообещала она.

— Ну вот я и пришла, — сказала Антонина, поднимаясь на покосившееся крыльцо.

Разве в таком доме ей жить, подумал Борисенко, еще в первый свой приход подавленный внешней убогостью дома. Но тем не менее всякий раз, вспоминая его, думал о нем с теплотой, потому что это был ее дом, который помнил ее маленькой девчушкой, учившейся ходить по его, тогда еще не прогнувшимся от времени, ровным половицам, помнил ее, сопящую от усердья, карабкающуюся по еще не обветшалым ступеням крыльца.

«Вещи, окружающие дорогих нам людей, столь же дороги нам», — подумал Борисенко, оглядывая в темноте дом, который, как показалось ему, еще больше осел и покосился. Кухонное окно, светившееся тусклой электрической лампочкой, было ниже двух других окон, приходившихся на маленький зал и крохотную спаленку. Как догадывался Борисенко, и зал и спальня в этом неказистом домишке были наверняка затеяны из желания не отстать от соседей, которые в большинстве своем имели большие, просторные, в несколько комнат дома, которые, конечно же, были не чета дому Широковых. А может, эту перепланировку старого, обреченного на снос дома мать и отчим Антонины задумали ради Антонины, чтобы ей было удобно в этом старом доме жить? Это предположение показалось ему правдоподобным. Насколько он помнил, перегородки были новые. И эта забота стариков о своей взрослой дочери тронула его сердце. Ее трудно не любить, с тоской подумал он, вспомнив казавшуюся ему чертовски огромной разницу в летах. Будь он хотя бы лет на пять — семь помоложе, тогда бы… Но что было бы тогда, он все равно представить себе толком не мог.

Антонина зябко поежилась. И это ее движение не ускользнуло от него.

— Холодно? Возьмите мой пиджак.

Борисенко с готовностью расстегнул пуговицы своего форменного пиджака.

— Что вы? — сказала Антонина, от холода она произнесла — «сто вы», и это детское «сто вы» — вновь больной струной отозвалось в душе Борисенко. «Ребенок! Совсем еще ребенок».

Антонина по-прежнему пребывала в ожидании того главного, что собирался сказать ей Борисенко. Ведь не от нечего же делать пошел он провожать ее? Но он вроде и не собирался ей ничего такого говорить.

— Вам, должно быть, уже пора, — осторожно напомнила о времени Антонина.

— Да, да, — вскинулся рассеянно Борисенко, досадуя на себя за то, что не смог завести тот разговор, который не раз ясно представлялся ему по ночам. Он знал, что разговор этот сейчас все равно не получится. Не стоит так быстро форсировать события. Нужно выждать время. Как говорится, все приходит к тому, кто умеет ждать. А он умеет ждать, у него хватит терпения.

— Тоня, — остановил ее Борисенко, — у меня еще к вам такой вопрос.

Она, стоя уже на верхней ступеньке крыльца, обернулась к нему.

— Где вы собираетесь встречать праздники? У вас там, должно быть, целая неделя отгулов набежала? — Борисенко невольно усмехнулся.

— Еще не решила, но, должно быть, поеду в гости.

— Далеко?

— В Оренбург!

Сказав так, она поняла, что решение принято окончательно.

— К кому же, если не секрет, — спросил Борисенко, чувствуя под сердцем неприятный холодок.

— Вы не обидитесь, если я не стану отвечать на ваш вопрос? — сказала Антонина, сердясь на себя.

«Ну что, схлопотал? Так тебе, так, тоже мне кавалер выискался. Нужен ты ей, как мартовский снег», — зло подтрунивал над собой Борисенко, но вместо этого сказал:

— Жаль, конечно, что вы на праздники уезжаете. Я хотел вас пригласить на Иссык. У приятеля машина. Давно зовет, да вот все выбраться нет времени. А тут три дня… Жаль.

Антонина молча кивала головой, будто разделяя его жалость. И он чувствовал себя удивительно глупо и досадовал за свою неуклюжесть, за то, что все так нелепо получилось.

Они простились. Он задержал на мгновение ее холодную руку в своей, как бы желая согреть, но она поспешила высвободить ее. Он подождал, пока захлопнется дверь, постоял, втайне надеясь, что, быть может, она, догадавшись, что он стоит тут, возле ее окон, выйдет к нему. Но она не вышла, и он не спеша пошел по улице вниз.

Домой идти не хотелось. Борисенко нащупал в кармане ключ от кабинета. Он ведь спокойно может переночевать у себя, в резерве, В тумбочке чистая смена белья, подушка. А Лидии он в крайнем случае позвонит, чтобы зря не волновалась. Приняв такое решение, он с облегчением, словно решил непосильную задачу, вздохнул.

XX

Этот двухэтажный дом стоял в самом конце Парковой. Был он сложен из серых бетонных блоков, от которых, как не раз думалось Антонине, веяло холодной угрюмостью. Да будь этот дом сложен даже из другого материала — все равно вряд ли бы он мог навеять веселые мысли. Одно слово — Дом ребенка, дом, где воспитывались дети, не знавшие своих родителей.

Антонина слышала о существовании этого дома от матери, которая, с трудом сдерживая слезы, рассказывала о нем, от знакомых девчат из бригады, видевших тех малых сирот на прогулке на той же тихой и зеленой Парковой, но никогда не думала, что судьба однажды приведет ее сюда.

Случилось это в середине прошлого года, точнее, в июле, когда в городе уже отцветали липы и густой запах липового цвета был особенно ощутим и дурманил голову. После очередной поездки Антонина встретила в центре города свою школьную подругу Риту Осееву, студентку Ростовского медицинского института, приехавшую на каникулы к матери. И первое, что услышала от нее: погибла их одноклассница Светланка Маслова. В воскресенье поехала загорать на Иссык-Куль. Села покататься на моторку, а та столкнулась на озере с такой же лодкой. Другие отделались ушибами, а Светланку ударило в висок…

Антонина долго не могла прийти в себя от этого рассказа. Было жаль Светку, чудовищной казалась смерть этой девчонки, у которой все в жизни было так нескладно. Отец — выпивоха, мать гуляка. Светка до восьмого класса жила у бабушки. А когда та умерла, осталась одна жить в ее комнате в старом коммунальном доме барачного типа. Перед самыми выпускными экзаменами Светка бросила ходить в школу. Они пытались выяснить, что за причина, но Светка упорно скрывалась от них, да и им, по правде, было уже не до нее, всех охватила предэкзаменационная лихорадка. И лишь осенью Антонина от своих девчонок узнала, что Светланка родила. Из-за своего живота, боясь пересудов, и не дотянула до аттестата зрелости, о котором, как говорит, очень жалеет.

И хоть невелик их город, но Антонине ни разу не пришлось увидеться со Светкой. Раз как-то собралась к ней, и то не судьба. Соседка сказала, что Светка съехала с квартиры. Куда — неизвестно. Только тогда, встретившись с Ритой Осеевой, она узнала, что Светка, родив девочку, уехала в Рыбачье, устроилась на рыбкомбинат. Сама работала, девочку отдала в ясли на пятидневку.

Рита Осеева рассказывала, что когда ездила отдыхать в Рыбачье, встретила там Маслову. Та затащила ее к себе в гости, проговорили часа полтора, пока Ритины друзья возились с машиной. Познакомила со своей дочуркой — славной девчонкой. Рита пыталась узнать, кто же он, сукин сын, оставивший ее с малышкой, но Светка так ничего и не сказала.

От Риты Осеевой она и узнала, что Светланкину малышку — Юлю — отдали в Дом ребенка. С Ритой Осеевой Антонина и пришла первый раз сюда, на Парковую, в этот серый, сложенный из бетонных блоков Дом ребенка, в эту маленькую крепость, отгороженную высоким забором от внешнего мира, словно для того, чтобы лишний раз не травмировать души малышей жестокостью и несправедливостью мира.

Но все же волны людского милосердия, сострадания к участи несмышленышей, обделенных материнской лаской и заботой, докатывались сюда, переваливали через этот высокий забор. Приходя в очередной раз проведать Юльку, принося заодно сладостей для других малышей, которые вместе с Юлькой радостно, с криками, отчего в горле у нее сразу же вставал ком, выбегали навстречу, она порой не встречала знакомых мордашек. Воспитательница Клавдия Васильевна громко, обращаясь скорее больше к детворе нежели к ней, Антонине, поясняла: «А за Митенькой и Наташей мамы приехали». Антонина, право, и не знала, радоваться ли этому сообщению. Провожая ее до двери, сообщая новости минувшей недели, та же Клавдия Васильевна негромко рассказывала ей, что привезли назад Катеньку, которую месяц назад взяли двое бездетных супругов из Алма-Аты, а перед Катенькой тоже супруги вернули Олечку. «Не прижились, — вздыхала Клавдия Васильевна, — по мне, так уж лучше бы и не брали. Они хоть и маленькие, а все понимают. Не наша, говорят, мамка брала. Наша бы ни за что назад не вернула. Вот и поди объясни им, А они тоже, — сердясь на отыскавшихся опекунов, говорила Клавдия Васильевна, — хотели их сразу приручить, чтобы они их, как родных, полюбили. Собачонку приучить, и то вон сколько времени надобно, а тут ведь — дети».

Собираясь в Дом ребенка, Антонина всякий раз испытывала тревогу, а вдруг придет и не увидит Юльку, услышит на пороге от Клавдии Васильевны, что ту забрали на воспитание какие-либо бездетные, сердобольные супруги. Она уже думала, не упросить ли Клавдию Васильевну не отдавать Юльку никому, хотя, разумеется, проси не проси — никто бы ее не послушал. Ведь не собирается же она сама брать к себе девочку, да и возьми, что бы стала делать с ней? Так же вот принесла бы назад. Но сознание, что Юлька в Доме ребенка, что она может хоть иногда видеть ее, приласкать, приголубить, рождало у нее трудно объяснимое чувство. Она подсознательно чувствовала, что нужна этой девчушке, ластящейся к ней, преданно заглядывающей в глаза.

— Встречай, Юлька, свою любимую тетеньку, — крикнула в комнату, служившую для игр, Клавдия Васильевна.

И у Антонины при этих словах отлегло от сердца. Значит, Юлька на месте, значит, ее не увезли. И трудно было сказать, кто в эту минуту больше был рад встрече — Юлька, цепко повиснувшая на шее у Антонины, радостно от избытка чувств улюлюкающая, барахтающая ногами, или же Антонина, крепко тискающая Юльку в своих объятиях.

— Тетя Тонечка пришла, — радостно тоненьким своим голоском верещала Юлька, оповещая своих приятелей, которые, оставив свои игрушки, спешили к ним, обступали их полукругом, зная, что раз пришла Антонина, значит, и им перепадет кое-что из сладостей. С дележа их и начиналось свидание. Юлька была нежадной девчушкой, и Антонину это также радовало. Прижав к груди сверток, она подходила и наделяла каждого нехитрым гостинцем — яблоком ли, орехами, конфетами, печеньем. Для Юльки сладости не были главным, Антонина видела, как торопливо, спеша скорее освободиться от груза, проводила Юлька дележ, засунув оставшееся в карман казенного, невзрачного платьица, делавшего ее похожей на других девчонок ее группы, как, смяв пустой сверток, облегченно вздыхала и поднимала свои чистые, ясные, сияющие нескрываемой радостью глаза на Антонину. Она уже знала, о чем сейчас попросит Юлька. У нее была одна-единственная просьба — поиграть с ней во что-нибудь.

Казалось бы, Юльке куда интересней играть со своими сверстниками, но она с упорством, трогающим Антонину, звала ее в свои игры. Вот и сейчас она подступилась к ней с прежним вопросом.

— Во что же мы будем играть? — спросила Антонина, присев на корточки, хотя уже заранее знала ответ.

— В поезд! — сказала Юлька.

Это была бессменная их игра, в которой каждому находилась роль. Антонина рассаживала их на скамейках. Кто становился пассажиром, кто машинистом, кто его помощником, кто проводником, кто строгим ревизором. Улюлюкая, топоча, подавая отчаянные свистки, их шумный поезд набирал ход и останавливал свой неукротимый бег лишь тогда, когда приходила строгая Клавдия Васильевна, появление которой вызывало недовольные гримасы и выкрики протеста, умоляющие просьбы дать им еще поиграть чуть-чуть, ну хотя бы еще немножечко, самую капельку. Но Клавдия Васильевна, уверенная, что только строгостью можно поддерживать дисциплину в этом доме, была неумолима. И они вынуждены были согласиться. Но тут же атаковывали Антонину просьбами остаться у них, хотя бы на денек, хотя бы на одну ночку. И чтобы не обидеть их, ей всякий раз приходилось придумывать отговорку. И тут ей на помощь приходила Юлька, которая, больше чем кто-либо, не хотела отпускать ее, «Тете Тоне нельзя, — поясняла она, — она — проводница, ей надо ехать. Она каждый день ездит».

Эх, Юлька, Юлька… Светланка, Юлькина мать, никогда не была ей подругой, так чем же дорога ей эта безответная птаха, почему так безудержно тянет Антонину к ней?

Антонина помогла Клавдии Васильевне уложить малышню спать. Потом та позвала ее на веранду пить чай. Каждый приход Антонины заканчивался этим, ставшим уже традиционным, чаепитием, за которым Клавдия Васильевна, по обыкновению, рассказывала ей историю появления в их Доме того или иного ребенка. Антонина удивлялась спокойствию, с которым эта полная, страдавшая одышкой женщина повествовала о судьбах малышей. «Да и то верно, — думала Антонина, — если бы та переживала за каждого найденыша, работать ей тут было бы невмоготу».

Клавдия Васильевна словно бы прочла ее мысли.

— Кажется, за то время, что я на этой работе, должна бы уж привыкнуть. А я все никак. У меня, должно быть, от нее и сердце болеть стало. Все время валидол с собой ношу. Муж говорит, бросай ты к шутам эту работу. А как бросить этих гавриков?

Клавдия Васильевна с усердием дула на чашку с горячим чаем. За окном шумели деревья, и она прислушивалась к шуму листвы. Что-то заставило ее насторожиться. Она встала, приподняла занавеску, пристально вглядываясь в сумерки.

— Показалось, — пояснила она, снова принимаясь за чай. — В прошлый четверг вот так же сижу одна на веранде, слышу, шорох какой-то. А потом шаги, вроде как пробежал кто-то. Вышла, а на пороге плетеная корзиночка, а в ней в пеленках ворочается, кряхтит. Принесла, развернула — девочка. А в корзинке записка: «Не осуждайте. Иначе поступить не могла». Да как же такую чертовку не осуждать. Кукушка! И только. А еще как-то солдат постучался. Найденыша принес. В парке на скамейке оставили. Ну где же у них сердце? Ты скажи: где?

Вопрос был скорее риторический.

Антонина допила чай. Поблагодарила Клавдию Васильевну.

— Ну приходи, — сказала та, — приходи. Ты видишь, как они к тебе липнут. И глупы еще, а душой чувствуют человека.

Антонина простилась, пообещав после праздников непременно наведаться.

XXI

С утра над городом ходили низкие тучи, потом ударили струи хлестко, сильно. Родин и Якушев, пока добежали от конечной остановки до дверей вокзала, успели насквозь промокнуть.

— Видишь, на какие жертвы иду, — сетовал Якушев, оттягивая на груди промокшую гимнастерку. — И все из-за тебя, из-за твоей надменной красавицы, которая сейчас катит в теплом, уютном вагоне, не ведая, каково приходится рыцарям.

— Ладно, старый, — примирительно сказал Родин, в душе радуясь этому внезапному ливню. Говорят, дождь на счастье. Хорошо, коли так. В последние дни все шло у него ладно. Зачеты и экзамены были сданы. Полеты на спарке также прошли успешно. При разборах инструктор, капитан Петриченко, хвалил его как умелого летчика, ставя в пример другим. Родин не был тщеславным человеком, и все же слова профессионала, обучавшего когда-то летать кое-кого из космонавтов, слушать было лестно. Ведь они сюда затем и пришли, чтобы стать настоящими военными летчиками.

Все складывалось так, как загадывал он. Ему чертовски хотелось видеть ее в этом городе. И вот она едет. Через каких-то полчаса, час, смотря по тому, насколько задержится поезд, об опоздании которого уже объявила дежурная, она будет здесь.

Родин весело оглядывал будничные лица пассажиров, недоумевая, как можно с такими постными лицами приходить на вокзал, где особо остро, даже в ожидании опаздывающего поезда, ощущаешь быстролетность времени, где тихо, вместе с легкой печалью расставанья исподволь зарождается радостное чувство предстоящих встреч. Дорога — это всегда движение. А движение — жизнь.

Алексей думал о ней, о себе, о жизни, в которой будет немало всяких дальних и близких дорог. И ему было радостно и хорошо при мысли, что он молод, здоров и у него все впереди, и можно загадывать все, что угодно, будучи вполне уверенным, что все загаданное непременно сбудется.

Правда, временами ему становилось и страшновато от этого полного ощущения счастья. И он думал, как бы здесь не случилось какой-нибудь осечки. Он вспоминал письма из дома, от матери. Тревожила какая-то недоговоренность в них об отце, его здоровье. Мать, чего раньше за ней не водилось, отвечала на его письма с опозданием, уклонялась, от прямых ответов:

«Отец чувствует себя не совсем хорошо, но и не плохо. Врачи ничего особого не нашли, но советуют лечь в больницу на обследование. Я тоже толкую об этом, но ты же знаешь, каков он? «Чего я там не видел! Вот управлюсь с огородом, подправлю дом, сарай, тогда и пойду…»

Да, он хорошо знал отца, его безразличие к себе, к своему здоровью. И все же он не хотел думать о самом худшем. Все образуется. Поправится отец, и замочат они еще на радостях его лейтенантские звездочки, ждать которые осталось недолго. Три года учебы в училище позади! А там, не успеешь оглянуться, и выпуск, и диплом лейтенанта-инженера. Все будет хорошо, он уверен в этом!

Внезапно хлынувший ливень так же быстро и прошел, оставив на асфальте площади перед вокзалом большие и малые озерца воды. Выглянуло солнце, и блеск мокрого асфальта стал нестерпимо весел. К Алексею вернулось прежнее радостное чувство, рожденное прочностью этого большого и прекрасного мира, в котором он жил и летал на скоростях и не снившихся ему.

Она едет. Она уже близко. Она скоро будет здесь!

Он поймал на себе осуждающий взгляд взводного.

— Прямо как пятак сияешь, хоть узнаешь ее? — спросил скучающий Якушев. — Я только одного не пойму, за каким чертом ты потащил меня сюда?

