Ф. Кривин

Четвертая стихия

Первыми птицами были не птицы. Первыми птицами были насекомые.

Это может вызвать недоверие: дескать, как же это? Такие маленькие — и не побоялись летать? А вот не побоялись.[1]

Когда предки насекомых высадились на суше, на ней не было ни души, то есть буквально никого из представителей животного мира. Все представители животного мира представительствовали в воде и даже помыслить не могли[2], чтобы пуститься в рискованное плавание по суше. Неизвестность пугает, известность разочаровывает. Предки насекомых прошли этот путь — от страха к разочарованию.

Земля их разочаровала. Она оказалась совсем не такой, какой рисовалась в воде, — нужно все же учесть, что это была земля Палеозойской эры. Всего три континента, вместо современных пяти, с довольно убогой первобытной растительностью, которая не могла удовлетворить растущих потребностей обитателей суши. Однако пути назад не было: все пройденные пути повысыхали.

Суша состояла из бывших морей и рек, приспособившихся к сухопутному существованию. И растения суши при ближайшем рассмотрении оказались бывшими водорослями, потерпевшими бедствие на земле. С этого, собственно, и началась дружба растений и насекомых, дошедшая до того, что они совершенно не могут друг без друга существовать. Предки насекомых были рады встретить на суше своих, а растения рады были порасспрашивать, как там сейчас в воде, повспоминать, как это было раньше.

Собирались у растений, которые имели, где принимать (помаленьку они обживались на суше). Собирались в листве растений, рассаживались на ветвях, и начинались воспоминания.

— Когда привыкнешь к воде, трудно без воды обходиться. Одна надежда на дождь… Вот когда мы были водорослями…

— Это в воде-то? Да что вы сравниваете! Вода — это все же вода, а не суша.

Особенно трудно было привыкнуть к частой смене температуры. В воде нет таких резких перепадов, там температура более-менее постоянная. А здесь днем запасайся теплом на ночь, сохраняй тепло, удерживай. А не можешь — сам себя согревай[3].

Миллионы лет сменялись миллионами лет, на суше появились новые переселенцы из моря. Предки насекомых сменились потомками-насекомыми и до конца своих дней не могли забыть о воде.

— Если вам будет трудно, — завещали они своим потомкам, — возвращайтесь. Не забывайте, откуда вы вышли, возвращайтесь в родные края.

И еще завещали предки: — Держитесь растений. Они наши, они бывшие водоросли, лучше их на земле вас никто не поймет.

Век Земноводных наступил и прошел, за ним наступил век Пресмыкающихся. Это были все чужие века, во всяком случае чужие для насекомых.

Появилось новое понятие: насекомоядные. Насекомоядные — это те, которые едят насекомых. Это считалось естественным, за это не наказывали и даже не осуждали. Ни один закон не был на стороне насекомых, все законы были на противоположной стороне. Но, может быть, кончится век Пресмыкающихся и наступит век Насекомых? Ведь должен же когда-нибудь он наступить!

Способность самостоятельно действовать не всегда помогала, иногда полезно было не действовать, сосредоточиться, уйти в себя[4]. Чтобы потом с новыми силами спасаться от преследования, искать убежища и защиты.

Насекомые искали убежища у растений, которые уже совершенно освоились на земле и высоко подняли свои кроны. Эти кроны доставали до неба, и они рассказывали о небе всякие чудеса. Что там нет ни одного пресмыкающегося и даже ни одного земноводного. В это трудно было поверить, но должны же где-то быть такие места. Должны же быть места, где нет насекомоядных!

Так рассуждали насекомые, вернее, не рассуждали, а чувствовали, потому что в Палеозойскую эру вряд ли можно было о чем-нибудь рассуждать. Можно было только чувствовать, вернее — предчувствовать (предчувствия — предки чувств). Насекомые предчувствовали: кроме двух известных стихий — земли и воды, — должна быть какая-то третья стихия. Стихия, в которой можно жить, высоко подняв голову…

Когда поднимаешь голову, тогда можно увидеть небо, и насекомые увидели его сквозь листву. Оно было похоже на море, известное им по рассказам предков, только море — это был путь назад, а в природе такие пути не приняты.

Насекомые оторвались от земли и полетели вперед, в небо, — первые ласточки, самые первые, потому что ласточек еще не было в те времена.

Их предки первыми ступили на сушу — они первыми ступили в небо, в стихию, еще более пустынную и лишенную жизни. Но зато здесь не было насекомоядных. Насекомоядные остались на земле и. удивленно раскрыли рты, в которые теперь мало что попадало. Они смотрели на тех, улетевших в небо, и тоже порывались лететь, но где было им, не знавшим земных тягот, преодолеть силу земного тяготения[5].