Пожалуй, Родин и сам не знал, зачем позвал с собой Якушева. У приятеля был большой талант завязывать разговоры. И Родину он необходим был на первых порах, дальше Якушев и сам поймет, отстанет. Но сейчас он был нужен ему.

— Или ты думаешь, она не одна прикатит? — продолжал пытать Якушев.

Алексей промолчал. Странно было бы видеть ее с кем-то. Да он и не хотел этого, хотя в одном из писем и писал, если она боится приехать одна, то может взять с собой кого-либо из подружек. Но она тогда же и ответила, что последнее предложение, относительно подруги, представляется ей более чем странным.

Нет-нет, ему хотелось видеть ее одну.

— Так значит, восемнадцатый? — уточнил Якушев.

— Восемнадцатый, — подтвердил Алексей.

Якушев сдвинул пилотку набок.

— «Наша юность, словно поезд, только разница одна. Поезд мчится, возвратится. Наша юность — никогда». Ничего, что стишки из альбома. Но какой смысл!

— Ты о чем? — спросил Родин, занятый своими мыслями.

— Все о том же, — отозвался Родин. — Чего мы, собственно говоря, киснем в этих стенах. Пойдем-ка наведем маленький шлендер. Пощекочем малость нервишки красавицам.

Взводный решительно пошел к выходу…

Алексей узнал ее сразу, лишь только она, в белом свитере, с коричневой спортивной сумкой, появилась на площадке вагона.

— Она? — спросил Якушев, следя за выражением лица приятеля, тотчас расплывшегося в улыбке. Оценивающе оглядывая гостью, он проговорил вполголоса: — А девушка в порядке. Да ты не торопись! Никуда она от тебя не денется.

Антонина задержалась на площадке вагона, словно бы раздумывая, сходить ей или ехать дальше. Затем, закинув сумку на плечо, слегка держась за поручень, сбежала на перрон, махнув на прощанье рукой проводнице.

Алексей, чувствуя, как горят щеки, с трудом сдерживая волнение, подошел к ней. Он мучительно думал, какие первые слова скажет Антонине.

— Здравствуйте, — весело тряхнув головой, она протянула ему руку.

Алексей пожал, торопливо оборачиваясь к Якушеву!

— Знакомьтесь. Мой товарищ.

— Я так и поняла.

Якушев галантно поклонился, прищелкнув каблуками.

Невнятно пророкотал вокзальный динамик, сообщая об отправлении восемнадцатого скорого. Поезд медленно тронулся. Антонина вновь обернулась к вагону, прощально махнув рукой немолодой проводнице, вставшей на площадке с флажком.

«Не та ли проводница, — подумал Алексей, — с которой передавал Антонине куклу?»

— Узнали? — усмехнулась Антонина. — Она.

Поначалу нужно было устроиться в гостиницу. Алексей не знал, что это дело не простое. Гостиниц в городе несколько, где-нибудь да найдется место, думал он. Но всюду, куда ни заезжали, их встречала одна и та же невеселая табличка. Он чувствовал себя неловко перед Антониной, уставшей с дороги, но та, видя его терзания, утешала, уверяла, что это даже интересно, что они так хоть с городом познакомятся, о котором она так много слышала, столько раз проезжала мимо, по никогда не бывала в нем.

«Ничего себе знакомство!» — думал Алексей, сердясь на себя за свою невезучесть, за то, что поиски места в трех городских гостиницах ничего не дали. На очереди была последняя, центральная, названная, как это и водится, по имени города.

— Дохлый номер! — сказал Якушев, уже явно томившийся этим занятием.

Алексей тоже не был уверен, что им в «Оренбурге» повезет. Перебрав всевозможные варианты, он уже думал, не попросить ли Якушева пристроить Антонину на те несколько дней, что она пробудет в городе, к кому-нибудь из его знакомых девчат, сам, конечно, отлично понимая нелепость этой просьбы.

Оставив Антонину с Якушевым в холле гостиницы, Алексей решительно направился к стойке администратора. Было в лице этой усталой пожилой женщины что-то такое, что обнадежило его. Приспустив очки, шевеля губами, женщина делала какие-то отметки в толстом журнале. Алексей выждал, когда она оторвется от своего занятия и наконец обратит на него внимание.

— Слушаю вас.

Женщина сняла очки и повернула лицо к Алексею.

— Очень прошу. Всего одно место.

— Кому? Вам? — администратор внимательно посмотрела на него, видимо недоумевая, зачем это курсанту, к тому же наверняка из местной «летки», понадобилась гостиница.

— Да не мне, — сказал, смутившись, Алексей. — Понимаете, ко мне приехали гости и вот…

— Командировочное удостоверение есть? — администратор надела очки, словно бы желая получше рассмотреть курсанта.

— У кого? — растерялся Алексей.

— У ваших гостей, разумеется! — ответила администратор, сердясь на непонятливость курсанта.

— Конечно нет, она же в гости приехала. На несколько дней. На праздники…

Администратор задумалась, видимо решая, как ей поступить.

— Что с вами поделаешь, — вздохнула наконец она и протянула анкету.

— Заполняйте!

— Сейчас! — Алексей, словно боясь, что администратор, чего доброго, передумает, бросился в гостиничный холл…

— Удалось? — не поверил Якушев. — Ну и ну!

Алексей подождал, пока Антонина заполнит анкету, смотря сверху на ее склоненную голову, на легкий завиток у виска, на розоватую мочку маленького уха, следя за тем, как старательно округло выводит она буквы. Какие у нее красивые волосы, думал он. Как хорошо, что приехала она, как славно, наверное, будет им вдвоем в этом городе. Он старался вообразить предстоящие дни, но и боялся загадывать. Она тут, она рядом, и это уже прекрасно, и это награда ему за его долгое ожидание.

Они вернулись к администратору, Алексей сам хотел заплатить за гостиницу, полез за деньгами, но Антонина решительно отвела его руку.

— Седьмой этаж, семьсот двадцать седьмой номер, — сказала администратор, теперь уже внимательно посмотрев на обоих.

— Спасибо, — сказал Алексей, решив, что нужно непременно отблагодарить администраторшу. Принести хороших конфет или цветов. Свет не без добрых людей, думал он, вышагивая вслед за Антониной и Якушевым по гостиничной лестнице. Лифт был отключен на профилактику, пришлось подниматься на седьмой пешком.

Взводный снова был в своем амплуа. Видимо, не без тайной надежды понравиться Антонине, неустанно шутил, подтрунивал над собой, незлобно задевая Алексея. Родин сегодня готов был простить взводному все прежние обиды. Он был счастлив, он был великодушен.

— Это седьмое небо? — шутливо подступился Якушев к дежурной по этажу — молодой черноглазой женщине.

Алексей взял ключ от номера. Якушев задержался у дежурной. «Ну и жук», — подумал весело Родин.

Номер оказался одноместный, с окном во двор. По карнизу окна, остро постукивая крепкими коготками, разгуливал сизый голубь, кося зрачок в окно. Антонина обрадовалась, завидя голубя, подошла к окну, постучала ногтем, ласково приговаривая «гуля-гуля». Голубь настороженно замер, но стоило лишь приблизиться Алексею, как он тут же вспорхнул, шумно затурхав крыльями.

Антонина обернулась к Алексею, словно желая получше разглядеть его. Их глаза встретились. Она, будто спохватившись, как бы чего не произошло, отступила назад к подоконнику, отведя взгляд в сторону.

«Вот тут и будет жить она все эти дни», — думал Алексей, оглядывая номер, нехитрую обстановку, испытывая ко всем вещам неожиданно прихлынувшее чувство нежности. Не важно, что кто-то раньше сидел за этим столом, вешал в шкаф свое платье, зажигал настольную лампу. Отныне эти вещи будут служить ей, и только ей.

Вернувшись от дежурной по этажу, Якушев тотчас сообразил, что от него требуется, быстро смотался в соседний с гостиницей гастроном, взял еды, бутылку «каберне». Поймав несколько осуждающий взгляд Антонины, когда он, многозначительно пристукнув донышком, поставив бутылку на стол, пояснил, что вино это выводит стронций и входит даже непременно в меню космонавтов. Так ли это в самом деле, Алексей не знал, но вновь оценил находчивость товарища, делавшего все столь непринужденно, решившего запросто, как бы между прочим, и этот щекотливый вопрос по части вина.

Они выпили за встречу. Якушев немного посидел с ними, украдкой поглядывая на часы, прислушиваясь к голосам и шагам, доносившимся из коридора.

— Ну и слышимость, однако, здесь, — сказал он, хотя Алексей догадался, что приятель сейчас думает о другом, должно быть о свидании, которое успел назначить между своей пробежкой в магазин и отлучкою за стаканами красавице — дежурной по этажу. И это предположение подтвердилось.

— Можете сидеть тут спокойно хоть до утра, — сказал Якушев, вставая, многозначительно поглядывая на Антонину, которая под его взглядом почувствовала себя неловко. — Никто вас не потревожит. Вообще никто знать об этом не будет. В восемь, стало быть через семь минут, у дежурных на этаже смена. Заступает снова свой человек. Все будет о’кэй. Так что счастливо оставаться, а я, если вы, конечно, не против, пошел устраивать свои сердечные дела. Пусть, как говорится, повезет и бедному горемыке.

— Давай, бедный, — Алексей встряхнул руку взводному.

Тот вновь галантно раскланялся с Антониной и, преисполненный достоинства, вышел из номера.

— Интересный у вас товарищ, — сказала Антонина, испытующе взглянув на Алексея.

— Якушев-то? Да!

Ему не совсем был понятен смысл ее слов. Неужели Якушев успел покорить и ее? В нем шевельнулось незнакомое прежде чувство ревности. Он украдкой взглянул на нее, снова отмечая, как хороша, желанна она, так открыто и ясно ее лицо, приветливы и добры глаза. Такая не может не нравиться парням. Вряд ли, чтобы у нее никого не было. А то, что приехала к нему, еще ничего не значит. Ровным счетом ничего! Сама же сказала, что столько раз проезжала мимо, а ни разу не была в этом городе. Почему же не удовлетворить своего интереса, благо к тому же и билет бесплатный.

— И давно вы дружите? — спросила она, и Алексей подумал, что этот вопрос она задаст неспроста, что-то стараясь уяснить себе, понять, что именно связывает их. Донжуанство приятеля не осталось не замеченным ею — и быть может, все это не в пользу Родина.

Против ожидания, он чувствовал себя неловко наедине с ней в этом гостиничном номере, не зная что говорить, куда деть свои руки. Ее близость волновала его, но он со стыдом думал, что она может по-своему истолковать это его состояние. Пожалуй, им лучше, если, конечно, она не очень устала после долгой дороги, выйти из этого номера на улицу, где он сможет чувствовать себя спокойней, уверенней.

Она и сама, оставшись с ним вдвоем, испытывала некоторое беспокойство. Это было видно по ее напряженному лицу, скованности движений. И когда он предложил пройтись по вечернему городу, с радостью согласилась, благодарно, как показалось Алексею, взглянув на него. Как подумалось ему, он развеял ее опасения и был рад, что не разрушил того хрупкого, еще не окрепшего, что началось складываться у них.

Она оставила его на время одного, зайдя в умывальную, чтобы причесаться перед зеркалом. Пристально, как никогда прежде, она всматривалась в себя. «Интересно, как показалась я ему?» — думала Антонина, поправляя расческой волосы. Лоб как лоб, не низок и не высок. Брови, как говорит Женька, ниточкой. Губы нормальные, не тонкие, как у злыдней. Правда, немного подкачал нос. Курносый слегка. Но, должно быть, другой и не подошел бы к ее лицу. «Вроде бы и не так плоха, — подытожила она. — Конечно, не красавица, но и не дурнушка». Ей было радостно думать, что она нравится этому сдержанному, немногословному парню, столь внимательному и уважительному к ней.

Они вышли из гостиницы, Уже темнело. Майский вечер выдался тихим, теплым. В воздухе стоял тонким запах молодой зелени. От свежеполитых газонов у гостиницы пахло сырой землей. С короткой темноватой Выставочной, главной достопримечательностью которой, помимо новой высотной гостиницы, было длинное, как ангар, приземистое здание выставочного павильона, в просторном зале которого, по обыкновению, проходили совещания и собрания разного ранга, а также выступления гастролирующих знаменитостей, они прошли на тихую и столь же темную улицу Богдана Хмельницкого, с трехэтажными, серой кладки домами, несшими в себе некую величественность, фундаментальность, столь свойственную для построек пятидесятых годов. В домах по этой улице, примыкающей к колхозному рынку, ворота которого были закрыты на ночь, жили офицеры-отставники. Некоторых Алексей знал — приходили в училище поделиться с курсантами своими воспоминаниям.

С улицы Богдана Хмельницкого они повернули на Фрунзе, затем на Советскую, расцвеченную разноцветными лампочками. Город, только что отметивший Первомай, готовился к другому большому празднику — Дню Победы. Для Алексея этот праздник стоял в ряду первых. Сын фронтовика и сам теперь военный человек, он чувствовал кровную связь с теми солдатами, кто делал эту победу, не щадя жизни.

Всплескивали электрические лампочки на фронтоне девятиэтажной башни, пульсируя бежали сверху вниз разноцветные огни, образуя как бы гроздья победного салюта. И в этом мерцании праздничных огней ему чудилось живое дыхание ушедших солдат, сверстников отца…

Как многим обязан им каждый из них, он сам, идущий по вечерней улице с любимой девушкой. В груди, как не раз у него бывало, тревожно и сладостно защемило.

Они прошли вдоль набережной, оживленной и многолюдной.

— Наш патруль из «летки», — негромко сказал он Антонине и отдал честь приблизившемуся патрулю.

Васютин, узнав его, ответно кивнул.

Антонине хотелось побывать возле его училища, и Родин провел ее к воротам «летки», показал учебный корпус и острокрылый «МИГ» на постаменте напротив главного входа с крупным номером 01, выведенным на фюзеляже. Они гордились этим самолетом, на котором летал первый космонавт, и ощущали как бы свою причастность к тому делу, которое так блистательно начал он и которое кому-то из них предстоит продолжить.

Они ходили по городу, и Алексей много рассказывал о городе, в котором прожил уже три года.

В одиннадцать он простился с нею у гостиницы, несмело взял и поцеловал ее руку. Антонина слегка вздрогнула, поспешно спрятав руку за спину.

Ему не хотелось уходить. Отсвечивая стеклом, то и дело открывались двери гостиницы, мимо проходили незнакомые люди, с нескрываемым любопытством окидывали их. Но Антонине и Алексею не было никакого дела до этих посторонних людей.

За высокими окнами ресторана, в правом крыле гостиницы, гудел, торопливо набирая скорость, оркестр, слышались возбужденные голоса, Антонина же и Алексей словно были отделены незримой стеной от всего этого лишнего шума и гама, словно находились вдвоем на каком-то далеком, неведомом другим, острове. «Хорошо, что приехала она, — думал Алексей, — это ничего, что я не успел сказать ей того, что хотел, о чем думал все те дни, когда она была так далеко от меня. Да и что могут слова?»

— Должно быть, пора, — сказала она, — у вас ведь насчет дисциплины строго.

На эти дни, что собиралась она пробыть в их городе, он имел увольнительную до утра, постарался Якушев, да и капитан Васютин отнесся с пониманием. Но Алексей не стал говорить ей об этом.

— До завтра, — сказала она, открыто, приветливо улыбнувшись ему, и пошла к себе в гостиницу. У входа задержалась, обернулась. И Алексей с трудом сдержал себя, чтобы не броситься следом за ней.

Так прошел их первый день. А было их впереди три…

XXII

Утром они решили поехать в степь за тюльпанами. Он знал одно такое место в районе старого стрельбища. Они быстро нашли это место, ориентиром был остов самолета, дюралевые обломки которого были далеко разбросаны окрест. Говорили, что этот списанный самолет когда-то служил мишенью для учебных стрельб. Иные же утверждали: ничего подобного, транспортный этот военный самолет разбился во время ночных полетов — отказали турбины. В память о погибших летчиках, мол, и оставлен он тут.

Вторая версия казалась Алексею более правдоподобной. Подтверждением тому, как думалось ему, были и сами тюльпаны, росшие здесь, — крупные, яркие, словно бы вобравшие в себя цвет крови тех, неизвестных ему летчиков. Таких тюльпанов, как здесь, он не встречал больше нигде в степи. И потом, если в других местах тюльпаны встречались разных окрасок — желтые чередовались с алыми, то здесь, вблизи самолета, они были лишь одного цвета — алые, ярко полыхавшие среди молодой зеленой степной травы.

Алексей с Антониной ходили по степи, собирая тюльпаны, прислушиваясь к звонким голосам птиц. Степь жила своей весенней жизнью, пела на разные голоса, от которых словно бы звенел воздух.

Вот встал столбиком у своей норы сурок. Забавно пошевелил ноздрями, принюхиваясь к запахам степи, и, одурманенный пряными запахами трав и цветов, начал блаженно посвистывать. Алексей тихонько отозвался этому сторожевому сурку.

— Получается, — весело сказала Антонина, — неплохой дуэт.

Сурок тут же смолк и, недовольный тем, что ему помешали, повернул голову в сторону Антонины.

— Ну вот же, все испортила, — сокрушенно сказала Антонина, приглядываясь к затаившемуся сурку, не рискнувшему больше выдавать себя.

Потом им встретился удод. Сидя в траве, стараясь держать прямо длинный, кривой, загнутый книзу коричневый клюв, он, словно веером, играл своим пестрым хохлом. Сложит — развернет, сложит — развернет. Антонина не сразу узнала эту пеструю птицу, виденную впервые еще в детстве, от цвета перьев которой рябило в глазах, А вспомнив, радостно всплеснула ладонями:

— Удод! Надо же, удод!

Алексей уставился туда, куда указывала она, но ничего не мог разглядеть, кроме пестрого лоскутка.

— Это и есть хитрец удод. Он всегда так — почует опасность и тут же распластается замертво по земле, будто дух из него весь вон вышел.

Кого они еще только не видели, не слышали в этот день в весенней степи!

Набродившись вдоволь, набрав тюльпанов, они устало уселись на траву. Антонина предусмотрительно взяла утром в буфете бутерброды, грушевый напиток.

Основательно проголодавшись, Алексей жадно ел, нисколько не стесняясь этого. Она подвигала ближе к нему еду, с улыбкой наблюдая за ним, забегая мыслями вперед, думая о том, с какой охотой она готовила бы ему завтраки и обеды.