И тогда насекомоядные собрались, чтобы сообща решить этот вопрос. Предлагали разное: и догнать насекомых в небе (пресмыкающиеся), и ограничиться теми, которые остались на земле (земноводные), и наконец (млекопитающие), обойтись вовсе без насекомых, то есть совершенно сменить рацион.

Впрочем, даже среди представителей одного и того же класса не было полного единогласия. Находились пресмыкающиеся, которые были не прочь сменить рацион, и земноводные, которых тянуло в небо. Что же касается млекопитающих, то, поскольку они уже давно подумывали сменить рацион, их интересовал, быть может, и важный, но в данном случае не идущий к делу вопрос: какой рацион предпочесть — животный или растительный? Правда, и среди них раздавались отдельные голоса, что либо нужно догнать насекомых в небе (эти голоса принадлежали будущим рукокрылым), либо ограничиться теми, что остались на земле (эти навсегда остались насекомоядными).

Совещание на низшем уровне (по сравнению с более высоким уровнем насекомых) так и не приняло решения, обязательного для всех, а предоставило каждому действовать по своему усмотрению. Но оно приняло три пункта, важность которых насекомым пришлось впоследствии оценить:

1. Земля — для насекомоядных.

2. Вода — для насекомоядных.

3. Небо — для насекомоядных.

Таким образом, вслед за насекомыми небо освоили насекомоядные. Бывшие пресмыкающиеся, а теперь — птицы. Тяжелая жизнь в отрыве от рациона привела их к облегчению веса, и они, оторвавшись от земли, стали хозяевами третьей стихии.

Наука подметила, что за последние двести пятьдесят миллионов лет насекомые почти совершенно не изменились. Они почти такие, какими были еще в те времена. Конечно, надо бы развиваться, сделать какой-то шаг, но куда? Все шаги уже сделаны, все исхожено — море, земля и небо. А четвертой стихии нет. Нет ее на свете.

Ну, раз нет четвертой, приходится как-то устраиваться в трех. И насекомые устраиваются: они и плавают, и бегают, и летают. Хотя у некоторых из них опускаются руки, а у некоторых даже вырабатывается нездоровая философия, как у Пухоеда или жука Плавунца.

Предки Пухоеда умели летать, а он не умеет. Потому что, честно говоря, что толку уметь летать? Когда не было птиц, тогда можно было летать, а зачем летать сейчас?

У птицы и крылья побольше, и много других удобств — например, мягкий пух, в котором можно развалиться с комфортом. Что и говорить, птицы — очень большое усовершенствование.

Пухоед считает, что птицы — это усовершенствование, хотя большинство насекомых с этим не согласно, потому что из-за этих птиц очень много несчастных случаев. Однако с Пухоедом не может быть несчастного случая, по крайней мере, не может быть из-за птиц. Еще тогда, когда появились птицы и начались эти несчастные случаи, Пухоед понял, что птица не враг насекомому, если ее использовать с толком. Предки этого не поняли, и где они сейчас, предки? Летали, летали, а чем это для них кончилось? Нет уж, там, где летают птицы, насекомым предпочтительней не летать. А если летать, то так, как он, Пухоед: и удобно, и быстро, и никакого несчастного случая.

Предки, конечно, многого не умели — и предки Пухоеда, и предки жука Плавунца. Когда-то предки жука Плавунца одними из первых освоили сушу, потом другие его предки освоили небо и стали летать, а потом какие-то еще его предки затосковали по родине и вернулись в воду… У жука Плавунца было много предков, и все они что-то открывали и что-то осваивали, так что можно смело сказать, что род жука Плавунца — это был род мореплавателей, воздухоплавателей и землепроходцев.

Конечно, они не были всесторонне развиты, как жук Плавунец. Землепроходцы — смешно сказать! — не умели летать, а воздухоплаватели плавали исключительно в воздухе. Что же касается тех, самых древних, мореплавателей, то они были не в состоянии не только подняться в воздух, но даже как следует пройтись по земле.

Жук Плавунец может и пройтись, и поплавать, и полетать — в этом отношении он всесторонне развит. Оно и понятно: сейчас не то развитие, что в древние времена. Но жук Плавунец ходит недалеко и летает невысоко. А куда ходить? Куда лететь? — рассуждает он. — Мы ведь живем не во времена предков.

Они плавали потому, что не умели ходить. Они ходили потому, что не умели летать. А мы-то умеем и плавать, и ходить, и летать, мы как-никак всесторонне развиты. Зачем же нам ходить далеко? Зачем же нам летать высоко? Что нам открывать, когда все уже до нас открыто?

Конечно, не все насекомые так рассуждают, большинство среди них — замечательные насекомые, которые и плавают далеко, и летают высоко, а уж бегают так, как никому не побегать. Лошадь бегает прекрасно, но по стене она не побежит. И по потолку не побежит. А насекомые — бегают. Какие силы их держат, когда они бегают по потолку? Их держат молекулярные силы. Силы тех молекул, которые составляют и стены, и потолок, и вообще любую поверхность. Молекулы маленькие, но есть у них силы, способные поддержать. Лошадь они не поддержат. И слона не поддержат. А насекомых поддерживают. Даже молекулы ко всему равнодушного камня поддерживают насекомых. Потому что насекомых больше некому поддержать. Потому что маленькие должны поддерживать маленьких.

Возьмите, к примеру, Колибри. Колибри старается подражать насекомым, хотя принадлежат они к разным классам и между этими классами постоянная борьба, в которой постоянно побеждают птицы и постоянно терпят поражение насекомые.

Почему же Колибри, птица, старается подражать насекомым, которые терпят поражение, а не птицам, которые одерживают победу? Колибри, как пчела, питается нектаром цветов, и полет Колибри напоминает полет насекомого. А сердце Колибри бьется со скоростью шестисот ударов в минуту — как будто кто-то гонится за Колибри, как гонятся только за насекомыми. И даже змеи, которые в темноте видят всех теплокровных, Колибри не видят, потому что у Колибри, как у всех насекомых, по ночам холодеет кровь.

Почему же Колибри, птица, старается подражать насекомым, которых всюду преследуют, которые терпят одно поражение за другим?

Потому что Колибри не чувствует никакого превосходства над насекомыми, по своему росту и положению Колибри видит в насекомых товарищей.

Вот она, четвертая стихия, в которой находят спасение насекомые: мир не сплошь насекомоядный. Если б он был сплошь насекомоядным, то уже давно не было бы на земле насекомых, первых землепроходцев, первых воздухоплавателей, маленьких насекомых, открывших дорогу в этот огромный мир.

Рис. В. Воробьева.

Знание — сила, 1974, № 2, С 62–63.

Примечания

1

При этом нужно, конечно, учитывать роль воспитания и внешней среды. Насекомое, вступающее в жизнь, приучается к самостоятельности не с начала трудовой деятельности, как у людей, и даже не с детства, как у животных, а прямо-таки с эмбрионального состояния. Ведь насекомые и сами маленькие, как дети, им было бы трудно носиться со своими детьми, как это делают многие другие родители. Поэтому насекомые предоставляют своим эмбрионам полную свободу действий: живи как хочешь, питайся — как хочешь, как хочешь выкарабкивайся из своего эмбрионального состояния и устраивай свою личную жизнь. Эмбрион, имеющий личную жизнь, называют личинкой. (Прим. педагога.)

2

Для многих это и сейчас затруднительно. (Прим. очевидца.)

3

Насекомые любят тепло, но при их величине удержать тепло очень трудно. Им просто негде его удержать. Высшим животным теплота дана природой, теплота у них в крови и переходит от поколения к поколению. Насекомые этого лишены. Чтобы иметь пригодные для жизни условия, они не могут рассчитывать на дядю или на дедушку, они должны сами создавать себе эти условия — ведь не зря их приучили к самостоятельности в эмбриональном детстве. Поэтому, чтоб было теплей, им приходится много двигаться. В покое у них понижается температура, в движении — повышается. Иногда до 42 градусов Цельсия, но это для них не смертельно. Двигаться не смертельно, смертельно — не двигаться. Так они считают, и совершенно в этом правы. (Прим. педагога.)

4

Этот период наступает за периодом эмбрионального детства, и насекомых тогда совсем не узнать: такие они тихие, смирные, уравновешенные. Их даже называют куколками, настолько они ведут себя идеально. (Прим. педагога.)

5

Справедливость требует признать, что не все насекомые научились летать — даже те, кого мы сейчас относим к разделу Крылатых. Когда Блохе приходится представлять раздел Крылатых Насекомых, она всякий раз впадает в конфуз, потому что сама-то она бескрылая. Получается, что она села в чужие сани и заехала в чужой огород. Не залетела, заметьте, а заехала, потому что Блоха не летает. Конечно, можно сказать, что, дескать, на то она и Блоха. Что она паразит, и поэтому не летает. Все летают, а она, паразит, не летает. Но если Блоха не летает, то она хотя бы прыгает (ведь и в авиации так: одни летают, другие прыгают, а она, паразит, только проходит по разделу крылатых). (Прим. моралиста)

Content

Ф. Кривин
Четвертая стихия

Примечания