Они поели, и он, сняв форменную фуражку, забросив руки за голову, лег на траву, испытывая сладость и безмятежность в душе.

Антонина, доверчиво опершись на локоть, прилегла рядом с ним, не сводя глаз с его лица, стараясь угадать ход его мыслей. По траве пробегал легкий ласковый ветерок. В волосах Алексея запуталась сухая былинка, Антонина осторожно протянула руку, чуть слышно касаясь его виска. Алексей слегка вздрогнул, обращая к ней счастливые глаза. Губами поймал ее пальцы. Она не стала отнимать руку, гладя его лоб, щеки. Он прижал ее ладонь к лицу, жарко и часто целуя, с трудом смиряя учащенный стук сердца.

Алексей высвободил руку, обнял Антонину за шею, привлекая к себе. И она послушно положила голову ему на грудь, остро чувствуя запах его разгоряченного тела, слыша торопливый бег его сердца.

— Милая, славная, — шептал пересохшими от волнения губами он, жадно, ненасытно целуя ее волосы, щеки, глаза.

— Милая, славная, — торопливо приговаривал он, будто не зная других слов.

Она чувствовала легкий озноб его тела и, боясь впасть в этот сладостный дурман, нашедший на него, боясь за себя, за их обоих, слегка оттолкнула его.

— Не надо, Алеша, не надо…

Он резко сел, обхватив руками колени, уткнув в них лицо, стыдясь себя за минутную слабость.

Она провела рукой по его спутавшимся волосам:

— Ты мне ведь тоже нравишься. Слышишь, Алеша.

Он недоверчиво поднял на нее глаза.

— Очень. Честное слово.

Он снова потянулся к ней, но она быстро вскочила на ноги, одергивая собравшееся платье, протягивая ему руку.

Они возвращались в город под вечер. Пригородный поезд ушел, и Алексей с Антониной пошли на шоссе ловить «попутку». Был праздничный день, и ждать пришлось долго. Мимо проносились редкие машины частников, Алексей поднимал руку, но те даже не притормаживали. Они прождали добрый час, пока их не взял в свой ЗИЛ усатый пожилой шофер.

В кабине тихо потрескивал транзистор. Лилась тихая печальная музыка. Шофер молчал. Молчали и они, поддавшись его настроению, минорной музыке «Реквиема». Скорбно-торжественным голосом диктор объявил минуту молчания. «А ведь он воевал?» — подумал Алексей, заметив глубокий рваный шрам на правой кисти водителя. Лицо его было напряженно-сосредоточенным, на щеках обозначились резкие, глубокие морщины. Из транзистора снова возникла печальная мелодия.

Шофер высадил их за мостом через Урал. Алексей протянул ему рублевую бумажку, но тот отказался, долгим взглядом посмотрев на обоих, на охапку привезенных из степи тюльпанов.

— Если пойдете к огню, положите и за меня, — попросил он, не спеша, как бы в раздумье, прикрывая дверцу.

Сам того не ведая, он подсказал им, как поступить с цветами. На Кировской у почтамта они сели на «пятерку», которая шла до старого городского кладбища. Война обошла стороной город, но и тут, в тылу, она оставила о себе память могилами солдат, скончавшихся, в глубоком тылу, на госпитальных койках от ран, полученных на передовой. Эти могилы шли ровными рядами, вдоль кладбища. Солдаты словно продолжали нести свой бессменный караул, держа равнение на пламя Вечного огня, высоко и светло плескавшегося в бронзовой чаше. Плита у Вечного огня была сплошь завалена цветами — тут лежали гвоздики, каллы, розы. Но больше всего было тюльпанов, Алексей с Антониной положили свои цветы.

Накрапывал дождь, но люди не спешили расходиться, завороженно глядя на колеблющееся, живое пламя огня. Дождь стал сильнее, но люди, словно не замечая его, продолжали молча, сосредоточенно стоять. Сколько помнил себя Алексей — в этот день, на Девятое мая, всегда шел дождь. Природа скорбела с людьми, щедро проливая на братские могилы живую воду, которая словно бы могла пройти через толщу земли и воскресить, поднять павших…

Антонина прижалась к Алексею. Ее мокрые, пахнущие дождем волосы касались его плеча.

Подъехала белая «Волга». Открылась дверца, и вслед за долговязым женихом в строгом черном костюме выпорхнула невеста — совсем еще девчонка. По мостовой уже бежал, пузырясь и пенясь, широкий поток, и девчонка, приподняв край белого свадебного платья, в нерешительности остановилась перед ним, видимо жалея свои новенькие модные туфли, раздумывая, как ей быть. Но это была минутная заминка. Девчонка скинула туфли и, озорно оглядев стоявших у Вечного огня людей, пустилась босиком через лужу. Парень, спохватившись, подхватил девчонку на руки, вызвав своим решительным поступком улыбки незнакомых людей, которые одобряли их, молодых, приехавших в свой важный и торжественный час сюда, к Вечному огню.

Алексей с Антониной успели промокнуть до нитки, пока добрались до гостиницы. Переодевшись в сухое, она дала ему простыню и тоном, не терпящим возражения, приказала обернуться в нее, сняв мокрую одежду. Он нехотя повиновался. И она, оставив его одного, ушла сушить утюгом его мокрую форму.

На краю карниза сидел все тот же турман, взъерошенный, мокрый от дождя.

— Привет! — Алексей радостно, как старому знакомому, постучал ему в стекло. Голубь разлепил дремотные глаза. Но с места не тронулся. Алексей отыскал под газетой на столе хлеб, покрошил его и, осторожно приоткрыв раму, высыпал голубю. Тот, оживившись, принялся торопливо клевать, роняя из-за излишней поспешности куски вниз.

Пришла Антонина, принесла успевшую просохнуть, слегка отдававшую паром одежду. Он облачился в форму, взял под козырек. На него нашло дурачество. Она охотно поддерживала его шутки.

Они допили оставшееся с прошлого раза вино, Антонина сходила в буфет за чаем. Говорили о разном, несущественном.

Он не выпускал ее руку из своей, прислушиваясь к шуму дождя, думая о том, что их счастливые минуты так же торопливы и быстротечны, как эти дождевые капли.

— Но тебе пора! — Антонина встряхнула его руку. — Хотя, честно говоря, мне не хочется, чтобы ты уходил.

— А я и не пойду.

Алексей встал, притянул ее к себе, пытаясь поцеловать в губы.

Она отстранилась, отошла к окну.

— Антонина.

Она молчала. Алексей подошел к ней, обнял за плечи.

— Антонина. Я же люблю тебя. Люблю. Понимаешь.

— Ради бога, не говори так.

Она торопливо обернулась к нему.

— Но почему?

— Не надо. Прошу. Лучше дай я тебя поцелую.

Она приподнялась на носки и, прикрыв глаза, поцеловала его долгим поцелуем.

— А теперь иди!

— Но, Антонина…

— Иди, милый. Дай мне побыть одной. Да, погоди, — остановила она его на пороге, — возьми зонт, а то совсем промокнешь.

— Не надо, — буркнул Алексей, торопливо прикрывая дверь номера.

Он выбежал на улицу и, не дожидаясь троллейбуса, не оглядываясь на гостиницу, заспешил к училищу, словно и в самом деле боясь опоздать к отбою. «Не любит, нисколько не любит», — думал он, злясь на себя. Любила, так бы не вела себя. И этот поцелуй, как подаяние. Он не знал, в чем все же ее вина и как должна была вести она себя на самом деле. «Недотрога, гордячка», — Алексей подогревал свою злость, думая нелестно о всех девчатах сразу.

Он подошел к КПП. Недобро покосился на телефонную будку. Подмывало зайти в автомат, позвонить ей, но он удержался.

— Привет, гвардия, — Якушев, сидя на корточках, возился в своей тумбочке. — Надеюсь, победа на всех фронтах?

Алексей промолчал.

XXIII

Курсантские будни сродни солдатским. Время расписано не по часам — по минутам. Вот на зорьке возникает бодрый голос дневального:

— Рота! Подъем!

Не успели прогнать сон ребята, а уже настигает их новая команда:

— Рота, строиться на зарядку.

И так команда за командой:

— Рота, строиться на утренний осмотр!

— Рота, строиться на завтрак!

— Рота, приступить к первому часу занятий.

…— Ко второму…

— Рота, строиться на обед.

Глядь — и полдня как не бывало. Где бы ни проходила служба, в далекой степи, где и пойти-то, в общем, некуда, или в шумном городе, манящем тебя всевозможными соблазнами, предаться которым человек в форме не всегда может, — вечернего часа ждут с нетерпением.

Особенно если у тебя увольнение.

Алексей с трудом дождался своего часа, решив позвонить Антонине в номер снизу из гостиницы. Вчерашняя обида казалась мелкой, глупой. И ничего, кроме досады за свою неуклюжесть, он уже не испытывал.

Она, как думалось ему, никуда не отлучалась из номера, дежурила у телефона, дожидаясь его звонка, — вскрикнула так неподдельно-радостно, заслышав его голос, что у него громко застучало сердце. И первая мысль, что пришла, — дурак! До какой ерунды мог додуматься вчера. Разве тот ее поцелуй ни о чем не сказал!

— Ты откуда звонишь, Алеша?

— Отсюда, снизу, — ответил Алексей.

— Вот чудак! Поднимайся. Сразу бы шел.

Алексей, не дожидаясь лифта, вбежал на седьмой этаж. На этаже дежурила та же черноглазая красавица. Она слегка вспыхнула, когда Алексей поздоровался с ней. Думает, что Якушев по-приятельски делился с ним, решил Родин. Но на сей раз товарищ его проявил невиданную стойкость — ни словом не обмолвился об отношениях с черноглазой красавицей из гостиницы.

Алексей едва успел постучать, как Антонина тут же открыла дверь. Была она нарядна. В нежно-голубом платье с тремя большими белыми полосами от левого плеча к поясу. Платье удивительно шло ей. Цвет платья еще больше оттенял красоту и глубину ее больших глаз. Так они, оказывается, у нее серые, сделал для себя открытие Алексей, серые глаза… Стоило ей повернуться к свету, как в них стало синё. Нет, это удивительно, любовался он ею. Как вытянулись бы шеи знакомых ребят из училища, заявись он с Антониной.

За ее спиной на столе он увидел в вазочке три розы. Две пурпурных и белую, снежной белизны. От кого? Откуда эти розы? Кто мог принести ей в номер такие дорогие, красивые цветы? Дон-Жуан, вроде его приятеля Якушева? Ревность шевельнулась в нем.

Она словно и не заметила его замешательства. И не щадя его самолюбия, поправила цветы в вазе.

— Правда, красивые розы? — спросила она.

Он молча кивнул.

— Хорошо бы довезти их такими до дома. Как думаешь, не завянут?

С розами он дела не имел. И потому благоразумно решил промолчать, косясь на вазу, одновременно испытывая недоброе чувство к черному телефону, стоявшему рядом с вазой. Он подумал, что тайна рано или поздно откроется.

— Алеша, ты о чем?

Антонина подошла к нему, провела по волосам.

Он поймал ее руку, заглянул в глаза, словно стараясь прочесть в них то, чего до сих пор никак не удавалось. Они были бесхитростны и открыты.

— А я на вокзал сходила, билет закомпостировала, — сказала Антонина, садясь напротив.

— Что, уже уезжаешь?! — встрепенулся Алексей.

— Да, завтра еду!

— Побыла бы, — нерешительно попросил он. — Неизвестно, когда теперь увидимся.

— Не могу. Пора уже. Пора, — твердо, как о давно уже решенном, сказала она.

— Смотри, — возразил он, жалея о том, что она так скоро уезжает. Но если бы даже она и осталась на более долгий срок, смог бы он бывать у нее чаще, что-либо изменить в своем, довольно жестком, распорядке дня? Разумеется, нет! Только еще больше терзался бы при мысли, что она, в общем-то, приехала ради него, а он не может быть рядом с нею, распорядиться своим временем так, как хотелось бы ему.

— Не хмурься, Алеша. Все будет хорошо. Теперь я буду ждать тебя в гости.

Он быстро встал, обнял ее:

— Жаль, что ты уезжаешь. Очень жаль.

— Ничего не поделаешь, надо, — с легкой, чуть заметной усмешкой возразила она, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как учащенно колотится его сердце.

— Не будем загадывать о том, что будет потом, — сказала она, — а сегодня наш с тобой день, Алеша. Наш. Если бы ты знал, как мне хотелось встретить этот день с тобой. Хоть и говорят, если родилась в мае, весь век маяться, но мне мой месяц нравится.

Так вон оно что! У нее — день рождения.

— Надо же, Тоня, — беспокойно поднялся он, лихорадочно соображая, как ему теперь быть. — Надо же, твой день рождения, — продолжал удивляться он. — А я и не знал.

— Да ты садись, садись, — смеялась она.

— Как же так, твой день, а я с пустыми руками!

— Сядь, не выдумывай, — остановила его Антонина.

— Нет, нет, погоди, я на одну минуту, — Алексей легонько отодвинул ее от двери, не слушая возражений.

Поднимаясь в гостиницу, он обратил внимание на сувенирный киоск справа от окошка администратора и сейчас поспешил туда.

— Самых хороших духов, — попросил он, оглядывая витрину, полки киоска.

— Могу предложить «Клима», Франция, — сказала с леностью в голосе средних лет импозантная киоскерша, неспешно поднимаясь со стула.

— Давайте!

— Но учтите, они дорогие! — сказала киоскерша.

— Ничего страшного! — возразил Алексей.

— Спасибо, Алеша, но это ведь дорого, — сказала она, раскрыв коробку с французскими духами.

— Пустяки, — бодро ответил он, хотя в кармане остался последний рубль. Ему было приятно, что подарок пришелся Антонине по душе.

Оказывается, она уже подумала об ужине, взяла все необходимое, и ему только оставалось открыть бутылку «полусладкого», разлить вино в темные фужеры, взятые, видимо, как и другая посуда, здесь, на этаже.

— За тебя, — сказал Алексей и выпил до дна.

Антонина сделала несколько глотков и поставила фужер на стол.

— Я быстро хмелею, — словно оправдываясь, пояснила она, — так что ты не обращай на меня внимания.

Она встала, открыла окно. Потянуло вечерней свежестью, резковатыми запахами гудрона, резины.

— Тоня, — он тоже встал, взял ее за руки. Она наклонила голову, приготовясь его слушать, но он и сам не знал, что сказать ей. Так и стоял молча, то крепко стискивая пальцами ее запястья, то расслабляя их.

В окно ярко, слепя, светило вечернее солнце. Антонина обернулась к окну, чтобы задернуть штору. Алексей, волнуясь, горячо дыша, обхватил ее со спины руками, жадно, торопливо целуя шею, руки, щеки.

— Погоди, погоди, милый, — шептала она, слабо противясь его ласкам, отстранение, потерянно смотря по сторонам, закинув голову назад, жадно, торопливо дыша, словно бы ей не хватало воздуха…

Алексей и сам не мог понять, что случилось с ним, как наконец все это произошло. Он тихо целовал ее обнаженное плечо, чувствуя свою вину перед ней, не зная как теперь искупить ее.

— Но почему ты ничего не сказала? Почему? Я ведь не знал. Я думал…

Алексей осторожно кончиками пальцев касался ее виска. Он был ошеломлен, смят тем, что случилось минуту назад. Ругая себя за минутную слабость, он винил и ее за то, что она уступила ему. Не сумев до конца разобраться в своих чувствах к ней, он понимал, что происшедшее здесь, в номере, накладывает на него определенные обязанности.

Антонина молчала, подтянув повыше простыню, укрыв лицо. И он, решив, что она, потрясенная случившимся, вероятно думает о возможных последствиях, о расплате за эту минуту слабости, когда рассудок уступил место страсти, принялся утешать ее, изымая из души самые ласковые, самые нежные, как думалось ему, слова, обещая ей все, что только мог, что было в его силах.

— Не надо, Алеша, — тихо сказала она, — не надо!

Алексей ожидал увидеть в ее глазах слезы — это было бы по крайней мере естественно, но увидел сухие, блестевшие веселым блеском глаза. Это показалось ему странным и даже оскорбительным.

Его снова начали одолевать сомнения. «Уж не кроется ли за этой невинностью тонкий расчет», — думал он, присев на край кровати, внимательно приглядываясь к ней, лежащей тихо и спокойно.

Ему важно было снова увидеть ее глаза, получить подтверждение своим догадкам. Он предложил ей выпить вина. Она ничего не ответила, но когда он поднес ей фужер, села на кровати, опершись на локоть, стыдливо держа у подбородка зажатую в кулаке простыню. Глаза ее блестели, но не сухо и весело, как показалось ему прежде. Он заметил, что они еще не успели просохнуть от слез. «Скотина, какая скотина, — ругал он себя, — тоже мне возомнил, что осчастливил…»

Он шумно выпил вино. Антонина свой фужер осилила с трудом. Было слышно, как мелко постукивают о край стекла ее зубы, как она останавливается передохнуть, сдерживая нервную дрожь.

Алексей чувствовал себя прескверно, но не знал, какие еще слова сказать в утешение ей.

— Не терзайся, — сказала она, приближая свое лицо. — Ты не виноват. Ничьей вины тут нет. — Она гладила его щеки, а он, опустив голову, вслушивался в интонацию ее голоса, обнаруживая в нем совершенно новые нотки, словно бы с ним говорила вовсе не она, Антонина, а умудренная жизнью, житейским опытом взрослая женщина.

Алексей понимал, что он теперь не вправе взять и вот так запросто уйти от нее в казарму, хотя, пожалуй, так было бы лучше, можно было спокойно, не торопясь, поразмыслить над всем происшедшим, выбрать какое-то единственно правильное решение. Было чертовски неудобно и стыдно за себя.

— Иди ко мне, — сказала она, протягивая к нему руки, матово и нежно светящиеся в темноте номера. — Иди, — повторила она. И он, снова пьянея от запаха ее сильного, молодого тела, торопливо стал искать ее губы.

Теперь он нисколько не сомневался, что любит ее, любим ею. Они лежали рядом, тихо и нежно лаская друг друга. За окном слышался постепенно стихающий к вечеру шум города.

Алексей остался у Антонины до утра.

— Спи, милый, — уговаривала она его. — Не печалься ни о чем…

Он, чувствуя прикосновение ее теплой ладони, впадал в короткую дрему, но тут же спохватывался, вспомнив о том, что она завтра уезжает.

«Как же так, — думал тревожно он, — она уедет, а я останусь здесь. Нет, нам никак нельзя порознь. Хотя и говорят, расстояния — испытание для людей, но кому не известно, что именно расстояния и притупляют, а порой и губят эти чувства. Я достаточно взрослый человек, чтобы принимать вполне самостоятельные решения. Раз я люблю ее, так что же тогда мешает мне жениться, привезти ее сюда, сделать так, чтобы нам никогда не разлучаться.

Все, казалось бы, просто. Но когда он начинал думать о том, как на деле осуществить этот план, — тут же возникали всякие сложности: работа, жилье… И главное, он пока что ничем не мог помочь ей. Так что ей целиком нужно было положиться на себя.

— Не забивай себе голову, — просила она, слушая его. — Я все равно сейчас не смогу оставить мать. И потом, там меня ждет девочка.

— Какая еще девочка? — изумился он.

— Потом расскажу, — пообещала она. — А сейчас спать, спать, — говорила она ему чуть ли не приказным тоном, — а то завтра клевать носом будешь. Все когда-нибудь образуется. Все будет хорошо…

В том-то и дело, когда-нибудь, но за это время может случиться всякое. Ему, конечно же, не хотелось думать о худом, но кто же может предугадать свою судьбу?

Лишь на рассвете им удалось ненадолго вздремнуть. Разбудил их все тот же знакомый голубь, принявшийся громко ворковать. Было начало седьмого. Алексей быстро оделся и, хотя она уговаривала его перекусить что-нибудь, к еде они так вчера и не притронулись, — заспешил в училище.

…А вечером в среду он ее провожал. Она уезжала тем же поездом, что и приехала сюда, только теперь он шел из Москвы нечетным семнадцатым номером. Она и села в тот же тринадцатый вагон, к пожилой проводнице Блиновой, с которой Алексей теперь поздоровался, как со старой знакомой.

— Пиши, — сказала она на прощанье. — А сможешь — приезжай. Буду ждать.

Блинова закрыла площадку, но отправление задерживалось — им словно бы давали возможность не спеша проститься. Блинова снова откинула тяжело, громыхнувшую железную площадку. Антонина сбежала к нему на перрон. Она просила не целовать ее на вокзале, видимо стесняясь своих, но он нарушил уговор и обнял ее. Что ему было до посторонних!

Краем глаза он видел, как Блинова отвернулась от них, уголком платка утерла слезы. «Ей-то что», — удивился он, но когда Антонина вновь поднялась на площадку и он пошел рядом с тронувшимся поездом, то услышал, как Блинова сказала Антонине:

— Со своим так же вот прощалась в сорок третьем… Тоже с птичками в петлицах был…

Поезд прибавил ходу, и Алексей бежал рядом с ее вагоном до самого конца перрона, стараясь запомнить ее лицо, ее саму в минуту расставанья.

XXIV

Лето они провели в авиационном полку, которым командовал молодой полковник Гришкявичюс. Выпускник их училища, успевший к тому же с отличием закончить академию, он выглядел моложе своих тридцати шести лет. Худощавый, подтянутый, быстрый в движениях, он, облаченный в высотный скафандр, мало чем отличался от молодых летчиков. Полковник не кичился своим высоким званием и должностью, запросто, что отнюдь не мешало ему в нужную минуту быть строгим, держался с подчиненными. Любил приглашать в гости, и молодые офицеры нередко вспоминали в курилке, какие вкусные пирожки печет на топленом жиру жена командира Марита. Нередко по вечерам полковник и сам бывал в общежитии, где жили офицеры-холостяки, не обходил стороной и казарму, в которой разместились курсанты. За какую-нибудь неделю-другую успел познакомиться с каждым из них, и теперь появление его в казарме не вызывало у курсантов чувства скованности, как было на первых порах. В его присутствии они чувствовали себя непринужденно. Общительный характер полковника располагал к откровенности, и они охотно рассказывали ему о том, что его интересовало. О летной практике, о новостях из дома. Он узнавал что-то новое для себя о них, а они о нем. Они знали, например, что полковник рос без отца, матери, погибших в один и тот же день от рук бандитов, которые в те первые годы становления Советской власти в Литве совершали налеты на хутора, мстя в первую очередь активистам, тем, кто поддерживал Советскую власть, призывал народ оказывать ей содействие. В живых он остался чудом — сидел в детском корытце в бане, куда отнесла его мать, решившая по случаю субботы устроить банный день… Шел ему тогда третий год. На хуторе у отца с матерью были родственники, но они, боясь расправы, не рискнули взять его к себе, тихо ночью отвезли на станцию. Там его и подобрали сердобольные люди и отвезли в Смоленск, в детский дом. Там и учился, оттуда пошел на завод, потом в аэроклуб. Судьба полковника вызывала невольное уважение. Курсантам теперь была понятна общительность этого человека, тяга его к другим людям. Сам воспитанный в коллективе, он не мыслил своей жизни без общения с людьми. Для него это не было, как для других, игрой, вот, мол, какой я свойский парень, — для него это было естественным состоянием, потребностью души.

Гришкявичюс быстро находил контакты с людьми, чему способствовали его разносторонние интересы. Он увлекался шахматами, любил волейбол, рисовал, играл на гитаре. По вечерам он нередко заглядывал к ним затем, чтобы «размяться», как любил говорить он, за шахматной доской или послушать, что поют курсанты под гитару, которую предусмотрительно прихватил с собой Быков. Курсантам льстило отношение полковника к ним. Им тоже хотелось оставить по себе добрую память, чтобы ничем не посрамить честь училища и того отличного полка, где довелось им проходить летную практику. Правда, не обошлось без курьезов. Да летная служба, пожалуй, и немыслима без них. Послушаешь старых пилотов — чего только не бывало за дни их службы. Можно подумать, что летные происшествия словно кем-то невидимым планируются. Но летчик должен быть готов ко всему, все предусмотреть, все учесть, чтобы никакая случайность не сыграла с тобой или самолетом злую шутку.

За время их летной практики случилось два таких происшествия, о которых ребята, участники и свидетели событий, вспоминали потом долго.

Предстояли прыжки с парашютом. Накануне, как и всегда бывало перед прыжками, их освободили от всех других дел, и они на столах — длинных брезентовых полотнищах, расстеленных по полю, — занимались укладкой парашютов. Все курсанты уложили свои парашюты вроде бы правильно, по крайней мере замечаний от начальника парашютно-десантной службы никто не получил. А утром «АН-12» вывез их на прыжки. Вышли на заданную высоту. Раздалась команда: «Приготовиться». Выпускающий занял свое привычное место у выхода. Бортмеханик распахнул дверь. Выпускающий крикнул: «Пошел!» — и они, один за другим, откидывая железные сиденья, заспешили к открытой двери.

Прыжки были простые, с принудительным раскрытием парашюта, когда самому не надо дергать за кольцо, когда эту работу за тебя выполняет фал. Ты прыгаешь, фал натягивается, срывает с парашюта чехол — и купол раскрывается. Все просто, как дважды два, и надежно.

Вслед за Родиным и Якушевым прыгал Быков. Ему-то, маленькому, худенькому, и не повезло. Фал не сработал, и он оказался привязанным к самолету. Все видели, как Быков, словно на огромных качелях, раскачивается под фюзеляжем. Ситуация была критической: втащить Быкова назад, в самолет, несмотря на его легкий вес, было невозможно из-за сопротивления воздуха. Выпускающий, стоящий у выхода и видевший все это, мог, конечно, обрезать фал, но где уверенность, что Быков в страхе не потерял сознание. Обрежешь фал — и обречешь человека на верную гибель. Судьба Быкова была, как говорится, в его собственных руках. Он сам должен был выхватить из пластмассовых ножен тяжелый десантный нож, который входил в экипировку каждого парашютиста, и этим ножом обрезать стропы основного парашюта. Но Быков медлил. Его тело продолжало все так же сильно раскачиваться под брюхом «АН-12». Самолет упорно кружил над полем. Родин и Якушев, уже успевшие приземлиться, погасить купола парашютов, напряженно смотрели за самолетом, за безвольно раскачивающейся фигуркой Быкова. Никто не знал, чем все это кончится.

— Какого он черта медлит? — крикнул Якушев, сорвав с головы и бросив на землю шлем.

Самолет был как раз над ними.

— Нож, — закричал Якушев, сложив рупором руки, — обрезай стропы.

Будто и в самом деле Быков, маленький, язвительный Быков, любивший как бы между прочим подколоть взводного, мог его услышать. Грохот самолета был оглушителен, но Якушев, не на шутку перепуганный, простивший в эту секунду своему сокурснику все прошлые обиды, не унимался.

— Режь стропы, — кричал он охрипшим голосом. — Режь.

В груди Алексея все сжалось от недоброго предчувствия, как в тот день, когда дневальный вошел в казарму и крикнул: «Родин, тебе телеграмма». Как и тогда, сейчас было ощущение непоправимой беды. Самолет делал очередной тревожный круг. И теперь они все вместе — Якушев, Родин, Исмаилов, Малахов — скандировали по слогам:

— Режь стро-пы. Стро-пы режь.

Донеслись ли их крики до него? Или Быков сам сообразил, что ему делать, но в ту же минуту они увидели, что Быков зашевелился, потянул руки вверх и тут же оторвался от чудовищных качелей. Они замерли, следя за его падением, и облегченно вздохнули, услышав хлопок, увидев всплеск купола запасного парашюта. Самообладание не оставило их товарища. Он делал все, как учили его прежде, готовя к прыжкам, уверенно развернул парашют по ветру, завидев землю, сгруппировался, как говорят парашютисты, плотно сжал ноги, крепко держа стропы. Упал тоже как учили, на бок. И в ту минуту, когда он, несколько бледный от пережитого недавно в воздухе, поднялся на ноги, отстегивая подвесную систему, на поле, противно завывая, выскочила санитарная машина, к счастью оказавшаяся ненужной.

Был и еще случай. Но на этот раз во время полетов, когда они на «мигдвадцатьпервых» отрабатывали в зоне технику пилотирования. Спарка, на которой летал самостоятельно в зону курсант Исмаилов, заходила на посадку, и в это время на летное поле выскочило стадо сайгаков, вспугнутое кем-то в степи. Заслышав рев турбин, ошалевшие животные заметались взад-вперед по посадочной полосе. Никто не ожидал увидеть сайгаков под шасси «МИГа», который вот-вот должен был чиркнуть колесами по бетонке, и больше всего, разумеется, не ждал этого Исмаилов. Бетонка кончалась, а сайгаки, словно соревнуясь с ревущей машиной, неслись навстречу своей погибели, обрекая на верную гибель и самолет, и курсанта Исмаилова, не раз вдохновенно рассказывавшего им о степи, ее обитателях и, конечно, о быстроногих, выносливых сайгаках, восхищавших его, сына потомственного пастуха и охотника, своей красотой и совершенством. Успеет ли Исмаилов, убравший скорость, обойти это обезумевшее в своем отчаянии стадо? Это было чудо — шасси уже, казалось бы, касалось разгоряченных мускулистых спин животных, как вожак, а следом за ним и все стадо резко взяло в сторону. Исмаилов, правда, перескочил посадочную полосу, но приземлился нормально…

А так, кроме этих двух чрезвычайных происшествий, ничего существенного за время их летной подготовки в авиационном полку не произошло. Курсантские будни шли своим чередом. Вопреки ожиданиям, что в полку для них будет жалеть «горючку», летали они много, отрабатывая технику высшего пилотажа: «горки», «бочки», «петли», «иммельманы». Имитируя ночные полеты, летали «под колпаком», при плотно задернутых шторах на фонаре, доверяя всецело одним лишь приборам. Теоретическая подготовка курсанта ценна, если умело применяется им на практике. Вот почему они с таким нетерпением вслушивались в оценки, выставляемые летчиком-инструктором по технике пилотирования.

Хлопот в дни летной подготовки полно, и Алексей Родин был доволен этим. Даже когда выдавалось свободное время, он старался найти себе какое-нибудь дело. Занятый работой, он невольно забывался. Стоило лишь расслабиться, как снова всплывало все. Он, конечно, понимал, что отца не вернешь, но чувство горькой потери не оставляло его. Эх, отец! Еще бы жить да жить. Какой это возраст для мужчины пятьдесят шесть лет!

Алексей старался утешить себя тем, что не он один такой. Два года назад схоронил отца Исмаилов, прошли через это и Малахов с Быковым. И все же это было слабым утешением.

Алексея терзало сознание собственной вины, но что мог сделать он, если перед тяжелой болезнью отца оказались бессильны даже опытные врачи. И все-таки, много ли Алексей заботился о нем? Отцу ли было возиться со двором? Мог ведь Алексей прошлым летом в свой очередной отпуск заняться этим. Но отец отговорил, давая ему возможность отдохнуть, мол, досок не хватает, горбылей бы еще не мешало прикупить…

— Брось накручивать себя, — говорил Якушев, принявший близко к сердцу его потерю. Видимо, сказалось то, что у взводного самого в это время лежал в больнице отец в ожидании операции, за успешный исход которой врачи, как писала Якушеву мать, не ручались.

— Все мы проходим через это, — философски говорил Якушев, — такова участь сыновей — хоронить отцов. Противоестественно, если бы было наоборот. Надо жить, чтобы сделать то, что хотелось, но не удалось им, — вразумлял Якушев его. — Не у одного твоего отца — у них всех судьба такая, — словно догадавшись о причине его терзаний, говорил взводный. — Возьми моего отца, что он видел: война, потом разруха. Только мало-мальски стали жить, как болезни на них посыпались. Их поколение все такое.

Нет, Якушев, оказывается, был вовсе и не таким уж ветреным.

— Понимаю, тяжело тебе. Но надо держать себя в руках. Может, меня завтра ждет такая же телеграмма, но это вовсе не значит, что надо распускать нюни. Мы все-таки мужчины! Не так ли?

Спокойствию и уравновешенности взводного можно было позавидовать. Известие о тяжелой болезни отца не выбило его из привычной колеи. Он никому, кроме Алексея, не сказал о письме из дома. Всем своим видом показывал, что все у него идет нормально, как и должно быть.

Горе так придавило Родина, что он редко вспоминал об Антонине, может быть потому, что эти воспоминания тоже были невеселы. И тут чувствовал свою вину.

Отсюда, из полка, он написал ей два письма. Оба остались без ответа. Вначале он не придал этому особого значения, затем не на шутку встревожился. Не дошли его письма — полбеды! Но, может, с ней что-либо случилось.

Узнав о причине его беспокойства, взводный махнул рукой: мол, на твоем месте давно бы выбросил ее из головы. Сколько еще будет подобных знакомств!

Перед отъездом из полка домой, на каникулы, он, чтобы не грешить на почту, отправил Антонине заказное письмо с просьбой ответить ему по домашнему адресу.

XXV

У Антонины было достаточно времени в больнице подумать обо всем, происшедшем с ней. Это была ее очередная поездка в составе своей бригады. Время было летнее, горячее, середина июля, движение плотным, интенсивным. И как всегда, не обходилось без накладок, вынужденных простоев где-то посреди степи в ожидании, пока диспетчерские службы разберутся с очередниками и дадут им зеленый.

Их скорый шел с большим опозданием, и не было уверенности, что к Москве наверстают упущенное время. В вагоне было три брони от Джамбула, и единственное, что радовало ее, так это то, что в Джамбуле не оказалось «двойников» в ее вагон. Летом это случалось сплошь и рядом.

Усадив пассажиров, людей довольно молодых, «неугомонных», как окрестила их про себя Антонина, возвращающихся из долгой полугодичной командировки, она занялась привычными делами — села к щиту и решила еще раз проверить буксы. Настораживала лампочка слева, неожиданно загоревшаяся при подходе к Джамбулу, спешно вызвала механика, но тот, на стоянке проверив буксы, ничего не обнаружил. Антонина нажала кнопку, внимательно прислушиваясь к заливистой трели сигнального звонка. Буксы были вне подозрений, и все же ее не оставляло ощущение тревоги.

Беда пришла пятью часами позже, когда большинство пассажиров укладывалось спать. Около одиннадцати пришла Женька, собиравшаяся сменить ее. Тут и услышали они шум и глухие удары в середине вагона и, выскочив тут же в проход, увидели дым, рванувший на волю из дверей четвертого купе, где были те трое «неугомонных»… Пожар! Антонине никогда не приходилось бывать в подобных переплетах. И она боялась растеряться в этом гвалте, шуме, криках отчаяния напуганных людей, бросившихся в панике в оба конца вагона.

Женька сорвала стоп-кран, шмякнула об пол огнетушитель, разбрызгивая по стенкам ядовитую желтую жидкость. Второй огнетушитель выхватил у Антонины из рук длинный парень в спортивном трико, протискиваясь к четвертому купе. Охрипшим голосом, стараясь перекричать напуганных пассажиров, Антонина отдавала приказы:

— Ничего с собой не брать! Выходите без паники, сутолоки!

Они успели открыть обе двери, и в какие-то две-три минуты вагон опустел. Мимо Антонины, срывая с тела тлевшие куски трико, проскочил долговязый парень, столкнувшись с ней посреди вагона.

«Прыгай!» — крикнул он ей. «Прыгай!» — кричала с насыпи Женька. Но Антонина быстро пробежала вдоль вагона и, убедившись, что в вагоне никого нет, уже у двери своей служебки почувствовала слабость и упала.

Что было с ней дальше, она знала со слов Женьки, которая сопровождала ее в больницу и в первые дни пребывания в ожоговом центре не отходила от нее ни на шаг.

Пришла Антонина в сознание лишь на вторые сутки. Лицо нестерпимо горело. Бинты мешали потрогать его, но она догадывалась, что дело обстоит худо.

Сквозь узкие щелки, оставленные для глаз, увидела ссутулившуюся Женьку, сидевшую на стуле в изголовье. Заметив, что она очнулась, Женька вскочила, спеша предложить свою помощь.

— Воды? — смутно догадавшись о ее желании, спросила Женька.

Антонина в знак того, что ее правильно поняли, устало смежила ресницы. Нестерпимо яркий свет, хотя широкое больничное окно было плотно зашторено, утомлял, резал глаза.

Женька смочила салфетку и осторожно, как учила медсестра, провела по губам Антонины.

— Тонюшка, милая, ну как ты? — спрашивала она, сглатывая слезы.

Женька была рада, что Антонина пришла в себя. И, боясь, как бы та снова не впала в забытье, все что-то говорила и говорила.

— Ее нельзя утомлять разговорами, — услышала Антонина негромкий, но властный мужской голос. И слабым еще сознанием отметила: не иначе как врач. И тут же почувствовала на своем запястье холодные пальцы.

Антонина вся затихла, внимательно прислушиваясь к себе. Что говорит врачу ее пульс, или, быть может, уже сдвоенный их пульс? В конце июня она узнала о своей-беременности. «Ну, что будем делать?» — спросила ее пожилой врач в женской консультации. Для Антонины этого вопроса не существовало. Она ответила, что хотела бы оставить ребенка.

Мысли о нем и занимали сейчас ее. Тело ей казалось безжизненным, омертвелым, налитым тяжестью.

— Доктор, я была беременна, — сказала Антонина.

— Да, да, — отозвался врач, отпуская руку, — мы знали о вашей беременности, но, к сожалению, ее сохранить не удалось.

Красная пелена вновь застлала глаза, в ушах послышался легкий, все нарастающий противный звон, и она вновь, как тогда, упав на пороге своей служебки, почувствовала, как сознание ускользает от нее. Но каким-то усилием воли ей удалось удержать его.

— Не думай ни о чем, слышишь, — просила Женька, — на наш век всего хватит. И хорошего, и плохого.

«Пожар. Пожар. Отчего же он случился?» Эта мысль не давала ей покоя с первой минуты, как она пришла в себя.

Она догадывалась, что тут не обошлось без тех «неугомонных», севших в Джамбуле. И Женька подтвердила, что это так. Изрядно выпив, они решили проверить качество самогонки, прикупленной у кого-то в дороге, — и ничего другого не смогли придумать, как плеснуть самогонку на стол и поднести спичку. Стол тот пластиковый, тотчас и занялся огнем…

Дни в больнице тянулись медленно и были похожи один на другой: обходы врачей, микстуры, таблетки, перевязка.

— Что с моим лицом? — спрашивала она в упор врача, страдая от неведения, не зная, что скрыто под этой марлевой повязкой, но врач неопределенно пожимал плечами, отвечая: «Лицо как лицо». Она со страхом думала, как подойдет к зеркалу, когда снимут с лица эту чудовищную, мертвецки белую марлевую маску.

Но лучше всякого зеркала были глаза Женьки, которая встретила ее в палате, когда Антонину привезли из перевязочной…

— Скажи, Женька, страшна я? — спросила она неестественно громко.

— Да глупости говоришь, — сказала Женька, но от Антонины не ушло замешательство приятельницы.

— Честно, Женька? — пытала Антонина.

— Я же тебе сказала! — ответила Женька, неизвестно отчего сердясь. — Ну немножко красновато лицо, но как же ты хотела после ожога. Палец вон обожжешь, и то каково, а это, милочка, все же лицо. Ты не тревожься, — успокаивала она ее, — я говорила с врачами. Это пройдет.

Она, конечно, врала, и Антонина знала, что это так, но согласно, будто веря словам приятельницы, рассеянно кивала.

Время было летнее, напряженное для дороги. Так что посещениями ее не баловали. Кроме Женьки да Блиновой с Любой Зайченко, к ней никто не заглядывал, и она была довольна этим.

О том, что она попала в больницу, мать не знала: вместе с отчимом поехала в гости к его братьям-сестрам, под Омск на месяц-полтора. Антонина тоже не советовала матери спешить, и сейчас, вспоминая о матери, она с облегчением вздыхала: все-таки лучше, что мать узнает об этом позже, после выхода Антонины из больницы. К этому времени она сумеет подготовить ее.

Но выписывать из больницы ее не спешили. Лежа на больничной койке, она часто вспоминала маленькую Юльку Маслову. Как она там? Поди, заждалась. В тумбочке у нее собралось немало сладостей. И она упросила Женьку сходить в Дом ребенка и отнести все это Юльке и ее приятелям. Просьбу ее Женька выполнила, но сказала, что Юльки уже там нет, кто-то забрал, удочерил. Впервые за все дни, проведенные в больнице, Антонина заплакала. Жаль было Юльку, себя… Но почему она такая невезучая. Почему? В чем и перед кем она провинилась?

В конце августа Антонину навестил Борисенко, которого, оказывается, это время не было в городе: учился на курсах повышения квалификации в столице, но о происшествии знал — сообщили сослуживцы. Сидел серьезный, деловой, говорил больше о работе, текучке. Антонина заметила, что Борисенко тяготится этим свиданием. И ей было понятно почему. Такой, конечно, он не ожидал встретить ее. Простился сдержанно, оставив на тумбочке пакет с апельсинами. Ушел быстрой, твердой походкой, придерживая полы короткого тесного халата, взятого внизу, в гардеробе, ни разу не обернувшись. И эта холодность и официальность человека, еще недавно искавшего ее расположения, удручили Антонину, хотя к Борисенко она по-прежнему никаких чувств не испытывала.

Перед самой выпиской прибежал, как всегда суматошный, взбалмошный Миша-таксист, который, запомнив Женьку и встретив ее в городе, узнал, что с Антониной. Миша притащил в сетке с полдюжины бутылок и банок фруктового сока, все так же балагурил, говоря, что все случившееся с ней — сущие пустяки. Миша-таксист привел массу случаев на этот счет, рассказывал, что когда служил, подобное произошло с его приятелем. И ничего — сделали пластическую операцию, и приятель, что ты думаешь, стал краше прежнего. Раньше девчонки на него не обращали никакого внимания, а тут гужом потянулись.

— И у тебя все будет хорошо! — уверял ее Миша-таксист. — Вот увидишь. А договор наш, учти, остается в силе.

Миша, как всегда, балагурил, но после его прихода на душе у Антонины стало легче. И, проводив Мишу, еще раз критически осмотрела себя в зеркало и решила, что и впрямь не все еще потеряно.

Надо жить, несмотря ни на что. Она любила и любит. И пусть он забыл о ней, но что из того, она была счастлива и этих счастливых часов у нее никому не отнять. Они будут жить в ней до последнего дня. Ей пока что ни от кого не приходилось слышать о счастливой любви. Так что ее история не исключение из общего правила, а, скорее, подтверждение его. Что же в таком случае сетовать на судьбу?

XXVI

После каникул они вновь вернулись к прежним занятиям по аэродинамике; теории полета, к тренировкам на тренажерах в классных комнатах. Преподаватели, как думалось Алексею, стали требовательнее к ним, курсантам. И строгость преподавателей, летчиков-инструкторов была вполне объяснима — шел четвертый год их обучения, они приблизились к тому рубежу, когда становится ясно — состоялся летчик или нет. Каждая оценка сейчас имела особое значение, потому с таким усердием они штудировали курс наук.

— Каждая ваша тройка на земле, — наставлял Васютин, — это верная двойка в воздухе. А что такое двойка в воздухе — вам известно.

Летающие на сверхзвуке, ведущие на сумасшедших скоростях воздушные бои, с той лишь разницей, что пойманный на прицел самолет «противника» прошивался не огневой очередью, а лентой фотопулемета, они хорошо знали, что оценки за теорию и практические навыки, разумеется, не могут уберечь их от возможных неприятностей в воздухе, как, например, срыва в штопор или отказа двигателя, но знания помогут найти единственно правильный выход из той аварийной ситуации, от которой никто сидящий в этих стремительных, начиненных электроникой, всевидящими, разумными приборами, машинах не застрахован.

Училище готовило не просто пилотов, а пилотов с инженерными знаниями, для которых сложный сверхзвуковой истребитель — это, казалось бы, фантастическое творение, чем-то схожее с живым человеческим организмом, как и он, перевитое различными сосудами и артериями разной толщины и разной окраски, не было тайной за семью печатями. Ошеломленные в первые дни знакомства с этими, словно бы из надреального мира машинами, рожденными к жизни безумным, безудержным полетом человеческой фантазии, они удивительно быстро (что значит век НТР) свыклись с ними, обживали их, становились с ними накоротке, полагая, что иначе и быть не могло.

Общение с такими умными машинами, которые, кажется, зависят от воли и разума человека и в то же время как бы живут своей самостоятельной, подчиненной особым законам аэродинамики жизнью, не могло не сказаться на характерах людей, приставленных к этим машинам. Вдыхая в них живое, человеческое тепло, делая их послушными, исполнительными, они в этих кусках металла оставляли частицу самих себя. Эмоции, предназначенные любимым, они отдавали машинам. В их сухости, сдержанности было немало такого, что позволяло зачислить их в разряд рационалистов. Но это, пожалуй, было бы преждевременно и не совсем оправданно. Им, детям XX века, несущимся на огромных скоростях, не были чужды чувства, знакомые далеким предшественникам. Они хотели любить и быть любимы…

Как бы ни были насыщены всевозможными заботами курсантские будни, Алексей неотступно думал об Антонине. Непонятным, тревожащим душу было ее затянувшееся молчание. Ну что с ней там могло произойти? Три письма из полка, два из дома, от матери, у которой он провел каникулы, пять писем по возвращении в училище, и ни ответа, ни привета. Старался найти оправдывающие ее поведение мотивы и не мог. Молчание Антонины больно задевало его самолюбие. «Или она успела найти себе другого?» — ревнуя и сердясь, думал Алексей.

Он твердо решил, воспользовавшись недолгими Октябрьскими праздниками, своим льготным курсантским билетом, смотаться самолетом хотя бы на денек к ней. Он не знал, насколько осуществимо на деле задуманное им, но надеялся, что, заручившись поддержкой Якушева, сможет уговорить капитана Васютина, который вновь был к нему благосклонен, отпустить его на пару дней. Но до праздников ждать нужно было без малого месяц. А он, терзаемый разными навязчивыми идеями, терпеть уже не мог. Вся надежда была на ее поезд. В дни своих увольнений, в надежде увидеть ее, он торопился к восемнадцатому скорому, обегал состав, но ни ее, ни старой полной проводницы Блиновой, у которой он мог что-то узнать об Антонине, ни разу не видел. Видимо, это была иная бригада. И в последующие свои приходы на вокзал к восемнадцатому скорому он при всей своей цепкой памяти, острой наблюдательности не встретил во всем составе ни одного знакомого лица. У него начало создаваться мнение, что каждую поездку бригады обновляются заново. Он, конечно, понимал, что это не так, знал, что в каждом вагоне едут двое проводников и дежурство у них попеременно, и уже хотя бы поэтому он не может видеть одни и те же лица, но все же столь долгое отсутствие Антонины казалось ему странным. Или ей снова приходится, как тогда, за какую-то новую провинность отбывать очередное наказание — снаряжая или охраняя в дальнем тупике вагоны? Так ли, нет, это он, конечно, мог узнать бы у Блиновой, но не было и этой спокойной и рассудительной — такой показалась она ему — женщины. Исчезновение ее тоже казалось ему по меньшей мере загадочным. Подходить же к неизвестным людям, которые, по всей видимости, могли знать Антонину, и наводить у них справки о ней казалось ему в чем-то оскорбительным. Если не отвечает, значит, не считает нужным. Не хватало еще, чтобы кто-то, посмеиваясь, рассказывал потом ей, как он носился взад-вперед по перрону. Нет, он никому не доставит удовольствия слушанием подобного рассказа.

А может, она сознательно не выходит на перрон — умышленно избегает встречи с ним? — внезапно пронзила его мысль. Он как очумелый шастает вдоль состава, а она, став за занавесочкой, тайком наблюдает за ним. Но какой ей смысл скрываться от него? Нет, вести себя так — не в ее характере. Он хотя и мало знал ее, но казалась она ему натурой открытой. Такая вряд ли станет скрывать, такая скажет откровенно.

«Чудак, — как-то рассмеялся он, неожиданно сделав для себя открытие — вместе с которым почувствовал облегчение — словно груз с души упал, — чудак!» Что же это раньше его не осенило: как у каждого трудящегося человека, у нее имеется законный отпуск, плюс отгулы, так почему бы ей не воспользоваться всем этим, честно и праведно заработанным, именно сейчас, по глубокой осени, когда уже на дороге нет прежней сутолоки и суеты, когда людям словно бы передалась меланхоличность и заторможенность осенней природы.

Придя нынче на вокзал, Родин был уверен, что именно сегодня ему откроется истина. Семнадцатое число, семнадцатый поезд (из Москвы поезда шли нечетными), семнадцать часов. Алексей любил числа, несущие в себе семерку. И нынешние семерки представлялись ему залогом удачи.

Перед приходом поезда сыпанул дождь. Такие дожди в октябре сулят мало что хорошего. И все же, прячась от него под стеной вокзала, глядя на дождевые потоки, он обрадовался этому дождю. Именно так же, с дождем, приехала в тот майский день Антонина. И еще не раз шел им на счастье в те майские дни дождь… Смешно, но он начинал верить в приметы. Да и мало кто из знакомых по училищу ребят не верил в какие-либо приметы, находя им всяческое оправдание.

— Вполне понятно, — заметил как-то его приятель Якушев, — наша профессия связана с риском, и как у всех прочих, кому приходится испытывать судьбу, у нас свои причуды. У каждого своя. Ты знаешь, говорят, наш знаменитый Королев всегда носил в кармане двушку. Заметь — не пятак, не гривенник, не двугривенный, а именно — двушку. Ощупывая ее в кармане пиджака, сидел на заседаниях государственной комиссии, запускал в космос ребят, встречал их, закладывал новые ракеты… Единственный раз, говорят, забыл взять ее, когда его, быстро одев, срочно повезли в больницу. В машине вспомнил, хотел вернуться, но отсоветовали.

Алексей впервые узнал от Якушева о «двушке» Королева и, хотя не всем рассказам приятеля доверял, на сей раз не усомнился в достоверности услышанного. И великим людям свойственны слабости, которые отнюдь не умаляют их величия.

Поезд пришел без опоздания. И стоянка его не обещала быть дольше того, что значилось в расписании. Нужно было торопиться. На подножке двенадцатого вагона, как ни всматривался (сказывались сумерки), ее не увидел. Алексей пробежал состав от начала до конца. У пятнадцатого встретил Блинову, узнавшую его, но отнесшуюся к его появлению, как показалось Алексею, равнодушно, даже несколько холодно, что немало удивило его.

— Антонина здесь, в шестом, — сказала она, поправляя флажок.

Рванувшись вновь в начало состава, Алексей услышал вдогонку:

— Не просмотри!

Но как он может просмотреть ее? Или Блинова думает, что у него начисто отшибло память и он может принять Антонину за кого-то другого. Рехнулась, что ли, в самом деле тетка!

Ведь было у него предчувствие, что она в этом поезде! Что-то даже знакомое почудилось в облике одной из проводниц, стоявшей на площадке шестого вагона, но она стояла к нему вполоборота, и Алексей не успел как следует рассмотреть ее лица. Так, значит, шестой. Шестой. Посадка заканчивалась, слышался стук железных площадок, поскрипывание таких же железных лап, прихватывающих их. Едва он поравнялся с шестым вагоном, как поезд тронулся.

Задрав голову, он пытался заглянуть в лицо проводницы, но та, словно не замечая его, выбросив наружу руку со свернутым трубочкой желтым флажком, смотрела через плечо в тамбур, заинтересовавшись неведомо чем.

Все было знакомо Алексею в напряженном повороте шеи, в линии плеч, груди. Даже не видя ее лица, он догадался: она.

— Антонина! — крикнул он, цепляясь рукой за поручень.

Перрон кончался. И он, не раздумывая, рывком бросил свое тело на площадку.

— Антонина!

Она от неожиданности, словно испугавшись, отшатнулась, обернувшись к нему лицом…

— Антонина, это ведь я, — крикнул в отчаянии Алексей, — неужели не узнаешь? Это ведь я, Антонина!

Поезд набирал ход.

Завируха

I

Ночь для нее всегда тайна, скорее, даже не ночь сама, а наступление темноты, те минуты, когда свет начинает ощутимо убывать, переливаться в темную половину, пряча одни предметы, выдвигая вместо них другие. В этот час наступают самые таинственные превращения. Ходики стучат по-иному, совсем не так, как днем. Кот Рым, который днем признает только одно занятие — гонять по улицам, к вечеру прибивается к дому, ходит по пятам как привязанный. Да и люди к вечеру становятся как бы добрее, внимательнее друг к другу, разговаривают негромко, спокойно.

Что там ни говори, интересная пора — вечер. Порой ей кажется, что вечером каждую минуту может произойти что-то неожиданное. Она любит вечера. Ей нравится с наступлением сумерек сидеть у окна, смотреть в темноту вечерней улицы.

— Ну что там высмотрела, внучка? — спрашивает бабушка, обнимая ее со спины теплыми, мягкими руками.

— Ничего, — говорит Лена, пытаясь высвободить плечо. Ей приятно, но она стесняется бабушкиной ласки. Та непременно, совсем как маленькую, начнет гладить ее по голове, жалеть отчего-то. А это совсем ни к чему. Лена не привыкла к таким нежностям.

— Охо-хонюшки, — вздыхает бабушка, — спина прямо как не своя. Должно, к погоде…

Бабушка присаживается рядом на табуретку, приближает свое маленькое усохшее личико вплотную к отпотевшему стеклу, сгоняет с правого глаза непрошеную старческую слезу и, прищурившись, тоже начинает вглядываться в уже начавшую темнеть улицу.

— Ктой-то там шастает, — спрашивает бабушка, напрягая глаза. — Никак, Коська. Он самый. Куда же это он глядя на ночь… Никак, к Клавдии? К ей. У него же сегодня гости с поселка. Ради них, видать!

Бригадир Касьян Иванович прошел по улице, словно трактор, распахивая крытыми головками подшитых валенок свежий пушистый снег.

Тихо и пустынно в доме. Весь день молчит радио.

— Поди, загуляли соколики, — говорит бабушка, косясь в угол, где на высоком комоде темнеет репродуктор. — Может, там уже кого в космос запустили, а мы знать не знаем.

В дверь настойчиво скребется кот. Голос у него требовательный, голодный.

— Мяу, мяу, — передразнивает бабушка. — Тоже мамку ему подавай! Мы сами ее поджидаем. Пусти-ка его, Лена, а то он, скаженный, голос сорвет.

В дом вместе с белым крутым облаком вкатывается черный кот. Он отряхивает от снега лапы, виновато урчит.

— Где тебя, изверга, носит? Седой уже, а все стрибуняешь. Ишь, бессовестный, обессилел совсем, слова сказать не может. Ну, пошел, пошел. Кому говорят. Плесни-ка, внучка, этому шкоднику. Да и нам вечерять пора. Мамку все равно не дождемся.

— Не буду есть, — говорит Лена твердо, как уже о давно решенном.

— Ну и помирай голодной. — Бабушка тяжело отрывается от табуретки. — Ишь, напугала тоже. Придет мамка, никуда не денется.

— Да, тебе хорошо говорить, — всхлипывает Лена.

— Ну, что с ней, с нашей мамкой, станется? Велика беда — задержалась на день-другой. Так у ней и делов в городе немало.

— Да, — говорит Лена. — Какие у нее там дела. Нет у нее никаких дел.

Смутная догадка вдруг неожиданно охватывает ее. Отъезд матери совпал с тем письмом, что принесла ей на прошлой неделе почтальонша Дуся. Мать вся зарделась, взяв то письмо в руки, и тотчас, словно боясь обжечься, торопливо сунула его под скатерть.

— От кого это, Татьянка? — полюбопытствовала бабушка, приближаясь к столу.

Почтальонша Дуся продолжала стоять в дверях довольная, посмеиваясь.

— Да так, — неопределенно ответила мать. — От знакомых.

Но по тому, как засуетилась мать, показывая как будто свое равнодушие к письму, Лена догадалась, что это письмо от того длинноносого шофера Геннадия Ивановича, который приезжал в их колхоз прошлой осенью на уборку. Это он, видать, и сманил ее мать в город, к себе в гости. Больше ей не к кому ехать. Мать и летом-то не вытянешь в город, а тут среди зимы, когда в ее группе отел начался — бросила все и помчалась. Поехала бы она так просто, от нечего делать? Да ни за что на свете! Уж Лена-то мать свою знает. К нему, к этому противному шоферу, умчалась мать. А она ей, выходит, уже не нужна. Лена вспомнила, как тот, носатый, когда к ним за матерью заезжал, чтоб на дойку ее подвезти, однажды фотографию показал. Мальчишки с девчонкой. Своих детей. Сказал при этом, глядя на нее, Лену, что, мол, без матери они. Совсем как сироты. Так вот на что он намекал тогда! И может, мать сейчас с ними, волосы им расчесывает, жалеет их. Ну и пусть, пусть. Лена судорожно глотает воздух.

— Этак, смотри, дом потопишь, — говорит серьезно бабушка, снова подвигаясь к ней. — Ах ты, глупая. Ну что с ней, нашей мамкой, станет. Приедет, никуда не денется. Давай-ка, голубка, лучше есть да почивать! — Бабушка выставляет на стол миску, хлеб, кладет ложки. Себе деревянную, ей — железную.

— Супчик-то у меня какой! Ты только попробуй.

Лена уже знает все уловки бабушки. Это чтобы только заманить ее за стол. Лена утирает рукой глаза и нехотя идет к столу.

Едят молча, Лена безразлично, слегка цепляя ложкой, бабушка же зачерпывает с верхом и, поддерживая ложку кусочком хлеба, осторожно несет через стол.

— Так сытой не будешь, — говорит наставительно она. — Ты с хлебушком, с хлебушком…

Собрав и перемыв посуду, бабушка разбирает высокую с горкой подушек постель.

— На мамкиной постельке ляжешь или со мной?

— С тобой, — говорит Лена.

Она тотчас сбрасывает платьице и юркает под теплое одеяло.

— Вот и умница! — приговаривает бабушка, забираясь на кровать.

Мягко скрипнув, кровать оседает. Лена скатывается под теплый бабушкин бок и, затаившись, думает, что когда она вырастает, станет взрослой, бабушки, должно быть, уже не будет в живых. И ей вдруг становится жаль бабушку. Лена приподнимается на локти и целует бабушку в щеку.

— Спи, моя славная, — отзывается тихо бабушка.

Лене вдруг становится тепло и уютно. И она думает, что страхи и опасения ее насчет матери напрасны. Ну как она может бросить ее? Даже если станет жаль тех ребят, у которых умерла мать, она все равно не бросит ее.

Лена лежит с открытыми глазами, вглядываясь в мутно белеющий потолок, вслушиваясь в тишину дома.

— Сейчас что, — говорит бабушка, — сейчас сел и поехал. Поезд куда хочешь довезет. Не как в прежние времена. Мой родитель в Киево-Печерскую лавру пеший ходил, а Ваня — дедушка твой — так тот каждую зиму в Вятку на заработки отбывал. А Вятка вон она где! На самом краю земли. — Бабушка смолкает, затем, словно возвратившись из каких-то своих далеких мыслей, говорит: — А окна вон отпустило. Потеплело, видать, крепко.

Лена слушает тихое воркование бабушки, опускаясь в теплую дрему.

Бабушка вспоминает какую-то дорогу, как ей с дедушкой пришлось куда-то ехать ночью, как вдруг выбежали им навстречу, на дорогу, волки. И как они кричали, чтобы отпугнуть их, но волки не убегали. Тогда они начали жечь солому, но волки, сев на снег, все чего-то ждали.

Лена хотела переспросить бабушку, правда ли то, что рассказывала она про волков, или это приснилось ей? На самом ли деле это было, или бабушка рассказала сказку? Но бабушка уже спала, а в ногах ее то громче, то тише, как бы поднимаясь и опускаясь на качелях, похрапывал большой и черный кот Рым.

II

Поутру пришла тетя Паша — соседка. По-хозяйски уселась на табуретку, развязала один за другим платки — пуховый и два простых, высвободив уши. Покосилась на кровать.

— Это ж Татьянка все гостюет. Долгонько что-то, долгонько…

Лене захотелось вскочить и вытолкнуть злую соседку в шею, чтоб совсем дорогу в их дом забыла. Всегда вот так, придет, чтобы нехорошее сказать. Какая все же злая. Вечно ей до всего дело есть! Всюду свой любопытный нос сует…

Лена с головой укрылась одеялом, стараясь не слышать голоса соседки, думая о том, чем она займется сегодня, в воскресный день.

Когда соседка наконец ушла, Лена тотчас вскочила, с уже созревшим решением.

За окном мело. «Ну и хорошо», — подумала Лена. Ей нравилась такая погода, когда идешь под густой сеткой снега, когда он валит и валит на тебя, когда ты чувствуешь его тяжесть на плечах.

— Бабушка! Я на лыжах побегаю. Мы с Веркой вчера договорились.

— Господь с тобой, какие лыжи! Так сразу и занесет. Сиди-ка лучше дома. Читай что-нибудь бабке. А то я без очков — никуда. Вот Татьянка новые глаза привезет, тогда никого просить не буду. Прошлый раз какую мы с тобой книгу хорошую читали?

— Вот, всегда ты так. Все сиди да сиди. Я и в прошлое воскресенье никуда не ходила.

— Ну, будет, будет! Сходи испытай. Вон как подметает.

И верно. Все во дворе ходило под ветром. Она открыла дверь, и в лицо со всей силой ударила снежная пыль.

Может, и правда вернуться? Только потрафит бабушке. Лена потрогала затвердевшие ремни на лыжах, постучала палками по задникам, сбивая наледь.

— Ты далеко не бегай, — крикнула бабушка, высунувшись в сени.

— Ладно, — ответила Лена, просовывая валенки в ремни. — Не побегу. — Она прихлопнула сенную дверь и, прибивая свежие наметы, побежала за ограду. Обычно она бегала на Орешек. Так называлось у них место за деревней. Там на Орешке — горки. И крутые, и пологие. Всякие! Катайся, только не боись!

На Орешек обычно собирались ребята их поселка. Помимо демьяновских, приходили туда еще лебедские и оболешевские. Кроме них с Веркой, все остальные девчонки были взрослые. И хотя девчонки воображали из себя шут знает что, кататься ровным счетом никто не умел. Они только и знали, что визжали, когда ребята сталкивали их с горок. Лена видела, как большие девчата откровенно завидуют ей, тому, как она, не боясь, съезжает со всех горок, даже со смагинского трамплина.

Ее вначале не пускали на этот трамплин. И больше всех, конечно, распинался Женька Смагин. Вот уж никогда не думала она, что Смагин такой жадина. Толкает ее в спину, кричит: «Иди, катайся с девчонками, тут тебе делать нечего». Ну и ребята, конечно, тоже разоряются и прогоняют ее, снегом кидаются. А Женька тем временем, считая уже разговор оконченным, сняв свои широкие охотничьи лыжи, взвалив их на себя, тяжело бежит наверх. И тут же, гикнув, срывается сверху… Женька всегда приседает так низко, будто прилипает к лыжам. И только у самого прыжка враз поднимается, будто какая-то пружина распрямляет его, отрывая вместе с лыжами от земли, и бросает далеко вперед. И вот он уже летит по воздуху, зажмурив глаза, и уши его старой шапки, из которой торчит вата, хлопают, как крылья. Женька худенький, и швыряет его всегда, далеко, к самым кустам. Ребята сразу же спешат лыжными палками замерить Женькин прыжок. А он и доволен, знает, что дальше его никто не прыгнет. И поэтому, должно быть, и дерет свой нос. Никому ни разу не удавалось прыгнуть дальше, чем он.

Хоть Женька и гонит ее с трамплина и важничает, Лена все же уважает его. За смелость. Правда, ее злит, что этот герой ведет себя на трамплине как хозяин. Ведь не один строил его. Но все ребята — странное дело — Женьку во всем слушают. Он даже на взрослых кричит, когда те со страху прижимают на прыжке лыжи, оббивая, обваливая трамплин.

— Эй, ты, — кричит Женька, — трусишь, так объезжай стороной.

Но она все-таки обманула Женьку. Случилось это так. Женька как раз поправлял трамплин, поднимал его выше, готовя для рекордного прыжка. Женька, Генка и Вовка вместе с лебедскими ребятами, сняв лыжи, подскребали снег к трамплину. Они укладывали снег на самом прыжке, притаптывали, уплотняли. Оставалось главное — накатать лыжню. Женька, подхватив лыжи, уже карабкался наверх. Он всегда первым прокладывал лыжню.

И только Женька взобрался наверх, только стал на свои охотничьи лыжи, только подергал ими взад-вперед, чтобы лучше скользили, как Ленка, которая стояла тут же, наверху, на горке, понеслась к прыжку. Она не видела, какое лицо было у Женьки. Должно быть, красное и злое. Но она хорошо слышала, как он закричал во все горло: «Убью!» Женька был страшен в своей злости. Едва приземлившись, она бросилась со всех ног по оврагу через ручей. Самое страшное, что она замочила лыжи и снег сразу налип. И лыжами невозможно было ворочать. Если бы Женька погнался, он, конечно бы, догнал ее. Но он стоял на самом верху и орал, показывая ей по очереди то один, то другой кулак.

Но Женьке все же не удалось побить ее. После того дня он простыл и две недели не был в школе. Сидел грустный у окна с толстой, укутанной материнским платком, шеей. Теперь-то он пускает ее на трамплин, хотя каждый раз и орет, стоя внизу, чтобы она не прижимала лыжи на прыжке. А зачем прижимать-то? Что она, дурочка? Ведь весь смысл в том, чтобы дальше прыгнуть, дольше пролететь по воздуху, а если прижмешь лыжи, никакого прыжка не получится.

III

Лена побежала вниз по деревне под ветер. Кого бы все-таки вытащить на лыжи? Насчет Верки она, конечно, придумала, — это чтобы бабушка отпустила. Они с Веркой поругались и уже второй день не разговаривают. Верка, быть может, и пошла бы кататься, зайди Лена к ней сейчас, но она первой не пойдет. Нужно и гордость иметь! А то Верка, чего доброго, подумает, что она без нее и жить не может. Нет уж! Она дождется, когда Верка первой подойдет. И то еще посмотрит. Да и что это за подруга — в школу мимо ее дома ходит, а за ней никогда не зайдет. А она-то, как дурочка, бежит в другой конец поселка за Веркой, чтобы идти вместе в школу мимо своего же дома.

Может, Женьку на лыжи позвать? Он-то уж точно пойдет! Да вот, кстати, и дом Смагиных — самый большой в их деревне. Он и должен быть таким. У них одних только ребятишек — шестеро!

Лене нравится дом Смагиных. Отец Женьки, помимо того что тракторист, еще и плотник умелый, и потому-то и дом у него такой забавный. В узорах весь. На самой крыше, рядом с телеантенной жестяной петух туда-сюда под ветром крутится.

Лена сняла лыжи, воткнула их задниками в снег. Коридор у Смагиных длинный, стука не услышат, потому Лена решительно толкнула дверь.

Внутри дома, за перегородкой, кричали и визжали сразу все Смагины. И оттуда же, перехватив рукой черные красивые волосы, выглянула тетя Феня, Женькина мать.

— Женя, встречай гостью. Ишь какая жаркая! На лыжах, никак?

— Ну да!

— Ты смотри!

Явился Женька, мокрый, как мышь. Должно быть, выдержал не одну схватку с братьями.

— Ты? — сказал недовольно. — Чего тебе?

— Ничего, — ответила Лена.

— Пригласи гостью сесть! — Тетя Феня снова кинулась внутрь комнаты, откуда пронзительно кричал ребенок.

— Пойдем кататься? — сказала Лена, косясь за перегородку, боясь как бы снова не появилась Женькина мать.

Но маленький кричал так сильно, что можно было не бояться.

— Не могу.

— Отчего же?

На кухню со смятой пеленкой в руках вбежала тетя Феня. Она торопливо бросила пеленку в синий эмалированный таз и вновь убежала туда, где продолжал горланить самый маленький Смагин.

Лена испытующе посмотрела на Женьку.

— Мать не пускает, потому не могу.

— А ты попросись, может, отпустит?

— Просился уже. Она валенки прибрала, чтоб не убег самовольно.

Лена посмотрела на Женькины ноги. На них были рваные кеды.

— Ну тогда сиди. Счастливо. Я поехала.

— Куда? — встрепенулся Женька. — На Орешек?

— Может, и туда.

IV

А кататься уже и расхотелось. Да и дома тоже нечего делать. Весь день глазеть в окно? Плохо, что деревня у них такая маленькая. Будь побольше — не так скучно, да и друзей бы у нее больше было. А то вот разругалась с Веркой и пойти не к кому. Грустно.

Но где же мать? Отчего же не едет? Никаких подарков ей не надо, лишь бы сама поскорей возвращалась. Лена вспомнила того носатого шофера, который подкатывал к ним на машине. Как только его грузовик подъезжал к дому, Лена убегала прочь, чтобы не видеть его, то, как он, сняв шапку, войдет в дом, станет не спеша причесываться перед зеркалом, хотя там и причесывать-то нечего, как бабушка услужливо и быстро поставит ему стул, как он будет молча сидеть, не сводя глаз с матери.

Этот носатый, что набивался в отцы, сразу же не понравился ей. И она не скрывала этого.

Никто ей не нужен. Никто! Пусть это и мать знает. Вначале этот носатый шофер заходил к ним в дом робко, будто боясь чего-либо задеть, а потом стал держаться смело, совсем как у себя дома, громко смеялся, называл бабушку мамашей, шумно ходил взад-вперед по комнате, словно обмерял их дом, задевая то лавку, то стул, сбивая половики. Все он делал шумно: пил чай, курил, умывался. Всякий раз, когда он приходил к ним, Лена начинала чувствовать себя лишней в доме. «Куда ж ты, дикарка», — кричал ей вслед шофер Геннадий Иванович. Лене очень хотелось подойти к нему и сказать, что он ей не нравится, что она не хочет видеть его у себя дома.

Прошлой осенью ее мать сватал колхозный связист дядя Боря. Он куда как лучше был… Лена вдруг со стыдом вспомнила, как мать пряталась, завидя дядю Борю в окне, как просила Лену сказать, что ее нет дома, что она не возвращалась с фермы. А тот, поверив, гонял на ферму, до которой было километров пять, не меньше. Лене было жаль связиста и стыдно за мать, за то, что она его обманывает. Но тогда она думала, что мать делает все это ради нее.

Она ошибалась! Теперь она понимает. Когда появился Геннадий Иванович, мать словно подменили. На ферму стала одеваться так, будто собиралась в гости — красивое в васильках платье, коричневая шерстяная кофточка, фестивальная косынка, на которой разными иностранными словами написано «мир и дружба» и нарисованы ромашки. Выйдя в сени, чтоб никто не видел, мать пудрила почерневшие от ветра и солнца щеки, разглаживала их ладонями. С приездом Геннадия Ивановича мать словно забыла про нее, про то, что она вообще есть. Лена только одного не может понять: зачем мать скрывает все от нее? Взяла бы и сказала всю правду. Как есть! Или она думает, что Лена не видит, не догадывается? Если он так матери нравится, то пусть поезжает к нему и живет с ним…

А может, она зря так плохо о матери думает? Может, мать там, в городе, заболела или еще что с ней случилось?

Возле сельсовета стояла почтовская лошадь. Широкая, линялая попона прикрывала ее от снега. Лошадь по самые глаза утопила морду в мешке с овсом.

— Ласточка, — окликнула Лена.

Та встряхнула ушами.

«Привезли почту из района, от поезда, — обрадовалась Лена. — Может, этим поездом и мать приехала?»

Лена вбежала в просторный сельсоветовский коридор. Почта и сельсовет располагались в одном доме. Налево, как войдешь, почта, направо — сельсовет. В сельсовете прямо напротив двери сидит секретарь Артем Степанович. Как ни посмотришь на него, всегда хмурый, хотя живет в деревне Веселовке. Эта деревня недалеко от них, за горкой, Лена туда с мамой к бабушке Нюре за вишнями для варенья ходила.

На второй половине, на почте, за перегородкой — почтарка Люба. Ей уже скоро на пенсию, но все ее зовут по имени, потому что она все еще ходит в девушках.

На почте спиной к печке сидел на корточках возница дядя Петр. В ногах у него лежала кожаная шапка. Дядя Петр курил и гладил ладонью макушку.

«Вот вонючий», — Лена сморщила нос, косясь на папиросу, которая пушкой торчала между короткими пальцами возницы.

Вся почта завалена мешками, посылками. Лена остановилась в нерешительности, подумывая, как бы ей подойти к окошку, за которым сидит Люба.

Почтарка Люба усиленно шевелила губами, что-то подсчитывала у себя на столе.

— «Пионерская правда» пришла? — спросила Лена, приподнимаясь над высокой перегородкой.

Люба что-то буркнула, не глядя, и еще быстрее зашевелила губами.

— Есть и Пионерская, и Комсомольская, — сказал от печки дядя Петр, — всяких изданий вам привез… а ты, часом, не Татьянки Образцовой девушка?

Лена настороженно повернулась к старику.

— Кажись, твою мамку на станции нынче видел. — Дядя Петр примял ладонью топорщащиеся волосы. — Однако если это она, то чего же ко мне в сани не попросилась? Это чужака к такому грузу, как мой, сажать нельзя. А мамку твою я вон с каких лет знаю. Была козявкой еще поменьше тебя. А может, и не твою мамку там, на станции, видел. По фигуре мог ведь и ошибиться. Зимой они все бабы сзаду одинаковые. Но углядел, что две сумки у нее на перевязи. Гостинцы, видать, везет. К вечеру, гляди, и доберется…

Лена обрадовалась услышанному. Конечно же, это была мать. И дяде Петру удивляться нечего, что она не стала проситься в сани. Мать у нее стеснительная, потому и не подошла. Она не как другие: без очереди никогда не полезет. И просить никого ни о чем не любит.

Лене стало легко и радостно. Выходит, все тревоги были напрасны. Мать не могла забыть ее.

Она снова встала на лыжи. Ветер подталкивал в спину, гнал за околицу. Она не знала, куда и зачем бежит. Ее захватил сам бег: было радостно прокладывать сбоку санной дороги по целине свою лыжню, свой след.

Деревня осталась позади, словно истаяв среди белых снегов. Лена решила идти на станцию. Она еще в пути встретит мать, поможет ей нести тяжелые сумки.

По мягкому снегу ложился глубокий след. Лена поднялась на пригорок и увидела впереди красную силосную башню, серые шиферные крыши коровников. Колхозная МТФ! Здесь работает мать. Раньше коровники стояли прямо в деревне, на краю Сухого оврага. Коровники были старые. Из плетней. Под солому. Каждый год их только и знали, что мазали глиной. Мазать начинали уже в холода, раньше другие работы держали — конопля, картошка, свекла. Бригадир Касьян Иванович чуть ли не каждый день заходил к ним в дом напомнить, что со свеклой нужно управиться к холодам, не то морозом побьет. Им и самим не было интереса тянуть со свеклой, да участок за их домом закрепили большой — целый гектар. У бабушки — какая сила! Мать едва прибежит с дойки, сразу же мчится на огород, помогать бабушке, которая, раскрылетившись, медленно копается на грядках.

Конечно, и Лена им помогала. Надергается так, что потом еще с неделю руки горят. Но свекла что. Вот коноплю брать! Ожжешь о конопляный стебель руки — вот уж тут затанцуешь!

Лена каждый раз, дергая коноплю, удивлялась, как это матери не больно. Хотя у матери ладони-то какие! Кожа на них как спеклась — твердая, толстая, прямо сплошная мозоль. Мать никогда не жаловалась, но Лена-то знала: у матери в доярках стали болеть руки. Да и как им не болеть, если коровники на холоде приходилось мазать. А тринадцать коров попробуй подои вручную. Мать придет домой, чугун с теплой водой вынет из печки, сидит руки парит. Бабушка сердится, ругает мать — бросай МТФ, на кой она тебе сдалась, так смолоду и обезручишь. Мать молчит, виновато улыбается, потом, словно оправдываясь, скажет: доярок-то в колхозе не хватает. И как ее, скотину, бросишь. Да и успела я к коровам привыкнуть, да и на новом коровнике поработать хочется. Для чего все эти десять лет грязь месила — на горбу силос, солому таскала?

Бабушка уже не ворчала, слушала мать, ее рассказ про то, каким будет новый коровник — с душем для доярок, красным уголком. Доить коров в том коровнике будут электричеством (колхоз уже и аппараты заказал), а корма вагонетки станут развозить. Бабушка слушала, качая головой, верила и не верила.

И коровник этот наконец поставили, правда запоздав с ним на целых три года. Лена тогда еще и октябренком не была, как пообещали сдать коровник, а теперь она уже в пионерах. Но не колхоз виноват в этом. Своих строителей нет. А мужики их, деревенские, кто на тракторе, кто на машине, в плотниках и столярах лишь старики, поэтому приходится каждую весну ждать «грачей», как зовут их в деревне, потому что они прилетают вместе с грачами и тоже с юга — черные от загара, носатые, в кепках с большими козырьками. Завидев их у правления колхоза, куда они направляются первым делом, ребята кричат весело: «Грачи прилетели, грачи прилетели».

Эти «грачи» не только коровник им помогли достроить, который начала межколхозная строительная организация, но и Дом культуры, и баню, и пекарню… Вон сколько всего! Раз она возле колхозной конторы слышала, как мужики с обидой выговаривали председателю: «Ты их, Иван Никифорович, больно деньгами балуешь. Свои столько не получают, сколько «грачам» отваливаешь».

— А что делать, — кричал председатель, — вас ведь в строительную бригаду на аркане не затянешь. А они вон топориками тюкают…

Мужики смолчали. А что скажешь?

Как там ни ругай «грачей» за жадность, а все ж молодцы они. Мать говорит: у доярок, в новом коровнике, теперь жизнь другая стала. Да Лена и по матери эти перемены заметила. Раньше мать ни жива ни мертва придет с работы. Без всякой охоты ужинает. И все молчком. Разберется и тут же, как сноп, валится. Лене хочется, чтоб мать с ней поговорила, она теребит ее, а мать и не слышит. Вот ведь как умается. А сейчас с этой электродойкой и мать намного раньше прежнего с коровами управляется. Сейчас совсем другое дело. И побалуется с ней, и косы ей на ночь расчешет.

Лена пропадала у матери в старом коровнике. То подойник, то подтирок подаст, то резку в кошелке подтащит. Женщины-доярки смеются: «Вот, оказывается, Татьянка, с чего у тебя надои высокие. Ты с помощницей коров в четыре руки доишь».

Шутка шуткой, а мать пять лет подряд в передовиках ходит. Самые лучшие подарки в День животновода — ей. Отрез шерстяной на платье, жакетку плюшевую, новую машинку швейную подольскую… А грамот сколько всяких! Из района, из области. Но больше всего нравится Лене портрет матери возле правления колхоза. «Наши лучшие люди». И первый портрет доярки Образцовой Т. И.

Правда, на том портрете она совсем не такая, какая в жизни. Фотограф зачем-то взял и подкрасил матери губы, хотя она их никогда не красит, сделал ей голубые глаза, хотя они у нее серые. Мать даже вначале расстроилась, когда рассмотрела свою фотографию, но потом, увидев, что и другие тоже все подкрашены кто как, махнула рукой — шут, мол, с ним. Лене сперва тоже тот портрет не понравился, а потом присмотрелась, мать-то у нее на портрете красивая, молодая, улыбчивая, как киноактриса. Лена тогда даже подумала, что хорошо сделал фотограф, подкрасив материн портрет…

У ворот фермы разгружался трактор с соломой. На тракторе восседал Смагин — Женькин отец. Завидев ее, махнул из окошка рукой — давай, мол, сюда. С тех пор как ферма переехала на новое место, Лена бывала здесь редко: в весенние и зимние каникулы. Она бы бегала сюда и летом, да летом в коровнике пусто, коров угоняют на летние выпасы.

V

— Привет, козюха, — Смагин-тракторист приставил пятерню к носу. — Что значит матери дома нет, раздетая гоняешь. Тут вон во скольких одежках — все равно до костей пробирает! А она ишь, налегке.

Лена обила лыжи, обмахнула их варежкой и, приставив к наружной стенке коровника, пошла вовнутрь.

Ее тотчас обдало знакомыми запахами: сухим сеном, отрубями, пареной соломой, силосом. Она шла по длинному проходу, и коровы, стоявшие к ней задом, лениво выгибали шею, округляя свои дымные влажные глаза, издавая негромкий мык.

Материны коровы узнали ее, проявив открытое беспокойство. В отличие от чужих, мычали они громче и радостней. Коровы привыкли к тому, что Лена приходила всегда с матерью, и, видимо, ждали, что сейчас явится хозяйка. Лена потужила, что в карманах у нее нет корочки хлеба.

— Заждалась, — сказала Лена, подражая матери, поглаживая теплую морду Милки — материной любимицы. Любила ее мать не за большие надои — молока-то как раз Милка давала меньше всех. Милка была самой слабой и самой маленькой в группе. Мать возилась с ней, как с дитем. Когда Милка была еще теленком, подпаивала молочком из бутылки, принося своего из дому, потому что завфермой ругался, когда поили телят цельным молоком, а со снятого какая же сила будет? Из-за этой бутылки молока Милка так привязалась к матери, что ходила следом, то и дело убегая со стада, находя мать дома, у магазина, у колхозной конторы. «Ну и корова у тебя, Татьяна», — говорили в деревне.

У Милки нынешней зимой ожидался теленочек, мать говорила, что это будет в начале февраля, не раньше, но, взглянув на подозрительно худые, запавшие бока Милки, которые, опадая, обнажали все до единого ребра, Лена догадалась — Милка-то уже разрешилась, а ни она, ни мать ничего об этом не знают. Никто не сказал. А теленочек тот, как и Милка, видать, слабый, и его поддержать нужно.

Ну где же доярки, прямо как сквозь землю провалились, хоть аукайся. Но тут в самом начале прохода Лена увидела Потапову, по-уличному Петухову. Прозвали ее так за петуха-забияку, которого держала она. Петух тот, завидя прохожего, выскакивал со двора и со всех ног несся вслед за ним, норовя подпрыгнуть и клюнуть, да побольней. Потаповой предлагали отрубить петуху голову. От петуха, носившего большие шпоры, больше, всего доставалось малышам, но Потапова и слушать не хотела. Она гордилась своим петухом-дурнем. Однако шею петуху все-таки свернули. Кто — не сказался. Потапова вернулась с фермы, а у порога, на камне, петух безголовый лежит.

— Пораньше приходить надо, — закричала Потапова, завидев ее. — Аккурат бы помогла. У твоей матери прибавка, Милка растелилась. Проспали! Я отел принимала, стало быть, мне и теленка запишут.

У Лены блеснули слезы. Знала бы, сама на ферме сидела. Перед отъездом она просила мать не искать подмены. Сама хотела бегать на ферму. Ведь у матери все коровы в запуске, лишь одна доится. Трудно ли одну-то подоить? А теперь Потаповна теленочка зацапала.

Лена отерла рукавом глаза, вспоминая все плохое, что говорили в их деревне о Потаповой, собираясь отомстить ей.

— Да, девка, вижу, ты взаправду. Ваш теленок. Весь он ваш. В родильне он — теленочек. Сбегай — глянь!

Лена исподлобья взглянула на Потапову. Когда она шутит? Но Потапова улыбалась во все лицо, и Лена, заспешив в родильное отделение, подумала, на Потапову, должно быть, больше наговаривают. Она вовсе и не плохая. А наговорить на человека что угодно можно.

— Гляди, вот он, красавчик, — пропела Потапова, показывая рукой в угол.

В узком деннике пол был притрушен свежей, еще не утратившей своей новизны соломой. И на этой свежей соломе стоял на длинных худых ногах крутолобый теленок, с белой звездочкой посреди замшевого лба.

— Бычок! — сказала гордо Потапова.

Лена нагнулась над денником, протянув теленку руку. Бычок смешно вскинул зад. Тонкие нетвердые ноги в мягких копытцах разъехались по деревянному полу.

— Уже и назвали его? — Лена боялась, что и здесь их с матерью опередили.

— Да имени особого не выбирали, — призналась Потапова, — кабы телочкой родился — Звездочкой назвали, а он — бычком. Так уж тут сама, девка, голову ломай.

А у Лены уж и имя на языке вертелось.

— Звездочет! — окликнула она.

Бычок не тронулся.

— Звездочет, ну, поди же, глупый.

Бычок неуклюже развернулся вокруг своего хвоста и ткнулся прямо в ладони. Лена засмеялась. От прикосновения теплого шершавого телячьего языка сделалось щекотно.

— Ну, вот, чай, и признал. Видели, бабы! — крикнула Потапова.

В родильное заглядывали женщины, кивая как старой знакомой Лене, тут же выспрашивая о матери, видать, тоже соскучились по ней, справляясь, что так припозднилась она в городе, строя вслух всякие догадки, пытая у Лены, уж не собралась ли мать поменять их деревню на город.

Лена всегда терялась на людях. Тут тоже. Спасибо Потаповой, заступилась:

— Ну что вы насели на девку, — загудела она на доярок. — Нет бы спросить ее, как ты, Ленок, четверть окончила, много ли пятерок домой принесла, не собираешься ли к нам в доярки, а вы шут знает о чем калякаете. Мы с Татьянки, дай она возвернется, сами допрос сымем, потребуем по всем правилам отчет дать. А ну дайте дорогу, — крикнула Потапова.

Лена прошла мимо доярок.

— А ты, девка, чего приезжала? — спросила в дверях Потапова.

— Просто так!

— Ты, девка, никак с ума спятила, — Потапова ощупала одежду. — В такой-то холод — голяком!

— Я же на лыжах, — пояснила Лена.

— То-то что на лыжах. Смотри, не вздумай одна назад бежать. Дождись Смагина. Он скоро покатит.

— Ладно, — пообещала Лена. Она все думала о матери, о том, как бы не разминуться с ней по дороге.

На улице ей стало знобко. Скорее, скорее на лыжи. Лена поправила платок и, часто толкаясь палками, побежала через высокий сугроб, застывший как волна, на дорогу.

VI

Погода менялась на глазах. Телеграфные столбы просматривались смутно, но если все-таки держаться их, то с дороги не собьешься.

Лена твердо решила идти на станцию. Она пожалела, что не захватила с собой хлеба и кусок сахару, как делала это всегда, когда ездила кататься на Орешек. Хотелось уже есть.

Навстречу, под ноги, длинными космами бежал снег. Она глянула вверх: по небу поверх солнца будто тоже тек снег. Белесые тучи летели быстро, нагоняя друг друга.

Лена оглянулась. Все вокруг было мутным. Уже не стало видно и МТФ. Может, вернуться назад? Бабушка как-то рассказывала, что однажды у них мужчину замело. В деревню не с той стороны зашел. У своего дома, в огородах, замерз.

Но об этом лучше не думать. Когда думаешь плохо, оно и выходит так. Если бы бабушка знала, что она пойдет на станцию, то ни за что не пустила бы на улицу. Хорошо еще, что она про Верку выдумала. А если Верка сегодня надумает мириться прийти? Вот история будет!

Интересно, что сейчас Верка делает? Может, игрушки бумажные на елку клеит? Хотя что ей Верка? Пусть что хочет делает. Она ведь дала слово не вспоминать об этой вредине. А то чего выдумала, кричит на всю школу, что они с Женькой — жених и невеста. Глупая же Верка! Мало ее Женька колотит!

Лена вспомнила о Женьке. Если бы мать не спрятала Женькины валенки, пошел бы он с ней на лыжах на станцию? Должно быть, пошел! Женька — он такой. На все готов!

Скоро двадцать третье февраля — Женькин праздник, как и всех ребят их школы. Что бы такое Женьке в этот раз подарить? Такое, чтобы понравилось. В прошлый раз она положила ему в парту перед уроками, так, чтобы никто не видел, «Записки авиаконструктора» Яковлева и шоколадку за двадцать четыре копейки. Но он даже спасибо не сказал. Будто она обязана это делать. Хотя, может, он не догадался, что это от нее. Может, подумал, что какая другая девчонка положила. Если бы Женька догадался, то, конечно бы, с Восьмым марта поздравил.

А то кто ее с Восьмым марта в прошлом году поздравил? Дядя Коля из Москвы да Верка. И все! Да еще мальчишки им всем по открытке написали. Но это их Инна Павловна, конечно, научила. Сами бы они не догадались.

А они мальчишкам к двадцать третьему февраля — сиреневых веточек нарезали и в бутылки поставили, так что к празднику уже листочки появились. Тетя Даша — уборщица сказала, если бы ребята на головах не ходили, то сирень бы не только листочки выбросила, но и расцвела.

Даже когда одни зеленые веточки — все равно красиво. Как будто весной! Но разве ребята поняли эту красоту? Куда там! Юрков схватил ветку зубами и тут же, как козел, стал глодать ее. А Проняев с Егорушкиным начали веточками друг друга стегагь, так что листья сразу же и облетели. И хотя был праздник, пришлось на них карикатуру в стенгазету нарисовать.

Если бы она была на месте Инны Павловны, то Юрков, Проняев и Егорушкин все бы уроки за дверьми подряд приводили. Особенно Юрков. Тому все замечания — что о стенку горох. Сидит, сидит, потом как начнет балабонить как будто его прорвало. Была бы построже учительница, они бы узнали, а то радуются, что такая добрая, что все им прощает.

Вообще им с Инной Павловной повезло. И добрая, и красивая, и молодая. Другие красятся и все равно… А Инна Павловна ни губы, ни брови не красит. И прическа у нее самая простая. А все равно лучше всех их, намазанных. И жених ее, Юрий, пограничник, тоже красивый. Служит он на восточной границе, в горах. Молодой, а уже две медали. Верка сказала, что весной он увезет их учительницу. Верка слышала это от матери. Веркина мать, Лидия Архиповна, тоже учительница. А уж они, учителя, между собой, конечно, делятся… Жаль будет отпускать Инну Павловну, зато жениху ее на границе будет спокойней.

Лена снова вспомнила про мать, про то, как ее сватал городской шофер. И решила: сколько бы ни сватали мать, она не разрешит ей выйти замуж. Она не хочет, чтобы в их доме поселился кто-то чужой, кого она должна называть отцом. Нет, нет и нет! Она не хочет, чтобы мать выходила замуж ни за этого носатого, ни за кого другого!

Ведь все равно отца ей никто другой не заменит, потому что на свете нет другого такого человека. Лена своего отца не помнит, но все говорят, что он был хорошим человеком. Он погиб, когда она еще ходить не умела. Погиб весной, на тракторе. В ту весну колхоз впервые начал пахать верха. До этого верха эти не трогали — много снарядов сидело в земле. Во время войны там было самое горячее место. Высота эта была нужна и нашим, и немцам. Говорят, после войны саперы оттуда неразорвавшиеся снаряды и мины машинами вывозили. Думали, все вывезли, а выгнали пасти скотину — и пастух с коровой на мине подорвались. Потом еще несколько случаев было. И не пахали поэтому. А той весной, как саперы снова прошли со своими миноискателями по полю, пособрав последние мины, которые уже за двадцать лет успели поржаветь и стали сыпаться, в колхозе решили: можно пахать — чего зря земле пустовать. Верха эти в первой тракторно-полеводческой бригаде были, у отца. Отец как бригадир, как старший спросил трактористов: есть ли желающие пахать верха. Никто не вызвался — он сам пошел…

Отец всегда был решительным. Мать рассказывала, как однажды прежний их сосед Алексей разбушевался в своем дому — ружье заряженное схватил, жену, ребятишек на улицу выгнал, а сам закрылся и давай палить. Все мужчины попрятались, лишь отец не испугался, подкрался к дому Алексея, вышиб стекло и Алексея того скрутил…

Если бы отец не погиб, все было бы, конечно, по-другому… Матери и бабушке не пришлось бы так надрываться. А то все сами: и дров напилить, наколоть, и крышу перестелить, и сарай подправить… Они бы, конечно, не так жили, будь у нее отец. Да что ж теперь гадать впустую.

Но если мать все-таки любила отца, она не должна больше выходить замуж…

Лена только сейчас заметила, что потеряла дорогу из виду, что давно идет по сплошной целине. Нужно было срочно искать дорогу. В обычный день сделать это просто — телеграфные столбы подскажут, но сейчас, в мутном и уже сплошном движении снега, невозможно что-либо разглядеть. Все куда-то неслось, нетерпеливо подталкивало в спину. Лена почувствовала, что устала. Ей вдруг стало страшно от того, что она здесь одна посреди этого поля и никто не узнает, где искать ее…

VII

Первым из знакомых, кого увидела Татьяна на станции, был дядя Петр — почтовский возница. Хотела попроситься к нему в сани, да что-то остановило ее. Что, и сама не знает. Решила, что сейчас, когда голова так горяча от мыслей — лучше побыть одной, не спеша все обдумать. И она пошла в деревню пешком. Восемь километров не бог весть какая даль. Да и ноша не тяжела.

Татьяна перевязала сумки для удобства и, перебросив их через плечо, пошла в обход поезда. Пригородный поезд стоял на станции недолго, и отъезжающие носились как угорелые, крича, толкаясь, норовя первыми залезть в вагон. Татьяна всегда удивлялась этому нетерпению людей, чего лезть через головы, чего давиться, все ведь сесть успеют.

— Войной напуганы, война проучила, — странно усмехнувшись, пояснил ей однажды пожилой попутчик, — вот и теперь боятся, что поезд без них уйдет.

И то верно: суетились, как правило, бабы и большей частью немолодые, которым пришлось хлебнуть войну, хотя кто ее не хлебнул, кого она не коснулась? Даже тех, кто еще не понимал, что на белом свете творится. Ее, Татьянин отец на фронте погиб, у Вани — мужа на пороге мать расстреляли. И сам-то Иван через двадцать лет на немецкой мине подорвался. Выходит, война метку даже на Ленке оставила…

Татьяна не заметила, как перешла привокзальную улицу, за которой начиналась дорога на их Демьяновку — санный накатанный путь, местами унавоженный, притрушенный соломой. Тут, в открытом поле, Татьяна почувствовала: погода может в самое скорое время сломаться — телеграфные столбы стали гудеть отчаянней и протяжней, ветер усилился, стала подметать поземка. Однако Татьяна была уверена: до того, как разыграться метели, она успеет добраться до деревни. Да и небо пока ничего худого не предвещало: как ни хмурилось, а солнышко все же прорывалось, плеская на снег, на придорожные кусты веселый свет, как бы обнадеживая, намекая, что скоро заживут они веселее…

Еще вчера, в городе, развешивая на веревке стирку, она из-за рубашек и маек Геннадиевой детворы учуяла запах талого городского снега, к которому примешивался запах сырого, отходившего от мороза дерева. То ли от долгой стирки в тесной душной кухне, откуда она не выходила два дня, выпаривая, отстирывая заношенные рубашки Геннадия и ребятишек; то ли от этого неожиданного весеннего запаха, голова закружилась, ноги ослабли. Боясь упасть, она ухватилась за палку, которой подпиралась бельевая веревка…

Что сталось с ней, глупой бабой? Какой бес попутал? Или, знать, суждено тому, чтобы встретился посреди ее тяжкой дороги он, говорил эти самые нежные слова, каких ей за всю жизнь не приходилось ни разу слышать. От этих слов горло перехватывало. Но к чему, зачем все это?

Она была уже счастлива однажды. Стоит ли еще судьбу пытать? Счастье дважды по одной тропинке не ходит.

Блажь все это! Это только тоска по Ивану, по его грубым и ласковым рукам. И когда гладил ее голову Геннадий, присев к ней на раскладушку, она-то его, Ивана, ласки вспоминала. Он все перед глазами стоял. И Геннадия-то по ошибке несколько раз Ваней назвала. Тот обиделся: все о нем. О себе бы лучше подумала! О живых! Кому ребят растить, на ноги ставить? То-то и оно, что ребят растить. Тут не свою судьбу устраивать надо, а их. Неизвестно еще, как растолкуют их с Геннадием женитьбу ребята. Большие они уже… Ну сойдешься с Геннадием. Дальше-то как? Может, сейчас-то каждый из них — она или Геннадий — в своем одиночестве много счастливей. В каждом тоска о прошлом живет, о том, что было, что так быстро пронеслось. И каждый в трудную минуту вызывает в памяти это счастливое, далекое, чтобы утешить себя, было, было время, когда и ты был счастлив. А сойдясь вместе, им придется забыть то прошлое, искать счастье в настоящем. А будет ли оно тут?

Конечно, хорошо бы найти Ленке отца. Да и Геннадия ребята без матери — сироты. Но что может сделать она, если во все их свидания с Геннадием все ей чудится, что между ними стоит Иван. Если всякий раз она ловит себя на мысли, что сравнивает Геннадия с Иваном?

А Ленка? Она ни в какую не хочет слышать о Геннадии. Откровенно свою злость выказывает, в душе, должно быть, предательницей считает за то, что одно время пыталась незаметно сдружить ее, Ленку, с Геннадием. Правда, ничего не вышло из этого… А все же жестока Ленка, ох как жестока! Но, быть может, эта жестокость и отрезвляет ее, не дает забыться — у Ленки-то Ивановы глаза. Большущие, серые. Иногда кажется, будто не она, а Иван глазами ее смотрит. И молчит, словно бы корит.

Опять же, сходиться с Геннадием — значит уезжать из Демьяновки. Но на кого оставить мать? Да и что будет делать она там, в городе? Пончиками с повидлом торговать? Зря, что ли, старые люди говорят: где родился, там и сгодился.

Это поначалу все кажется просто: как захотела, так и поступила. А задумаешься: поступать ты можешь, конечно, как тебе заблагорассудится, только каково от этого другим будет…

Татьяна остановилась, сняла сумки, поставила в ногах. Дорогу местами крепко перемело. Татьяна осмотрелась по сторонам — трудно было что-либо разглядеть в этой куролеси. Кажется, закрутило не на шутку. Хотя от быстрой ходьбы ей было и жарко, она почувствовала за пазухой холодок.

Надо скорее добраться до МТФ. Оттуда до деревни рукой подать…

Там, на ферме, новостей-то сейчас с короб. То-то будет разговоров да расспросов всяких. Ее же больше всего беспокоит Милка. Как она, бедная, там? Она уже хотела было и с поездкой в город повременить, но заведующий фермой сказал: сейчас не выберешься, позже не надейся. Сплошные растелы пойдут. А подменных, где их найти. Тут и Потапова подвернулась — нечего, мол, раздумывать, езжай, присмотрю за твоими коровками. У Потаповой, как поняла она, были свои интересы. Собиралась она по весне на недельку с машиной картошки в Донбасс смотаться. Потапова там уже местечко крепко забила. Весной — картошку шахтерам, дорогая она там в эту пору, осенью — яблочки антоновские туда же. Татьяна нисколько не осуждает за это Потапову. Своим, не чужим торгует. А то, что дороже старается продать, так тут ее понять можно — строиться надумала, а там, на стройке, только денежки успевай выкладывать. Сруб — поставить, пол — настелить, крышу покрыть, печку сложить. И все разные мастера нужны, и у каждого того мастера своя цена. Будь какой ни есть мужик в доме, стройка уже дешевле — смотришь, где и сам мастеру поможет, бутылочку с ним разопьет, а Потапова же одна как перст…

Метель усилилась. Била теперь прямо в лицо, леденя щеки, примораживая ресницы. Платок задубел, в рогожку превратился.

В какое-то мгновение Татьяне почудилось — рядом, стороной проскользнула человеческая тень. Пролетела так скоро, что Татьяна и опомниться не успела. Странное чувство испытала она в тот же миг — словно потеряла что-то, чего терять не следовало. Она даже застыла на месте, опешила, не в силах сдвинуться. Сердце забухало, в голове стало горячо. Первая мысль была о доме, о Ленке. Сердце ее редко обманывало. Видать, неладно дома. Никак, что с Ленкой случилось?

Татьяна высвободила голову из-под платка, чтобы ее, разгоряченную, обдуло ветром и, с трудом выдергивая валенки из рыхлого снега, заторопилась к деревне.

VIII

Лене показалось, что где-то совсем рядом кричат. Она остановилась, отвернула уши шапки, но никого не было слышно. Да и кто в такую метель полезет в поле?

А может, это мать кричала? Сбилась с дороги и кричала?

Лена повернулась спиной к ветру и, сложив руки рупором, что было сил крикнула: «Мама, мама!»

Напрягая слух, прислушалась.

«Ау. Ау», — подвывала в ответ метель.

«Плохи дела, — подумала Лена. — Плохи!» А в общем, чего бояться? Ну замерзнет она — мать выйдет замуж, другая девочка народится. И будто не было ее, Ленки, никогда. Никто далее не вспомнит. Мать, может, даже с облегчением вздохнет — теперь уж никто не будет мешать Геннадию Ивановичу ухаживать за нею.

Но неправда, неправда это! Неужели мать не любила ее? Стоит только заболеть — мать ни на шаг не отходит. И вообще мать у нее золотая. Каких нигде не найти. И она, когда станет взрослой, сделает все, чтобы матери тоже было хорошо…

Все вокруг кружилось и куда-то неслось. Лена подумала, что она сейчас одна на целом свете и никого больше нет.

— Мама, мама, — снова закричала она. Но кто же теперь услышит ее? Кто?

Лена сняла варежку, чтобы вытереть глаза, но тут ветер толкнул в спину, она от неожиданности выронила варежку. И та закружилась, понеслась вперед. Лена кинулась за ней, но не успела. Варежка убежала…

Но большей бедой, чем эта, была другая — день угасал. Лена со страхом подумала, что в темноте непременно разминется с матерью. До этого она была уверена, что они движутся навстречу друг другу. Верила вопреки тому, что уже давно сбилась с дороги и брела по целине.

Вдруг совсем рядом, прямо перед собой, она увидела что-то чернеющее. Столб! Телеграфный столб. Столб-спаситель! Теперь-то она будет идти от столба к столбу. От столба к столбу. Ей как-то объясняли, что от столба до столба пятьдесят метров. Она будет делать большие шаги и через каждые пятьдесят шагов проверять столб.

Сейчас вот она немного передохнет и пойдет дальше. Нужно спешить на помощь матери. Она, должно бить, совсем из сил выбилась. Идти от самой станции с тяжелыми сумками, да еще навстречу ветру. Лена крепче обняла телеграфный столб, тот гудел. Она подняла голову, стараясь разглядеть, провода. Но ничего не увидела.

Страшно было оторваться от столба. Вдруг этот потеряешь, а следующего не найдешь? Но нужно идти! Может, там, впереди, замерзает мать? Она высвободила руки, и ее тут же свалило. Лыжи мешали. Она сбросила их, встала, но тут же провалилась по колено в снег.

Она снова вернулась к столбу, привалилась к нему, вытряхнула из мокрых валенок снег, поправила шерстяные чулки. Они были сырыми. Куртка скуржавилась, стала короткой и ломкой. Спина закоченела. Нужно быстро идти, чуть ли не бегом, чтобы согреть себя. Она стала считать шаги. Отмерила ровно пятьдесят и остановилась, вглядываясь в темень. Столба не было видно. Она пошла дальше, но столб не показывался.

Теперь, кажется, все…

IX

Недаром у Татьяны так ныло сердце. Беда, да еще какая. Ленка пропала. Как утром вышла из дому, так и видели ее. Татьяна всех подружек Ленкиных обежала, но так ничего толком и не узнала. Да и что они могли сказать, если Лена ни к кому из них не заходила. Лишь Женька сказал, что звала его кататься. Но куда она могла пойти? Доярки говорили, что близко к обеду она была на ферме. Оттуда вроде бы домой собралась.

Где же искать? На улице света белого не видно. Совсем головушку сняла.

— Не горюй, отыщем! Не иголка, чтоб потеряться, — успокаивал ее Смагин, натягивая серые валенки.

Он говорил уверенно, не оставляя сомнений. Татьяна и сама понемногу начала верить ему, всхлипывая все реже, стараясь яснее продумать план поиска. Первым делом, конечно, нужно побывать на Орешке. Все там проверить. И если там нет, то искать на Большаковской дороге.

— Найдем, Татьяна, козу твою, — твердо пообещал Смагин, влезая в полушубок.

По плану Смагина они должны были взять с машинного двора его трактор, сказать трактористам Палихову, Ершову и Сенину, чтобы и те своих «коней» выводили. Так они смогут прочесать всю окрестность.

Не успев ступить за порог, они тут же окунулись в метель. Татьяна крепко ухватилась за рукав полушубка Смагина. «Живой лишь бы была, лишь бы живой», — упрямо стучало у нее в висках.

Свет от «летучей мыши» бился в ногах. И от света ночь казалась еще темней.

У изгороди столкнулись с Пашей-соседкой. Та шла с посиделок.

— Кудай-то вас несет? — удивилась старуха.

Пришлось объяснить.

— Не туда лыжи навострили, — прокричала она. — На станции искать нужно. Правду, правду вам говорю. Ленка тебя встречать побегла. Все дни эти только о тебе и думала. Все переживала, как ты там. Это точно, на станцию умотала. Поверьте мому слову.

А может, и вправду Ленка на станции? Как она раньше до этого не додумалась. И видение ей в дороге было такое. Это точно Ленка на лыжах пронеслась. И сердце-то как зашлось. Знать, родного человека почуяло.

— Шла бы ты домой, Татьяна, — предложил Смагин, разворачивая на нее «летучую мышь», заглядывая в лицо. — Мы сами управимся.

— Что ты, что ты! — Татьяна еще крепче ухватилась за смагинский рукав.

— Ну, тогда пошли!

Она еле успевала за ним.

От Палихова пошли к Сениным, потом к Ершовым. Татьяна ходила от дома к дому, как во сне, не чувствуя себя, с трудом соображая, что же такое происходит на белом свете, за что ей выпало такое наказание. В висках, не переставая, стучали молоточки: «Лишь бы жива, лишь бы жива…»

— Быстрее, быстрее, — торопила она Смагина. Это его спокойствие, уверенность уже начинали злить ее.

Наконец-то завели трактора, и они, зарокотав, тяжело двинулись в разные концы деревни. «Скорее, скорее», — торопила себя Татьяна, покусывая пальцы. Сейчас каждая минута дорога. Тракторные фары лупоглазо светили вперед, упираясь в мутный снеговой полог. Временами они останавливались, глушили двигатель, кричали в темноту.

Но никого не было слышно! И никого не было видно.

X

Лена приподнялась на локте. Теперь, бросив лыжи, она передвигалась ползком. Так было легче, быстрее. А ей нужно спешить. Там впереди — мать. Одна. Вдвоем им будет легче.

— Погоди, мама, потерпи, милая. Теперь… уже… скоро…

Ресницы смерзались. Но это не страшно, когда знаешь, что дорога не обманывает, что она приведет тебя куда нужно. Двигаться с закрытыми глазами даже лучше… Так теплее…

А ей и впрямь стало тепло. Совсем тепло и хорошо. Кто-то укрывает ее теплым, большим.

Кто же это? Мама?

Ну, конечно, она. Но где же она? Неужели дома? Дома? Нет, нет…

Слабеющим сознанием Лена поняла, что засыпает, а спать ей нельзя. Никак нельзя…

Тело обволакивало тепло… Но откуда оно, это тепло? Ах, от печки. Но почему у нее глаза? Два больших сверлящих глаза. Почему она урчит и едет. Лена испуганно протянула вперед руки, стараясь отгородиться от надвигающейся печки. Ей стало страшно от того, что вся она на виду, что некуда спрятаться от жаркого света, исходящего от большой неуклюжей печи.

Лена присела, надеясь, что печка не заметит ее, обойдет стороной, но было уже поздно.

— Мама, мама, — тихо вскрикнула Лена, загораживая ладонью глаза. Будто бы это могло спасти. А печка, уставившись на нее в упор, вдруг прекратила свое урчанье…

XI

Уже третий час кряду они утюжили поле, и все напрасно.

В каком-то полукилометре от станции, о близости которой свидетельствовали высокие мачты высоковольтной линии, ясно проступившие в слабеющей метели, Смагин-тракторист заметил на снегу чернеющую фигурку.

Он яростно отжал рычаг, поставив трактор намертво посреди сугроба, и шаркнул из кабины в глубокий снег. Сзади раздался полуобморочный крик Татьяны.

Смагин вмиг долетел до лежавшего человечка, схватил его на руки. И также поспешно, крепко прижав к груди, словно желая вдохнуть в него все тепло своего большого тела, бросился назад к трактору. Смагин действовал быстро и решительно. Татьяна, пришедшая на воздухе в себя, безропотно выполняла его приказы, а он, положив Ленку посреди сиденья, задрав рубашонку, безжалостно растирал ее снегом, щипал, шлепал. Делал все это яростно, с усердием, торопливо разгоняя по худенькому Ленкиному телу живую теплую волну, возвращая ее к жизни…

Лена не сразу поняла, что же с ней делают — таким чужим и незнакомым казалось тело. Но эти щипки и шлепки словно срывали один слой холода за другим, и в занемевшем теле вдруг проснулась боль.

Нужно что-то сделать, остановить, прекратить эту боль. Крикнуть, что ей больно, она не хочет больше этого. Было такое слово, которое не раз спасало ее. Она силилась вспомнить его, но не могла. Она совсем забыла это нужное слово, которое должно спасти от этих крепких грубых рук, безжалостно тормошивших ее. Неужели она так и не вспомнит это слово. Лена безутешно заплакала.

Но тут она увидела над собой растрепанное, расплывчатое лицо. Большие родные глаза глядели с мольбой. Забытое слово вдруг всплыло.

— Мамочка… мамочка… мама…

Content

Восемнадцатый скорый

Зима посреди лета

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Красные самолеты Дилогия

Часть первая В ясном небе

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Часть вторая Ветка березы, качающаяся под окном

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Восемнадцатый скорый

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Завируха

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI