Наталья Костина

Только ты

Если бы мы слушались нашего разума, у нас бы никогда не было любовных отношений. У нас бы никогда не было дружбы. Мы бы никогда не пошли на это, потому что были бы циничны: «Что-то не то происходит», или: «Она меня бросит», или: «Я уже раз обжегся, а потому…» Глупость это. Так можно упустить всю жизнь. Каждый раз нужно прыгать со скалы и отращивать крылья по пути вниз.

Рэй Брэдбери

© Костина-Кассанелли Н., 2016

© Shutterstock.com / ThomsonD, обложка, 2016

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2016

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

* * *

– Катя!

Она так резко обернулась, что сумка с силой стукнула о железный косяк подъездной двери. Бутылка дорогого вина внутри, которую она так бережно несла всю дорогу, должно быть, разбилась. Но она не стала это проверять – почему-то дыхание у нее пресеклось, а сердце длинно, противно екнуло. Да, она считала возможным, что когда-нибудь снова повстречает этого человека – человека, который не так давно, просто так, походя, разбил ее сердце. Разбил точно так же, как она сейчас эту несчастную бутылку, с которой связывала самые приятные надежды на вечер. Но… Лучше, чтобы они повстречались не сейчас. Не сегодня. И не на этой неделе. И не в этом месяце, и даже не в этом году… Говоря по совести, она больше никогда в жизни не хотела бы его видеть!

– Ты спешишь?

– Очень, – сказала Катя Скрипковская, но почему-то не сделала ни шагу в сторону своей квартиры. Ноги, которые не подводили ее никогда – даже в погоне за преступниками, – сейчас вдруг отказались двигаться.

– А я тебя здесь ждал.

– Зачем?

Когда-то, очень давно, она его тоже ждала. Здесь. День за днем, месяц за месяцем… Нет, даже не так: минута за минутой. Она прекрасно помнила, как тянулись эти минуты… такие долгие, что от рассвета до заката проходил не день – год. И следующая за таким днем ночь была еще одним годом. И как мучительно болело сердце… Тогда она и поняла, что значит выражение «разбить сердце». Этот человек и в самом деле разбил ее сердце. Хотя оказалось, что оно разбито не навсегда – напрасно она так думала. Просто очень долго заживало. Пять лет. И еще немного. Но потом… потом все прошло. Однако она все равно не хотела бы с ним встречаться. Никогда. Да, это как раз самое подходящее слово: никогда!

– Ну… повидаться захотелось. По старой дружбе.

– Дружба наша, Леша, закончилась много лет назад.

– Ты так думаешь?

Пользуясь растерянностью, он взял ее руку, легонько сжал пальцы, поднес к губам и поцеловал:

– Здравствуй, Катя…

Это уж ни в какие ворота не лезло!

– У меня руки грязные. – Она выдернула руку и сунула ее в карман.

– А ты изменилась. – Мужчина оценивающим взглядом окинул ее всю – от удобных, но безусловно элегантных и дорогих босоножек до ухоженных волос, которые снова отросли. Впрочем, он о ней ничего не знал уже очень давно и не видел, как она менялась. А она менялась, причем очень сильно: не только внешне, но больше внутренне.

Машинально Катя поправила волосы – и этот жест выдал ее волнение. Так поправляют волосы те женщины, которые хотят нравиться. Но она не хотела нравиться Лешке! Не хотела нравиться, не хотела, чтобы он сейчас стоял у того самого подъезда, под фонарем которого впервые ее поцеловал… запустив руки в те самые волосы, которые два года назад ей безжалостно обрили наголо, когда она едва не погибла от нанесенного молотком удара.

Впрочем, ему, кажется, никогда не нравились рыжие, да и к длинным ее кудрям он был совершенно равнодушен. После выздоровления она еще долго носила короткую стрижку – и именно тогда поняла, что разлюбила человека, который сейчас так галантно поцеловал ее пальцы. Разлюбила окончательно и навсегда. Память о нем как будто срезали вместе с волосами. У нее началась новая жизнь – и Лешке уже не было в ней места… наверное, к счастью. Потому что она снова влюбилась. Но на этот раз ее чувства были взаимны. А ее вновь отросшие волосы теперь помнили пальцы другого человека. Который действительно любил ее, а не ломал комедию, как когда-то ее драгоценный Лешенька! Она брезгливо отерла пальцы о носовой платок в кармане.

– Очень красивая… Еще красивее стала, – поправился нежданный визитер. – К себе не пригласишь?

– Нет, – сухо сказала Катя. – Не приглашу.

– Тогда я тебя приглашаю. Давай сходим куда-нибудь, посидим?

– Зачем?

– Ну… вспомним молодость…

– А я еще не старуха, чтобы молодость вспоминать! – Катя наконец нашла в себе силы и посмотрела мужчине прямо в лицо.

Вот он нисколько не изменился. Все тот же открытый взгляд серых ласковых глаз, густые, словно слегка взъерошенные волосы, мальчишеская улыбка… Ну, на эту улыбку ее уже не поймать! Слишком хорошо она знает ей цену. И в его глаза она больше смотреть не станет. Потому что там, в этих глазах, даже сейчас еще слишком много воспоминаний… и ей ни к чему снова заглядывать туда. Молодость? Она была тогда не молодой, а просто желторотой. Глупой. Доверчивой. Восторженной. Влюбленной как… как… как кошка! – припечатала Катя про себя. «Да, я была влюблена в него, как кошка!» До неприличия. До полного самозабвения. Бегала за ним. Вешалась на шею. Была слепой, глухой и… просто дурой.

Ни к чему снова терзать себе душу. К тому же она помнила, как было мучительно больно… и как долго заживала эта рана… Да и зажила ли она совсем, если даже сейчас его появление вызвало такой шквал чувств?

– Я хотел сказать – нашу с тобой студенческую юность… столько хорошего у нас…

– Ты зачем явился? – не дослушав дурацкой фразы про хорошее, которое у них якобы было, в упор спросила она.

– Ну… мне казалось, что мы с тобой еще не все друг другу сказали! – Он многозначительно искривил губы; в уголке рта, очень красивого рта, заиграла ямочка.

Его губы немного загибалась кончиками вверх, отчего казалось, что он вот-вот улыбнется. Катя еще помнила и эти губы, и эту улыбку. Иногда она даже снилась ей. Вместе с его поцелуями. Слава богу, в последние два года эти сны ее больше не тревожили. Они уже не были нужны ей, его поцелуи… совсем не нужны. О них ей теперь хотелось забыть.

– Так я тебя подожду? Или все-таки поднимемся к тебе?

– Ждать меня не нужно. И у меня тебе тоже делать нечего. Да и сказали мы друг другу уже все.

– Зачем ты так… Я очень часто мысленно беседовал с тобой. Я так много хотел рассказать тебе, Катюш…

– Меньше всего мне хочется разговаривать именно с тобой, – устало перебила визитера Катя. – И если тебе чего-то там кажется, ты крестись, Леш. Еще можешь «Отче наш» прочесть. Говорят, очень помогает. А сейчас, пожалуйста, пропусти меня.

Он подвинулся всего чуть-чуть, приоткрывая проход, но она не пошла на эту уловку, понимая, что он поймает ее в дверях. Его объятия, некогда столь желанные, теперь казались ей омерзительными.

– Отойди от двери, – приказала она. Голос ее не дрогнул. Или все-таки предательски дрогнул? Скорее второе, потому что Лешка вдруг развеселился:

– А то что, применишь табельное оружие? – Глаза смотрели на нее с нескрываемым интересом, губы готовились расплыться в знакомой лукавой улыбке.

Вот теперь она действительно разозлилась.

– Пошел вон! – сказала она грубо и хлопнула дверью так, что едва не отдавила нежданному гостю пальцы.

* * *

– Ты чего такая взъерошенная? – ласково спросил Тим, приподнимая пышные рыжие волосы и целуя Катю в свое любимое место на шее – там, где завитки были почти каштанового цвета, с сильным блеском и посверкивающими золотыми искрами.

Ей повезло – бутылка не разбилась. Хотя отбивные и пригорели, когда она, задумавшись, стояла у окна и, не чувствуя запахов и звуков, погружалась все глубже и глубже в прошлое. В прошлое, будь оно проклято! Как будто это прошлое мешало ей сейчас, сегодня любить Тима… Но, оказывается, мешало! И еще как!

– Я никогда не спрашиваю, что у тебя там, на твоей работе, я просто хочу, чтобы ты расслабилась…

И она расслабилась. По крайней мере честно попыталась. Но в то время, когда большая часть ее «я» всецело отдалась воле любимых рук, где-то в глубине оставалось местечко, которое было сжато, как пружина, напряжено, закрыто, захлопнуто, наглухо задвинуто засовом… И как она ни старалась открыться, как ни пыталась полностью слиться с Тимом, с которым у нее всегда получалось, все приходило само собой – и восторг слияния, и полное раскрепощение с последующим огненным взрывом, после которого она чувствовала себя и опустошенной, и наполненной какой-то новой радостью одновременно, но…

Имитировать оргазм – противная штука. Потому что ты не только обманываешь другого, но та, казалось бы, мизерная часть, что осталась недоступной для любимого, неимоверно разрастается, завладевает всем, грозя стать полноправной и единственной. Превратиться в Катю. Другую Катю. Из другой жизни…

Она осторожно высвободилась из рук Тима и откинулась на подушки. Во всем, что касалось их отношений, он тоже обладал повышенной чувствительностью, и сейчас не то чтобы почувствовал обман – скорее ощутил, что она нуждается в каком-то другом утешении, чем нехитрая постельная игра. Он перебирал пальцами ее густые волосы, зная, как ей это нравится, а она лежала у него на груди и слушала, как бьется его сердце… Это всегда ее успокаивало. Сердце Тима, голос Тима, глаза, лицо… такие родные – и такие непохожие на те, с которыми ей пришлось столкнуться сегодня.

Тим казался ей родным всегда – с того самого первого мига, когда она, очнувшись после многодневного забытья, увидела у изножья своей кровати его фигуру, освещенную ярким весенним солнцем. Она вернулась тогда… И жизнь как будто началась сызнова, наступил какой-то новый отсчет, и во всем этом новом был он – Тим. Наверное, именно он и был началом, той самой точкой отсчета, с которой началось новое. Но как долго она думала, что она для него – всего лишь пациентка. Интересный случай. Да и на какое мужское внимание могла рассчитывать она – обритая наголо, утыканная какими-то омерзительными иголками и трубками, лежащая под простыней в одних только памперсах?..

Катя вспомнила, как после выписки Тим как-то скомканно и глядя в сторону ткнул ей в руки бумажки, где на пяти (о господи, на пяти!) страницах его четким, совершенно не врачебным, убористым почерком было перечислено все, что с нею случилось. Все, кроме одного – нового чувства. Он об этом не знал. Катя очень надеялась, что он не заметил. Она честно старалась закрывать глаза на обходах и не пялиться на лечащего врача. Тогда, в коридоре, когда он уходил, она осталась растерянная, так и не сказав ему приготовленных слов благодарности, сжимая в одной руке ворох бумажек, а в другой – дурацкий пакет со своими умывальными принадлежностями (больше ничего мама нести ей не позволила…).

А потом они с мамой поехали на море: она была такая худющая, что все пришлось купить новое! Да, она честно старалась выздоравливать… и не думать о черноволосом и черноглазом докторе Тиме, который видел, какого цвета у нее мозги… Катя хмыкнула: интересный вопрос – смогла бы она сама влюбиться в Тима, если бы, например, увидела его на операционном столе? Голого, без сознания, всего в крови… и зачем, зачем она сегодня все это вспоминает? Или сегодня просто случился день воспоминаний?

…Море было теплым, но она почти не купалась. Так – заходила по колено и плескалась в воде под строгим надзором мамы, которая считала, что дочери нужно восстановление: плавание, солнечные ванны, усиленное питание… Против усиленного питания и солнечных ванн она совершенно не возражала – но плавание… После того как убийца проломил ей голову молотком, он пытался утопить ее в ванне. По заверениям Тима, Катя не могла этого помнить – но тогда откуда, скажите, у нее, с малых лет плававшей как рыба, появилась паническая боязнь воды?

Катя плескалась, загорала, ела, спала – и даже о своей любимой работе не думала. Хотя немного поработать все же пришлось и на отдыхе. Зато она очень много думала о докторе Тиме. Так много, что это, наверное, каким-то образом передалось и ему. И он ей позвонил. Позвонил, чтобы пригласить на свидание! Ее! Худую, бледную и почти лысую, прикрывающую бейсболкой голову, только начавшую обрастать рыжим пухом. Бейсболку эту она всегда старалась натянуть поглубже – потому что пух пока не скрывал пересекающего чуть не полголовы шрама… Кстати, и волосы в том месте так больше и не выросли. Хотя волос теперь у нее и так слишком много. Да, и Тим позвонил! И даже расстроился, когда она ответила, что сейчас она в другом городе и не может прийти. Больше всего в тот момент ей хотелось тут же уехать домой: если сесть в вечерний поезд, а еще лучше – в самолет, то можно было успеть. Однако тогда она ничего этого не сделала… да и сейчас бы тоже не сделала, если честно. Потому что, получив горький урок, она поняла: торопиться в отношениях не нужно. Или она слишком сильно обожглась с Лешкой, которому откровенно вешалась на шею? Да, вешалась – как ни больно это признавать… особенно сегодня, когда он свалился как снег на голову… и зачем, спрашивается, он к ней явился?

Катя вздохнула и крепче прижалась к Тиму. Как же им вдвоем хорошо! Если, конечно, не думать о Лешке… И сразу же, помимо воли, откуда-то из глубин памяти всплыло, как несколько лет назад она точь-в-точь так же лежала на другой груди. И тот, которого она сегодня встретила у подъезда, обнимал ее точно таким же жестом… Катя даже ощутила на себе его руки, и от этого ей стало… не страшно, нет – просто противно.

Она непроизвольно сбросила с себя ни в чем не повинную руку Тима и села в постели.

– У Лысенко горе. Дядя умер, – сказала она, сочувствуя другу и напарнику и оправдывая перед Тимом, но большей частью перед самой собой, свое отвратительное настроение.

– А что случилось?

Тим был врачом, и поэтому упоминание о какой бы то ни было болезни задевало в нем профессиональные струны, чем Катя бессовестно пользовалась, когда нужно было отвлечь его внимание от нее самой.

– Обширный инфаркт. По-моему, я правильно сказала… Инфаркт – это что-то с сердцем, так?

Она прекрасно знала, что такое инфаркт, но Тим любил поговорить на медицинские темы, и сейчас она явно хотела это спровоцировать – просто потому, что иначе он может заметить и ее напряжение, и неестественный тон, и… нет, конечно, она ему ничего не расскажет. Потому что это ему не понравится еще больше.

– Кстати, чтобы ты знала: бывает не только инфаркт миокарда, о котором все знают, но и инфаркт мозга. А вообще инфаркт может случиться практически с любым органом – с почкой, печенью, легким… короче, со всем, что может испытывать острый недостаток кровоснабжения. К такому состоянию могут привести тромб, например, или эмболия, или длительный спазм сосудов, особенно крупных. Которые называются артериями. И чрезвычайно опасно при этом еще и перенапряжение органа… я понятно говорю?

Обычно ее раздражали длительные экскурсы в медицинские дебри. Особенно тогда, когда собиралась исключительно врачебная компания и она чувствовала себя лишней. Так случалось частенько – Тим был из медицинской семьи, и это была еще одна точка напряжения между ними – вернее, между Катей и матерью Тима, или даже так: между Тимкиной матушкой и Тимом с Катей. Потому что Тим всегда был за нее горой. Катя коротко вздохнула и благодарно потерлась носом о его плечо. Ее ужасно трогали старания Тима донести до нее суть таинственного перенапряжения органов, которое так плачевно заканчивается… Она вздохнула еще раз и для разнообразия потерлась о его небритую щеку. Щетина у Тима росла удивительно быстро, и, как бы тщательно он ни сбривал ее по утрам, вечером его щеки были шершавыми, как наждачная бумага. Однако ей нравилось в нем даже это.

– Да… из-за этого инфаркта Игорек и сам выбыл из строя. Сначала похоронами был занят, потом еще какие-то сложности… До сих пор на службе нет.

– Тебе сейчас за двоих работать придется?

Катя лишь подняла брови. Тянуть всегда приходилось за двоих, за троих и так далее… Но она не привыкла жаловаться.

– Тебе чаю принести? – спросил Тим. – Там еще вино осталось. Ты чего больше хочешь?

– Вина, – решила Катя и устроилась на подушке поудобнее.

Ей ужасно нравилось, когда Тим о ней заботился. Особенно после того, как они занимались любовью. Именно любовью, а не каким-нибудь сексом! Тот, другой, от воспоминаний о котором она никак не могла сегодня отделаться, никогда не предлагал ей ни чаю, ни тем более вина… Он вообще был больше занят самим собой, как помнится. Но она тогда была такой молодой и глупой… и так отчаянно была влюблена в него! Нет, она не хочет сейчас все это снова вспоминать!

Катя решительно тряхнула волосами, будто так можно было выкинуть из головы все неприятности, и включила бра над кроватью. Потом потянулась к лежащей на тумбочке книге. Ее принес Сашка Бухин, но за два месяца она едва одолела четверть романа. Нельзя сказать, чтобы книга была скучной. Скорее, на чтение у Кати катастрофически не хватало времени. Интересно, как Бухин умудряется читать такую прорву литературы, когда у него двое маленьких детей?

Размышляя над этим парадоксом, она незаметно закрыла глаза, и когда Тимур принес бокал вина – все, что оставалось в бутылке, – его подруга уже спала. Выражение лица у Кати и во сне осталось тем же, каким оно было, когда она думала о своей неудачной первой любви, – обиженно-озабоченным.

Тимур Тодрия, которому старший лейтенант Уголовного розыска Екатерина Скрипковская ничего о своем бывшем (что, разумеется, было совершенно естественным) не рассказывала, приписал ее сегодняшнюю сумрачность переутомлению на работе. Он бы очень хотел, чтобы Катя сменила свою службу на что-то более спокойное и не такое опасное. Да и с матерью в последнее время у него постоянно случались напряги именно по поводу Катиной работы. Мать хотела внуков, а Катя, по ее мнению, меньше всего подходила на роль продолжательницы рода Тодрия…

Дети пока не входили в их планы, но вот работа… Тимур считал, что работу Кате придется менять рано или поздно – и независимо от того, захочет она иметь когда-нибудь детей или нет. Ну, не женская у нее работа! Грязная, опасная, отнимающая почти все свободное время и просто… просто страшная! Но разговаривать с Катей об этом было бесполезно: она тут же замыкалась, и ее молчание грозило перерасти в отчуждение и непонимание… а он горячо желал оставаться самым близким ей человеком. И, возможно, время для такого разговора еще не пришло. Но он знал: когда-нибудь ему придется настоять на этом. А если она его не послушает? Женщины – существа упрямые… даже такие нежные и мягкие с виду. Может быть, природа, наделив некоторых женщин прекрасной внешностью, просто обязана была компенсировать ее чем-то вроде тяги к нестандартной работе или опасным приключениям?

Катя уже глубоко спала и дышала тихо и бесшумно, совсем как ребенок… а он все еще продолжал думать об этом камне преткновения в их отношениях. И пусть сейчас они слишком молоды, чтобы заводить детей, – но ведь пройдет год, два, три… пять, в конце концов! И тогда этот вопрос возникнет снова. А Катя категорически не хочет даже слышать о детях. Один раз у нее случилась задержка, и она впала в невероятную панику! А когда он хотел разрядить обстановку и намекнул, что ему лично дети очень даже нравятся, она смерила его таким взглядом… и сказала, что в данный момент это очень не вовремя!

А когда будет вовремя? Когда настанет тот самый пресловутый подходящий момент? Когда она наиграется в эти свои криминально-разыскные игры?! Черт, да сколько ж можно, в самом деле!

Тимур даже сел на постели и залпом допил вино, которое принес Кате. Завтра же он поговорит с ней об этом! Есть, в конце концов, спокойные места: нотариальные конторы… или в архиве можно устроиться, например… И спокойно, и приходить с работы будет вовремя! Доктор Тодрия был мало знаком с правоохранительной системой и со спокойными местами, в ней имеющимися, – зато он был хорошо знаком с Катей. И понимал, что разговор на эту тему, скорее всего, закончится пшиком. Но если уж она действительно забеременеет, он ни в коем случае не позволит ей сделать что-нибудь с собой и их будущим малышом!

Вина уже не оставалось – но зато у него был коньяк. При выписке бывшие больные почему-то предпочитали в качестве благодарности подносить врачу именно коньяк. Им в их доме уже можно было мыть руки, поэтому Тимур, не жалея, налил себе сразу полстакана. Плохой был день – да и вечер не лучше… у его пациента случилось непредвиденное обострение, а Катя явно что-то скрывает… она была сильно расстроена – и причина тут вовсе не в Лысенко. А в чем тогда? Плохо, что он не сыщик… и хорошо, что он не сыщик! Потому что одного сыщика в их доме хватает с головой! Да, а вот если бы она все-таки забеременела и ушла сначала в декрет, а потом и вовсе сменила работу… хотя вероятность того, что она забеременеет, практически нулевая. Она пьет очень надежные таблетки, прописанные – вот же ирония! – его собственным другом… Может, как-нибудь подменить их? Но его любимая мисс Марпл сразу же вычислит, кто и с какой целью это сделал, и тогда серьезной разборки не миновать… И потом: она все-таки очень дорога ему… и черт с ними, с этими таблетками… пока.

Тимур вернулся в спальню и взглянул на спящую подругу: выражение лица у Кати смягчилось, губы больше не были поджаты в горькой гримасе, расправились морщинки на переносице… Осторожно поцеловав ее в висок, в то самое место, где начинался шрам – от шва, который он сам когда-то накладывал и которого она всегда так стеснялась, – он подобрал с пола оброненную ею книгу, выключил свет и бесшумно пристроился рядом.

* * *

Черт его дернул пойти отлить именно в эти кусты! Остановись они через две секунды, машина проехала бы еще пять метров и они бы ее не увидели. Хотя все равно рано или поздно труп бы нашли и повесили на их отделение… Но хотя бы не в их смену!

Покойница лежала, бесстыдно раскинув ноги, а ее юбка задралась чуть не на голову. Из-за юбки не было видно лица женщины, и от этого почему-то было особенно жутко. Виднелись только волосы – светлые, серебрящиеся в свете полной луны, равнодушно взирающей на все это с черного, бархатного сентябрьского неба в крупной россыпи звезд. Длинные белые волосы слегка шевелил ветерок, и они были словно живые, однако сжатая в кулак рука была так безнадежно мертва, что увидевший ее даже поперхнулся.

– Оп-па, – сказал старший, прочистив горло, – капец! Ну… мать твою… ее только и не хватало! Теперь… Ну точно, бл…дь, останемся без премии!

– Товарищ сержант, – тронул его за плечо второй, – а может, она того… живая еще? Может, «скорую» вызывать?

Этот недавно пришедший в их отделение щуплый салага был совсем зеленый и еще не видел того, чего насмотрелся за пять лет службы он, сержант Зозуля. Девка была мертвая – мертвей не придумаешь.

– Ну, пойди посмотри, – саркастически разрешил он и сплюнул.

Мелкий, белобрысый рядовой милиции Костюченко осторожно подошел к трупу и заглянул женщине в лицо, отодвинув юбку.

– Задушили, похоже, – вернувшись, доложил он, судорожно сглатывая набегающую горькую слюну. – Может, маньяк?

– Типун тебе на язык, накаркаешь еще! – зло сказал его непосредственный начальник. – Ну что, бригаду будем вызывать? Бл…дь, остались мы с тобой без премии! Шестой глухарь за три месяца! И все, мать его, в нашу смену!

– А почему именно мы? – нервно поинтересовался младший.

– Другим тоже навешают пендюлей, не переживай.

– А может, по особо тяжким заберут? – с надеждой в голосе поинтересовался Костюченко. – Тут же убийство? И с изнасилованием, похоже…

– Может, и заберут… Никого не найдут, а потом скажут – Зозуля с Костюченко труп нашли и все следы затоптали! И опять мы крайние окажемся!

– Мы ж ничего не топтали!

– А нам и не надо! Знаешь, что плохому танцору мешает? Если найдут – они молодцы, премию получат. А не найдут… Эх, чего он ее не на той стороне парка замочил? Там уже не наш район…

– Товарищ сержант, – неожиданно сказал младший, – а давайте мы ее туда перевезем?

– Ты че, сдурел?.. – Сержант полез за сигаретами. – Курить будешь? – предложил он.

– Давайте.

Они затянулись. Курили молча, повернувшись спинами к трупу женщины с шевелящимися, как будто живыми еще волосами. Деревья парка стояли выбеленные полной луной и отбрасывали длинные тени. Было самое глухое ночное время – между двумя и тремя пополуночи. Сержант выбросил окурок, вернулся к машине и посмотрел вдоль улицы. Из края в край не было никого, даже фонари не горели – их вырубили ровно в двенадцать, как и полагалось. Он вернулся назад, где находчивый Костюченко переминался с ноги на ногу, ожидая команды.

– Машину испачкаем, – неуверенно бросил сержант.

– Так крови ж нет, – почему-то шепотом сказал Костюченко. – А как лежала, так и положим…

– Стели брезент. И перчатки давай, а то наследим еще, самих посадят…

– Перчаток нет, – с сожалением доложил рядовой состав. – Давайте как-нибудь так… осторожненько… Да, вот туфли ее… – Он, прихватив через край форменной рубашки, поднял с земли легкие изящные лаковые босоножки.

– Бросай сюда. И пошарь еще в кустах, чтоб ничего не осталось.

– Ага. Вот сумка. Повываливалось все…

Зозуля посветил фонарем. Действительно, сумка открылась, и содержимое высыпалось на землю, перемешалось с начавшей опадать листвой. «Должно быть, отбивалась сумкой», – подумал он.

– Иди брезент расстилай, – велел он, – а я пока соберу…

Обернув руку носовым платком жертвы, он сгреб в сумочку мелкую россыпь предметов: помаду, какие-то бумажки, ключи, пудреницу. Смартфон у покойницы был новенький, из дорогих. Оглянувшись – Костюченко возился внутри машины, – сержант быстро выключил телефон и сунул его в карман. Туда же спрятал и туго набитый кошелек – дамочка, похоже, была не из бедных.

– Цветы брать? – напарник возник из кустов с букетом.

Сержант с сомнением посмотрел на три черно-красные розы, лепестки которых по краю были покрыты позолотой. Бл…дь, и веник еще тут! Должно быть, задушенная девка возвращалась со свидания или с вечеринки.

– Может, это и не ее, – предположил он.

– А если ее? Свежие совсем…

– Все равно выбрось, – велел старший.

– А вдруг это убийца ей подарил? По букету его и найдут? Может, отпечатки на целлофане?..

– Сериалов насмотрелся? Ладно, кинь в машину, потом разберемся. Берись за тот конец. Ну, взяли!

Они донесли тяжелый сверток до высокого бордюра.

– Так, ложи пока! – скомандовал сержант, опуская на землю свой конец страшного груза.

Он еще раз выглянул на дорогу и снова увидел только пустынную улицу. Луна зашла за облако, отчего сразу стало темнее. Он быстро открыл заднюю дверь автомобиля:

– Грузим, живо!

Напарник послушно подхватил брезент, тело стукнуло о днище, и внутри у Костюченко что-то екнуло. Сержант с силой хлопнул дверью.

– Садись, поехали… И чтоб ни одной живой душе!

– Само собой, товарищ сержант…

Машина свернула в проулок, объезжая парк. Дорога здесь была плохая, вся в выбоинах. К тому же амортизаторы у старой милицейской колымаги никуда не годились. Ее трясло и подбрасывало, и труп сзади несколько раз глухо ударился головой. От этого звука младший патрулирующий почувствовал, что у него по коже бегут мурашки. Он уже пожалел, что предложил перевезти покойницу к соседям. Черт с ней совсем, с премией… теперь как пить дать будет сниться ему эта мертвая девка…

– Приехали, кажись, – мрачно сказал старший. – Я выйду посмотрю. И чтоб никому! – еще раз приказал он.

Костюченко только кивнул.

* * *

– Игорь, ты чего такой… грязный?

– Шутники! – зло сказал Лысенко, отряхивая рукав. – Только вышел на работу – и навалилось! Сутки уже не спал!

– А в мелу почему весь? – недоуменно спросила Катя.

– Да я в дежурке уснул и с дивана упал. А эти придурки меня мелом обвели.

Кате захотелось засмеяться, представив картину, как Игореша спит, упав с дивана и даже не заметив этого. «Придурков» она тоже знала очень хорошо – Бурсевич, опер из их отдела, и водитель Приходченко. Именно они дежурили сегодня вместе с Игорьком, и, должно быть, это они обвели мелом его бесчувственно спавшее тело.

– Игореша, мы тут по пиву собрались, – в кабинет Лысенко заглянул посетитель.

– И что? – сварливо поинтересовался хозяин.

– Катьку не приглашаю, она пива не пьет, а ты как?

– Грехи замаливаешь?

Борис Бурсевич и бровью не повел.

– Я, между прочим, сегодня в костюме был. В новом, – Лысенко продолжал обижаться. – Мне вечером к родителям на девять дней ехать!

– Игорек, ты же в новом костюме сначала спать улегся, – Бурсевич недоуменно пожал плечами. – А потом на пол упал. Он как бы и не новый был уже… с виду. Ну, мы просто пошутить хотели…

– Шутки у вас, – пробурчал Лысенко. – А у меня, между прочим, после дядькиной смерти только головной боли прибавилось!

– Ну, мы тебе всем коллективом сочувствуем, – покаянно пожал плечами Бурсевич. – Отчего он помер-то?

– От инфаркта.

– А головная боль у тебя от чего? Врачи недоглядели? Или что? – допытывался провинившийся напарник.

– Врачи тут ни при чем. Они и доехать не успели. Он в одночасье умер. От наследства, Боря, у меня головная боль.

– Ну ты даешь! – Бурсевич даже присвистнул. – У тебя что, с родственниками терки из-за дядюшкиного барахла?

– Борь, ну какие там родственники…

Лысенко так скривился, что Кате тут же захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Например, выгнать Бурсевича из кабинета вон, а Игоря взять за руку и повести обедать. По-настоящему обедать, а не пиво пить. Однако она лишь вздохнула. Кабинет был лысенковский, а с Бурсевичем ее связывала не только многолетняя дружба. Когда-то Боря Бурсевич начинал свою карьеру под началом ее покойного отца и частенько бывал у них в доме. Катя, тогда еще девчонка-школьница, называла его «дядя Боря». Жизнь плетет узоры посложнее персидских ковров: отец умер, а Катя, вместо того чтобы поступать в медицинский, как планировала, работает сегодня с этим самым «дядей Борей» из своего детства в одном отделе по раскрытию особо тяжких.

– Дядька все мне завещал. Дом, машину… индюков этих самых… как оказалось.

– Любил тебя, значит. Так что ж теперь, Игорек, тебя так гнетет, что ты в новом костюме на пол падаешь? – участливо спросил Бурсевич. – Дом, машина или индюки?

– Индюки, – признался Лысенко. – Фиг знает, что с ними делать! На машине я уже езжу, дом тоже пригодится, а что с индюками этими делать?.. не знаю, головняк один! Мотаюсь туда-сюда – ни сна, ни покоя. Корм им покупаю, витамины всякие… Мать говорит – домой хочу, надоело в деревне, увольняйся с работы и сиди сам со своими индюками!

– Продай, – тут же посоветовал Бурсевич. – Продай индюков, Игорек, вместе с перьями и потрохами и живи спокойно.

– Боря, – со всем возможным сарказмом спросил Лысенко, – неужели ты думаешь, что я такой тупой, что сразу не додумался продать этих… гм… птичек?

– Ну? Если ты не тупой…

– То жадный, – закончил мысль Лысенко. – Это первое. И второе, главное: индюков этих сейчас продать невозможно.

– Почему?

– Потому что они еще не выросли. Не доросли до товарной кондиции, понимаешь? Они весной только вылупились. Молодняк. Им сейчас месяца по четыре, не больше. Хоть с виду они уже и крупные, там пока одни перья и кости. А я этим гадам уже кормов знаешь на сколько купил? А добавки там всякие, витамины? Если я их сейчас продам, то вылечу в трубу!

– О-о, так ты занялся бизнесом! – протянул Бурсевич. – И сколько у тебя индюков этих самых?

– Пять тысяч. Ну, около того. И в инкубаторе еще яиц лежит пара тыщ, – мрачно сообщил Лысенко.

– Фигасе…

– Это просто ужас какой-то, – Лысенко в изнеможении даже глаза прикрыл. – Я уже родителям сказал: вы ж на пенсии оба, переезжайте в Шаровку, мне машина дядькина не нужна, дом – тем более. Будете там жить, на природе, индюков выращивать, а на машине в выходной день по театрам ездить. Не хотят! Золотое дно эти самые индюки. Дядька на них зарабатывал – будь здоров. Домину отгрохал, усадьбу, ферму эту самую… индюшиную.

– Игорь, – веско произнес Бурсевич, – если бы мне сейчас сказали: Боря, езжай в Шаровку, вот тебе дом, машина и индюки, знаешь, что бы я ответил?

– Знаю, конечно. Что тебе тоже этот сраный город, который ну просто о-о-очень большой культурный центр, дороже спокойствия собственного сына!

– Да? Это тоже интересный вариант… Но я бы ответил: пошло оно все к такой-то матери: и город, который культурный центр, и моя дорогая работа, и бесконечные клизмы от начальства. Я бы с дорогой душой поехал в эту, как ее… Шаровку?

– Шаровку, – подтвердил Лысенко.

– В Ша-а-аровку, – мечтательно пропел Бурсевич. – Название одно чего стоит! И выращивал бы индюков на природе, на свежих воздусях, и питался бы как человек, всем домашним, с огорода, и жил бы в собственном особняке, а не в двухкомнатной панельной кладовке, и ездил бы на машине куда захочется… а индюков любил бы, как собственных детей!

– Все пять тысяч?

– Да хоть десять!

– Боря, ты хоть раз заходил в помещение, где живут пять тысяч индюков?

– Я и одного толком не видел, – признался Бурсевич.

– Звук, запах и видеоряд тебе были бы обеспечены, – Лысенко покачал головой. – Маманя этих индюков за неделю уже возненавидела.

– Какая у вас семья нежная, интеллигентная, – злорадно произнес Бурсевич. – Запах, видеоряд… А жрать потом, небось, за уши не оттянешь?

– Боря, иди пить пиво. Я с Катериной чаю лучше употреблю. Тем более мне ничего нельзя, я за рулем.

– Обиделся, значит?

– Я еще утром обиделся.

– Это Приходченко предложил! – быстро сказал Бурсевич. – Я здесь ни при чем!

– Приходченко человек простой и до такого извращения – живых людей мелом обводить – не додумался бы. Да еще при девках!

– Каких девках? – поинтересовалась Катя, до этого сидевшая в углу и внимавшая саге об индюках молча.

– Боря, ты – человек женатый, между прочим, а при девках свой хвост распушил… как индюк.

– Как павлин, – поправил Бурсевич. – У индюков этот… как его?.. клюв?.. нос?.. ну, сопля такая. Синяя.

– При практикантках он выпендриваться стал. Такой остроумный! Прям обхохочешься! Санитарки там две с нами дежурили. Медэксперты которые, – пояснил Лысенко.

– Ладно, давай в любом случае – за рулем ты там или нет – по пиву и забудем. Я проставляюсь. А с индюками-то твоими что? – Бурсевич, любивший, чтобы всем всегда было весело и хорошо, снова вернулся к мучившему напарника вопросу. – Надо с ними что-то порешать. Давай вдвоем думать. Если у тебя с головой того… как бы не высыпаешься ты…

– Попрошу без грязных намеков! Действительно не высыпаюсь. Знаешь, как в Шаровку туда-сюда мотаться? Восемьдесят туда, восемьдесят обратно…

– А дядька твой один с ними справлялся, что ли?

– Да работник у него какой-то был. Специалист по индюкам. Чего-то им недоложил… или переложил. Короче, штук сто сдохло, дядька раскричался, расстроился, по шее ему надавал и сам того…

– Господи, – посетовал Бурсевич, – до чего вся ваша семья чувствительная! Сто индюков на… Кать, почем нынче на рынке индюки за килограмм?

– Ну… я не знаю, – пожала плечами Катерина. – Я ими не питаюсь. Я больше сосисками.

– Кать, даже курить полезнее, чем сосиски! Чего ухогорлонос твой за тобой не смотрит?

– Он хирург. И тоже сосиски любит.

– Ему хорошо – хоть сосиски, хоть другое какое ГМО – реанимация под боком… Тебе ж еще детей рожать! А ты сосиски жрешь!

Катя обиженно отвернулась.

– Ладно, вернемся к нашим баранам… то бишь индюкам. Возьмем в среднем по двадцать гривен, как опт, хотя это и дешево. Индюк каким весом вырастает?

– Да не знаю я! Я пошла, у меня работа!

– Кать, стой… ладно… больше не буду. Хочешь, ешь свои сосиски. Ты в столбик умножать умеешь?

– Я на мобильнике умею, – буркнула старлей Скрипковская.

– Скажем, три килограмма…

– Это мелкий какой-то, – с сомнением в голосе проговорил Лысенко. – У меня кот – почти пять… а индюки дядькины всегда крупнее!

– Хорошо, пускай и индюк пять будет. Пять кило на сто индюков… это сколько?

– Я и без калькулятора скажу. Пятьсот.

– Ага. А пятьсот на двадцать?

– Десять тысяч, – сообщила Катерина.

– Пять месячных зарплат, – подытожил Бурсевич. – Сдохло за здорово живешь! А осталось сколько? Пять тысяч? Пять тысяч да на пять… да на двадцать… ого! Да ты что, Игорек! Бросать все надо и к индюкам ехать! Пока все не передохли! Сопли им вытирать, жопу мыть, сказки на ночь читать! Какое там пиво! Какая там работа! Чистоплюи! Индюки им не нравятся! По сто гривен за штуку! Это еще и дешево! Нет такой цены даже на опте, точно вам говорю! А вы тут индюками брезгуете… – Бурсевич в прострации от озвученных цифр причислил к недовольным и Катерину. – А за копейки пахать как папа Карло и фитили получать каждую неделю вам нравится?! Чистая работа, на природе, опять-таки дом свой, машина своя…

– Чего вы тут шумите? – в кабинет заглянул озабоченный Сашка Бухин. – Кать, тебя ищу, поехали, у нас труп…

* * *

– Когда нашли? – шепотом спросила незнакомая, похожая на студентку-третьекурсницу худенькая следачка с круглыми испуганными глазами, только что прибывшая на место происшествия.

Катя с удовольствием уступила девочке участок у трупа, на пятачке меж старых дубов, обвязанных полосатыми полиэтиленовыми лентами, шелестящими под ветерком.

– Утром рано. Парень с собакой гулял, он ее и обнаружил.

– Парень? – переспросила следовательша.

– Собака его. Ну, кобель. А он потом милицию вызвал. Парень, а не кобель. Я понятно изъясняюсь?

– Нет… то есть да, я сориентироваться просто хочу…

– Вы следствие будете вести?

– Я не знаю…

Девица своей беспомощностью раздражала Катю донельзя. То ли дело такие асы следственного дела, как та же Сорокина, не к ночи будь помянута… тьфу-тьфу-тьфу… но профессионал же! Не то что эта мямля: не зна-а-аю…

– Саш, – недовольно сказала Катя напарнику, – ты девочке помоги, что ли. Она, похоже, растерялась, даже первоначальные следственные действия вспомнить не может.

– Ага, – бодро согласился старлей Бухин, как будто Катя была его вышестоящим начальством. – Щас проведу инструктаж!

Катя только вздохнула, радуясь рвению друга. Сама она, только глянув на труп, поняла, что домой пораньше, как было клятвенно обещано Тиму, она сегодня вряд ли попадет. А все эта копуша из прокуратуры, которая ничего толком не умеет и смотрит Сашке Бухину в рот! Благодаря ей они точно проторчат посреди парка, который больше походит на лес, до самого что ни на есть вечера. А может, и до ночи…

– Тут ситуация очень сложная! – плачущим голосом сказала следовательша за ее спиной.

Катя обернулась, не додумав какую-то очень важную личную мысль и оторвавшись от созерцания фотографа, бойко сновавшего вокруг трупа и то и дело щелкавшего аппаратом.

– А вы попробуйте сразу дать криминалистическую характеристику. Что вы видите?

– Убийство, – убитым голосом доложила следачка Бухину.

– Как вас зовут?

– Марина.

– Мариночка, вы пока постарайтесь обнаружить доказательства…

– Так затоптали же все! Этот, с собакой который, наверняка здесь ходил, потом мальчишки тоже с собаками ходили, мне уже сказа-а-али… – девочка Марина едва не всхлипнула.

Катя еще раз вздохнула, на этот раз раздраженно, а Бухин, закаленный общением со своими близнецами, терпеливо продолжил:

– Ну, вы пока установите хотя бы, что труп обнаружен на месте совершения преступления.

– Вы так считаете?

– Мариночка, я так не считаю…

– Тогда что мне писать? Что ее убили в другом месте?

– Мариночка, это вы сами должны решать. Вы же следователь… у вас какие дела в производстве?

– Кражи… четыре… хулиганство и… подростки трудные! Очень трудные подростки, понимаете?.. и еще хулиганство… а убийство я не вела… я не знаю… я стажер только… просто дежурная сегодня была!

«Все дежурными когда-нибудь бывают, – подумал Бухин, – но лучше бы сегодня дежурил кто-нибудь другой. Пусть бы та же Сорокина». Однако делать было нечего. Эта Марина была такой потерянной, что ему даже стало ее жалко.

– Ну, вы выясните для начала, мог ли убийца поджидать жертву где-нибудь неподалеку или он, может быть, шел за ней? – Бухин продолжал кидать утопающей спасательные круги, словно добросердечный преподаватель, желающий поставить милой студентке по трудному предмету хотя бы тройку.

– Так мне что, следы искать?..

– Следы мы сами сейчас искать будем! – не выдержав, вмешалась Катя.

– А… очень хорошо… – с видимым облегчением перевела дух следователь.

– А вы посмотрите на труп. Как выглядит странгуляционная борозда?

– Сплошная, замкнутая, горизонтальная… – дрожащим голосом доложила Марина, видимо признав Катерину здесь главной.

– Еще что можете сказать? Какая борозда на вид?

– Я забыла… как это называется…

– Сухая, – милосердно подсказал Бухин.

Катя неодобрительно на него покосилась и продолжила терзать бедную Марину:

– О чем это говорит?

– ?..

– Что душили проволокой, синтетическим шнурком либо веревкой!

Марина только вздохнула.

– На каком уровне странгуляционная борозда? – допытывалась Катя.

– На уровне щитовидного хряща…

– О чем это говорит?

– Что ее задушили…

– Это и ежу понято, что ее задушили, а не застрелили из арбалета! – сказала Катя. – Это говорит о том, что убийца затягивал петлю сзади!

Марина пискнула что-то нечленораздельное, а Бухин начал читать ей подробную лекцию об обязанностях следователя.

Должно быть, Катя уже забыла, как сама когда-то растерялась при виде трупа, потому что ей было совершенно не жаль эту бестолковую Марину, которая занималась хулиганствами и трудными подростками. А вот убитую, примерно свою ровесницу, она, несомненно, жалела. Насильственная смерть – вообще страшная штука. Недаром в церкви несвоевременную кончину человека называют «наглой смертью». Даже в молитве есть: «…и наглая смерть не похитит мя неготового…» Да, одни не готовы к смерти, а другие – к жизни. Вернее – к переменам в жизни. Утром Тим снова намекал на что-то такое… наверняка вечером опять захочет поговорить о семье, о детях, другой работе… Вот она – ее работа… зрелище, скажем прямо, неприглядное. Может, в чем-то Тим и прав?

Молодая ухоженная блондинка в красивом платье лежала среди опавшей листвы, как большая сломанная кукла, выброшенная чьей-то жестокосердной рукой. Одна нога жертвы была неестественно вывернута, рука сжимала бесполезный пучок листьев… «Что же ты делала в этом парке, одна? Откуда возвращалась без провожатых и так поздно?» – подумала Катя. Сумочка несчастной, модная и дорогая, валялась тут же, выпотрошенная не то убийцей, не то побывавшими здесь мальчишками. Во всяком случае, мобильник и какие-либо документы, равно как и деньги, отсутствовали, затрудняя те самые первоначальные следственные действия, которые никак не могла произвести незадачливая Марина. Девушка шла со свидания или с дискотеки, которая каждую ночь гремела неподалеку в парке. Букет из темно-красных роз с позолоченными по краю лепестками лежал примерно в полуметре от тела. Катя подошла и машинально пересчитала цветы. Четыре. Четыре розы. И сразу же возникло какое-то логическое несоответствие…

– Саш, – позвала она. – Розы видишь?

– Угу, – сказал Бухин. – И что?

– Пересчитай.

– Четыре.

– Четыре, – повторила Катя. – Почему – четыре? Всегда дарят нечетное количество. Три, пять… или одну, если хочется цветочек подарить, а денег мало. Только покойникам приносят четное число.

– Ну, это у нас так принято. Вот в Европе, например, цветы дарят дюжинами. Или полудюжинами. А это как раз четное. Четыре – это как раз треть дюжины…

– У нас не Европа, – отрезала Катя.

– Вообще-то я с тобой согласен, – пожал плечами Бухин.

– Значит, можно исходить из того, что букет либо принес с собой убийца и оставил у тела, либо он же унес одну розу на память.

– Логично.

– Розы приметные. Нужно попробовать поискать покупателя, заказывавшего именно такой букет.

– Где искать? Здесь рядом или по всему городу? Кать, это работа неподъемная. Если букет ей подарил поклонник, тогда дело проще. Установим ее личность и сразу найдем. А если убийца его принес, то ничего не получится. Розы на каждом углу продают, и даже если искать именно такие – темные и с позолотой, все равно не найдем. А если и найдем продавца, так он помнить ничего не будет. Слушай, если ей розы поклонник подарил…

– Ты хочешь сказать, почему тогда он не пошел ее провожать?

– Вот именно. Это и странно.

– Она могла и с работы возвращаться. У нее мог быть день рождения, к примеру… плохо, что документов нет.

Следователь Марина с видимым интересом прислушивалась к беседе, напрочь забыв, что должна работать сама. Но Кате сейчас было не до нее. Мысль нужно озвучить до конца, а еще лучше делать это вдвоем – тогда сразу и критика, и другие идеи появляются.

– А если он все-таки пошел? – предположила она. – И они поссорились, и он ее задушил, а розочку унес на память.

– Просто жуть какая-то, – сделала огромные глаза Марина. – Задушил и розочку унес на память! А у нее, похоже, сломаны хрящи гортани, – указала практикантка нежным пальчиком со зловещим маникюром в стиле «стилеты».

– Это говорит о том, что убийца – наверняка мужчина, и очень сильный.

– Скорее всего, это ее знакомый, – глубокомысленно заметила Марина.

– Почему вы так решили?

– Ну, вы же сами сейчас сказали – он пошел ее провожать и задушил!

– Мариночка, это только наши предположения, – пояснил Бухин. – Рабочие версии.

– Она же не сопротивлялась. Смотрите, следов борьбы нет, под ногтями чисто.

– Если убийца подошел сзади быстро и она его не слышала, то следов борьбы и быть не может. При удушении жесткой петлей жертва теряет сознание мгновенно!

Марина покосилась на Катю с выражением такого безграничного уважения на лице, что той стало неловко.

– Вы, наверное, давно на оперативной работе…

– Не так уж и давно.

– А я только два месяца в прокуратуре. Еще стажер.

«О господи, – подумала Катя, – в отпусках там все, что ли! На умышленное убийство стажера прислали!»

– А кто вас курирует?

– Сорокина Маргарита Павловна. Она, наверное, ругать меня будет…

«Это уж точно», – подумала Катя, но вслух сказала:

– Не будет она вас ругать. Сейчас все грамотно опишем, запротоколируем…

– Ой, – Марина просияла всем сразу: миловидным личиком, глазами и даже формулярами протокола, трогательно прижатыми к груди. – Помогите мне, пожалуйста, ладно?! Вы такая умная!

Кате стало неловко.

* * *

У Тима сегодня было ночное дежурство, а у нее, как назло, рабочий день закончился почти вовремя. Они могли бы провести этот вечер вместе – сходить в кино или кафе либо погулять в парке… нет, пожалуй, только не в парке.

Жара бабьего лета к вечеру уже спала, и Катя неторопливо шла по улице, наслаждаясь прохладой и тем особенным состоянием природы, которое бывает только в сентябре. Именно в сентябре даже городской, испорченный автомобильным смогом воздух приобретает какую-то особенную прозрачность, а во всей природе чувствуются умиротворенность, равновесие и покой.

Был безветренный час перед самым наступлением сумерек, когда обостряются цвета и запахи. Пронзительно пунцовели петунии на городских клумбах, изливая в воздух свой приторный аромат, а на лиловых сентябринках жужжали трудолюбивые пчелы. Впрочем, мама ей рассказывала когда-то, что это и не пчелы вовсе, а трутни, которых как раз именно работящие пчелы осенью изгоняют из ульев, как ненужный социальный балласт. Рабочие пчелы зимуют, сгрудившись вокруг матки и согревая ее своими телами, чтобы весной она снова могла отложить яйца, из которых и вылупятся новые трутни. А старых, отработавших свое и ненужных уже самцов умные рабочие пчелы, которые почему-то все поголовно самки, не желают кормить долгую холодную зиму. Да, природа, в отличие от людей, не терпит ничего избыточного и лишнего…

Цветы, пчелы и свежий воздух прекрасно отвлекали после тяжелого дня. Она устала – но от работы до дома идти было не так уж долго. Кроме того, по пути можно заходить в магазины – у Тима скоро день рождения… ну, не совсем скоро, в ноябре, но о подарке лучше подумать загодя. Покупать любимому человеку что-то случайное, наспех, она не хотела. Значит, свободный вечер будет потрачен с толком! Мысль присмотреть Тиму подарок настолько ей понравилась, что она даже улыбнулась.

– Кать, привет!

– Привет.

Хорошее настроение пропало, как не было. Он что, шел за ней от самой работы, что ли? Случайно встретиться здесь, у магазина, они просто не могли.

– Что ты здесь делаешь? – хмуро спросила она.

– Ну, просто шел по улице и увидел тебя. Вот, могу проводить до дома, если хочешь. Ты ведь домой идешь?

– Леша, провожать меня не нужно.

– Или давай посидим в кафе, если хочешь. Смотри, вон вроде симпатичная кафешка. Давай зайдем, а?

– Ты и сам понимаешь, что я не хочу с тобой сидеть в кафе.

– Кать, я вообще приехал у тебя прощения попросить.

– Что, вот так запросто бросил все и приехал прощения просить? Плохие сны мучить стали?

Он смутился – говорить высокопарные глупости было совсем не в его стиле. Он был человеком практичным, трезвомыслящим и чуждым излишних сантиментов. Кроме того, он прекрасно умел размышлять логически и делать правильные выводы. Короче, Алексей Мищенко был юристом до мозга костей. Однако эта его бывшая девушка, на которой он когда-то чуть не женился, настолько изменилась… и внешне, и, похоже, внутренне тоже, что в разговоре с ней он постоянно попадал в какое-то глупое положение. Это его злило – он знал, что люди кардинально не меняются. Поэтому та Катя Скрипковская, с которой много лет назад он завел легкую интрижку – можно сказать, от нечего делать, – не должна была себя так вести.

В прошлый раз он намеренно ждал ее у подъезда – там, где впервые поцеловал. Он знал, что она придавала особое значение затоптанному пятачку у крыльца: эта восторженная дурочка каждый раз останавливалась там, чтобы он поцеловал ее на прощание. Приехав в город, он предвкушал, как она ему обрадуется… Ведь когда-то эта девица так явно запала на него, ходила за ним хвостом и так смотрела своими влюбленными рыжими глазами, что ему было даже смешно. Она оказалась легкой победой, и он быстро пресытился ее рыжими прелестями и стал пренебрегать свиданиями, предпочтя ей более заманчивые объекты. Однако чуть позже, когда неожиданно выяснилось, что у скромной зубрилки Скрипковской имеется вполне достойное приданое: трехкомнатная квартира – причем в самом центре города! – он твердо решил на ней жениться. В конце концов, если жить с ней будет совсем невмоготу, они легко смогут развестись – заводить детей, обременяющих существование, Алексей Мищенко не планировал ни при каком раскладе. И при разводе они запросто разменяют ее огромную квартиру на две вполне пристойные двушки в спальных районах. Или даже однокомнатную в центре и двухкомнатную где-нибудь подальше. Вот эту самую, запланированную еще до предложения, двушку на выселках он, как джентльмен, и готов был уступить при разводе бывшей жене.

Женитьба не состоялась по его собственной глупости – почти перед самой свадьбой Катька застукала его с другой. Он, конечно, хотел сохранить и лицо, и свою замечательную невесту с ее не менее замечательной квартирой, но… Она внезапно проявила характер и ни видеться, ни разговаривать с ним больше не пожелала. Из-за собственной юношеской заносчивости: вот, мол, я какой – все девки по мне сохнут! – он потерял и выгодную партию, и даже запасной вариант – девушку, с которой у него был вялотекущий роман до появления на его горизонте Катерины.

Запасной аэродром был также общежитским, хотя и без квартиры в городе, но зато с богатым папенькой и перспективой. Женитьбу на бесприданнице, пусть красивой, умной и обладающей другими всевозможными личностными талантами, он считал неразумной тратой отведенного на карьерный рост времени: у будущей жены должны иметься если не материальные блага, то хотя бы влиятельные родители, могущие дать зятю толчок, помочь в восхождении по крутой служебной лестнице. Он резонно считал, что богатые девушки влюбляются по той же незамысловатой схеме, что и бедные, особенно в том нежном возрасте, когда критические замечания окружающих по поводу неправильного выбора спутника жизни воспринимаются в штыки.

Однако с выбором невесты у Алексея не ладилось – у богатых девиц был свой круг общения, проникнуть в который – не имея бонусов в виде автомобиля или хотя бы некоторого количества свободных денег – было весьма проблематично. Девицы, несмотря на его почти модельную внешность, взирали на него свысока: уж они-то хорошо знали себе цену. Они требовали цветов, подарков и внимания в виде поездок к морю летом или на горнолыжные курорты зимой. Можно было и наоборот – к теплому морю зимой, а в горы летом, – но он не тянул даже первый вариант. Ухаживать красиво, имея в кармане лишь стипендию, Алексею Мищенко не представлялось возможным.

Еще до стремительного романа с рыжей Катюшей Скрипковской он остановил свой выбор на девушке, которая не была такой заносчивой стервой, как те, в круг которых он долго и безуспешно пытался пробиться. Его запасная избранница обладала здравым рассудком и принимала его таким, каким он был. Минусом в будущей женитьбе Алексей считал то, что состоятельный папаша находился в разводе и давно жил в другой семье. Сама же девица, фигура которой была далека от стандартов современной красоты, внешность имела и вовсе непримечательную. Дочь унаследовала генотип отца – была коренастой, плотно сбитой, с бесцветными глазками, утопающими в круглых щеках, и с такими же совершенно бесцветными волосами. Однако эта внешне ничем не выделяющаяся особь трезво глядела на мир, обладала цепкой памятью, быстро соображала – да и вообще прочно стояла на земле на своих коротких рояльных ножках. Родитель выбил ей хорошее распределение – здесь же, в городе, в котором проживал со своей новой семьей. К себе, в квартиру с молодой женой, дочь от первого брака он благоразумно не поселил, и все пять лет она на общих правах занимала продавленную чуть не до пола общежитскую койку. Зато после окончания института папаша обещал оплачивать съемное жилье, намекая, что в качестве свадебного подарка она получит и собственное. Дурнушка, у которой мозгов было не в пример больше, чем красоты, хотя и училась не в их вузе, почти сразу узнала о неприглядной истории в общежитии юрфака и сумела быстро сложить два и два. И когда после фиаско со Скрипковской он решил, что дальше тянуть нечего, и явился делать предложение ей, эта некрасивая умница тоже его бортанула. Да еще и едко высмеяла. Вот так, из-за одной-единственной глупости, он потерял разом обеих кандидаток в жены.

Дальше Алексею Мищенко ничего не оставалось, как, защитившись, уехать по своему незавидному распределению. Однако теперь, возвратившись ненадолго из тихой провинции в этот вожделенный, суливший большие возможности город, чтобы здесь повысить свою квалификацию и получить очередной классный чин, он вспомнил юношеские мечты и решил попытать счастья снова. Тем более что он теперь не мальчик, но муж – и внешними данными, и умом природа его не обделила. Этот почти столичный город – крупный, сложно устроенный организм – сулил массу новых вероятностей, возможностей, встреч, которые нужно было использовать быстро и с пользой. Иначе зачем было вообще добиваться, чтобы его послали на эти курсы? Зачем возвращаться сюда?

Мир оказался тесен даже в больших городах, которые в этом смысле мало отличались от скромных поселков. На курсах повышения прокурорской квалификации нашелся общий знакомый, у которого в порядке трепа в курилке он и поинтересовался судьбой бывших сокурсников. Словоохотливый знакомец тут же его просветил: Катя Скрипковская на хорошем счету, уже старлей, и до сих пор не замужем. Вертится, правда, рядом какой-то не то врач, не то еще кто, узбекской национальности. Не иначе, на квартиру девицы варежку разинул, лимита пронырливая. Сам он не бывал, но говорят, квартира у старлея большая и хорошая. Однако Катюша Скрипковская не промах: спать с узбеком спит, а замуж не выходит. Оно и ни к чему – делить такую жилплощадь.

Разумеется, он виду не подал, что и сам когда-то претендовал на руку, сердце и квадратные метры старлея Скрипковской. Переспросил только, действительно ли Катерина работает опером. Оказалось, что да, и к тому же в убойном отделе! Особо тяжкие его лично никогда не привлекали. Совсем иное дело финансовые махинации – вот где благодарное поле деятельности. И не без выгоды для себя. А тут… кровь, грязь и практически никаких возможностей выдвинуться, не говоря уже о большем. Чего ее туда понесло? Неужели с красным дипломом нельзя было устроиться куда поприбыльнее и поспокойнее? И если она до сих пор не замужем – не значит ли это, что она не может забыть именно его? Свою первую большую любовь? Та, другая, о которой он также обиняками навел справки, выскочила замуж, едва они расстались, а Катерина – нет…

– Кать, столько лет прошло… ты до сих пор сердишься?

Она сердится?! Это слабо сказано! Она его просто видеть не может! С той самой минуты, как застала его, когда-то до боли, до полного самопожертвования любимого, вдвоем с этой… «Господи, да я же совсем не помню, как ее звали? – Аня? Алла? И если бы он не появился сейчас, может быть, я бы вообще больше никогда не вспомнила, что произошло в тот день… День, который я считала самым черным в своей жизни, таким же черным, как тот, когда я потеряла отца. А теперь, оказывается, я даже забыла, когда это случилось, – и даже имя той девицы благополучно вылетело из головы! Может быть, действительно пора простить его и похоронить эту поганую историю? Как будто ее и не было в жизни. Вот не было, и все. Я есть, Тим есть, а их – этой Ани или Аллы и Леши – нет. И никогда не было».

Однако Лешка был вполне реален, более того – он упрямо тащился с ней рядом и бубнил что-то совершенно ненужное. Ненужное здесь и сейчас. Где он был со своими извинениями тогда, когда это действительно было ей необходимо?! Когда она страдала и плакала? Когда ждала его каждую минуту, даже ночью?! Не спала, не ела, не отходила от телефона?! Где он был тогда? Почему не пришел? Почему хотя бы не позвонил, он же знал, не мог не знать, как она страдает!

– Я так хотел тебя увидеть… все эти годы.

– Ну и что? Свершилось? Увидел? А теперь давай разойдемся в разные стороны. У меня на этот вечер свои планы. И ты мне мешаешь!

– Кать, это тебя работа сделала такой грубой? Я слышал, ты опером работаешь? Тяжело женщине работать опером…

– Да что ты знаешь о женщинах! – сказала она в сердцах.

Вечер был безнадежно испорчен. Ну не пойдет же она теперь выбирать Тиму подарок с таким настроением и этим хвостом позади! Мищенко плелся и не отставал, словно божеское наказание, наложенное на нее неизвестно за какие грехи.

– Женщиной вообще быть тяжело, – наконец процедила она, не зная, как еще от него избавиться. – Особенно когда всякие придурки вроде тебя цепляются на улице! И еще: у меня был тяжелый день. Я с работы ушла пораньше, чтобы пройтись и собрать мозги в кучку. А еще – чтобы отдохнуть. В одиночестве. Без тебя. Понятно?

– Понятно, – он вздохнул.

Притворным или искренним был этот вздох – Кате разбираться не хотелось. Этого человека она когда-то вычеркнула из своей жизни. Его больше не было. Он для нее не существовал.

– Давай все-таки присядем где-нибудь, а? – попросил фантом. – Мне действительно нужно с тобой поговорить… попросить прощения. Меня все эти годы тяготило чувство вины перед тобой…

– А стоя ты о чувстве вины говорить не можешь? – зло бросила она.

Это была совсем другая женщина. Совершенно другая! Взрослая. Зрелая. Красивая, черт побери! Даже слишком красивая. Она не имела права становится такой, особенно после того, как он собирался походя жениться на ней, прописаться в ее квартире, а потом быстренько развестись. В той Кате не было ничего особенного. Кроме пышных рыжих волос, глазу не за что было зацепиться. Ну, рыжие – это вообще на любителя. Вот ему всегда больше нравились этакие стервозные блондиночки. Как та Аня… нет, Алла, с которой невеста, по-свойски забежавшая к ним в комнату забрать забытый конспект, его и застукала. В весьма недвусмысленной ситуации. Да в какой там ситуации… прямо посреди процесса. Угораздило же его забыть запереть дверь! Хотя… чего там врать, да еще и самому себе: если в жизни он был весьма расчетливым и осмотрительным, то в сексе риск его всегда возбуждал. И он вовсе не забыл запереть дверь. Он ее специально не запер. Но не подумал, что в комнату может войти именно она.

– А ты знаешь, что Петьку Задорожного выперли с работы? – наугад забросил удочку Мищенко.

– Нет, – удивилась Катя. – Не знаю.

– Выперли. За превышение служебных полномочий. А у вас как? Спокойно?

У них спокойно. Если не считать убийств, изнасилований, разбоев и тому подобного, то все просто удивительно спокойно. Половина отдела даже в отпуска разъехалась. А еще ей сегодня удалось довольно быстро установить личность девушки, которую вчера нашли задушенной в парке, и потому она ушла домой раньше обычного. Быстренько выбросив из головы как само убийство, так и все, что ему сопутствовало. Так что можно считать, что на работе у нее все безмятежно и здорово. Тишь, гладь и божья благодать. И в кабинете, который она делит с лучшим другом – Сашкой Бухиным, на подоконнике вообще цветут фиалки. Мама подбросила.

У мамы появилось новое увлечение – стрептокарпусы, и теперь она раздает прежних любимцев, потому что новых некуда ставить. Недавно она приехала с огромной сумкой, внутри которой помещалась устрашающих размеров картонная коробка. Катя подумала, что мама, как обычно, привезла пирожки и иную домашнюю снедь, чтобы дочь не питалась одними сосисками. Однако когда вместо пирогов из коробки стали появляться горшки с цветами, она растерялась. Не то чтобы она совсем не любила растений – нет, она прекрасно к ним относилась. Просто ей было нельзя поручать уход за ними. Она так и сказала маме. Но та настаивала на своем: у Катиной квартиры нежилой вид. И все потому, что у нее совершенно нет зеленых питомцев. Кроме того, у узамбарских фиалок прекрасная аура: они обеспечат Кате приток положительных эмоций, потому что цветут почти беспрерывно. И ухаживать за ними почти не нужно: главное не залить, не пересушить, вовремя удобрять, не выставлять на сквозняки… На балкон – никогда в жизни! Это растения не для балконов. От прямого солнца на них могут быть ожоги… но свет они очень любят! Рассеянный. Поди разберись: какое солнце у нее в квартире – прямое, а какое – рассеянное? Короче, им нужен яркий свет – но чтобы без солнца. Это как? Заумь ботаническая… И поливать их нужно всегда снизу, с поддона. Ни в коем случае не лить воду прямо в горшок! Тем более – в середину розетки. И раз в неделю необходимо устраивать теплый душ. Они это любят. И чтобы никакого табака! – в этом месте инструкции мама строго посмотрела на Катю – хотя и сама частенько грешила сигареткой-другой.

Катя растерянно взирала на стол, плотно уставленный горшками, и слушала рекомендации, не зная, как и притронуться к фиалкам, которые боятся ожогов, сквозняков, табачного дыма, перелива, пересушки, требуют яркого, но не солнечного света и теплого душа, – но как быть при этом с той самой серединой розетки, куда не должна попадать вода?! Да и балкон, на котором у Кати прекрасно себя чувствует вазон с огромным, толстым алоэ – единственным и неприхотливым зеленым жильцом ее квартиры, – им не по нраву…

Взяв в руки фиалку с целым букетом нежно-розовых цветков, она неосторожно отломила хрупкий мясистый лист, который Ирина Сергеевна тут же сунула в склянку с водой:

– Он пустит корни, высадишь его в легкий субстрат, и у тебя будут еще фиалки!

Да ей и этих фиалок было больше чем достаточно, но разве она могла сказать об этом матери? Та разместила своих любимцев на комфортных с точки зрения освещения и сквозняков подоконниках, оставила растерянной Кате письменные рекомендации и напоследок, чтобы подсластить пилюлю, наготовила кучу всякой вкуснятины. Вот это действительно было очень кстати – Катя считала, что мама, которая жила в недалеком поселке Южный, могла бы приезжать и почаще. Правда, мама тоже считала, что Катя могла бы проведывать ее хотя бы раз в месяц – до Южного всего каких-то сорок минут на электричке!

– Через недельку я постараюсь вырваться, – пообещала мама, и Катя струхнула не на шутку: больше всего она боялась, что ей подбросят еще фиалок, но этого, слава богу, не произошло.

Сначала мамуля регулярно справлялась о своих бывших любимицах, но уже больше месяца Кате не задали о них ни единого вопроса, а сама она молчала, боясь только одного – проверочной ревизии. Потому что Ирина Сергеевна не нашла бы в Катиной квартире и следа своего замечательного подарка. Нет, ее дочь не выбросила фиалки, у нее рука не поднялась бы выставить вон взлелеянных материнскими руками питомцев, хоть и бывших. Две беспрерывно цветущие красавицы перекочевали в комфортный со всех точек зрения кабинет: в нем не было ни солнца, ни сквозняков, зато наличествовал Сашка Бухин, проявивший себя с неожиданной стороны, – он взялся поливать фиалки с поддона, по всем требованиям науки, и Катя вздохнула спокойно – судьба этой парочки была устроена. Она притащила на работу еще три штуки, уговорив Сашку забрать их домой: Даша, жена Бухина, любила цветы. Пять самых пышных растений, вызвавших восхищение подруги Натальи, переехали в ее дом, а последнюю партию из четырех штук унес на работу Тим. Он утверждал, что в больнице умеют ухаживать не только за больными, но жаловался, что принесенные им фиалки регулярно лишаются части листьев – сестрички из других отделений обрывают. Катя с облегчением пожертвовала в пользу медицины и лист, который к тому времени пустил в воде не только корни, но и нежную зеленую поросль. Кате некогда было искать для него горшок и «легкий субстрат», а лист так отчаянно желал жить и размножаться, что, когда Тим унес на работу и его, она вздохнула с облегчением. У нее самой никогда не было охоты разводить в квартире зеленые джунгли, а случайно доставшийся ей алоэ оказался настолько неприхотлив, что она могла не вспоминать о его существовании неделями. Это замечательное растение, которое мама называла сложным словом «суккулент», Катя поливала как попало, держала на сквозняке, солнце, а оно все толстело, наливалось соком и раздавалось в высоту и ширину…

– Ну, у нас тоже спокойно. Меня послали повысить квалификацию. Получу новый чин, к зарплате прибавку тоже…

Катя с тоской посмотрела на своего несостоявшегося жениха. Почему он до сих пор идет с ней рядом? Ведь она недвусмысленно дала понять, что не хочет его видеть. Как же он надоел ей со своим бубнежом! Внезапно она осознала, почему именно сейчас вспомнила материнские фиалки: они были сродни человеку, который находится сейчас рядом с ней против ее воли. Растения с толстыми глянцевитыми листьями и нежными цветами сами по себе были вполне симпатичны, на них отдыхал глаз, но ей они были абсолютно не нужны. В ее жизни они оказались лишними. Им нужно было уделять время, отрывать какую-то частичку самой себя. А она этого не хотела. Как не хотела сейчас общаться с появившимся ниоткуда призраком своего прошлого. Только от него ей избавиться будет сложнее.

Похоже, Лешкой Мищенко действительно овладела навязчивая мысль – непонятно зачем, но она обязательно должна его простить. Может, пусть выскажет все, что там у него свербит, и отправляется на свои курсы с легким сердцем? И после этого больше она его не увидит. Никогда!

– Ну, так что там с Задорожным? – спросила Катя.

– О, это целая история, даже детектив, если хочешь! Можно сказать, Петьку подставили. Он пытался оправдаться, но у него ничего не вышло. Выгнали с работы с треском и даже чуть не посадили…

– Да?

Любопытство сгубило кошку. И, похоже, не только ее одну. Петька Задорожный был у них на курсе самым успешным. Он получил шикарное распределение – и не куда-нибудь, а прямиком в столицу. Потому что, помимо прочего, Петька оказался еще чьим-то там сыном или племянником. Кате, никогда особо не интересовавшейся Задорожным и учившейся самостоятельно, безо всяких там «волосатых лап», вдруг очень захотелось узнать: кто, как и когда подставил Петьку, да так, что того выперли с работы и даже родственные связи ему не помогли. История обещала быть интересной и наверняка запутанной, а Катя обожала всякие загадки.

– Давай сядем за столик, выпьем по чашечке кофе, и я тебе расскажу все новости?

Они стояли у самых дверей кафе, в квартале от Катиного дома. Кофе здесь был вкусным, они с Тимом частенько захаживали именно сюда. И еще здесь подавали восхитительные слойки с кремом. Она устала, проголодалась, и ее разбирало любопытство.

Именно на это он и рассчитывал.

* * *

– Катерина, ты на труп во вторник выезжала? Какой-какой… с розами! Так, давай ноги в руки и дуй ко мне в прокуратуру. Что? И Бухин тоже был? Тогда лучше мне его пришли… у меня тут девочка на ваш трупик выезжала, практикантка… толковая… Марина… описала все, таблички сделала… а я бы хотела сама поговорить!.. А Бухин где? Да что это все в отпуск поуходили! А мне теперь что, тоже в парке повеситься?! Тогда сама давай! Что значит – не можешь? Что значит – на курсы послали? Да я сама кого хочешь пошлю! Ты ж на эти курсы еще не ходишь, так? Откуда я знаю? Ясновидящая, блин! Я ж тебе в кабинет звоню – значит, ты на работе! А если на работе – значит, я тебе поручение отдельное оформлю! Да мой труп главнее ихних курсов! Ты хоть знаешь, что там не один такой труп был! Я еще два нарыла! Скоро всех с курсов посымают и из отпусков погонят, потому что тут, похоже, серия… да… будь он неладен… маньяк у нас в городе… ну все один к одному! Блондинки все… тоже с розочками красными… с позолотой. У одной – две розочки, у другой одна… в целлофане с сердечками… Да мне нужно, чтобы ты сейчас здесь была, а не на каких-то там курсах! Чего они у вас там, с ума все посходили, что ли?

– Маргарита Павловна, мне можно идти? – практикантка Марина нервно теребила в руках носовой платок. Платок был взят на тот случай, если суровая Сорокина стала бы ее распекать.

Однако начальнице, похоже, было не до Марины. Тот труп, на который выезжала робкая стажерка, скорее всего, был делом рук настоящего маньяка, разгуливающего лунными ночами по парку в поисках жертв. Потому что все три девушки, убитые в течение последних полутора месяцев, были как на подбор: молодые блондинки с длинными волосами, возраст от 18 до 30 лет, нормального телосложения. И все задушены толстым синтетическим шнуром, практически мгновенно. На местах преступления не было обнаружено ни следов борьбы, ни отпечатков пальцев, вообще практически никаких улик. При этом изнасилованных среди жертв тоже не было. Похоже, маньяк получал удовольствие от самого процесса убийства. Но даже если он их и не насиловал, горя родным убитых молодых женщин и без того хватало: первая из блондинок, девятнадцатилетняя Настя Лигова, была у родителей единственной дочерью, последняя, найденная всего три дня назад, Вероника Бортко, недавно развелась с мужем. Ее четырехлетняя дочь осталась сиротой. Да, хорошего мало… А в парке куча кафешек, работающий допоздна кинотеатр, да еще и дискотека, куда каждую ночь стекаются толпы молодых девушек, половина из которых – пропади оно все пропадом – блондинки!

Сорокина едва не застонала, сопоставляя эти факты. Она уже написала несколько едких, как концентрированная щелочь, заявлений, призывающих установить тотальное патрулирование парка в вечернее и ночное время. Однако, как следователь прокуратуры с многолетним опытом, она знала, что, если даже начальство и пойдет на крайние меры, выставив дополнительные патрули, в городе все равно станут находить задушенных блондинок. Не в этом парке, так в соседнем. Не в парке, так в сквере. Не в сквере, значит, за городом. Если у человека съезжает крыша, остановить его можно только одним способом – упрятать за решетку. А закрыть под замок – неважно где: в тюрьме или в психиатрической лечебнице – можно лишь после того, как его изловят. А изловить маньяка практически невозможно. Эту печальную истину Сорокина тоже хорошо знала. Серийные убийцы ловятся из рук вон плохо, потому как маньяка и его жертву ничего не связывает. Ни-че-го. Рита Сорокина вздохнула и еще раз про себя повторила это слово. Так каким же макаром его искать, если нет ни одной связи? Если невозможно спрогнозировать место и время, где и когда он проявится в следующий раз? Это так же трудно сделать, как уговорить всех блондинок в городе срочно перекраситься в брюнеток. Или вообще сбрить волосы на фиг – пусть помучается, сволочь! Блондинка без волос все равно…

– Маргарита Пална, я пойду?..

– Ты еще здесь?

Марина съежилась под требовательным взором начальницы. Правда, если бы она знала Сорокину лучше, ей было бы не так страшно. И в жизни, и на работе следователь прокуратуры по особо важным делам Сорокина была убежденной феминисткой: будь на месте Марины практикант мужского пола, он бы точно огребал по полной, ему суровая начальница не спускала бы никакой мелочи, это уж как пить дать! К слову сказать, на службе Рита Сорокина проявляла свои убеждения куда чаще, чем дома. На своем нелегком посту она боролась за права женщин, как могла, – убеждением и личным примером. Мужчин Сорокина не то чтобы не любила – у нее самой дома было трое представителей сильного пола, – но терпела. Пока этот самый сильный пол молчал и подчинялся. И признавал свои недостатки. А недостатков у любого мужчины, следуя теории старшего следователя Сорокиной, было хоть отбавляй. Во всяком случае, гораздо больше, чем у женщин. Взять хотя бы маньяков: среди женщин маньяков не бывает. Маньяки все поголовно – мужики. Так-то вот!

– Марина, ты мне подборку всех убийств женщин по городу приготовила? Как я просила? За последний год?

– Я не успела всех, Маргарита Пална…

– Так чего ты здесь расселась?

– Так у меня же хулиганство… я потерпевшего на сегодня вызвала…

– В шею его гони! Чего там у тебя по нему? Легкие телесные? Зеленкой пусть помажет… У нас маньяк в городе орудует, а мы будем всякой шпаной заниматься!

– Так мне что – отказать в возбуждении дела?

– Боже упаси! Отказывать мы права не имеем, на то мы и прокуратура. Ты быстренько оформляй и постарайся его уговорить обойтись без претензий.

– Как это?.. – воззрилась на начальницу Марина.

– Всему вас учить надо… когда придет, пусть его ко мне… ага, вот эта бумажка! А сама сейчас дуй в архив и выпиши мне все случаи по городу за год… нет, лучше за два. И по области тоже! И чтоб не позже чем через сутки все было у меня на столе! Поняла? И рысью давай! Аллюр три креста!!

* * *

– Катя, тут тебе цветы принесли…

Господи, какие еще цветы? Так спать хочется… чтоб никто не будил спозаранку в выходной… даже любимый мужчина! Цветы… что еще за цветы?..

– Кать, поставить их куда? Может, ты сама посмотришь?

У Тима был такой странный голос, что сон слетел с нее, как и одеяло. Наверное, мама снова передала ей свои лишние растюхи, для того чтобы у нее случился «приток положительных эмоций».

– Вот. Открытка прилагается.

Она удивленно посмотрела на изысканно оформленный букет – часть цветов она узнала, это были орхидеи. Часть так навсегда и осталась неопознанной.

– Откуда они взялись?

– Прямо на дом доставили.

– Это какая-то ошибка… – Она машинально взяла открытку в виде красного лакированного сердечка и прочла в развороте: «Катюша, спасибо тебе за прекрасный вечер. Целую, Леша».

– Кто такой этот Леша?

Глаза у Тима были очень темные. И недовольные. Уж она-то разбиралась в выражении его глаз!

– Однокурсник. Приехал на курсы повышения квалификации. Мы с ним случайно встретились в городе.

– Настолько случайно, что теперь он присылает тебе орхидеи? Вместе со своими поцелуями?

– А почему ты со мной разговариваешь в таком тоне? Да, я пошла с ним в кафе! Он мой однокурсник, в конце концов… мы давно не виделись… Мы просто проговорили весь вечер, и все! Даже не танцевали! Разговаривали… ну… про Петьку Задорожного! Я не знаю, что взбрело ему в голову и почему он вздумал посылать мне цветы! Я не давала повода для… для…

Она села на кровать и закусила губу, чтобы не расплакаться. Этого только не хватало – пытаться применить против Тима слезы! Тогда он точно подумает, что она вела себя непозволительно. Тем более обидно, что она-то ни в чем не виновата! Да и вообще – почему Тим ее в чем-то подозревает? Почему он вынуждает ее оправдываться? Она ничего плохого не сделала – ну, посидела часок в кафе со своим бывшим… и что? Они всего-навсего выпили по чашечке кофе и съели по слойке. Она выслушала историю про беднягу Задорожного… потом Лешка, кажется, все-таки извинялся. И даже пытался стать на колени… а она в ужасе хватала его за пиджак и, кажется, смеялась. И в конце концов сказала, что простила его. Сказала, потому что подумала, что теперь-то он наконец от нее отцепится. И исчезнет навсегда. Лешка повеселел, заказал ей шампанского, а себе – коньяк, хотя она и протестовала против выпивки. Однако отпила пару глотков – история с Петькой Задорожным оказалась не для слабонервных. Не хотела бы она влипнуть в такую передрягу… Но теперь, похоже, влипла в другую! Если бы Тим был вчера не на дежурстве, а дома, а она заявилась поздно, благоухая шампанским, – у него был бы повод ее упрекать. Стоп, стоп… выходит, если Тим на дежурстве, она может делать что заблагорассудится? Хотя почему бы и нет? Она же свободный человек, в конце концов! Хотя эти цветы от Лешки – явный перебор! А особенно идиотская открытка! И зачем он это все ей прислал? Неужели снова решил за ней приударить? Не нужно было ходить в это кафе… Ну а что ей еще оставалось делать, если он целый час шел за ней как привязанный? А потом с таким покаянным видом и так настойчиво просил его простить? Пришлось сделать вид, что она давным-давно все забыла… Хотя забыть первую любовь и первое предательство оказалось не так просто.

Больше всего она боялась, что он опять припрется сюда, прямо к ней домой со своими дурацкими извинениями! А дома в этот момент окажется Тим. И ей придется как-то объяснять, кто такой этот самый однокурсник Леша и чего он так настойчиво от нее хочет. Лешка, конечно, вчера тоже порывался проводить ее до дома, однако она решительно настояла на том, чтобы расстаться там же, в кафе. И это все! Действительно – все. В чем ее явные или тайные прегрешения?

– Я не знаю, что взбрело ему в голову! – еще раз повторила она, виновато тащась за Тимом в кухню.

Однако он даже не обернулся в ее сторону – все его внимание было приковано к злополучному букету. Катя хотела было спросить, зачем Тим прочел то, что ему читать не полагалось, – открытка при букете предназначалась ей и только ей, – и если бы он не прочел ее, то не стал бы докапываться, кто такой Леша и почему он ее целует! Ну, а про букет можно было что-нибудь и соврать. Но снова привлекать его внимание к открытке, воровски сунутой ею в карман халата, она не хотела. Ну что ж это за наказание такое: вчера Лешка со своим нытьем, а сегодня с утра – еще и этот чертов букет с открыткой!

– Если он тебе не нравится, я его выброшу.

Она решительно сняла крышку с мусорного ведра, взяла орхидеи в руки и… Цветы были такими красивыми, свежими… главное, конечно, было то, что места в ведре для такого большого букета было маловато. Пожалуй, букет пришлось бы уминать в ведро ногой.

– На. Сам выбрасывай, если он тебе пришелся не по вкусу! – Она швырнула букет на стол.

– Ну зачем же выбрасывать такую красоту? – Тим неторопливо достал вазу со старинного буфета, принадлежавшего еще Катиным бабушке с дедушкой, налил воды и спросил: – Чтобы цветы дольше простояли, что надо в воду положить? Не помнишь? Аспирин, кажется?

– Если тебе очень интересно, я могу сообщить: его зовут Леша, и он когда-то за мной ухаживал. Но это было уже очень давно! Еще в институте. И мы не виделись уже… да, мы не виделись с ним пять лет. Или шесть. Я уже не помню! – сказала она с вызовом.

– Я уже понял, что его зовут Леша. Я прочел открытку, хотя она предназначалась тебе. Случайно. Просто хотел посмотреть – может быть, действительно перепутали? Ладно, проехали… с твоим свиданием все ясно…

– Это было никакое не свидание! – пылко вскричала Катя. – Я…

– Хорошо! Не свидание! Просто дружеская встреча, – перебил Тим, тоже горячась. – Пусть будет по-твоему! И если ты хочешь, чтобы этот Леша дарил тебе цветы, – это твое личное дело. Я вмешиваться не стану. В конце концов, ты имеешь право на собственных друзей и личную жизнь… Да оставь ты этот несчастный букет в покое! Давай я его поставлю на подоконник.

– Цветы не любят сквозняков… это мне мама говорила…

Катя почувствовала, что сказала что-то не то. Какая им разница, цветам – стоять на сквозняке или где-нибудь еще? Они же все равно уже срезаны и рано или поздно завянут. А замечание Тима о том, что она имеет право на личную жизнь, окончательно выбило ее из колеи и одновременно жутко разозлило. Конечно, она имеет право на что угодно! И она имела полное право просто послать Лешку сразу, а вместо этого стала с ним миндальничать… кофе пила… шампанское… ахала-охала… А Петька Задорожный – что она, не жила бы себе спокойно дальше, не узнай свежих сплетен о Задорожном? И если бы она не поперлась, как дура, с Лешкой в кафе, Тим не устроил бы ей сейчас эту сцену у фонтана!

– Хорошо… На, поставь их сама… где считаешь нужным.

Глаза бы ее не видели этого веника! Но она не стала трогать букет, оставив его там, где его приткнул Тим.

– Что ты будешь на завтрак: овсянку или яичницу?

Кате не хотелось ни овсянки, ни яичницы. Однако если Тим начинал заниматься завтраком, это был тяжелый случай. Нужно было есть то, что предлагали, и она согласилась:

– Овсянку.

Потому что яичницу она готовила себе почти каждое утро и была сыта ею по горло.

– На воде или на молоке?

Он делал вид, что у них снова все в порядке, и говорил замечательно ровным голосом… ну просто слишком спокойным! Нарочито спокойным. И этот безмятежный тон слишком ясно давал понять, что внутри у него все кипит. Клокочет. Как в вулкане перед самым извержением. У Тима была масса достоинств, но он был ревнив. Ревнив просто как Отелло. Но, видит бог, вчера она не давала ему повода!

– Молока все равно нет, Тим…

Она подошла сзади и обхватила его руками, прижалась щекой… Обычно он сразу реагировал на ее ласку, но сейчас и пальцем не пошевелил, чтобы как-то ответить. Просто стоял как каменный, и все. И даже немного отстранился. Хорошо! Если так, пусть готовит ей овсянку, а она пойдет и приведет себя в порядок. Уже из ванной она услышала, как зазвонил телефон. Очень быстро Тим принес ей трубку:

– Это тебя.

– Да?

– Доброе утро. Ты получила цветы?

Тим стоял в дверях, и выражение лица у него было таким же железобетонным, как и спина, к которой Катя минуту назад пыталась прижаться.

– Зачем ты мне их прислал? – спросила она задушенным шепотом, задыхаясь от гнева.

– Хотелось сделать тебе приятное. Я помню, что ты любишь цветы… И потом, такой прекрасный вечер был!

Она стояла голая и мокрая под душем, а из полуоткрытой двери врывалась струя холодного воздуха. Зажав трубку подбородком, Катя дотянулась до полотенца и, завернувшись, босой ногой стала нашаривать тапки. Тим все стоял в дверях, как изваяние, и даже не думал помочь или накинуть ей на плечи халат.

– Тим, мне дует! – наконец не выдержала она.

Тим фыркнул и ушел обратно в кухню. Катя боялась, что он возьмет трубку параллельного телефона и будет слушать их с Лешкой разговор. Хотя никакого разговора не было – она даже слова не могла вставить, а Лешку просто как прорвало… он говорил и говорил… В конце концов она кое-как выбралась из ванной и пошла искать Тима прямо с трубкой в руке. Она знала, что Тим не унизится до такого – подслушивать и следить за ней, – но одновременно знала, что ни в чем не виновата… или все-таки виновата? Словом, ситуация была омерзительной. Поэтому, так и не дойдя до Тима и прервав Лешкино веселое повествование ни о чем на полуслове, она рявкнула:

– Я не давала тебе позволения мне звонить!

– Да я всегда тебе звонил… – озадачился он. – Каждый день… если ты помнишь. Я не знал, что теперь на это нужно разрешение! Тебе что, цветы не понравились?

– Они не понравились моему Тиму! – Она решила сразу расставить все точки над «і».

– Какому еще Тиму? Ты что, собаку завела?

Кате показалось, что он был искренне удивлен.

– Это мой бойфренд. Мы живем вместе, – стараясь быть спокойной, пояснила она.

– Ну и что? Живи себе с кем хочешь. При чем тут наши отношения?..

– Леша, у нас нет никаких отношений! Сто лет как! И я попрошу больше никаких букетов мне не присылать! – сердито перебила она. – Тем более с идиотскими открытками!

– Прости, – в трубке покаянно вздохнули. – Во-первых, я не знал, а ты ничего не говорила… гм… о своем друге. Обручального кольца у тебя нет, и я понял, что ты до сих пор свободна. А во-вторых: в Европе принято благодарить даму за приятный вечер. И именно цветами.

– И с каких это пор ты стал европейцем? Ваш Малый Мухосранск что, приняли в Евросоюз? Как открытую зону?

Он проглотил и эту шпильку. «Ничего, – злорадно подумала Катя, – он испортил мне выходной, так что и я немного попорчу ему настроение»… С кухни сначала запахло просто овсянкой, потом – подгоревшей овсянкой.

– Тим, у тебя каша горит! – закричала она, стуча зубами, торопливо натягивая халат и уже не закрывая трубку ладонью. Она сказала, что живет не одна, – вот и пусть Лешка знает, что ей по утрам варят кашу. И кофе тоже варят. И все у них хорошо. Вот так!

– Ну все, пока, – быстро попрощалась она. – И пожалуйста, больше не звони мне. И не присылай ничего.

Когда она наскоро высушила волосы и появилась в кухне, овсянка стояла на столе. Форточка была открыта, и с улицы тянуло утренней свежестью и осенней листвой, которую дворники сгребали в огромные кучи. Листья пахли грустно и остро, почти как тогда, в парке, где лежала задушенная девушка…

– Я положил в цветы аспирин и немного сахара, – сказал Тим. Голос у него был уже не такой недовольный. – И сварил тебе сосиску.

– Прекрати меня откармливать, – сварливо сказала Катя, но глаза ее сияли и свидетельствовали о прямо противоположном: что ей нравится и подгоревшая овсянка, и сосиска, и то, что Тим о ней заботится. И вообще, как хорошо, что он рядом…

– Этот дурак заявил, что в Европе принято дарить дамам цветы! Представляешь? Европеец нашелся…

– Ну почему же дурак… Наверное, он как раз умный человек. Воспитанный.

– Не слишком, – заметила Катя. – И вообще – он мне не нравится, и я его терпеть не могу!

– Зачем же тогда ты пошла с ним в это кафе? – вполне логично спросил Тим. – Если он тебе не нравится? И, между прочим, я тоже дарю тебе цветы. Регулярно, если ты заметила.

– Я заметила. Я все замечаю. Тим, ты в кашу масло положил?

– Конечно.

– Я же просила тебя не класть!

– Кать, овсянка без масла – это что-то страшное. Она же как подошва делается! Тем более она уже остыла.

– Могу в микроволновке разогреть.

– Я тебе тысячу раз объяснял, что ничего нельзя греть в микроволновке!

– Время от времени медицина делает сенсационные открытия… – как бы между прочим проговорила Катя. – Наверное, когда появился газ, врачи тоже утверждали, что стряпать на газовой плите нельзя ни в коем случае. И что пища должна быть приготовлена только на огне, полученном при сжигании дров. В крайнем случае – угля. И что из газа выделяются вредные вещества, способные при подогревании чайника убить насмерть семью из семи человек!

В другое время Тим бы засмеялся – у него было потрясающее чувство юмора. Но сегодня день не задался с самого утра – с букета и открытки… которая продолжала нагло выглядывать из ее кармана своим ярким лаковым боком и действовала на Тима, как пресловутая красная тряпка на быка!

– Ты пойди в Интернет и посмотри…

– Тим, я тебя прошу – оставь микроволновку в покое!

– Я ее вообще выброшу!

– Я тебе выброшу! Мне ее мама на день рождения подарила!

– Кашу ешь, она же остыла совсем! – прикрикнул он.

– Да ем я твою кашу!

– И сосиску ешь!

– Ем…

– Куда сегодня пойдем?

Кате не хотелось никуда выходить. Особенно после вчерашних посиделок в кафе. Почему-то ей казалось, что Лешка подстерегает ее у подъезда, чтобы снова начать не то просить прощения, не то еще что… Она чувствовала, что им двоим сегодня лучше остаться дома… и даже открыла было рот, чтобы сказать, как хорошо было бы весь день просто провести вдвоем, не вылезая из постели, но… Ей тут же пришло в голову, что таким образом в глазах Тима она может показаться виноватой. И пытается постельным образом замолить какие-то неблаговидные грешки! Которых у нее не было! Но он может подумать, что между нею и этим самым Лешей, провались он в тартарары, все-таки что-то произошло… Господи, как противно оправдываться, когда ты ни в чем не повинна!

– Наталья приглашала к себе за город, – спокойно сказала она. Даже как-то излишне спокойно.

Действительно, позавчера звонила Наталья и приглашала в новый дом. Однако позавчера Катя была весь день занята, а прицепившаяся как репей Сорокина не дала ей даже времени подумать о том, как она будет проводить выходные.

– Ехать далеко?

– Честно говоря, не знаю. Но адрес у меня есть.

– Ладно. Давай одевайся, а я схожу за машиной.

До гаража было не близко, и поэтому Катя не спеша вымыла посуду. Когда же она вошла в спальню, чтобы надеть наряд, подобающий поездке в новый дом, и сбросила халат на постель, открытка сердечком вылетела из кармана и легла прямо посреди аккуратно застеленной Тимом их общей кровати. Черт бы побрал Тима вместе с его идиотской ревностью! И черт бы побрал Лешку, свалившегося ей на голову, как прошлогодний снег! Вместе с его букетами, открытками и Петькой Задорожным!

Она сгребла пошлое красное сердце и яростно разорвала открытку пополам, а потом каждую половинку – еще пополам. А затем сделала из красного сердечка вермишель и спустила ее в унитаз.

* * *

Иногда мне хочется тебя убить. Ты сидишь, подняв на меня свои бесстыжие, детские, прозрачные глаза, и очень правдиво лжешь. Захлебываешься смехом, рассказываешь, как вчера вечером, когда меня не было дома, к тебе приходила подруга. Я точно знаю, что у тебя нет подруг, а те наглые суки, которых ты называешь этим затасканным словом, никогда не приходят в этот дом. И что вчера вечером в твоей кровати валялся очередной грязный ублюдок. И постель еще пахнет его потом и спермой и всем тем, чем вы в ней занимались. Но ты строишь из себя невинное создание и лжешь так же легко, как дышишь. Потому что жить в тошнотворном, придуманном от А до Я мире вечной лжи – твое естественное состояние. Я боюсь даже заглядывать туда: от ядовитых испарений твоей лжи у меня кружится голова; войди я туда хоть раз – и останусь там навсегда, буду блуждать вечно, как тень в Аиде… Но я всегда удивляюсь, как же легко ты там ориентируешься и как быстро находишь выход! Наверное, это потому, что твоя ложь никогда не бывает замысловатой. Это добротная, весомая и простая ложь. Отлично скроенная и крепко сшитая. Твоя ложь так совершенна, что временами я принимаю ее за правду и даже начинаю улыбаться. Тогда я верю тебе, беру тебя за руку и вхожу в твою ложь, как в реку. Она течет вокруг меня, ласково щекоча своими теплыми струями, протекая мимо меня, сквозь меня и оставляя во мне дыры. Сквозные ранения от твоей лжи, которая на поверку оказывается не водой, а концентрированной серной кислотой. Ты держишь меня очень крепко, чтобы я не вырвался, а сама наблюдаешь и ждешь, когда же она растворит меня целиком. Сама ты нисколько не страдаешь – ведь ты порождение того же потока, его составляющая. Я удивляюсь только тому, что каждый раз я каким-то чудом умудряюсь отвлечь твое внимание и сбежать. Я вовремя выныриваю на поверхность из бездонного водоема твоей лжи, и только это спасает меня – пока спасает. Ты смотришь на то, что осталось от моей личности, уже с берега, освеженная и умиротворенная тем, в чем я лишь чудом не захлебнулся, и нежишься под своим лживым солнцем, положив подбородок на сцепленные ладони. Ты склоняешь голову набок, демонстрируешь мне свою грудь и раздвигаешь ляжки – ты заигрываешь со мной, соблазняешь меня, – потому что в этот момент рядом больше никого нет. Не потому, что я тебе нужен или нравлюсь – нет, просто ты ведешь себя так со всеми. И ты не виновата в этом. Ведь ты родилась с этой вечной, изощренной и совершенной ложью в глазах, в руках, в волосах, во всем твоем порочном теле, которое я по-прежнему хочу. Так хочу, что временами я готов убить тебя за свою похоть. Наверное, следуя логике, мне нужно было бы хотеть убить себя? Ведь это я не могу измениться, в то время как ты перетекаешь, ищешь обходные пути и меняешься постоянно – в пределах своей бесконечной и многоликой лжи…

Но мне давно и с каждым днем все сильнее хочется убить именно тебя. Потому что ты – причина всех моих несчастий. К подобным псевдоневинным созданиям мужчин всегда тянет как магнитом. К их нечистым, растленным, похотливым телам. У вас есть только тело, души у вас не бывает. Ваши души навечно прикованы к аду, а вы – его исчадия. Поняв это один раз, я осознал, что тебя нужно срочно отправить обратно туда, в ад, чтобы твои душа и тело наконец воссоединились. Я схвачу тебя за твою нежную белую шею и сдавлю ее так, что ты подавишься смехом, и слова, которые только притворяются правдивыми, прекратят течь из тебя, как поток грязи, заливая все вокруг. Твои глаза закроются и не будут больше смотреть ни на меня, ни на кого другого. Ты будешь лежать, вялая, безвольная и покорная, как резиновая кукла. Лежать там, куда я тебя положу. И тогда я смогу сделать с тобой все, что захочу. Но я не задушу тебя… во всяком случае, это случится не сегодня. Я знаю, что не способен на настоящий поступок, единственный правильный поступок в своей жизни. Пока я могу только мечтать об этом, мечтать страстно и безнадежно. Стискивая зубы и изнывая от желания, наблюдая, как ты сидишь напротив и пьешь из чашки. И кофе, который я тебе сварил, катится волнами под кожей твоей шеи. Странно, что в тебя входит так много хорошего, а выходит только ложь и твое мерзкое, вонючее дерьмо. Я ненавижу тебя. Я и себя ненавижу, но тебя я ненавижу сильнее. Но если я убью тебя один раз, то ты уйдешь навсегда. А я хотел бы убивать тебя каждый день.

* * *

– Вот, Маргарита Пална! – Марина осторожно положила распечатку на край стола начальницы. – Как вы и сказали. За два года.

Сорокина бегло пробежала глазами первый лист и сразу же разбушевалась:

– Я тебя что просила сделать? Выборку! А ты мне что приперла? Все женские трупы, какие только нашла! Бомжихи, бабки девяностолетние! На хрена они мне тут сдались! Мне что теперь, все нераскрытые мокрухи в одно дело объединять? Я тебе человеческим языком сказала: выбрать только те, что подходят под серию! Молодых! Блондинок! А ты…

– Я хотела как лучше, – пролепетала стажер. – Я пропустить очень боялась… Я… я Чикатило вспомнила. Мы в институте учили. Он ведь и женщин убивал, и мальчиков… я в Интернет ходила, смотрела…

– Лучше бы ты в архиве смотрела, – буркнула Сорокина. – Давай сюда, что там у тебя!

– Я карандашиком подчеркнула, которые под серию нам… вам…

– Где?

– Вот, – ткнула пальчиком Марина. – И вот. И еще…

– Ага. Жирно надо наводить! Красной ампулой, под линейку! Я с этой работой долбаной уже и вижу плохо! Дела из архива запросила? Таблицы есть по этим трупам?

– Не знаю еще…

– Так чем ты вообще занималась?!

– Я материалы смотрела, Маргарита Пална! Я правда работала! Я вчера весь день там была… в архиве. Пока у них рабочий день не кончился. А потом я домой пришла и в Интернете еще смотрела материал по маньякам. И мне еще сегодня дело дали. Кража в магазине.

– Ты со мной работаешь! – недовольно проскрежетала начальница. – Поняла? Все брось и занимайся только убийством. А всякие там кражи в магазине пусть они в жопу себе засунут! Если ты сейчас стажироваться по такой мелочевке будешь, следователя из тебя никогда не получится!

Марина обреченно втянула голову в плечи. Стажироваться рядом с Сорокиной – это, конечно, большой плюс, но… Честно говоря, Марина ее боялась. К тому же получить распределение следователем не входило в ее планы. Будешь потом в прокуратуре лямку тянуть – вечно нервная, затюканная и неухоженная, как… как сама Маргарита Павловна! Ей, Марине, сегодня еще в салон красоты идти, руки в порядок приводить, брови подщипать… потом на массаж, да и перекраситься, наверное, нужно… от греха подальше. Потому как попасть в список блондинок на столе Сорокиной – радости никакой. А начальница еще хочет ей такое дело поручить! Тяжелое дело – и оно ей, Марине, ну совершенно не нужно. Хоть бы ее отстранили от него, что ли. Она же здесь ни при чем, в конце концов! По серийным убийцам создаются большие следственные группы из настоящих профессионалов, а она, Марина, кто? Просто практикантка. Лучше она будет заниматься магазинной кражей. И вообще ей больше по душе адвокатская практика. Попасть в адвокатуру было делом нелегким, но не безнадежным. У родителей были кое-какие связи, а здесь ей нужно было просто отработать положенный срок и получить характеристику. Желательно хорошую. Поэтому она для начала будет поддакивать этой неприятной бабе, а потом, если уж станет совсем невмоготу, потихоньку попросит перевести ее к кому-нибудь другому… папа это устроит. Особенно если намекнуть, что работа тут опасная, может быть, даже с риском для жизни…

– Ближе к вечеру поедешь в парк Горького, обойдешь все заведения, какие там есть, и везде предъявишь потерпевших. Расспросишь, если их там видели: с кем, когда были, когда ушли и, опять-таки, с кем. Поняла?

Марина так тяжело вздохнула, что Сорокина оторвалась от бумаг и внимательно на нее посмотрела. Но расценила этот вздох по-своему:

– Что, боишься? Ну что ж, – теперь пришел черед вздыхать самой начальнице. – Раз боишься… приказывать права не имею. Да и блондинка ты… и по возрасту подходишь… ладно, у меня для тебя другое найдется. А в парк мы сейчас Скрипковскую отправим. Она девка тертая, в разработках всяких участвовала и не робеет ни тучи, ни грома, как говорится. Да и вообще, это работа опера. А наша с тобой работа – анализировать и бумажки писать. Поняла?

Марина кивнула. Писать бумажки ей нравилось куда больше.

* * *

Они съездили к Наталье на новоселье и провели там всю субботу и часть воскресенья, но… Даже после того, как оба изрядно выпили, они продолжали держаться друг от друга на некотором расстоянии. Как будто кто-то провел между ними невидимую черту, переступать которую нельзя было ни в коем случае. Опасно для жизни. И даже когда Антон Борисович – муж Натальи – отговорил Тима садиться за руль и вызвал такси, чтобы отвезти их домой, они расселись каждый у своего окна – чинно, как малознакомые люди, вместо того, чтобы воспользоваться романтической обстановкой и целоваться на просторном заднем сиденье. Тим даже не повернулся к ней, даже не взял ее за руку! Да и у Натальи в роскошной гостевой спальне, при которой имелась даже джакузи, они не воспользовались случаем разнообразить свою личную жизнь, а просто улеглись спать как супруги, прожившие бок о бок долго, даже слишком долго… Они развернулись спинами друг к другу – вернее, сначала повернулась спиной к Тиму Катя, а потом уже отвернулся и он… И пока она раздумывала над тем, не сделать ли ей первый шаг, не положить ли по привычке голову Тиму на грудь – она любила перед самым моментом сна полежать вот так, вдыхая его родной запах и слушая, как сильно и редко у него бьется сердце, – Тим встал и ушел на балкон. Сделал вид, что хочет подышать воздухом или посмотреть на луну… Конечно, она не пошла за ним. Потому что вспомнила, как за весь день он даже не посмотрел в ее сторону – болтал то с Натальей, то с Антоном, который водил его показывать разнообразные технические новшества их нового жилища. А после обеда Тим отправился гулять по лесу, который примыкал к участку, а ее с собой не позвал… и вот теперь она пойдет к нему и будет стоять и ждать, а он, чего доброго, ее и не обнимет?!

Утро понедельника началось, как всегда: Тим приготовил себе и ей завтрак, но съеден он был в полном молчании. Роскошный букет, в котором, как назло, не пожух ни один лепесток, по-прежнему торчал на подоконнике и вместо благоухания источал некий зловредный яд, разрушающий вокруг все и вся. Катя пожалела, что не избавилась от него сразу, а теперь выбрасывать было уже незачем. Тим этого запоздалого шага не оценит. К тому же после завтрака он объявил, что давно не был у своих и после работы заедет к родителям. Может быть, даже останется у них ночевать. Он ушел раньше, потому что до его работы ехать было значительно дольше, чем до Катиной.

Когда она вышла, на улице моросил противный дождь, и ей пришлось вернуться, чтобы взять зонт. Возвращаться – плохая примета, так учила ее мама. Еще мама говорила, что если уж приспичило воротиться, нужно обязательно посмотреться в зеркало. Однако Катя была в таком подавленном настроении, что совсем забыла об этом. Найдя свой веселенький светло-зеленый зонтик, она рассеянно прошла мимо зеркала и, уже выходя из квартиры, увидела, что зонт Тима болтается на крючке вешалки. Она подумала и сунула его в сумку. Может быть, Тиму некогда было бежать обратно – в больнице так же, как и у нее на службе, не жаловали тех, кто опаздывает на планерку. А может, дождь тогда еще не разошелся… От парка Горького, куда ей сегодня было выписано поручение, до неотложки рукой подать, и она решила заехать к нему на работу.

– Начальство приказало, шоб я тебя возил, – объявил Приходченко, когда Катя спустилась в дежурку. – Зараз поедем чи писля обиду? Якшо писля обиду, то я зараз кой-куда змотаюсь. Ферштейн?

Приходченко, водитель, закрепленный за их отделом, изъяснялся исключительно на суржике. Также он очень любил вставлять в свою речь иностранные слова и даже целые выражения.

Решение начальства было более чем кстати: шлепать по грязи через весь город и потом бродить по мокрому парку ей не хотелось. Да еще в одиночку! Она, разумеется, не подавала виду, что может испытывать страх. Однако после той страшной истории, когда в результате оперативной разработки она сама едва не умерла, – если бы не золотые руки Тима и не Натальин кот Финя, который тоже принимал во всем этом посильное участие, – Лешка Мищенко мог бы принести букет разве что на ее могилку… Фу ты, снова этот Мищенко! Что ж он объявился с утра у нее в мыслях? Не потому ли, что она категорически не желает с ним встречаться – но, наверное, все же придется: ее отправили на те же самые курсы повышения квалификации… и зачем, спрашивается? Неужели кого-то не устраивают ее профессиональные навыки? Или же это тайные происки Тима, который спит и видит, чтобы она ушла из оперативников хотя бы в прокуратуру, наивно полагая, что там спокойнее? Катя машинально потрогала шрам, уходящий от виска далеко вглубь ее пышной шевелюры, а затем проверила, на месте ли ее табельный ПСМ. Наверное, ее манипуляции не укрылись от всевидящего ока Приходченки, потому как он тут же спросил:

– Шо там Сорокина кажэ: маньяк у городе или как? – поинтересовался он, осторожно выруливая со двора Управления.

– Не знаю пока, – попыталась отделаться от его расспросов Катя.

– Ото й бачно, шо нэ знаешь… а за пистоль хапаешься! Та не бойсь – мы ж з тобою вдвох, так? Сама никуды нэ пидеш! – тоном ревнивого мужа предупредил Катю шофер. – Велено скрызь из тобою! Отак… Давно у нас маньяков нэ було. Годов так з пьятнадцять, мабуть. Пардон, мадам! – сказал он, попав колесом в выбоину и забрызгав водой какую-то необъятную гражданку, несущую с рынка полную кошелку помидоров. – Выбачаюсь! Я тэбэ чего спытав, Катерино: у меня ж самого две девки, не считая жинки. Дви студентки, иттить его душу! Писля занятиев додому не йдут, а на свиданки так и шастають.

– Жинка тоже? – невинно поинтересовалась Катя.

– Шуткуешь, да? – оценил юмор Приходченко. – Та хай бы й шастала, а то вже вид своих сериалов аж жопой до дивана приросла. Ой, Катерина, поганое то дело, када в городе маньяк! – Шофер снова стал серьезным, но, поскольку Катя никак не реагировала, продолжил: – Та йому моя жинка до лампочки. В нее не та весовая категория, тай возраст… Я ж чув, вин на молодых кидаеться? А девки ж у меня две! За девок чего скажешь? Ходють они на дискотеки ети самые, а оно вже й вечером тэмно, не говоря шо ночью! Чего з нымы робыть? Нэхай ходють или как?

– Не пускайте пока, – кратко ответствовала пассажирка.

– От дела! – крякнул Приходченко. – Скажешь тоже – нэ пускать! Та воны й хату рознэсуть! Угораздило жинку двух девок… слидкуй тэпэр за нымы… Як не в подоле принэсуть, так у якусь холеру вляпаються! А точно маньяк?

– Да откуда мне знать!

– Кому ж знать, як нэ тоби? – удивился Приходченко. – Ты ж теперь до дела приставлена, машину новэньку тоби ж далы, а нэ кому-нэбудь! Й на ти курсы тэбэ ж послалы, а не мэнэ! И начальство кажэ – тебя до капитана представлять будуть, если шо.

– Да? – неподдельно удивилась Катя.

– А то ж! Начальству виднее, хто дило робыть, а хто так… груши околачуе!

Кого имел в виду Приходченко под околачивателем груш, для старлея Скрипковской так навсегда и осталось загадкой. У них в отделе каждый тянул непосильную нагрузку. Не жалуясь. Не отлынивая. И даже тогда, когда становилось просто невмоготу от придирок вышестоящего начальства. Лысенко и Бурсевич недавно получили по майору, а Кате до капитана было еще далеко. Ей даже старлея дали относительно недавно. Впрочем, поговаривали, что шофер Управления Приходченко обладал неким даром ясновидения – особенно относительно очередных выговоров, а также штатного расписания. Может быть, потому, что его услугами частенько пользовалось то самое вышестоящее начальство?

– Ну, дак ты мэни скажэшь, скоко он вже положил? А то й спытать не в кого – шо я, в самого генерала пиду справляться, што ли! Пока з роботы выпруть… за панику у рядах граждан! Говорят, шо вже на второй десяток пошло… Ото так! Кирпич повесили!

– Не имею права ничего разглашать, – отбоярилась от не в меру любопытного шофера Катя, и Приходченко тут же засопел носом:

– Ото так и знав… точно, маньяк, хай бы ему сто чертей у одно место… и нихто ничего не скажеть! Хочь полгорода нехай передушить!

– Сама пока не знаю, честно, Пал Петрович… мне Сорокина материалов не давала… сюда проехать можно?

– Нам кругом можно… – буркнул Приходченко, недовольный тем, что Катя перевела стрелки на Сорокину.

Требовать какой-либо информации от следовательши было бесполезно – да и не любил Приходченко бесцеремонную Маргариту Сорокину, с которой ни о жизни поговорить, ни о ценах на рынке… Вечно рявкнет – туда вези, сюда вези! То ли дело Катерина… и отношение у нее уважительное, и отпроситься всегда можно… У Ритки Сорокиной зимой снега не выпросишь, ежели он на казенной машине лежит… А сегодня, с Катериной, которой он всегда благоволил и которая, похоже, отвечала ему полной взаимностью, он три часа ездил по своим делам! Вот бы действительно повысили девку в звании и сделали каким-никаким начальством… а он бы ее личным шофером пристроился!

– Цвет волос у ваших дочек какой? – неожиданно спросила Катя, прервав приятный ход приходченковских мыслей, и он тут же притормозил, перегородив весь проезд.

Однако в мокром и неприветливом парке, кроме их машины, никакого иного транспорта все равно не наблюдалось. Дождь стучал по крыше, и Катя слышала, как с монотонным шорохом работают дворники. Печальная музыка осенней непогоды…

– Так блондинки ж воны якраз обое! – с надрывом в голосе сказал шофер. – Выкрасылысь, як токо самостоятельни сталы.

Он пошарил в мятой пачке толстым пальцем, выудил сигарету и прикурил. Катя тоже достала свои. Приходченко молча протянул ей зажигалку и слегка приспустил стекло. Стук дождя стал слышнее. Запахло землей, прелью, опавшими листьями. Потом откуда-то долетел запах жарящихся шашлыков. Но Катя вспомнила мертвую девушку с длинными белыми волосами и страшной полосой на горле, которую недавно видела здесь неподалеку, и запах жареного мяса показался ей совершенно неуместным.

– Волосы длинные? – поинтересовалась она, решительно вминая окурок в пепельницу.

– А як же! – мрачно подтвердил измученный догадками отец двух студенток. – Поразпускають патлы и ходють скризь. То з борщу вытягаешь, то з кампоту!

– Пусть или постригутся пока, или перекрасятся, – велела Катя.

– Та мои постригуться. И покрасяться. Я ж их сам пообкарнаю, если возбухать почнуть. Та шо ж тэпэр робыть, Катерино? Усим девкам у городе стрычься й красыться? Шо тэпэр, прийдэться по центральной программе заявить – у городе маньяк, девки, стэрэжиться, сыдить по домах? Шо тэпэр робыть, а?

– Не знаю, – угрюмо сказала Катя, помолчав. – Как начальство скажет, так и будет. Я человек маленький. Делаю свою работу, и все.

– Тай и я человек малэнькый. Алэ ж девок жалко! Сколько вин ище их положить… Ты ще мала була, а у мэнэ брат служыв у Витебску. Так бачив тых, кого Михасевич душыв. Их лес прочосувать послалы, так вин прямо на двох и наткнувсь. Рядком, пид дэрэвом… Вжэ онукы, а доси той жах памъятае. Ото так, Катэрыно…

– Пал Петрович, вы пока никому больше не говорите про маньяка, – жалобно попросила Катя. – Слухи по городу пойдут.

– А нэхай пойдуть! – зло сказал Приходченко, подруливая к зданию дискотеки. – Хто умный, вдома будэ сидеть, а дураки на танци пидуть!

* * *

– Так вы утверждаете, что ушли с дискотеки в одиннадцать тридцать, а домой приехали в половине второго. Это кто-нибудь может подтвердить?

– Ну, мама видела, как я пришел…

– Она видела, как вы пришли или во сколько вы пришли?

– Да не знаю я. Чего вы думаете – это я ее?..

Рита Сорокина неведомым шестым чувством, присущим всем опытным следователям, с самого начала почуяла, что парень на убийцу не тянет. И что, скорее всего, говорит правду: с Настей Лиговой он поссорился еще на дискотеке – девушка слишком много танцевала с другим, а потом еще и отправилась с соперником в бар. А ему сказала, что в службу эскорта не нанималась, присовокупив к этому еще некие нелицеприятные вещи. Поэтому он и ушел довольно рано и до вчерашнего дня вообще не знал, что Настя… ну, что Насти больше нет.

Вообще он был какой-то вялый, этот Сеня Струков, но мало ли чего следователь Сорокина на своем веку повидала. Попадались ей и вялые убийцы, и шустрые, ни в чем не повинные граждане, которые, однако, поднимали в отделении такой хипеж, что их хотелось немедленно засадить в обезьянник, а еще лучше задержать на сорок восемь часов, вывернуть все карманы, отобрать личные вещи, пояс, шнурки и чувство собственного достоинства. Чтоб в следующий раз знали, как нужно себя вести с представителем власти!

Арсений Струков сидел, безвольно уронив руки, и апатично смотрел на следователя бледно-голубыми, как будто выцветшими глазками в обрамлении белесых ресниц. Она, заполняя протокол допроса, искоса бросила на фигуранта взгляд и вздохнула. Вот и небезызвестный маньяк Чикатило, по описанию, также был человеком спокойным и даже подозрений ни у кого не вызывал… сколько лет этого ублюдка поймать не могли! Рядом ходили – а на него никто и не подумал. И со знаменитым Сливко, убивавшим мальчишек-подростков, была похожая история: с виду тот был приятнейший человек, к тому же директор городского клуба туризма. А витебское чудовище, маньяк Михасевич? Ведь тот даже на доске почета висел! Да-а-а…

Рита Сорокина на своем следовательском веку повидала многое, но, положа руку на сердце, с серийными убийцами пока еще не сталкивалась. Никогда. Маньяк-убийца – товар штучный и редкий. Коллекционный, можно сказать. Это только в кино маньяки подстерегают девушек или иных доверчивых граждан на каждом шагу. В жизни маньяков также полно, но большинство из них – не маньяки-убийцы, а практически безвредные тихопомешанные граждане. К их категории Сорокина относила многих: и коллекционеров различной дребедени, яро собирающих спичечные коробки или календарики, и извращенцев, которые лямзят из женских раздевалок нижнее белье, а потом в своих грязных маньячьих норах дрочат на него, да еще и подписывают – где, когда и с каким риском для жизни были сперты кружевные труселя. Еще имелись маньяки садово-огородные, трудоголики, не вылезающие с работы, маньяки игровые, компьютерные, страдающие клептоманией мелкие магазинные воришки, и так далее – список можно было продолжать и продолжать. Однако все они, с точки зрения Риты, хотя и были особями, одержимыми некоей идеей фикс, но заслуживали скорее сострадания и лечения, чем перекрестных допросов, очных ставок и изолятора предварительного содержания с отобранием шнурков.

К тому же сидящий сейчас перед ней гражданин Струков был молод, ну просто неприлично молод для серийного убийцы! Арсению Струкову не так давно стукнуло девятнадцать годков. Конечно, комплексы, из которых затем вырастают нездоровые наклонности, могут развиться и в таком возрасте. Но, как правило, маньяками становятся люди более зрелых лет.

– Скажите, гражданин Струков, у вас были близкие отношения с Лиговой?

– Да у нее со всеми были близкие отношения, кто ближе чем на два метра подходил, – поднял брови спрашиваемый, и веснушки на его носу смешно зашевелились. – Я сначала думал, у нас с Настей все по-серьезному. Раз ее простил, два… но ей гулять хотелось.

– А вам? – быстро спросила Сорокина.

– А я – человек положительный.

– Вы студент?

– Студент. Учусь и работаю, между прочим.

– А где работаете?

– Курьером в фармацевтической компании.

– Значит, по городу свободно перемещаетесь?

– А к чему это вы клоните? Что это я Настю убил?

– Ни боже упаси, – заверила его следователь. – Обязана задавать вопросы.

– Это я понимаю, – важно кивнул Струков. – Вы спрашивайте. Я Настю даже хотел с мамой познакомить.

«Действительно, – подумала Рита Сорокина, – тип обстоятельный не по годам. С мамой хотел познакомить. Это ж надо! Сейчас с мамой знакомят обычно, когда девушка уже на шестом месяце».

– Вы с мамой живете?

– Да. Отец нас бросил.

– А скажите, Струков: вы ушли с дискотеки в половине двенадцатого, а домой пришли, по вашим же словам, в половине второго. Между тем ехать вам домой от силы полчаса. Ну, пусть будет час, для позднего времени. Тогда где вы находились еще в течение часа?

– Что?

– Вы домой как добирались?

– На маршрутке…

– Какой маршрутке?

– Не помню уже… попутная маршрутка была.

– Где вы на нее сели?

– Ну… напротив парка.

– Напротив парка нет маршруток, которые едут к вам домой.

– Наверное, я потом пересаживался? – неуверенно предположил допрашиваемый.

– Это вам виднее, пересаживались вы или нет.

– Ну, я расстроен сильно был, – сделал заключение Струков, нервно потирая руки. – Наверное, поэтому и не помню. А, точно! Пересаживался. Возле авиационного института. Маршрутки еще долго не было, так я сидел там на лавочке. Долго сидел. Я так расстроился… из-за Насти. Сидел, думал. Может, час… Даже пешком хотел идти… Мне ж оттуда всего две остановки…

– Хорошо, можете быть свободны, – Сорокина внезапно перебила его излияния, быстро подмахнула пропуск и протянула его парню.

Тот вытаращил глаза:

– И это все?

– Ну, раз вы Лигову не убивали, чего мне еще спрашивать?

– А фоторобот составлять? Того типа, с которым она ушла? Вы что, не хотите ее убийцу найти?

– Того гражданина, с которым Лигова ушла, мы уже установили. Так что фоторобот не понадобится.

– А-а-а… понятно… А что он вам сказал?

– Любопытный вы, Струков! Я же следователь, а не бабка на лавочке! Идите, пока отпускаем. И вот еще что: из города никуда не уезжайте. Возможно, мы вас еще вызовем.

* * *

Дождь все шел, шел и не думал прекращаться. Однако вместе с дождем в город пришла долгожданная прохлада. Наступившее в середине сентября бабье лето было просто аномально жарким – температура иногда зашкаливала за тридцать, и поэтому, несмотря на дождь, сегодня была не непогода, а просто рай какой-то. Катя показала служебное удостоверение, шлагбаум убрали, и Приходченко подвез ее прямо к корпусу, где работал Тим. Быстро поднявшись по ступенькам, она мельком взглянула на часы. Возможно, она приехала сюда напрасно. Обычно, если не было срочных операций, он уходил с работы часа в три. Сейчас уже было четыре, но…

На посту в отделении никого не было, но Катя прекрасно знала, куда идти, – сама когда-то лежала здесь, и Тимка был ее лечащим врачом. Катю тогда привезли на «скорой» с проломленным черепом, а он ее оперировал. Так что сначала возлюбленный увидел ее, а она его только через несколько дней. Хотя Тим всегда утверждал, что влюбился в нее с первого взгляда, однако Кате мало в это верилось. Влюбиться в холодную, мокрую, всю в крови женщину, почти без признаков жизни… хотя кто их, врачей, знает? Может быть, чем безнадежнее больной, тем он милее докторскому сердцу? Она улыбнулась. Нужно будет при случае сказать это ее ненаглядному…

Дверь ординаторской оказалась запертой. Значит, все врачи точно разошлись. «Тим ушел, и пока доберется до родительского дома, точно вымокнет насквозь, – уныло подумала она. – Потому что его зонт остался у меня. А зонт остался у меня потому, что мы поссорились. А поссорились мы из-за этого идиотского букета. Лучше бы я его сразу выбросила…»

Рядом с постом была еще одна дверь, ведущая в крохотную каморку, – там обычно отдыхали ночные сестры. Почему Катя решила открыть эту дверь – она и сама не знала. Просто подошла и открыла.

На единственной в комнатушке кровати лежал Тим – с закрытыми глазами, блаженной улыбкой на лице и голый по пояс. Крупная девица в облегающей майке с вызывающим декольте боком сидела на краю кровати и как раз склонилась над лежащим, чтобы, как показалось Кате, поцеловать его. Прядь ее волос свисала Тиму прямо на обнаженную грудь – как раз на то место, куда Катя так любила укладывать свою голову… Катя не то охнула, не то всхлипнула и зажала рот ладонью. Тим открыл глаза, и парочка, находящаяся в комнате, дружно повернула к ней головы. Катин столбняк длился всего какие-то доли секунды: ничего больше не сказав, она развернулась, хлопнула дверью и почти бегом спустилась вниз. Приходченко в машине мирно читал прессу, когда она рывком открыла дверцу, плюхнулась на сиденье и приказала:

– Поехали!!

– Чого ты так бигла? – удивился водитель, с хрустом сворачивая газету пополам. – Маньяк за тобою гнався, чи шо?

Катя отвернулась к окну, чтобы он не заметил слез, тут же наполнивших ее глаза. Судорожно порывшись в сумочке, она нащупала темные очки и быстро надела их. Затем открыла окно и, размахнувшись, выбросила вон зонт Тима, который возила с собой весь день. Зонт тяжело шмякнулся в лужу у самого крыльца как раз тогда, когда из больничных дверей показался Тимур Отарович Тодрия собственной персоной. Он даже одеться не удосужился, как заметила Катя. Слезы лились у нее из-под очков, но она их не вытирала.

– Поехали!.. – еще раз, сквозь зубы, приказала она.

– Та поехали вже, поехали… – Приходченко лихо развернулся и, попетляв по проездам больничного городка, вырулил наконец на оживленную магистраль.

Сердце у Кати колотилось так, как будто она действительно долго бежала.

– Полаялысь? – озабоченно спросил Приходченко.

– Нет, – кратко ответила она.

– Та я вже бачу, шо нет. Куды едем?

– На работу.

– На работу так на работу. Ну, шо ты смалишь, як той паровоз, краще б пообидала дэ-нэбудь… Худюча така стала, страшно глянуть…

У Приходченко все женщины, вес которых был меньше девяноста килограммов, считались недокормленными дистрофичками. Ну а насчет курения… Катя даже не заметила, как, прикончив одну сигарету, тут же взялась за новую. Есть не хотелось. Ничего не хотелось. В сумке завозился и заполошно запел телефон. Звонок был от Тима. Не отвечая, она судорожно, до хруста пластмассы вдавила кнопку сброса, а потом отключила телефон совсем. Машина остановилась на красный. Дождь все усиливался и, внезапно перейдя в ливень, загрохотал по крыше. Дворники разгребали воду, льющуюся с неба потоком, но Катя почти ничего не видела: ее собственная вода, бегущая из глаз, размывала контуры мира. Ее счастливого мира. Который обрушился в один миг.

* * *

Ты думаешь, что я – полное ничтожество. Ты издеваешься надо мной и дразнишь меня. Ты так уверена в своих чарах, что считаешь себя сильной и неуязвимой. А я кажусь тебе смешным и слабым. Однако очень скоро ты узнаешь, кто из нас действительно силен. Я могу делать такие вещи, которые тебе, дорогая, не снились даже в самом страшном кошмаре. Ты отнюдь не бессмертна, и как ты ошибаешься, когда смеясь говоришь мне, что твоя жизнь только началась! Она скорее заканчивается, моя милая… Когда ты спишь, а я смотрю на тебя, ты должна чувствовать мой взгляд. Но ты настолько тупа и самоуверенна, что ничего не ощущаешь. Ты – дитя этого века, эпохи химических заменителей, эрзацев и имитаций. Как много на улицах вас – грубых подделок, болванок, заготовок для настоящих людей. Но большинство из вас так никогда ими и не станут. И ты, моя дорогая, – не настоящая. Ты – дешевая копия, вернее даже не копия, а копия копии… сварганенная кое-как, на скорую руку. Ты ничего не чувствуешь, ничего не знаешь, почти ничего не умеешь. Единственное, чего ты хочешь, – это получать удовольствия. Тебе хочется блаженства, бесконечного оргазма… Но знала бы ты, какую цену за мимолетные наслаждения в этой жизни придется заплатить в следующей! Я очень хорошо понимаю это, потому как сам уже много раз жил раньше. Я был Геростратом, уничтожившим храм Артемиды, я был Нероном, сжегшим Рим… Каждый раз цена за блаженство становилась все выше, но тебе, ничтожному насекомому на перенаселенной такими же насекомыми планете, этого не понять. А я – я рождаюсь снова и снова, в каждом поколении, чтобы свершать великие дела. Ты же за многие тысячелетия эволюции не поднялась выше жрущей и совокупляющейся протоплазмы. Ты была никем, не верила ни во что, и так же легко и просто ты умрешь, чтобы в следующей жизни родиться такой же никчемной пустышкой или амебой в луже, что для тебя, собственно, суть одно и то же. Потому что твоя голова пуста. Хотя нет – не пуста, прости! Она плотно набита опилками, как у плюшевого медведя. У трехлетнего сосунка больше разума и меньше игрушек, чем у тебя. В твоей комнате, обставленной с шиком дешевой содержанки, просто горы игрушек. И все они живее тебя, хотя у них бессмысленные пластмассовые глаза, а внутри – синтетическая тряпка. У тебя же внутри вонючее дерьмо. Ты наполнена им до самого верха, твоя кожа насквозь пропахла навозом, и грязная жижа сочится из твоих глаз, когда ты смотришь на меня. Мне очень хочется взять ножницы и вспороть тебя – снизу вверх, от твоего похотливо выбритого лобка до лживых, накрашенных губ. Чтобы все дерьмо, что скопилось у тебя внутри, хлынуло наконец наружу. Затем я набью тебя такими же синтетическими тряпками, какими набиты игрушки у тебя в комнате, и усажу среди них. Может быть, тогда ты покажешься мне живой? Может быть, тогда ты научишься улыбаться, а не гримасничать? Может быть, тогда ты сможешь любить меня так же сильно, как я люблю тебя?

* * *

– Откуда оно взялось? – спросил Лысенко, осторожно держа листок за самый краешек.

– Нашли утром под дворником дежурной машины. Почти у дверей прокуратуры, – сумрачно сказала Сорокина. – Это уже второе. Да ты не волнуйся, можешь его лапать. Все равно это копия.

– А первое? – спросил Лысенко, внимательно вчитываясь в текст.

– На. Читай и это, если хочешь. Я уже почти наизусть выучила. Волосы дыбом встают…

– Экспертизу делали?

– Уже.

– И что?

– По нулям. На самом письме отпечатков никаких. На конверте – только наши и дежурного, который его нашел. Текст отпечатан на принтере. Бумага обычная, продается везде. Чернила обычные. Короче, зацепок никаких, даже почерка его у нас нет! Да еще, как назло, половина оперсостава в отпусках гуляет. Бархатный сезон! А у нас тут свой… бархатный сезон… открылся! И людей катастрофически не хватает!

– Людей всегда не хватает, Ритуля. Кого могли, из отпусков поотзывали. И Колька Банников завтра из Киева прилетает. У него опыт есть. Будет руководить следственной бригадой.

– Опыт, опыт… Опыт и у нас кой-какой имеется, – пробурчала Сорокина чуть обиженно. – Плохо то, что улик почти нет. Этот гад ничего не оставляет. Да еще и дождь два дня шел. Я надеялась, что он снова проявится…

– Ты что, надеялась, что у нас еще один труп добавится? – перебил Лысенко.

Сорокина тяжело посмотрела в его голубые удивленные глаза и отвернулась.

– Ты думаешь, я такой же монстр, как и этот, что девок душит и письма подбрасывает, да, Игорек? Чего ты так кривишься? Я что, хочу, чтобы он продолжал убивать? Но он же не остановится, ты и сам это прекрасно знаешь! Он будет убивать! И чем больше у нас соберется его следов, тем раньше мы его поймаем. А на мокрой земле он может оставить отпечатки обуви, поскользнуться, упасть, схватиться за что-то руками…

– Рита, судя по этим жутким письмам, он далеко не дурак. Он не пойдет охотиться в дождь. Он не может задушить жертву, когда та идет под зонтиком. Все говорит за то, что он подкрадывается сзади и душит мгновенно. Потому и следов никаких. Кроме того, под зонтиком жертву плохо видно. А он западает на блондинок. Ему нужно волосы их видеть…

– Ладно, я все поняла, можешь не продолжать, – раздраженно бросила Сорокина. – Я тоже далеко не дура! Ты мне лучше скажи, вы списки состоящих на учете в психдиспансерах проверили? Отсеяли контингент, который нас интересует?

– Заканчиваем.

– Еще нужно инспекцию по делам несовершеннолетних прошерстить.

– Рита, ты что, с ума сошла – еще и эти списки пробивать?

– А ты что хотел? Знаешь, как маньяков ловят? Читал? А если сам не в курсе, то хотя бы меня слушай и работай, а не языком мели! На серийного маньяка Бурцева в Каменске-Шахтинском только потому и вышли, что он с шести лет в картотеке несовершеннолетних числился. Да и был-то на него всего один эпизод – девочку-ровесницу в подвале раздел. За это и ухватились. И весь клубок размотали. А если бы на учет не поставили? Может быть, и до сих пор бы дети пропадали!

– Этот взрослых женщин убивает. Рит, а может, нам среди пожарных его поискать? Он же утверждает, что был когда-то Геростратом, Нероном… и тяга к поджигательству имеется…

– Вот это тоже идея… неплохая! Он явно пироман!

– Рита, опомнись, ты что! Я пошутить хотел, а ты сразу – идея! Туда ж кого попало не принимают.

– Это раньше туда кого попало не принимали. А сейчас всего можно ожидать. Кстати, тех, кто увлекается изготовлением чучел, тоже надо проверить. Как они называются, забыла…

– Таксидермисты.

– Точно. Войдите! – заорала Сорокина так, что у Лысенко заложило уши.

– Маргарита Пална, я списки принесла…

– Хорошо. Исполнительная девушка, – добавила Сорокина после того, как за стажером Мариной закрылась дверь. – Так… что мы имеем… – Она бегло пролистала увесистую бумажную пачку. – Ага… десять тысяч сто сорок два человека.

– Это что такое? – настороженно спросил майор.

– Списки тех, кто привлекался за насилие. В последние десять лет.

– Мы что, их всех проверять будем?

– Ну… пока только по нашему городу и области.

– А если он недавно к нам переехал? Или не засветился нигде? Тогда как?

– Значит, в этом списке его нет. Только и всего, – Рита Сорокина покачала головой. Глаза у нее были невеселые.

* * *

– Наташ, можно к тебе сегодня приехать?

– С Тимуром?

– Нет… я одна.

– Случилось чего? – тут же насторожилась подруга.

– Так можно или нет?

– Тебе всегда можно. Ты сейчас где? На работе? На курсах? Закончила уже? Тогда жди, я прямо счас Антошку попрошу за тобой заскочить. Он как раз недалеко от тебя обретается, в городе. Заодно пусть тебя и прихватит, чтобы ты пешком через лес не ломилась. Давай, собирай вещички, он звякнет, как подъедет.

Катя задумчиво посмотрела на нагревшийся у уха телефон. Какие там вещички – она давно все собрала, только медлила уходить. По большому счету идти ей было некуда. Дома было пусто, неуютно и холодно. Холодно не от затянувшегося дождя, а от того, что она, похоже, снова осталась одна… Она оглядела кабинет, куда по привычке забежала с этих самых курсов, на которые ее неизвестно зачем отправили прямо посреди охоты на этого маньяка. И теперь ей приходилось разрываться между лекциями и работой, от которой ее то ли случайно забыли освободить приказом, то ли так положено было – Катя не знала. Возможно – оно и к лучшему: быть занятой весь день с утра до вечера и ни о чем не думать…

Кабинет, который сегодня почти весь день стоял запертым, имел непривычный вид: ни тебе разбросанных бумаг, ни немытых чашек… Она на курсах, Бухин – в отпуске. Катя праздно уселась у стола и стала ждать звонка от мужа подруги. Сидеть просто так, без занятий, было тягостно, и она решила полить фиалки, которые за ту неделю, что Сашка находился в отпуске, стали выглядеть как сиротки. Никто им не уделял должного внимания: изумрудные листья покрылись пылью, и даже цветки не выглядели вызывающе-празднично, а как будто поникли. Но Кате почему-то не было жаль фиалок. Она равнодушно плеснула им воды из графина, зачем-то потрогала пальцем странный, весь покрытый густой щетинкой лист и вздохнула. Не нужно было маме привозить ей этих прихотливых красавиц. Поливать их она забывает, а устраивать цветам предписанный теплый душ здесь, в Управлении, просто смешно. С архивных дел, которые она вчера и позавчера десятками пересматривала в кабинете, летела такая густая пыль, что смешные волосатые листья стали выглядеть как меховые. Завтра вернется отозванный из отпуска Бухин, которому тоже будет не до фиалок, и они засядут за старые дела вдвоем. Насильники, убийцы, растлители, педофилы… кто из них? Который? Пересмотреть тонны бумаг, перечитать километры показаний, зачастую записанных таким неудобоваримым языком, что голова пухнет. Пересмотреть тысячи фототаблиц… убитые… задушенные… изнасилованные… расчлененные…

Она устала. Она опустошена – и морально, и физически. И при этом ее совершенно некому ободрить и пожалеть, и никто не ждет в пустом и почти таком же запылившемся, как и кабинет, доме…

Жизнерадостно зачирикал телефон, и она очнулась.

– Катерина, десятиминутная готовность! – приказал в трубке знакомый голос.

Она подхватила сумку, закрыла дверь и спустилась вниз.

– Кать, ты домой?

Как ни странно, она почти обрадовалась его появлению. Ну, или почти обрадовалась.

– А что?

– Могу проводить.

– Я не домой.

– Я думал – куда ты сбежала? Хотел после лекции с тобой почирикать, а тебя уже и след простыл! Так и думал, что ты на работу пошла. Устала?

– Устала… – неожиданно призналась она.

Они немного помолчали, приглядываясь друг к другу. На курсах Катя старалась приходить на минуту позже звонка и садиться подальше от Мищенко, в какой-нибудь недосягаемый для него закуток. Сегодня ей особенно повезло: она втиснулась между двумя огромными, как шкафы, оперативниками с «земли» и так просидела все четыре часа, а в сторону Мищенко даже головы не повернула – хотя украдкой доставала зеркальце, чтобы поправить волосы, и в нем наблюдала, как он крутится и ищет ее глазами… Но он все равно явился за ней сюда! Так имеет ли смысл прятаться от него? Катя развернулась и посмотрела на своего бывшего в упор. На Алексее сегодня был стильный костюм, выглаженная белая рубашка подчеркивала загорелую мощную шею с красиво посаженной головой.

«Если бы он не был таким дерьмом… – с тоской подумала Катя, – может быть, у нас с ним все и сложилось бы. Или все дело во мне самой? Что во мне не слава богу, отчего меня вот так подло бросают?..»

Додумывать грустную мысль ей не пришлось: лихо подкатил большой, вальяжный и сверкающий, как рояль, «Порше Кайенн» и трубно посигналил, разогнав придорожных воробьев и Катины черные мысли.

– Это за мной. Пока. Я поехала.

«Ты смотри, значит, бойфренд у нее не один! – провожая взглядом отъехавшую машину, сделал вывод мужчина, оставшийся на ступеньках Управления. – Однако этот, похоже, вовсе не голь перекатная: человек семейный… обручальное кольцо на пальце… возраст около сорока – сорока пяти… Как раз то время, когда уже пора сменить старую жену на молодую. Да, и с этим мне тягаться будет посложнее! Ладно, у этого богатенького папика деньги, живот и лысина, а у меня молодость, привлекательная внешность, мозги и настойчивость. И вообще, если дельце с женитьбой на Катерине выгорит, я не собираюсь ограничивать ее свободу. Пусть гуляет сколько захочет и с кем захочет. Надеюсь, она это оценит, да и мне самому будет вольготнее. Похоже, у нее кроме привлекательности еще и мозгов прибавилось – должность у Катьки, конечно, не ахти, но ведет она себя очень умно. И на курсах говорят, что она пойдет на повышение… значит, и покровители где надо имеются… Ай да тихоня, ай да Скрипковская! Так она, глядишь, всех обскачет и станет генеральшей не при муже, а сама по себе! Ладно, умница моя, чем больше у тебя будет полезных связей и влиятельных покровителей, тем, в конечном счете, будет лучше и мне, и нам обоим. Я, со своей стороны, тоже постараюсь заводить полезные знакомства, пусть и через постель – почему нет? Мы – люди современные, без предрассудков. Нужно уметь подавлять в себе примитивное чувство собственности, чтобы оно не мешало добиться влияния и успеха в жизни. Если она уже это поняла – а похоже, так оно и есть, мы найдем общий язык. И будем замечательной парой. И возьмем от жизни максимум!»

* * *

– Домой не будешь заезжать? – спросил Антон.

– Нет.

– Чего смурная такая, Катюш? Работа замучила? Наташка говорила, тебя еще и на курсы какие-то послали? А Тимур твой где?

– Разбежались, – хмуро пояснила Катя, решив сразу, минуя стадию тягостных недомолвок, расставить все точки над «і».

– К Наташке раны зализывать едешь?

– Вроде того.

– А я вам мартини и тортик купил. Ты такой любишь… да куда ты под колеса прешь! Ф-ф-у-у ты! Чуть кота не задавил! Сам под колеса кинулся. Знаешь такую присказку: «не покормил кота – испортил карму, пнул кота – зарубил карму на фиг»! А я чуть не задавил… Коты – это святое! Я вообще еще ни одной живой твари на дороге не погубил…

– Я закурю? – не обращая никакого внимания на легкий треп, которым муж подруги пытался развлечь ее в пути, спросила Катя.

– Да кури, если хочешь, – вздохнул тот. – Только подожди, сейчас этот кусок проедем… а то так трясет, еще подпалишь себе что-нибудь… А Наташку вчера пчела за язык тяпнула, представляешь?

– Как это? – Катя даже забыла, что во рту у нее незажженная сигарета.

– Малину собирала в саду и ела. И пчелу бросила вместе с ягодой в рот. Та ее и тяпни!

– Опасно же… к врачу ездила?

– Нет, не ездила. Ты ж Наташку знаешь – если врач не косметолог, то ее к нему краном не затянешь. Чего-то там от аллергии выпила, но язык распух, шепелявила целый день, народ смешила. Теперь в малину ни ногой… Снова они здесь дорогу раскурочили! – Муж подруги ловко объехал препятствие. – Кать, у тебя телефон звонит!

– Пусть звонит, – она сбросила звонок и стала смотреть в окно.

* * *

– Катюш, я тебе сейчас скажу одну штуку, только ты в обморок сразу не падай, хорошо? Все мужики гуляют. Больше или меньше – но все. И к этому, если ты взрослая девочка, нужно быть готовой. Отбросить всякий идеализм, который нам с детства в головы вбивают: лебединая верность, одна любовь на всю жизнь и все такое… Может быть, для тебя это открытие, но… просто прими как данность, и все. Как то, что каждый человек рано или поздно умирает. Никто не живет вечно. Это аксиома. И еще одна аксиома: никакой мужик не может пожизненно хранить верность. Даже королевам и супермоделям изменяют их мужья. Причем делают это отнюдь не с королевами и мисс мира. Какая бы женщина не была, пусть даже умная, красивая, стройная и хозяйственная в одном флаконе, они все равно подсознательно чего-то ищут. Ну, какое-то время, пока страсть не перегорит, они на сторону не смотрят – да и то не всегда и далеко не все… Они все время хотят новых ощущений, просто потому, что устроены по-другому, понимаешь? У нас с ними заложенные природой задачи принципиально разные – и в этом вся загвоздка. Ну, заодно и объяснение. Ты вспомни хотя бы историю: мужики на войну уходили, иногда на долгие годы, а женщины оставались дома. И не потому, что стрелять не умели или на лошадях ездить: иная баба троих мужиков за пояс в этом деле заткнуть могла… Просто таскаться по всему миру, рубя головы направо и налево и оставляя после себя бастардов и тут, и там, – это была не ее цель. Ей надо было свою собственную семью сохранить и детей собственных вырастить. А мужчины спокон веку хотят абсолютно другого: у них тяга к разрушению, как и к воспроизводству, заложена в генах. И неважно, что теперь и войн почти что нет… Если нет возможности всадить кому-нибудь меж ребер нож, найдется море возможностей разрушить отношения. И не потому, что им этого очень хочется. А просто из любопытства: а вдруг что получится? Новое и интересное!

Наталья саркастически хмыкнула, сделала изрядный глоток мартини и продолжила:

– Вот и не щадят они свои и чужие семьи, и даже собственная налаженная жизнь им иногда пофиг… Потому что у них программа с каменного века совершенно не изменилась: мужики как бросались на все, что шевелится, с целью добыть это самое шевелящееся или поиметь, так и до сих пор продолжают бросаться. Каждое животное стремится оставить после себя как можно больше потомства, и самец хомо сапиенс в этом смысле не исключение, а скорее яркий пример, подтверждающий истину. А если он хочет искусственно сохранять верность своей самке и подавляет в себе заложенные природой инстинкты, вот тут-то и начинаются всевозможные психические расстройства. И, думаю, тебе об этом известно не хуже, чем каким-нибудь докторам. Вот и вся премудрость. Так что верный мужик – это такая же редкость, как… как кот-вегетарианец… правда, Финя?

Большой, складчатый и лопоухий, совершенно бесшерстный кот возник на веранде, где сидели подруги, повернул уши-локаторы, словно проверяя наличие интересных объектов, и, безошибочно выбрав Катю, одним прыжком вознесся к ней на колени. Они давно знали и любили друг друга. Девушка погладила горячее, бархатное на ощупь тело кота, и он тут же замурлыкал, тычась мордой ей в лицо, в руки, в живот, топчась по джинсам и выпуская в экстазе когти.

– Ну ты смотри, что вытворяет… Чем ты этаким пахнешь, что он к тебе так неравнодушен? – немного ревниво заметила Наталья.

– Валерьянкой, наверное, – Катя невесело усмехнулась. Валерьянки, действительно, за эти дни она выпила немало. – Ну что, замерз? – спросила она у кота.

Тот внимательно посмотрел ей в глаза янтарно-желтыми очами, составляющими потрясающий контраст с голубоватой кожей, и коротко муркнул. Кот выглядел неземным существом, посланником далеких цивилизаций, однако и мяукал, и мурлыкал, и терся о приглянувшиеся колени точно так же, как обычный дворовый Мурзик.

– Тогда иди под свитер. – Гостья оттянула край одежки, и Финя не замедлил воспользоваться приглашением.

Он немного повозился там и затих, но Катя машинально продолжала гладить и почесывать четвероногого друга – хотя сегодня, скорее, это было больше нужно не ему, а ей самой. Она обхватила кота обеими руками, словно беременная женщина – ребенка в своем животе, и стала тихонько раскачиваться в кресле. Энергетика у этого кота была совершенно замечательная. И Натальины рассуждения были замечательными, и теплый вечер, да и мартини тоже… Но… всего этого ей почему-то было недостаточно.

Она постоянно возвращалась к мысли, что Тим звонил ей… а она не ответила! Почему? Может быть, он хотел сказать что-то важное? Извиниться? Объясниться? Сказать, что все это было ошибкой… что любит он по-прежнему ее, Катю?.. Да какая теперь разница, кого он любит… все было слишком очевидно. Она ему надоела – своим непростым характером, своей работой, о которой она все время думала и которая порой не оставляла места для чего-то другого. И своим нежеланием иметь детей и вести нормальную семейную жизнь… как у всех. Они даже в гости никогда не могут пойти без того, чтобы ей не позвонили и не выдернули на новый труп. Как тогда у его родителей… Да еще и громкая связь включилась от того, что она случайно ткнула в какую-то кнопку. И прямо посреди пожеланий имениннице – Тиминой матушке, между прочим, Боря Бурсевич жизнерадостно заорал, что в посадке, недалеко от дачи родителей Тимура, нашли расчлененку и Кате будет очень удобно туда добираться! После чего ей ничего не оставалось, как действительно отправиться прямо к этой жуткой находке. И, когда она под осуждающие шепотки выбиралась из-за праздничного стола, то не могла поднять глаз на присутствующих… а выражение лица юбилярши и до сих пор вспоминать не хочется. Она им не ко двору, этой рафинированной профессорской семейке… Потому что копаться в кишках – но спасать при этом живых людей – дело благородное. А копаться в трупах, да еще и месячной давности – это ж кем надо быть? Во всяком случае, не девицей благородных кровей!

– Как ты считаешь, Финя, права я или нет? – грустно спросила Катя у кота.

Тот повозился немного, потерся жесткими усами о ее бок, хрюкнул и снова затих.

– Права, права… – согласилась она сама с собой.

Вот не ответила – и правильно сделала. Хотя бы потому, что не простила. Потому что эта обида была огромной… и она была все еще не изжита… она саднила у нее в душе, как обширный, плохо заживающий ожог. И что бы там ни говорила Наташка о невозможности полной и безоговорочной верности, но… все мы хотим сказки. Даже в том возрасте, когда вырастаешь из веры в Деда Мороза, в гномов, которые придут ночью и сделают за тебя домашнюю работу по алгебре, и в прекрасного принца, который проедет через весь заколдованный лес и разбудит тебя от ночного кошмара своим поцелуем. Но принцы непостоянны… они рыщут по лесам в поисках все новых принцесс и целуются направо и налево… И им плевать, что какая-то романтическая дурочка уже готова была принести безоговорочную клятву верности, – как оказалось, еще в прошлом тысячелетии это вышло из моды и никому не нужно…

– Да… знаешь, бабы сейчас во всем мире рвутся вперед. Только ты спроси нас – к чему мы так рьяно стремимся?

Наталья, уходившая в дом ответить на срочный звонок по скайпу, бесшумно уселась в кресло напротив и щедро плеснула и в свой, и в Катин бокал.

– Вот скажи мне, подруга, чего ради мы рвемся руководить, и в бизнес лезем, и лекции читаем, и с парашютом прыгаем, и горы покоряем?.. Кому и что мы хотим доказать? Что мы самые умные и успешные и даже самые сильные? Ну, допустим, знаешь ты, что умнее мужа, так и молчи себе в тряпочку! Ты ж сама его выбрала, разве не так? Живи себе с ним и радуйся! Но только не тыкай его все время носом в свои мозги, не рой себе могилу… Нет, непременно ей нужно, чтобы он это понял, а потом развернулся и ушел! К другой – не такой дуре, – которая умеет и промолчать, когда надо. И ценить все остальное – потому как наверняка он в чем-то другом был силен, и было за что его любить, и нужно было за него держаться… Я, Кать, сейчас совсем не тебя имела в виду, не прими на свой счет, пожалуйста. Это, скорее, в некотором роде моя собственная проблема. А вообще – во всем мире сейчас бабы с ума сходят. Чем они теперь только не занимаются! Борьбой сумо, например. И штанги поднимают. И самолеты зубами перетаскивают… Вот это-то им на фиг?! Мне, например, о таком даже задуматься страшно! На этом фоне то, что ты преступников ловишь, – это вообще так… детский лепет. Знаю, что твоему Тиму и его драгоценной семейке это не нравится. Но мне лично кажется – главное, чтобы ты товарные вагоны к серьгам не цепляла и на сортировочную горку не тащила. И не заламывала ему руки за спину и не отнимала нож, когда он в кухне собирается колбасу зарезать. – Наталья подмигнула подруге, но Катя на шутку почему-то не отреагировала.

Наталья поняла, что она, возможно, ее и не слышала. Глаза у Кати были закрыты, а выражение лица оставалось таким же отрешенно-печальным, как и час назад, когда она осталась на попечение одного Фини.

Однако Наталья Антипенко не привыкла сдаваться. Случай был, конечно, неприятный, но не смертельный. Просто Катерина, несмотря на не совсем женскую работу и все условия, сопутствующие этой неженской работе, была существом, устроенным очень тонко. Несомненно, интрижка Тима с сотрудницей стала для нее трагедией. И сама она с этим справиться пока не в состоянии. Ну что ж… тогда продолжим нашу терапию! Если подруга приехала именно к ней, значит, она надеется, что Наталья ей поможет. И она должна… нет, она просто обязана помочь! Никаких же сил нет смотреть, как ее Катюшка страдает! И что-то ее лекции, похоже, не слишком помогают… куда больше пользы от кота – прижались друг к другу и, похоже, общаются на телепатическом уровне… Однако телепатия телепатией, но если Катерина и дальше будет молчать, то проблему они этим не решат. Она только уйдет глубже, засядет в подсознании… Или там уже и до нее засело что-то подобное? Бедная ты моя девочка…

Наталья знала, что жалеть Катю бесполезно: она не из тех, кто выплачется, все забудет и будет снова порхать, как птичка. У Катерины сильна логика… ей нужна не жалость, а доказательства. Ну, за этим дело не станет… Наталья готова была призвать на помощь все свое красноречие, чтобы разговорить подругу, но прежде всего надо дать толчок к тому, чтобы она сама начала или хотя бы захотела решать свою проблему. Не сидела вот так, безостановочно думая о своем горе и постановив, что жизнь сошлась клином именно на этом Тимуре! Да она ни на ком не сошлась! И сейчас мы это докажем на раз-два!

И, несмотря на то, что Катя упорно молчала, подруга бодро продолжила:

– Да, вот теперь ответь мне: зачем мы постоянно с ними соревнуемся? Ах, какие мы сильные, какие самостоятельные, ничем не хуже, чем они! Ладно, допустим, и сильные мы, и самостоятельные, и даже решительные не в меру! Все норовим коня на скаку остановить! А когда остановим, не знаем, что с этим конем и делать. На какой черт этот конь нам сдался? И держать нам его негде, и аллергия от него, и блохи, и стригучий лишай!

Катя слабо улыбнулась, и подруга, ободренная таким успехом, тут же развернулась во всю ширь своего таланта:

– Про горящую избу даже и поминать не буду! Чего мы с тобой там забыли, в этой избе? Если наша – то потушим, куда ж мы денемся… но иногда подумаешь: а не дать ли ей сгореть синим пламенем, этой избе, со всеми тараканами внутри? Но нам, как правило, наши тараканы дороже здравого смысла – потому и подхватываемся, и бежим впереди паровоза: тушить, заарканивать, останавливать и тянуть из болота! И очень важно нам, дурам, успеть везде первыми – чтобы какой-нибудь мужик не остановил, не потушил и, не дай бог, не спас нас от нас же самих! Ведь мы скоро даже детей перестанем рожать, потому что карьера нам будет важнее. Лишимся самого нужного и дорогого, зато будем всей планетой верховодить. А они посмотрят-посмотрят на это, плюнут и пойдут себе… Других самок для продолжения рода найдут – не таких умных, успешных и независимых, но зато без закидонов, покладистых и смирных. Потому что мы, такие деловые, настырные и свободные, у них главное отнимаем – веру в себя. Они же должны доказать, что достойны продолжить свой род! А вот нам, бабам, это доказывать совсем не обязательно…

Наталья почему-то вздохнула – причем так горько, что Катя встрепенулась и внимательно взглянула на подругу. Это не просто слова… что-то такое и Наташка пережила, наверное… И у нее есть и свои маленькие тайны, и большие горести… только она их прячет куда глубже, чем она, Катя…

– Я, Катюш, это сейчас уже поняла, когда мне уже почти сороковник стукнул. Потому теперь и сижу дома. А то Антон мой тоже не святой, я же вижу, что ему мои бизнес-упражнения уже поперек горла… Теперь вот домашним хозяйством занимаюсь, варенье варю. Вчера с утра малину собирала… – она поморщилась, должно быть, от воспоминания о пчеле. – А что этот Леша, он за тобой ухаживает, я правильно поняла?

– Даром он мне не нужен, этот Леша…

Катя вдруг успокоилась и расслабилась. В самом деле, если ничего уже нельзя изменить, то стоит ли стараться спасти ту самую пресловутую горящую избу? А мужчины… они, наверное, действительно все одинаковы… им всем периодически нужно доказывать, что они самые крутые мачо на свете и что ни одна женщина перед ними не устоит. Просто нужно оставить их в покое… и самой успокоиться. Наташка права… и как хорошо, что она к ней приехала… Финя под свитером все пел свою незамысловатую кошачью песню, которая ей никогда не надоедала, мартини вдруг почему-то закончился, а на столике у очага каким-то волшебным образом оказались рыба гриль, фрукты и белое вино. Антон Антипенко, благоразумно державшийся в стороне, сел в соседнее кресло и ласково потрепал ее по руке:

– Ну что, Катюш? Жизнь прекрасна и удивительна?

– Удивительна… – улыбнулась Катя. – А местами даже и прекрасна!

– Прекрасна, прекрасна… только нужно это вовремя замечать. Ну, вы посидите еще, а я пойду… дела еще есть.

– Да ты нам совсем не мешаешь… – улыбнулась Катя.

– Мешаешь, – кивнула Наталья. – Мы еще чуток без тебя посидим, хорошо?

– Да без проблем! Я не обидчивый. – И Антон Антипенко исчез так же бесшумно, как и появился.

Да, все было просто неимоверно хорошо: тянуло свежим ветерком из соснового леса и розами от крыльца. Над фонарями вдоль дорожек толклась вечерняя мошкара – и в этом, как ни странно, тоже было что-то прекрасное и удивительное. Все здесь было отдохновение – причем как тела, так и души. И пейзаж, и разговор, и звуки, и запахи… Личные же неприятности отодвинулись куда-то на задний план, где и торчали, уже не слишком отсвечивая.

– Знаешь, Наташ, а я ведь чуть было за Мищенко замуж не вышла, – усмехаясь, призналась Катя. – Уже и кольца купили, и заявление подали.

– Да ну?! – неподдельно удивилась подруга. – И что, передумала?

– Вроде того… Мы на пятом курсе были, суета, диплом, госы… Я так переживала, что госэкзамен завалю из-за того, что только о нем и думаю… не об экзамене, о Лешке… а конспект у него в комнате забыла. И вернулась за ним. А он там… с девицей в хризантемном положении!

– Ой!

– Я так примерно и сказала. А потом развернулась и ушла. Совсем. И долго его простить не могла… и забыть тоже не могла очень долго. А теперь… такое ощущение, что я снова попала в ту же самую ловушку, понимаешь?

– Понимаю… Хотя снова тебе скажу: мужская психология сильно отличается от женской. Мы как считаем: я уже невеста, ни-ни на другого даже посмотреть! Как можно! А они: женюсь, верность блюсти придется, так хоть до свадьбы нагуляюсь сколько смогу. Перед смертью, как говорится, не надышишься… Так и Лешка твой.

– Он не мой, – возразила Катя, впрочем, как-то без особого энтузиазма. – Знаешь, увидела его – и ничего… не екнуло нигде даже.

– Кстати, тебе Тимур тоже предложение делал, насколько я знаю?

– И даже не один раз. – Катя так резко села, что под свитером недовольно заворочался потревоженный кот.

– Ну, и почему ты не согласилась?

Катя прикусила губу… она так надеялась не бередить себе сегодня душу воспоминаниями о том, что Тим делал ей предложение, и главное – как он его делал! Трогательно и красиво… А она… Выходит, она сама его подтолкнула, сама заставила искать счастья в другом месте! Она-то давала ему понять, что согласна, а потом почему-то не надевала кольцо… И так оно и лежало в верхнем ящике тумбочки… вернее, даже не лежало, а валялось! Потому что красивая коробочка куда-то пропала… и ее это отчего-то даже не обеспокоило! А потом исчезло и кольцо… Наверное, Тим все-таки обиделся. А она даже не спросила, куда оно делось.

А второй раз получилось так здорово! День был такой прекрасный, и они гуляли по Греции, куда Тимка давно хотел поехать, чтобы непонятно зачем увидеть все эти древние развалины, в которых она, Катя, ничего не понимала… Но они действительно оказались такими… впечатляющими! И ей даже захотелось раскинуть руки и лететь над морем в сиреневой дымке – потому что это было рано-рано утром, когда толпы туристов в полном составе еще дрыхли в своих гостиницах, а гуляли только они с Тимом. И она почти взлетела от какого-то невыразимого счастья… И он это видел. И радовался. И она радовалась. А потом они пили кофе с только что испеченными булочками, а потом Тим сказал: «Хочешь, куплю тебе кольцо прямо здесь?» И она с восторгом увидела, как сияют его глаза, и кивнула… и они пошли искать магазин, но они все были еще закрыты, магазины. И, наверное, им все-таки не хватило бы денег на кольцо… но не в этом дело. Просто ему захотелось надеть ей кольцо на палец немедленно! И он купил шоколадку и скормил ей по кусочку, всю – без остатка… хотя нет – помнится, она тоже отламывала дольки, и он брал их у нее с раскрытой ладони… и губы у него были такие мягкие… и они целовались и оба пахли шоколадом. А потом он сделал из шоколадной фольги колечко и особенно нежно ее поцеловал… И это колечко тоже пропало! Смялось, исчезло…

Как она могла все это допустить?! И почему, когда он заговаривал о свадьбе, она уходила, сворачивала разговор на другое? Чего, спрашивается, она боялась? Повторения того, что случилось? Вот оно и случилось, именно потому что она сама ждала этого! Она отталкивала его, и Тим, наверное, решил, что она сомневается в своих чувствах… или до сих пор ждет неизвестно какого принца… Лешку Мищенко, например! С букетами из орхидей и пошлыми красными лакированными сердечками с золотой каемкой! Внезапно ей пришло в голову, что Лешкина открытка и розы из букетов, оставленных возле задушенных маньяком девушек, были очень похожи! Ну просто как две капли воды! «Не придумывай! – строго приказала себе Катя. – Ну какой из Мищенко маньяк?» И все же эта мысль, однажды возникнув, теперь долго не будет давать ей покоя… Пожалуй, она даже сегодня и не уснет! Катя прерывисто вздохнула, и потревоженный кот снова завозился. Она сунула под свитер руку и почесала его мягкий, совершенно замшевый живот.

– Так что, я не поняла, он тебе не нравится, что ли?

– Кто?

– У тебя снова одни убийства в голове, – вздохнула подруга. – С одной стороны это хорошо, конечно, – тебе есть чем заняться, но с другой… Это ужасно, когда женщина постоянно сталкивается с насильственными преступлениями. А вообще я о твоем Тиме спрашивала, разумеется!

Катя удивленно посмотрела на Наталью:

– Наташ, ну я же с ним живу!

Подумала и добавила:

– Теперь, кажется, уже не живу…

– Слушай, ты меня вконец запутала! Так живешь или не живешь? И что у вас там, в конце концов, произошло? Вы в последний раз какие-то странные оба были. Говори прямо, а то все обиняками… Про Лешку этого я уже все выслушала, хотя он, как я понимаю, сегодня фигура не главная. С Тимуром у тебя что произошло? Скажешь ты мне прямо или нет? Я, знаешь ли, дедуктивными способностями не отличаюсь, поэтому могу сделать такие далеко идущие выводы, что мама не горюй! Всем мало не покажется!

– Я его тоже застала… с другой, – наконец выдавила из себя Катя.

– Ничего себе! И это прямо у вас дома?

– В больнице. У них в отделении. Там, где я… где мы…

Наталья только присвистнула. А Катя проглотила набежавшие злые слезы – потому что, вопреки утверждению, что время лечит, эта картина до сих пор стояла у нее перед глазами. Да, время лечит… но, пожалуй, не так быстро… На Лешку у нее ушло бог знает сколько времени… потраченного впустую!

– И теперь я хочу знать: может быть, дело именно во мне? Что я делаю не так? Почему они все со мной так поступают?! – горячо воскликнула она.

– Двое – это еще не все, – утешила Наталья, но, взглянув на расстроенное лицо подруги, продолжила: – Ладно. Давай разберем и этот вопрос… Хотя, судя по твоему виду, этот случбй, как говорится, всех злее… Тим тебе нравится?

– Да.

– Тебе с ним в постели хорошо?

– Да, – сказала Катя и слегка порозовела.

Катя не любила обсуждать вопросы секса, но Наталье можно было доверить все. Она была, можно сказать, ее единственной подругой. Очень близкой подругой. Кроме того, с ней можно было делиться самым сокровенным. И просить совета по такому интимному вопросу Кате больше было не у кого. С Сашкой Бухиным или с Игорьком у нее, конечно, прекрасные отношения, и рассказать им она могла почти все, но только не это. А мама… что ж, с мамой у нее тоже все очень близко и хорошо… только, как с Наташкой, с мамой не поговоришь… Она, конечно, пожалеет свою девочку, у которой снова в личной жизни случилось фиаско, но, разумеется, скажет, что Тим негодяй и подлец, да и вообще… Хотя, может быть, все дело как раз и не в Тиме? А в ней самой? Почему ее тянет к таким людям, которые ее бросают?

– Он тебя любит?

– Я тоже так думала… до самого последнего времени!

– Ситуации бывают разными, Катюш… Вплоть до внезапного помрачения рассудка. Читала Бунина «Солнечный удар»?

– Читала, – нехотя подтвердила Катя.

– А Тим пытался как-то объяснить то, что ты увидела?

– Я не стала его слушать. И что там можно объяснять? Он звонит не переставая, но, знаешь, мне почему-то не хочется с ним говорить…

– Что звонит – это хорошо. А дома он не появлялся?

– Даже если бы и появился, я бы его выставила. Он к родителям тогда собирался, – пояснила Катя. – Дождь пошел, а он зонт дома оставил. А я была рядом. Ну и… заехала. Если честно, Наташ, мне просто захотелось его увидеть. Знаешь, после истории с этим злосчастным букетом я чувствовала себя… ну виноватой, что ли! Хотя вот клянусь тебе – ничего между нами не было! Ну, я имею в виду, что между нами все было, но очень давно. И все давно закончилось. Да, и еще открытка эта дурацкая! Сердечком!

– Он ревнивый?

– Не то слово, – пожаловалась Катя. – Вот вернусь домой, соберу его вещи и…

– Так, стой! Вот чего не нужно делать, так это торопиться! Не нужно всех этих скоропалительных выводов и лишних телодвижений! А еще, руководствуясь только чувствами – причем не самыми лучшими, – принимать решения, о которых потом можешь пожалеть. Ты должна бы знать это даже лучше, чем любой другой. Ты же у нас следователь.

– Не следователь, а опер, Наташ.

– Да один черт! Так, а помириться ты с ним не хочешь? Может быть, если он тебя во всем устраивает, можно простить ему эту совершенную под влиянием момента глупость? Знаешь, на самом-то деле есть всего один-единственный критерий, по которому можно понять: казнить или помиловать, – это то, что чувствуешь ты сама. Если ты просто знаешь, что он – самый главный выигрыш в твоей жизни, так сказать, лотерейный билет на сто миллионов, – тогда да. Прощай и мирись. Тем более, насколько я поняла, до дела там вроде и не дошло… а флирт – штука такая… Тонкая штука, одним словом. Хотя, если увлечься, перейти границу тут можно запросто… я даже по себе знаю!

Наташка увлеченно и со знанием дела стала рассуждать об особенностях и подводных камнях флирта, приводила какие-то резоны и доводы, но Катя уже слушала ее, что называется, вполуха. Ее сильно зацепили слова подруги: у каждого из нас в жизни бывает свой выигрышный билет. Главный приз. Но… Одни возвращаются, чтобы поднять с земли упущенный шанс, а другие, не задумываясь, проходят мимо. Мало ли что на ходу из сумочки выпало! Может, просто бумажка ненужная какая-то. Сколько их еще будет в жизни – бумажек!

Однако бумажка бумажке рознь. Одна действительно ничего не стоит, а другая – с очень важными шестизначными цифрами. Но разве угадаешь сразу – которая из бумажек твоя? И совпадут ли цифры другого человека с твоим собственным, уникальным кодом? Ведь только тогда ты и выиграешь – и никак иначе! Как же понять, как распознать, где твое, а где – чужое? Человек – он и не бумажка вовсе… с людьми все гораздо, гораздо сложнее. И если тебя к одному человеку, что называется, тянет и ты считаешь, что он твоя судьба, то как быть с другим случаем – если человека тянет к тебе, а ты ничего не чувствуешь? Наверное, все-таки сначала нужно довериться притяжению… зову сердца. Сердце ее рвалось к Тиму, но… что, если их внутренние коды настолько разные, что им просто не суждено быть вместе? И потом: есть еще и голос разума! Логика у нее всегда была на высоте: что, если отбросить сейчас всякие такие «веления сердца» и просто скрупулезно и методично взвесить все «за» и «против»?

Идея Кате понравилась, и она сразу мысленно начала выписывать в одну колонку достоинства Тима: он добрый, заботливый, обязательный, ей хорошо с ним… ага! Готовить он тоже любит… особенно когда ей лень. Она приходит с работы усталая, а дома какая-нибудь вкуснятина. Тим здорово готовит, если честно. И еще он не жадный. Вот это можно даже вынести в отдельный пункт. Это важно. Со скрягой Катя жить не смогла бы, это точно. Однако и не транжира. И это тоже хорошо, потому что сама она имеет некоторую склонность к мотовству. Особенно после получки. Ладно, с достоинствами вроде покончили. Хотя, если подумать, можно было бы добавить еще, но… он пока не заслужил расширения списка! В другую колонку она начала вносить недостатки: первым номером, разумеется, неверность. Какие еще у Тима есть недостатки? Ревность. Ну, если честно, от этого недостатка она иногда получает и удовольствие. Особенно когда он так забавно ревнует ее то к Лысенко, то к Сашке Бухину, что вообще ни в какие ворота не лезет, потому что у Сашки есть любимая жена Дашка. Так, еще… надо подумать… ага, бросает свои вещи где попало. Она постоянно собирает то его рубашки, то все остальное и развешивает в шкафу как надо. А в его отделение для футболок и другой мелочи даже заглянуть страшно – сколько ни складывай их стопочкой, он непременно вынет одну футболку, а остальные просто вывалит, а потом затолкает обратно как попало! А когда торопится, еще и ругается, что они все мятые! И гладит наспех, заставляя бегать и ее – то за водой, то за другой футболкой, потому как выбранная вдруг оказывается еще и грязной. А грязной она оказалась, потому что упала на пол! На который он сам ее и уронил! Или задумается о своих дурацких больных и дырку утюгом прожжет! Ну, если честно, никакие его больные не дурацкие… все больше тяжелые, после серьезных травм. И сама Катя когда-то выжила лишь благодаря умелым рукам Тима, который в институте не штаны просиживал, а учился изо всех сил… потому как он еще и совестливый! Ну уж нет… про совесть пока лучше помолчим! Не стал бы совестливый так с ней поступать… Так на чем мы остановились? На том, что он уже кучу своей и заодно и ее одежды испортил? Конечно, потому что он не смотрит, при какой температуре что гладить! Утюг, кстати, тоже никогда на место не ставит… и ключи от дома бросает где попало, а потом бегает и ищет! Да, и еще измышляет всякие медицинские небылицы, как с микроволновкой, например. К тому же он излишне заботится о ее здоровье. Постоянно напоминает ей о том, что курить вредно… как будто она и сама не знает! Ну как тут бросишь курить, когда случается то одно, то другое? Она и так уже старается при нем удерживаться… Теперь, кстати, курить можно сколько угодно, и даже в постели, что раньше было строжайше запрещено! И греть в микроволновке даже чай, если лень поставить чайник… и Тим больше не будет делать ей замечаний… и никто не будет, никому она со своим здоровьем не нужна… и это очень грустно! Катя подумала и перенесла излишнюю заботу из колонки недостатков в колонку достоинств. Да, вот еще один недостаток: он ревнив. Или она это уже упоминала? Ладно, она тоже ревнива, если честно… так что тут, как говорится, баш на баш. Вычеркнем. Кажется, с его недостатками покончено. А может, вся загвоздка в ее собственном характере? Эта мысль сегодня посетила Катю уже не впервые. Вот если взять и признаться откровенно – какие у нее самой имеются пороки и добродетели?

За мысленным перечислением своих плюсов и минусов она и не заметила, как проглотила немалую порцию вкуснейшей рыбы гриль, собственноручно приготовленной хозяином дома. Наталья все подливала ей любимого белого вина, но Катя, вместо того чтобы получать удовольствие от еды и чудного теплого вечера, продолжала меланхолически перебирать в уме: «Так… поздно прихожу с работы, нехозяйственная, склонная к полноте… ну, это скорее достоинство для Тима… Лешке не нравилось… да и черт с ним, с Лешкой! Нашла о ком вспомнить!.. Да… барахольщица… Маме не звоню подолгу. Не люблю комнатных растений. Не люблю мыть посуду. Гладить тоже не люблю, поэтому и спихиваю всю глажку на Тима… вернее, спихивала. А уж холодильник как мыть не люблю! Еще больше, чем гладить! Плиту тоже не мою… страшно посмотреть на нее уже. Зато люблю кошек… особенно Финьку! А Тим больше любит собак… и пусть любит! Она не собака Павлова, чтобы дрессировать ее методом наказаний и поощрений, чтобы по первому же звонку у нее слюна текла! «И чтоб ездить к его родителям на дачу, когда я этого совсем не хочу! Потому что они меня не любят… Так, еще я вспыльчивая. Хотя и отходчивая. Ну, и злопамятная. Ужасно злопамятная, если честно… Как-то Тимкина мать мне какую-то двусмысленность сказала, так я, считай, год помнила… да и сейчас еще не забыла, если честно. Теперь достоинства: я трудоголик. Или это недостаток? Ладно, черт с ним, пропустим… Верная… или у меня просто нет фантазии? Нет, фантазия у меня как раз имеется. Просто сил после работы нет… да и желания затевать всякие грязные интрижки тоже. А еще я красивая. Да, красивая! Нечего скромничать – что есть, то есть. Хотя это больше Наташка для меня постаралась… если бы не она, я бы сама так никогда и не начала разбираться, что мне к лицу, а что нет, и носила бы одни старые штаны всю жизнь. И даже не штаны, а юбку – ту самую, с которой я расстаться не могла, потому что, видите ли, в тот день ее надела, когда Лешечка меня в первый раз поцеловал! Кошмар, а не юбка была, если честно. Вот у Тима вкус врожденный… Так, а у меня что, вкуса нет? Неправда, есть у меня вкус! Просто иногда мне собой заниматься некогда. В институте точно некогда было – я ж училась на юриста, а не на модель! Добрая? Будешь тут доброй, на такой работе… нет, наверное, все-таки добрая… ну не последняя же я злюка? Интуиция у меня хорошо развита… или это не достоинство? Это скорее к профессиональному… Да что меня все время сносит на профессиональное?! Как будто у меня ничего, кроме работы, в жизни нет! Ну, и упрямая. Если мне что-то не нравится, меня с места не сдвинешь. Да, это точно недостаток. Сколько раз Тим меня приглашал к своим, а я отказывалась… вот ему и надоело. А зачем мне бывать у его родителей, если они меня не любят? Черт, что я все время об одном и том же! Ну не любят и не любят, мне-то теперь что? Ну, необъективная я… бываю… Папа Тима меня очень даже любит, всегда радуется, когда я приезжаю, это и ежикам видно, и тут меня не обманешь! А вот мама его на меня постоянно косо смотрит и так и норовит намекнуть, что я ее драгоценному мальчику не пара! Кроме того, милейший Отар Шалвович в доме не главный. Там всем маман заправляет. Как говорится, железной рукой в бархатной перчатке. Поэтому я ее и не люблю. Потому как сама та еще железная рука, и зачастую безо всякой перчатки – ни бархатной, ни какой-то еще! Наталья правильно сейчас сказала – женщина должна быть покладистой… Да, а я – тот еще подарок! Никакой я не выигрышный билет…Потому-то Тимова мама меня на дух и не переносит, вот как раз в этом мы с ней удивительно похожи! Кроме того, она считает, что я уделяю Тиму мало времени. А я действительно уделяю Тиму мало времени. По справедливости, куда меньше, чем он мне. Ну, наверное, так и должно быть… я же все-таки женщина… но он же и другим женщинам внимание уделяет! Меня ему не хватает, значит?!» – Катя встрепенулась и села прямо.

– Смотри, Катерина проснулась! – сказал Антон, подмигивая жене. – А так сладко дремала! Я ее даже пледиком укрыл!

Катя с удивлением заметила, что действительно чуть ли не с головой укрыта мягким пледом, а довольный Финька, которому тоже перепало рыбки, уже не сопит под свитером, а забрался ей на шею, под волосы, и выглядывает оттуда с удовлетворенным и гордым видом.

– Чай будете пить, дамы? Черный или зеленый?

– Зеленый, – выбрала Наталья.

Катя лишь кивнула. Сейчас они выпьют чаю, Антон уйдет к себе в кабинет, а они, наверное, продолжат разбирать ее жизнь. Чтобы добраться до истины, иногда приходится копать очень глубоко.

* * *

– Ну что, как девчонки?

– Отдыхают, фрукты едят… тепло там еще, просто рай какой-то. Я вот только две недели и побыл с ними. Дашка тебе винограда передала. Я специально не хотел на работу нести, а то тебе бы и не досталось. Скажешь своему Тиму, пусть заберет. Там целое ведро, наверное.

– Я сама после курсов заберу. Мне сегодня туда только после обеда. Потом вернусь и сама заберу.

Сашка был так поглощен просмотром списков поджигателей всех мастей, что даже не заметил Катиного «сама», повторенного дважды. Наверное, это и к лучшему. Не хватало, чтобы и на работе знали, что у них с Тимом… короче, что она теперь снова одна.

– Так, этого сюда… этого, пожалуй, тоже сюда…

– Саш, не бубни, ты мне мешаешь, – строго сказала Катя. – У меня и без тебя голова пухнет. Мне сегодня на курсах еще и зачет сдавать! Да, и спасибо за виноград!

– Что? А… не за что. А что бубню – извини. Привык со своими все озвучивать. Это едим, это не едим. Все подряд в рот тащат! – пожаловался он.

У Сашки Бухина в прошлом году родилась двойня, и теперь Саньке и Даньке, как оригинально назвали своих первенцев Саша и Даша Бухины, было чуть больше полутора лет. Возраст самый что ни на есть опасный: девчушки уже вовсю ходили и даже бегали, залезали в самые неожиданные места и при этом тянули к себе все, что могли достать. Да, в начале жизни так хочется познавать мир, причем большую часть мира желательно попробовать на вкус. Сейчас близнецы гостили у новоявленного дедушки. Потому как их бабушка, Дашкина мать, неожиданно нашла свою любовь в лице бригадира строителей, подрядившихся ремонтировать их квартиру как раз, когда близнецам было месяца по два. Так что около года назад бухинская теща скоропалительно вышла замуж и благополучно отбыла в Херсонскую область, оставив Саше и Даше капитально отремонтированное жилье, но при этом лишив любимых внучек своей опеки. Хорошо еще, что Бухины-старшие жили неподалеку и помогали присматривать за непоседливой парочкой. Верховодила и первой ввязывалась во всякие безобразия Санька. Даньку можно было оставить играть одну, Саньку – ни в коем случае! Она дебоширила сама, да еще и подбивала на авантюры сестру. Данька была просто ангелом, если Санька почему-либо отсутствовала. Впрочем, Саша Бухин почти никогда не видел своих дочерей порознь – те повсюду являлись неразлучной парой: вместе играли, ели, спали и разом же поднимали невыносимый ор, если что-то их не устраивало. Похожи они также были фантастически, но родители их никогда не путали. Во-первых, они научились невероятным образом распознавать голоса дочерей, а во-вторых, у Саньки волосы на макушке закручивались в правую сторону, а у Даньки – в левую. Эта особенность близнецов и являлась самым надежным идентификатором.

– Кать, тебя к телефону, – Бухин протянул коллеге трубку.

– Скрипковская? Выйди, тебя на проходной спрашивают.

Катя неохотно оторвалась от документов.

– Катюх, пирожков захвати к обеду, раз все равно вниз идешь! – крикнул ей вслед Сашка.

* * *

– Кать, это я…

Он стоял прямо напротив солнца, бившего в глаза, и она на мгновение обманулась: приняла его за Тима. Наверное, так глупо она ошиблась потому, что сама этого хотела. Несмотря на то, что совсем недавно она грозилась выбросить Тимовы вещи, она все же томилась по нему и мучительно жаждала его увидеть…

Наваждение длилось какую-то долю секунды, а вслед за ним нахлынуло такое горькое разочарование, что она чуть не заплакала. Но все же взяла себя в руки – не хватало только, чтобы этот тип принялся ее утешать! Или спросил, почему она здесь рыдает!

– У меня работы навалом, – хмуро сообщила она. – Ты зачем пришел? Или снова какой-нибудь дурацкий букет притащил?

– Нет, но я могу прямо сейчас купить тебе цветы, если ты хочешь, – он немного растерялся.

– А если хочу?

Черт дернул ее за язык! Какие еще она придумала цветы! Просто ей нужно было что-то сказать, чтобы отвлечься от видения Тима, идущего прямо к ней в солнечном ореоле… и не плакать… и не вспоминать…

Но Лешка тут же обрадовался, глаза у него буквально загорелись.

– Давай я к тебе зайду вечером? С цветами?

– Я пошутила, – процедила она, ругая себя последними словами за глупость, дурной язык и неуместное кокетство – словом, за все, что можно было смело отнести к категории «отрицательные черты характера». Причем ее собственные. – Я не желаю, чтобы ты всякий раз являлся ко мне домой. Тебе понятно?

– Мы можем встретиться на нейтральной территории, если тебе так удобнее и ты хочешь видеться именно так, – он недоуменно пожал плечами. – Кстати, я заметил, что и на курсах ты меня тоже избегаешь. Между прочим, я не кусаюсь. – Она уловила в его голосе чуть заметную нотку горечи. – Но если тебе так удобнее…

– Да, мне так удобнее! – отрезала она, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Видимо, Лешке не втолковать, что она вообще не хочет с ним ни видеться, ни встречаться. Ни на какой территории.

– Я тебя от занятий отвлекаю, да? – вид у него стал совсем покаянный.

– Да ни от чего ты меня не отвлекаешь! – совсем рассвирепела Катя. – Просто я не хочу, чтобы нас все время видели вдвоем! Разговоров мне тут только всяких и не хватало!

Конечно, как он мог не подумать… домой к ней в любой момент может приехать тот, на «порше», а осложнения сейчас ему не нужны. Черт его знает, что это за мужик… может быть, как-то связан с ее работой, а оттуда и к нему самому рукой подать! Может, даже какое большое начальство!

– Кать, может, тогда завтра куда-нибудь сходим?

– Да ничего я не хочу! И никуда я с тобой не пойду! Что ты ко мне прицепился! Хотел поговорить – поговорили! Хотел извиниться – пожалуйста! Я принимаю твои извинения! А теперь катись отсюда!

– Ты меня совсем не вспоминала?

Он спросил это так искательно, что у нее на мгновение сбилось дыхание. Сказать ему, что два года в себя не могла прийти? Плакала по ночам в подушку, ходила как потерянная и видела его в городе так же отчетливо, как сейчас увидела Тима? А спасало ее только то, что она работала, работала и еще раз работала. Вот только много чести, говорить такое всяким говнюкам! Что она еще долго ждала… нет, не того, что бывший возлюбленный появится и они возобновят свои отношения – этого она категорически не желала; он был отрезан раз и навсегда, вырван с кровью, с куском жизни… Но она всей душой вожделела этих самых его извинений! Которые недавно выслушала. Да, она получила все: что он ошибся, что ужасно жалел, что страдал и думал о ней эти годы, и не мог найти ей замену, как ни искал. Она сидела напротив, слушала, смотрела на его покаянное красивое лицо… совсем чужое лицо теперь. И ей не захотелось, как прежде, взять его за руку, поймать улыбку, посмотреть глаза в глаза… потому что с ней ничего не случилось! Ничего не дрогнуло внутри ни от его слов, ни от него самого. Сердце не забилось чаще, ее не бросало ни в жар, ни в холод, как бывало раньше при одной мысли о нем. Она выбросила его из своего сердца навсегда, но она его не простила. Хотя она и уверяла, что все забыто, но… То, что он хотел сделать тогда с ней, – и то, что он успел сделать, – все это было одинаково мерзко. Отвратительно. Унизительно. И очень больно. И это не исправить никакими запоздалыми извинениями, букетами и пошлыми открытками… Однако она все еще подсознательно желала, чтобы он перед ней извинялся. Снова и снова. Признавал себя виноватым в том, что разбил ей сердце. Это хоть как-то должно было компенсировать те проклятых два года, когда она вздрагивала при каждом телефонном звонке, ловила звук шагов на лестнице, страстно желая, чтобы он осознал, что наделал… что потерял. Она жаждала уже не его любви, а покаяния, чтобы он говорил и говорил ей, как был перед ней виноват. И сожалеет о том, что сделал.

Сначала она так ярко представляла себе это их свидание, что просто видела все воочию. Но время текло, унося с собой мельчайшие частички ее боли… затягивая раны… а потом внезапно она поняла, что его больше нет в ее жизни. Его образ уже не витает рядом. Не стоит у ее дома. Не идет рядом с ней по улице. Он наконец ушел из ее существования и закрыл за собой дверь. И вот тогда она вздохнула с облегчением. И снова ощутила себя свободной. Время вымыло воспоминания о бывшем возлюбленном, как мертвого моллюска из раковины. Сердце ее вновь стало незанятым… и пустым. Однако природа не терпит пустоты. И теперь у нее есть Тим… хотя, наверное, правильнее будет сказать, что Тим у нее был. И вся эта отвратительная история с ними обоими случилась как раз по вине этого человека, который сейчас чего-то от нее ждет… Он явился спусковым механизмом, катализатором… это из-за него она стала такой, как сейчас: недоверчивой, даже черствой… Это из-за него потерялось то самое, первое кольцо Тима, о котором она и сейчас ужасно сожалеет… и смялось, пропало их с Тимом колечко из шоколадной фольги – как будто это Лешка прошелся по нему ботинком… Это Мищенко растоптал и убил в ней и детскую доверчивость, и какую-то необыкновенную легкость, которой она отличалась раньше. Господи, да зачем он снова явился?! Так хорошо было все забыть… и у нее все наладилось… и, может быть, она нашла бы общий язык с родными Тима, если бы… если бы… Если бы он, как злой гений, как живое напоминание о совершенной ею когда-то ошибке, не появился снова и не всколыхнул прошлое, как мутное болото!

– Что-то у тебя появилось слишком много свободного времени, – холодно заметила она. – Ты что, сегодня зачет не сдаешь? Не готовишься?

– А я уже сдал… еще утром… автоматом, – он растерялся. – А теперь весь день свободен… вот и решил к тебе заскочить. Тут же рядом!

– Значит, отбоярился – небось еще и не автоматом, а просто барашка в бумажке сунул, и теперь желаешь бесплатных развлечений?

Он покраснел как рак, и Катя поняла, что попала не в бровь, а в глаз. Что Мищенко в лом было зубрить и сдавать какой-то идиотский зачет, который ему сто лет сдался, и он просто-напросто купил его незадорого.

– У тебя что, кроме меня, в нашем городе больше интимных знакомых нет? – ядовито поинтересовалась она и добавила: – Помнится, раньше ты был нарасхват!

– Кать, ну зачем ты так…

– Как?

– Грубо. Тебе не идет. Ты такая красивая… женственная…

– Леша, я вообще-то на работе! А ты спихнул зачет леваком и гуляешь туда-сюда от нечего делать! А у нас сейчас полный завал! И мне некогда выслушивать всю эту ахинею!

– Кать, правда, что в городе маньяк объявился? – вдруг прямо спросил он.

Она даже поперхнулась:

– Откуда ты знаешь?

– Ну, мы же с тобой из одного ведомства, как-никак! И нам велели быть бдительными в общественных местах, особенно наблюдать за парочками и за одинокими блондинками. Дискотеки, клубы, бары, рестораны, кинотеатры… Так что, он охотится за блондинками?

– Да какая тебе разница, за кем он охотится! – в сердцах сказала Катя. – Катись отсюда куда хочешь и будь бдительным. Шляйся по барам, кинотеатрам, даже по дискотекам, если хочешь! Сними себе парочку блондинок – пускай не достанутся маньяку! Ты же как раз к ним неравнодушен, насколько я помню? А вот сюда тебе являться ни к чему! И вообще, на нас уже пялиться начали.

– Если уж на то пошло, мне плевать, что на нас, как ты выражаешься, пялятся. И для меня лично большая разница – ходишь ты домой одна или нет! Я провожу тебя сегодня домой, если не возражаешь. И даже если возражаешь, все равно провожу. Когда ты идешь на свой зачет? Через час? А потом что, обратно на работу? Где тебя лучше встретить?

– Ты что, будешь меня все время провожать? И у выхода сторожить, пока я все дела закончу?

– Да, – просто сказал он. – Если надо, то буду. И провожать, и сторожить. Но лучше скажи сама, к которому часу за тобой прийти.

– Леша, я не блондинка, – заметила она, все больше и больше уставая от этого странного разговора. – И умею за себя постоять. Кроме того, табельное оружие у меня с собой.

– Ты женщина, я за тебя боюсь, и я все равно тебя провожу, – упрямо проговорил он.

Да что же это такое?! Что ж ей теперь, скрываться от него, что ли? С черного хода, переулками уходить? Явки и пароли каждый день менять? Помнится, у Лысенко несколько лет назад была такая же настойчивая пассия, от которой тот даже прятался. Он злился и дома не ночевал, потому как девица караулила его и там. А они всей командой над ним потешались. Оказывается, это было не так и смешно! Теперь-то она его понимает, когда сама не может отделаться от несвоевременно воспылавшего к ней страстью кавалера! Вот именно что – несвоевременно. У него было время. И возможность. И ее любовь. У него было все! Но он сам все испортил. Разрушил. Он… Нет. Стоп! Не нужно об этом больше. Она не хочет об этом вспоминать. Никогда. Не желает – и все!

– Каждой женщине приятно, когда за ней ухаживают. Я хочу загладить свою вину. Я хочу, чтобы мы с тобой начали все сначала. Дай мне шанс, и ты ни о чем не пожалеешь!

Ну, это уже просто ни на что не похоже! И переходит всякие границы. Она даже не знала, что он может быть таким настойчивым. Назойливым. Упорство – хорошее качество или плохое? Мимо них шли люди – сотрудники их отдела и соседних. Прошествовала эксперт Маша Камышева, бросив на Катю и ее воздыхателя быстрый заинтересованный взгляд. Она почувствовала себя актрисой на съемочной площадке, где ставят плохую мелодраму.

– Уходи отсюда! – прошипела она, дернув его за рукав, и сама быстро сошла со ступеней.

Он послушно потрусил за ней следом.

– Я просто за пирожками вышла, понятно? – рявкнула она, не выдержав этого преследования. – Я всего-навсего хочу купить пирожков! Три с капустой, три с картошкой и два с яблоками! И если ты сейчас не отцепишься от меня, то я… я…

– Не гони меня, Кать, – грустно сказал он, и углы его красивого рта опустились. – Пожалуйста…

– Не унижайся, – бросила она, презрительно посмотрев на бывшего поклонника. – Не веди себя как сопля! Тебе не идет. Да и женщинам, если хочешь знать, это совершенно не нравится!

Она ушла, не оборачиваясь, а он еще долго стоял и смотрел ей вслед.

* * *

– Игорь, а у тебя рынок сбыта налажен? – неожиданно спросил Бурсевич, и Лысенко недоуменно поднял брови:

– Какой рынок сбыта?

– Ну, ты индюков своих как будешь продавать?

– Борь, я про рынок сбыта, если честно, не думал еще.

Пять тысяч лысенковских индюков, помноженных на некие заманчивые цифры, сулящие фантастические прибыли, очевидно, не давали покоя Борису Бурсевичу и будоражили его воображение.

– А твой дядька куда их сдавал?

Лысенко потер переносицу и признался:

– Не знаю. Перекупщикам, наверное. Боря, мне сейчас не до того…

– Так этих перекупщиков уже сегодня надо искать, Игорек! А не тогда, когда все твои индюки разом вырастут!

– Борь, ей-богу, не до индюков мне… Слушай, а действительно, куда ж я их девать буду? – Майор, похоже, первый раз задался этим вопросом.

– Понял наконец! Ты загодя контакты налаживай. По рынку походи, объявление в Интернет дай.

– Я объявление дам, а они завтра передохнут! Лучше не надо, знаешь, я человек суеверный…

– Да с чего им дохнуть? – Бурсевич пожал плечами. – Ты ж этого индюковеда обратно на работу взял?

– Взял.

– Деньги ему платишь?

– Плачу.

– Он за индюками ухаживает?

– Боря, ну если бы он за ними не смотрел, с чего бы я ему платил?

– И они все живы?

– Да вроде хорошо себя чувствуют… пока… щас по дереву постучу!

– Ну вот видишь! А этот… помощник не знает, куда твой дядька индюков девал?

– Он не знает. Да, точно, он не в курсе. Это ж не его обязанность была… Да, точно, я ж у него уже спрашивал.

– Слушай, а давай я часть твоих индюков у нас в Управлении пристрою?

– Ты что, сдурел, Борь?!

– А что? – Бурсевичу эта мысль, видимо, понравилась. – Экологически чистый, отечественный продукт… каждый возьмет! К Новому году ты ж их как раз и вырастишь? Новый год все празднуют, поголовно. Кроме того, народ у нас занятой. А тут и бегать, искать ничего не надо, – индюшатина на праздничный стол – самое то. Сколько у нас людей? Да до хрена и больше! В одном нашем отделе больше тридцати человек! Если каждый возьмет по индюку…

– Боря, я тебя прошу! У нас вчера еще один труп прибавился, а ты тут с индюками пристаешь! Они и так у меня в печенках!

– Ладно, ты еще вспомнишь мою доброту, – пробормотал Бурсевич, глядя вслед выходящему из кабинета коллеге, и в глазах его зажглось превосходство биржевого гения над смехотворными потугами начинающего маклера, пытающегося впервые в жизни что-либо продать себе не в убыток.

* * *

Хочешь, я расскажу тебе, как в детстве убил котенка? Вот, ты уже и кривишься: не надо. А почему, собственно, «не надо»? Ты что, не хочешь знать обо мне правды? Да, я мучил животных – и находил в этом особенное удовольствие. Нет, я не посягал на нашего домашнего кота – папаша мне самому свернул бы шею, случись что с его дорогим усатым-волосатым. Нет, я был куда хитроумнее. Я и сейчас очень хитер, ты не находишь? Но мы отвлеклись. Мое поле деятельности было огромным, ведь бездомных котов и собак на улице хватало с избытком. Сначала я приручал глупых блохастых дворняг и тощих подвальных кошек. Мне приятно думать, что сегодня я точно так же обхожусь и с тобой, моя дорогая. Однако между тобой и бездомной бродячей сукой все же есть определенная разница. Не обольщайся на свой счет, моя желанная сучка, течка у которой никогда не заканчивается: различие это – только в цене прикормки. Животные довольствовались вынесенными из дому объедками, а для тебя всего лишь приходится покупать нечто другое. Но и ты, моя красавица, и они привыкали ко мне и с каждым днем подходили все ближе. Потом брали еду из рук. А затем даже мурлыкали и в экстазе терлись о мои ноги. Так что между тобой и подвальной тварью нет никакого отличия, разве не так? Ты точно так же глупа, труслива и при случае не прочь отобрать понравившийся кусочек у сук послабее. И точно так же ты падка на подачки. Именно они постепенно приучили тебя ко всему, что я с тобой сегодня проделываю. Те времена, когда ты довольно долго дразнила меня и не подпускала к телу, уже давно миновали. Тогда ты была благоразумнее, моя радость, и намного осмотрительнее. Тогда ты еще не потеряла остатки разума: одно время я даже думал, что ты почувствуешь – я хочу не просто трахать тебя. Что мне в конечном итоге будет нужно от тебя совсем не это. Ну, прости, любимая, я нафантазировал лишнего на твой счет. Мозгов у тебя не больше, чем у курицы, а жадность настолько непомерна, что ты хватаешь куда больше, чем способна переварить. Так что устроена ты довольно примитивно. Ты не способна делать правильные выводы и испытывать глубокие чувства – ни раньше, ни, тем более, теперь. Иногда я даже жалею об этом: насколько глубже могло бы быть мое наслаждение, если бы ты умела делать выводы! Но ты устроена по тому же совершенно простому, механическому принципу, что и как первая игрушка младенца, которую заводят ключом. И тебя тоже можно заводить – я давно подобрал к тебе ключик. Потому что внутри тебя находится некое маленькое устройство, которое автоматически щелкает и подсчитывает количество полученных тобой внимания-часов и цено-подарков. И когда я бросаю очередную монетку, замок щелкает и ты, как одушевленный автомат, раскрываешь для меня свои драгоценные, меркантильные, никчемные объятия. Впрочем, точно так же ты раскроешь их для любого другого – кто не поленится пораскинуть мозгами и разгадать твой простенький секрет. Порой мне жаль, что понятие психологического анализа тебе так же чуждо, как мне – чувство сострадания. Мне было бы интереснее играть с тобой, будь ты хотя бы на йоту сложнее… Однако, когда у меня полно свободного времени и нет других занятий, красивая, пусть и простенькая игрушка – это тоже хорошо. И рано или поздно – но скорее рано – я сделаю с тобой то же, что и с кошкой, как бы громко ты ни мурлыкала. Ибо ты хуже бездомных тварей, потому что те радовались даже тогда, когда я ничего им не приносил. Им было достаточно просто ласкового взгляда – но ты никогда не выражала радости, когда я являлся с пустыми руками. Ты надувала губки, хмурила брови, и райские врата для меня в такой день не открывались. Нельзя быть такой корыстолюбивой, моя радость! Ведь именно оттого, что ты отказывала мне в простеньком утешении – именно тогда, когда я больше всего в нем нуждался! – я накину удавку на твою замечательную, без единой морщинки, шейку и буду затягивать эту удавку медленно-медленно, наслаждаясь твоим страхом, твоей беспомощностью и твоим безмерным, хотя и недолгим удивлением. Потому что до этого смертельные петли на шеях других затягивала исключительно ты. И пусть это были всего лишь виртуальные удавки – от этого в моих планах относительно тебя уже ничего не может измениться. Я накину на твою шею вполне реальную веревку. И потяну так сильно, что услышу хруст твоих костей. Конечно, убивать кошек было намного проще и безопаснее. Но и удовольствия они мне доставляли куда меньше, чем твои безымянные подруги. Несравнимо меньше. Настолько меньше, что лишь убив первую из вас, я понял, что такое настоящее, сильное, ни с чем не сравнимое наслаждение.

* * *

– Выяснили наконец твои опера, была между убитыми хоть какая-то связь?

– Нет, Рита. Никакой связи ни между первой жертвой и всеми последующими, ни между последней и кем-нибудь еще. Камеры наблюдения вокруг прокуратуры никого не зафиксировали? – в свою очередь спросил Лысенко, но следователь проигнорировала вопрос и обратилась к Банникову:

– Это письмо пришло уже по почте, Коля. На мое имя.

Николай Банников, когда-то служивший вместе со своим другом Игорем Лысенко в одном отделе и переведенный затем с повышением в столицу, сделал правильный вывод:

– Следовательно, он располагает служебной информацией и знает, что его делом занимаешься именно ты. Круг лиц, которые владеют этими сведениями, ограничен. Значит…

– Да ничего это не значит! – взорвалась Сорокина. – Оно и видно, что ты из своего Киева только вчера явился – не запылился! А мы уже месяц гребем все это… дерьмо! И что знают двое – то знает свинья! А они еще и тебя прислали – нами руководить. У нас тут, выходит, бузина, а в Киеве – дядьки! И все как один умные! Рукова-а-а-адители! Дергают, дергают целыми днями… звонят… аж телефон раскалился! Как мы его поймаем?!! Я тебя спрашиваю – как? Наверное, ты это умеешь, если аж из ста-а-алицы руководить примчался! Вот тебе все материалы, – следователь с силой хлопнула одним из томов дела о маньяке, убивающем блондинок, о стол. – На! Руководи!

– Как скажешь… надо – значит, буду руководить, – тяжело сказал Банников, наблюдая за тем, как беснуется самолюбивая Сорокина.

За два года его отсутствия ни в родном городе, ни в хорошо знакомой прокуратуре практически ничего не изменилось. Все стояло на своих местах и текло по-прежнему. Характер у Ритки Сорокиной и так, помнится, был не сахар, а теперь, когда она получает все эти бесконечные фитили сверху: «активизировать… форсировать… обезвредить… изобличить…» – и вовсе испортился. Да, и его самого тоже уже задергали – сразу с первого дня по приезде, если не с первого часа… но не жаловаться же, в самом деле, он сюда явился! Да еще и Ритке! Для которой все они – поднимающиеся по служебной лестнице мужики, – выскочки и карьеристы. И пусть ты собственным горбом долго и тяжко зарабатывал свое нынешнее положение, в чем-то Сорокина неизменно остается правой – хотя бы в том, что женщину обходят повышениями и затирают на любой службе.

А тем временем Рита Сорокина все не унималась:

– Тут не успеваешь материалы читать и выводы делать… а они своими цидулками мне каждое утро весь стол заваливают! И эти… писаки, мать их! – следователь швырнула на стол газету. – Читай! В городе… вот здесь, – черкнула она ногтем, – …орудует маньяк… вот… поимкой которого занимается следователь Сорокина. И фотку мою прилепили! Господи! Да за что мне еще и это! Будь проклята эта желтая пресса, а также то, что любая малограмотная бл…дь может ославить тебя на всю страну и в придачу еще и спокойно обливать грязью! А ты даже оправдаться не имеешь права!

– Рита, насколько я понимаю, здесь тебя грязью никто не обливал, – спокойно сказал руководитель следственной группы подполковник Банников, внимательно изучив материалы полосы.

– Да? А фото они какое поставили? Ты посмотри, посмотри! Выражение лица-то какое? Рот разинут, аж гланды видать, и взгляд как у дебилки…

– Ну, какое было, наверное, такое и поставили. Ты же им свое фото не предложила? И не улыбнулась. Орала, наверное, на них, вспомни! – подсказал ехидный Лысенко, пряча усмешку.

– Да пропади они все пропадом, шакалье писучее! Однако кто-то же их вызвал, когда мы эту несчастную Шульгину нашли! Вот что меня в первую очередь интересует! Где у нас течет?..

– Они уже там были, когда мы приехали, – заметил Лысенко. – Им сообщили даже раньше, чем нам.

– Ладно, давайте ближе к делу, – сухо сказал Банников. – Жертв с каждым днем становится все больше, а собачиться с прессой нам пока совершенно ни к чему. Может быть, и к лучшему, что все попало в газеты. Для нас это, конечно, плохо – маньяк теперь будет знать, что мы связали всех его жертв воедино…

– Если бы он не хотел, чтобы мы слепили их до кучи, он бы не раскидывал везде свои могильные розочки, – ядовито заметила Сорокина. – Если б не эти жуткие цветочки, авось эти глухари так и остались бы на земле. А там бы их промурыжили, а потом и вовсе потихоньку сдали бы в архив. А он еще и письма нам пишет, ска-а-атина такая, и мочит их в одном районе!..

– Теперь он знает, что мы ищем именно его, – невозмутимо продолжил Банников с того места, где его прервали. – Но также хорошо и то, что те, у кого есть мозги, прочтут эту статью и сделают выводы!

– Выводы уже сделали, – снова вставила следователь свое лыко в строку. – Сегодня прямо с утра два психа позвонили в прокуратуру и сознались. К концу недели их уже с полдесятка наберется. А разбираться, алиби для них искать опять нам же придется! Да еще и экспертизы проводить со всеми этими душевнобольными идиотами!

– Что у нас по последнему эпизоду? – спросил Банников, игнорируя вопли Сорокиной.

– Ничего, – буркнула та. – Следов нет. После дождя прошла неделя, жара снова, и земля как камень. В этот раз он пять розочек оставил, гад.

– Отпечатки на целлофане есть?

– Целая куча, как и в прошлые разы. Только совпадений – ноль.

– А микрочастицы?

– Полно микрочастиц. Только неизвестно, с кем эта Шульгина на дискотеке обжималась.

– А совпадения?

– Есть и совпадения. Но скорее всего это синтетические волокна от обивки мебели в баре. Однако имеем и хорошие моменты, если в нашем случае уместно так выражаться, – Рита Сорокина обвела присутствующих на оперативке мрачным взглядом. – Бармен утверждает, что потерпевшая ушла вдвоем с подругой. Подругу он запомнил хорошо. Тоже блондинка, только коротко стриженная. Будем ее устанавливать. Может, что и выплывет.

– А сколько трупов подходит под серию, проверяли?

– Как раз пять и подходит. Вот… – Рита Сорокина выложила на стол фото жертв. – С одной розой, двумя, четырьмя и последняя – с пятью. Вот еще одна потерпевшая, – Сорокина двинула в сторону остальных членов совещания портрет белокурой привлекательной блондинки. – Олеся Серебрякова. Найдена не совсем рядом с парком, но в том же предполагаемом районе действий маньяка. Роз при ней не оказалось, но все говорит о том, что это его рук дело. Задушена тем же манером. Микрочастицы нейлонового шнура в странгуляционной борозде совпадают с волокнами, обнаруженными у других жертв. Маловероятно, что в городе задушили нескольких женщин, используя веревку от одного и того же производителя…

– Если только он не пишет на своем товаре: хочешь повеситься – выбирай надежный, проверенный бренд!

– Игорь, это не смешно!

– Ладно, извините, – Лысенко, который хохмил в любых жизненных ситуациях, стушевался и смущенно замолчал. Понял, что сейчас он, кажется, перегнул палку.

– Странно только то, что Серебрякову нашли не на месте убийства, как остальных, – продолжила следователь. – Жертву доставили к Ботаническому саду и там выбросили у жилого дома. Привезли на машине типа грузовой или на микроавтобусе: имеются характерные следы, частицы масла и тому подобное. Ну а цветы… мало ли куда цветы делись? Могли и бомжи подобрать, чтобы потом у метро толкануть или возле кладбища. Короче, труп Серебряковой полностью укладывается в схему.

– По другим городам проверяли?

– Проверяли. Пока такое только у нас.

– Значит, можно предположить, что он местный. И с личным автотранспортом.

– Сейчас полгорода с личным автотранспортом.

– Патрулирование района усилили?

– Усилили, а что толку? Девки шальные как разгуливали по ночам, так и будут на гулянки шататься! Они в шестнадцать все думают, что бессмертные! А патрули по лесу не бродят, что им между деревьями в темноте делать? Они по тротуарам туда-сюда прогуливаются, и точка! А Шульгину, например, нашли почти в ста метрах от аллеи, в таком глухом углу, куда даже собаки не забегают! Чего она туда поперлась? На кой по лесу одной ночью шастать?

– Она с подругой была, кажется?

– Кажется, кажется… – пробурчала Сорокина. – Подруга ей «ариведерчи» сказала и в другую сторону пошла, допустим, а та дурочка – напрямик через лес к остановке почесала. Там неподалеку как раз и трамвайная остановка, и троллейбусная. Если провести прямую от дискотеки, примерно в этом месте и получается… Да закрыть эту дискотеку вообще к едрене фене, и все!

– И кафе закрыть, и пиццерию, и киношку, чтоб уж совсем никого в парке не было. И колючей проволокой в восемь рядов все оцепить. А еще лучше весь парк заминировать. Рита, ты же сама понимаешь, что это – не выход. Он в другой парк переберется, только и всего! А нам важно понять, почему он выбрал именно этот. Ведь концы-то нужно искать именно здесь. Что его сюда привлекает? Блондинок-то кругом полно. Но я лично думаю, что он или живет в этом районе, или гараж у него рядом, или работа, или какое другое логово. Уж больно быстро он прячется… а прячется вовремя – потому что умный. А если умный – должен понимать, что очень скоро мы его обложим со всех сторон. Но еще он самоуверенный, дразнит нас… уверен в своих силах и в том, что сможет быстро уйти. Вот на это и нужно сделать упор. Так что, как ни крути, только здесь его хоть как-то можно вычислить и изловить. А если он отсюда сдернет, то по всему городу патрули не расставишь – да и нет у нас столько. Хорошо, конечно, все-таки выступить по телевидению под каким-либо предлогом – скажем, бешенство обнаружили у лис или что-нибудь еще, – и объявить, что в парке ночью находиться опасно…

– Там и днем уже находиться опасно! – вошедший в кабинет Бухин успел уловить суть сказанного, но принесенная им новость радости следственной бригаде не прибавила.

– Еще одна, – он выложил на стол свежие фото. – Задушена сегодня, около двенадцати. Прямо у подвесной дороги. Розочки прилагались, – добавил он зло. – Точно как в банке! В количестве шести штук!

* * *

Домой идти не хотелось. Там было пусто, неуютно, пыльно… Она не прибиралась в квартире с тех самых пор, как они с Тимом… словом, как они расстались. Не мела пол, не пылесосила, не делала всего того, что раньше с таким рвением и старанием делала для любимого человека. Наведение порядка никогда не было ее хобби, но для Тима ей было приятно блюсти чистоту. Чтобы квартира была не просто местом, где можно переночевать, а настоящим, живым домом. Их домом. А теперь она чувствует себя в ней так, будто она здесь чужая… Даже в общежитии, в котором она жила с первого по четвертый курс, было уютнее, чем сейчас в этой квартире. Поэтому она даже пыль не вытирала. И каждый день та печальным серым покровом оседала везде. Предметы, покрытые ее унылой вуалью, как будто теряли объем, жизнерадостность, становились плоскими и бессмысленными, как само ее теперешнее существование… И продуктов она не покупала – перекусывала на работе пирожками, а дома поначалу нехотя доела все, что было в холодильнике, а потом и вовсе перестала его открывать. Если пустой желудок давал о себе знать, она перехватывала мороженое или шоколадный батончик, возвращаясь домой, или довольствовалась булочкой с чаем, съеденной поздно вечером на работе.

Теперь она засиживалась на службе допоздна. С утра или днем были эти непонятные курсы, на которые ее послали неизвестно зачем: карьеристкой Катя не считалась никогда, никого не подсиживала, не интриговала – да к тому же была женщиной, которых на руководящие должности брали неохотно. А на работе нужно было собирать и систематизировать материал по убитым блондинкам – и это было куда тяжелее, чем снова сидеть за партой, – да еще и частенько в компании Мищенко. Тот по-прежнему не оставлял ее в покое, и Катя даже как-то махнула на это рукой: хочется ему демонстративно торчать рядом – да бога ради! Лучше уж так, чем открытое противостояние, когда ее косые взгляды в сторону приветливого и симпатичного заместителя прокурора из провинции уже стали замечать. Замечать и перешептываться: кто-то двигает Скрипковскую, и этот же кто-то имеет зуб на молодого и перспективного парня. Значит, идет какая-то закулисная игра.

Катя стала ловить на себе заинтересованные взоры и совсем другого порядка: если Скрипковская далеко пойдет – значит, она может быть полезна. А с полезными людьми надо дружить… Ее стали приглашать то на вечеринки, то на дружеские посиделки… она неизменно отказывалась, чем только подливала масла в огонь. И все это вкупе было очень тяжело – и морально, и физически. Одна тяжесть накладывалась на другую, и временами она чувствовала, что находится на пределе всех сил… Еще немного – и она не сможет идти дальше, бросит все: и свою пустую квартиру, и эти непонятные затянувшиеся курсы, бесконечные зачеты, которые надо сдавать и сдавать; и тщетные поиски убийцы, поймать которого они так и не смогут, наверное… разве что поможет случай.

Сейчас же ей хотелось только одного – каким-нибудь чудесным образом оказаться как можно дальше от этого города, в котором где-то по улицам ходит Тим, – но он ходит совсем не по тем улицам, где они могли бы встретиться… хотя бы случайно. Она устала и от своего дома, и от работы, которая все прибывала и прибывала, как лавина, катящаяся вниз с горы и грозящая погрести под собой всех и вся…

Катя подсознательно засчитывала себе в минус каждый проведенный впустую день – потому что время вдруг полетело с неимоверной быстротой, и сейчас оно работало против них, безжалостно тикало, и сутки складывались в недели, но… все их безрезультатные поиски ничего не давали и лишь неминуемо приближали обнаружение новой страшной жертвы.

Бабье лето закончилось, и началась тягостная бесконечность осенних дождей. Хотя им эта мелкая, холодная, тусклая нескончаемая морось давала долгожданную передышку: убийца не выходил на свою жуткую охоту. Лысенко правильно определил его пристрастие – волосы. Маньяку непременно нужно было видеть волосы, а на улице сплошным потоком двигались зонты, из-под которых даже лица виднелись не часто. В самом же парке теперь было далеко не так людно, как в хорошую погоду: исчезли катающиеся на роликах, сидящие на каждом углу парочки, а те, у которых появлялось свободное время для прогулок, предпочитали проводить его не под открытым небом.

Катя похудела. В другое время она бы этим гордилась, как неким личным достижением, но сейчас была этому совершенно не рада. Как там недавно сказала Машка Камышева, заскочившая в комнату к Лысенко поболтать? «Я села на диету, отказалась от выпивки, перестала есть на ночь и за четырнадцать дней потеряла две недели жизни». Вот и у нее за эти четырнадцать дней, что они не виделись с Тимом, из существования выпали две недели. Триста тридцать шесть часов, во время которых она двигалась, работала, даже шутила с коллегами, – словом, выглядела почти так же, как и всегда. Но внутри все покрывалось такой же серой пылью, как и в доме… Сосущая пустота в душе, которую она до отказа пыталась занять работой, была похожа на бездонную пропасть… которую заполнить невозможно. И даже эха от всего, падавшего туда, не было слышно…

Наталья, обеспокоенная ее состоянием, зазывала в гости, но сегодня Кате нужно было непременно быть дома: соседка попросила три дня присмотреть за котом. Сама она ненадолго отправилась в деревню. Кот был старый, смирный и почти все свободное время дремал на диване. Однако хотя бы раз в день насыпать ему корма, налить свежей воды и поменять песок в лотке нужно было обязательно.

– Кать, ты домой собираешься? – спросил Сашка, запирая свои бумаги в сейф. – Или ночевать тут будешь?

– Богатая идея, – мрачно сказала она. – Можно и заночевать. Дома меня все равно никто не ждет, кроме кота.

– Ты себе кота завела? – удивился Бухин, который был прекрасно осведомлен о Катином житье-бытье.

– Соседский, – кратко пояснила она. – Попросили присмотреть. В кино сходить, что ли?

– Ага, – попытался пошутить Бухин. – В кинотеатр «Парк»!

– Да хоть и в «Парк», – ответствовала Катерина так хмуро, что Сашка, собравшийся уже восвояси, тут же поставил сумку на стол:

– Ты чего, совсем с ума сошла? Ловить его, что ли, там собираешься?

– С меня хватит, – спокойно ответила она. – Я уже свое получила. Меня уже один раз убивали. И к тому же мне ничего не светит. Я не блондинка.

– Он может и ошибиться, – пробормотал Бухин.

– Нет, – Катя невесело усмехнулась. – Он никогда не ошибается!

– Катюш, может, к нам зайдешь? Ну, Дашка еще у матери, а мы бы с тобой просто посидели… музыку послушали, если хочешь.

– Не хочу, – апатично ответила она и отвернулась.

Сашка ушел – немного обиженный. Как поняла Катя, он предложил ей все, что мог: свое общество, кров и посильное утешение. Однако напрашиваться к Сашке было последним делом – хотя его близнецам уже стукнуло по полтора и бесконечные ночные бдения остались в прошлом… ну, или почти в прошлом, – он, придя домой, пользовался любым моментом, чтобы наверстать упущенное. Дашка с детьми уже совсем скоро должна была вернуться с отдыха, и, хотя известно, что впрок выспаться невозможно, Бухин, придя домой и наскоро проглотив ужин, сразу же заваливался с книжкой в постель. А сидеть и занимать ее музыкой и разговорами?.. Она будет чувствовать себя неловко, Сашка будет чувствовать себя неловко. А уж что подумают его родители, если им вздумается заглянуть к живущему неподалеку сыну, – об этом Кате размышлять и вовсе не хотелось. Жена с близнецами отсутствует, а муж развлекается в компании сексапильной молодой сотрудницы, слушает музыку, да и вообще – богатое воображение может дорисовать эту картину как угодно. Никуда она не пойдет… вернее, прямо сейчас отправится домой, к соседскому коту, который, похоже, сегодня вечером один искренне обрадуется ее возвращению.

Катя не спеша собрала документы, без малейшего аппетита взглянула на купленный к чаю рогалик и решила приберечь его на утро. Приведя кабинет в полный порядок, она все медлила, однако уходить было нужно, хотя бы для того, чтобы дать отдых голове и глазам. Бесконечные фототаблицы мелькали уже и перед ее внутренним взглядом – стоило только прикрыть веки, как начиналась бесконечная, тошнотворная круговерть…

Она побрела к выходу, закинув на плечо веселенькую, не по погоде, летнюю сумку, подаренную Натальей по поводу майских праздников. Уже пора было сменить ее на что-то более соответствующее сезону, но Кате было все равно, что носить, в чем являться на работу… ну, или почти все равно. «Хорошо, что Наташка меня не видит, – подумала она. – Почти не крашусь, да и ногти давно не приводила в порядок. Нужно сделать хоть маникюр, а то скоро буду выглядеть как труженица полей…»

Подруга частенько баловала Катю подарками. Наталья умела выбрать случай или настроение, чтобы преподнести ей очередную безделушку либо модную вещичку, – и тут Катя уж никак не могла отбрыкаться. Хотя она дружила с Натальей Антипенко отнюдь не из меркантильных соображений. Катя боготворила подружку, которая, похоже, все умела и все знала. Кроме двух вещей: как теперь ей, Кате, жить дальше и как поймать этого чертового серийного убийцу…

К появлению на горизонте Лешки она была готова: отвоевав себе место рядом с ней на курсах, он, видимо, решил, что так же легко сможет вернуть и ее сердце. И, что ни день, по вечерам он давал о себе знать тем или иным способом. Сегодня он поджидал ее прямо во дворе, в уютной беседке, поставленной трудами ЖЭКа, борющегося за звание то ли самого чистого, то ли самого-думающего-об-уюте-граждан. Господин Мищенко сидел в беседке в компании местных бабулек, оценивших ЖЭКовское рвение первыми: общаться и дышать свежим воздухом во дворе теперь можно было хоть в дождь, хоть по ночам, когда одолевает старческая бессонница – к тому же в малую архитектурную форму провели и освещение. Завидев Катю, Мищенко немедленно скруглил разговор, которым занимал пожилых леди, расшаркался и поднялся ей навстречу:

– Привет. Что так поздно?

– Знаешь, Леш, умение успешно врать является признаком психопатической личности, – вместо ответа заметила она. – То есть психопат вроде тебя как бы надевает маску нормальности и в повседневной жизни может ничем не отличаться от любого другого человека. Зачем ты меня так рьяно преследуешь? Чего ты хочешь? Я не верю тому, что в тебе проснулись былые чувства. Мне вообще кажется, что по отношению ко мне их у тебя никогда и не было.

– Кать…

– Не перебивай меня, пожалуйста, и не делай вот таких глаз! К тому же я тебе ясно сказала – я не хочу тебя видеть. Достаточно уже того, что я по полдня провожу в твоем обществе! Но тебе этого мало! И ты каждый день находишь какой-нибудь благовидный предлог, чтобы явиться еще и вечером! Зачем, например, ты меня здесь дожидался? Дождь, противно, холодно… Тебе что, больше заняться нечем? Сидишь, лясы точишь… Может, ты и есть тот самый маньяк, которого мы все так усердно ловим? Ему дождь тоже не в кайф. Затаился себе, небось, пережидает непогоду и тоже треплется с кем-то… Кстати, тебе не кажется странным, что убийства начались примерно тогда же, когда и ты приехал на эти самые курсы?

– Я не знаю даты первого убийства, – пожал плечами ее настойчивый кавалер, – но если ты так считаешь… тебе виднее, конечно. О твоей интуиции я уже наслышан! О ней везде только и говорят! И о твоих высоких покровителях тоже, – не удержался и прибавил он ядовито.

– Каких таких покровителях? – опешила Катя.

Нет, конечно, никаких покровителей у нее нет… и не было никогда! А на что тогда и Приходченко намекал? Что за дурацкие слухи? Будь у нее лишнее время, она бы постаралась выяснить их источник!

– Мне нет никакого дела до того, с кем ты встречаешься… или раньше встречалась, – поправился Мищенко. – Просто все говорят, тебе даже внеочередное звание скоро должны дать… Я не хочу сказать, что тебя кто-то продвигает… хотя это и очевидно. Но мне это все равно. Я просто хочу тебя видеть. Просто видеть. Понимаешь? Жаль, что ты не понимаешь… не хочешь понять!.. – Он потер затылок, отчего волосы у него взъерошились и он стал мучительно похож на того самого еще не мужчину, но уже и не мальчишку – ее недолгого жениха Лешу, каким она его помнила. Против воли в эти проклятые две недели она постоянно вспоминала не только свой разрыв с Тимом, но еще и свою несчастливую первую любовь…

– Я очень быстро понял свою ошибку. Но проклятое упрямство мешало сразу пойти и попросить у тебя прощения. А теперь мы оба стали взрослыми, Кать. Мы переболели всеми детскими болезнями. И мы могли бы начать сначала. Без ошибок. Без взаимных обид. Без предательства. Я тебе обещаю, что ты будешь счастлива со мной. И мне очень обидно, что ты так упорно меня гонишь. А относительно маньяка… может, вам меня на детекторе лжи проверить? – Он внезапно развеселился. – Это будет сенсация. Помощник прокурора – маньяк-убийца! Еще один плевок в душу нашей любимой системы. Впрочем, души у нее, наверное, нет. Но лицо есть. И еще какое! Некоторые даже говорят, что у нее не лицо, а омерзительная рожа… Ну, да бог с ней совсем, я сюда не за тем пришел. Цветочки примешь? – он раскрыл сумку и вынул маленькую трогательную композицию из бархатцев и хризантем.

– Нет, – сказала она, безучастно отводя его руку. – С меня хватит твоих букетов. К тому же у них запах…

Действительно, эти осенние цветы издавали какой-то тревожный, пряный аромат, схожий с запахом опавшей листвы в парке… или намокшей хвои. Запах увядания, осени, печали… Почему она раньше не замечала, что хризантемы пахнут так остро и грустно?

– Тогда давай сходим, посидим где-нибудь.

Тим перестал ей звонить уже больше недели назад – наверное, понял, что это бесполезно. Дома было пусто и безрадостно, и даже идти туда ей сейчас не хотелось. Она представила, как входит в квартиру и первый же поворот ключа в замке возвестит о том, что там никого нет. Почему-то она умела уже по звуку открывающегося замка совершенно точно определять – дома Тим или отсутствует. Однако сегодня она почувствовала эту гнетущую пустоту, даже не подходя к двери подъезда. Тим точно сюда не приходил. Его здесь не было, да и быть не могло. Потому что она сама три дня назад выставила вон его вещи. Зачем? Они же ей совершенно не мешали?.. Нет, мешали. Даже его рубашки, которые пахли так, что хотелось зарыться в них лицом… и вдыхать его запах… и плакать… что она однажды и сделала. После чего решила, что с нее довольно. С каким-то горьким удовлетворением она собирала по дому следы его пребывания, стараясь не упустить ничего: фотографии, трогательные записочки… поросенка с крыльями, который при нажатии на живот издавал поцелуйные звуки и говорил «I love you»… Она собирала вещи и раздумывала о том, что, несмотря на все ее усилия, Тим еще долго останется здесь. Можно выбросить его футболки, разбить чашку, порвать фотографию… сжечь этого поросенка, чтобы рассыпались в прах забавная морда и штопором закрученный хвостик с кисточкой на конце; обуглился и развалился на кусочки механизм… и никто никогда уже не скажет ей: «Чмок, чмок, я тебя люблю!» Даже рука не поднималась снять с насиженного места и положить в сумку игрушку… однако в конце концов она сделала и это. Но что было делать со всеми теми маленькими общими привычками, которые у них образовались?! Со словечками, фразами, шутками, смысл которых был ведом только им двоим? Как можно было единым махом порвать все эти узы, нити, цепи, которые намертво соединяли, связывали, приковывали их друг к другу?.. Она не знала. И поэтому попросила Лысенко, который раскатывал по всему городу на доставшемся от дядьки в наследство джипе, помочь, тот и помог, ничтоже сумняшеся… И даже не спросил, что это Катя передает, кому и почему… Может быть, спроси он ее – она бы поплакалась. Рассказала. Попросила совета. Потому что сейчас Катя как никогда нуждалась в дружеском плече – причем плече мужском. Чтобы взглянуть на ситуацию именно мужскими глазами. И Лысенко со своим богатым опытом личных отношений, наверное, что-нибудь и придумал бы. Посоветовал. Помог. Отговорил. Или даже помирил бы их… хотя Катина гордость все еще восставала против этого. Однако кроме гордости у нее еще были душа и сердце – и болели они нестерпимо. Но Игорь, скорее всего, опять размышлял о своих противных индюках. Расскажи она ему, что окончательно порывает с Тимом, возможно, он не взял бы большую сумку Тима и еще две – их общие, дорожные, с которыми они вместе так счастливо ездили в отпуск. А Лысенко просто схватил их за ручки и забросил в багажный отсек так небрежно, что у нее сжалось сердце. А потом, наверное, так же как придется вывалил их у Тимкиного порога. Хорошо, что она хоть этого не видела! Однако что сделано, то сделано. И идти в пустую квартиру ей не хотелось. Не хотелось до такой степени, что… она не потянула на себя тяжелую дверь парадного, а повернулась к своему настойчивому ухажеру и спросила:

– А чем мы там будем заниматься?

– Ну… поедим для начала. Ты есть хочешь?

– Нет, – сказала она, подумав. – Есть не хочу. Вот посидеть спокойно хочу. Кофе выпить. И чтобы никто не дергал, не задавал наводящих вопросов, не ставил оценок… вообще никаких вопросов не задавал! И чтобы никуда не бежать. Танцевать не буду, – сразу предупредила она. – О работе тоже говорить не буду.

– Так что, ты согласна? – казалось, он не верил своим ушам.

– Сейчас соседского кота покормлю и спущусь, – пообещала Катя.

* * *

Думать ни о чем не хотелось. Все эти две недели, пока она днем неизвестно зачем зубрила гражданское и хозяйственное право, разбиралась в видах и правомочности сделок и договоров, а потом бежала на работу и переключалась на дело о серийном убийце, ее мозг был перегружен актами, протоколами о намерениях и протоколами осмотров мест происшествий… отчетами, фотографиями, сортировкой данных, и снова протоколами, фотографиями, экспертизами… Разум ее был занят, но душа болела и протестовала. И Катя снова и снова пыталась понять: отчего она не такая, как другие? Что за потайной изъян имеется в ее внешности или характере, из-за которого ее предал сначала Лешка, а затем Тим? То, что Лешка сейчас снова был рядом, да еще и так упорно за ней ухаживал, она почему-то в расчет не брала. Его присутствие не помогало, не льстило ее самолюбию и не врачевало душу, в которой снова открылась старая рана. Когда уже все зажило, зарубцевалось, покрылось новой кожей, как после ожога… Когда она снова почувствовала себя женщиной – любящей и любимой…

– Может, все-таки потанцуем?

Негромкая музыка была такой же теплой, как и огоньки свечей на столах, она подумала – и согласилась. Ее спутник вел себя безупречно – не прижимал к себе, не хватал ни за какие места, а точно и немного отстраненно вел свою даму в плавном ритме. Ритме, который каким-то непостижимым образом совпадал с ее настроением, и с вечером, и с этим маленьким ресторанчиком со свечами на столах, в уютном зальчике которого они сейчас танцевали. Он попросил у официантки вазочку и поставил на стол уже начавшие привядать цветы, и те немедленно откликнулись, ожили, расправили лепестки, отсвечивающие янтарем и золотом. Только лента, которой был перевязан букет, выпадала из общего колорита – красная, с широкой нахальной золотой каймой… слишком броская и яркая для этих скромных цветочков. Интересно, почему Лешка всегда выбирает такие кричащие аксессуары: лакированные открытки, красные ленточки, позолоту… или ему просто их предлагают, а он не отказывается? Как не отказался от той грудастой блондинки когда-то… которая была так не похожа на нее, Катю. Черт возьми, зачем она снова бередит давно отболевшее? Да пошли они оба: и Лешка, и его блондинка! И еще: если рассуждать логически, как она привыкла по работе, той блондинке надо было бы «спасибо» сказать, а не ненавидеть ее до черной пелены в мозгу. Ну а Лешка… он зачем-то снова тут, рядом. И, если она захочет, он послушно пойдет к ней и останется до утра… нет, этого она как раз и не намерена допустить! Даже если бы он был последним мужчиной на свете, она бы его все равно на порог не пустила. Особенно после того, как Тим… нет, о Тиме она сегодня тоже не хочет. С Тимом ее теперь уже ничего не связывает. Она сама разорвала ту единственную ниточку, которая еще оставалась и за которую она могла потянуть… или даже не потянуть, а просто подержать в руках… почувствовать, что она еще существует. И потом: ей все время казалось, что его вещи и он сам связаны. Существует какое-то неуловимое притяжение – и вот она сама недрогнувшей рукой разрезала… оборвала. Все разбила… не оставила даже пустячка… того же милого поросенка… Ну что ей стоило не отдавать его?! Убрать с глаз долой, засунуть далеко в стол, но знать, что он тут, у нее дома… и, может быть, Тимка почувствует тогда, как ей одиноко и плохо, – и придет…

С улицы, вернее, из внутреннего дворика, сейчас пустовавшего по случаю непогоды, тянуло поздней петунией и душистым табаком, высаженными вдоль стены. И кафешка, и улица были не шумными, хотя и находились в самом центре города. Да и не улица это была, а так, улочка. И маленький ресторанчик с двориком, отгороженным от тротуара кованым забором, был здесь уместен, и петунии, и даже Лешка, как с удивлением заметила она. Почему она не бывала здесь раньше? Вместе с Тимом? Ведь это совсем рядом с их домом? Нет, теперь только ее домом…

– Может, все-таки поешь? – предложил он заботливо, когда танец кончился и они вернулись за столик.

– Только за свою еду я плачу сама. Идет?

– Да как хочешь… – он пожал плечами.

Когда они уже доедали незамысловатый ужин, выбранный его спутницей, Лешка неожиданно спросил:

– Кать, а если в парке поставить камеры ночного видения?

– Мы будем иметь еще один эпизод в нашей коллекции, записанный в цифре, только это все равно ничего не даст и вряд ли мы его поймаем, – сказала она, подчищая с тарелки остатки удивительно вкусного соуса, которым было полито нежное мясо. Здесь хорошо готовили… или просто она давно не ела ничего, кроме пережаренных пирожков и рогаликов с повидлом «без генно-модифицированных добавок», но с отчетливым химическим привкусом?

– Почему?

– Оно и видно, что ты пять лет прохлаждался и теоретизировал в этом своем… – она почему-то постеснялась сказать «Рио-Криво». Все-таки он этого не заслуживал. По крайней мере сегодня. – У вас, наверное, ничего серьезного и не случается…

– Почему же? – он пожал плечами. – Случается… но бытовуха больше, конечно… Ну, ты права, права – маньяков у нас нет, не было и не будет, я надеюсь!

– Леш, я же все-таки опер и поэтому ответила тебе как опер. Я на своей работе, может, и не целую собаку съела, но половину – это точно. Во-первых, пока поймут, что это не парочка в кустах, а наш убийца и его жертва, пока доедут, его и след простынет. Во-вторых, идея, конечно, богатая, но цеплять на весь парк камеры наблюдения… Денег на это нет. И не дадут. Чтобы на это выделили хоть что-то, он должен не пять женщин задушить, а по крайней мере пятьдесят, – закончила она мрачно. – Да, и в-третьих: качество ночных записей настолько плохое, что в лучшем случае мы будем иметь представление только о его росте и телосложении, не более того. И еще: эти самые камеры монтировать нужно. По всему парку! А он будет ходить, смотреть на это и посмеиваться. И следующую жертву мы найдем не под камерой, а в аккурат позади нее. Или вообще не там, а где-нибудь в другом месте. В Ботаническом саду. Или в парке Шевченко, например. Там такой проходняк между метро, Сумской и универом, что даже думать тошно… Выбирай – не хочу! Ты письма его не читал. По ним видно, что он человек умный. Даже слишком, – закончила она и потянулась за сигаретами, но вовремя вспомнила, что курить тут нельзя, и со вздохом положила пачку обратно.

– Но он же псих!

– Леш, а что, псих не может быть умным? Ты дела серийных маньяков читал? Я лично все последнее время только этим и занимаюсь. У большинства из них уровень умственного развития гораздо выше среднего. Да и психолог определил тип нашего душителя как организованный несоциальный. Этот тип вообще отличается высоким индексом интеллекта. У нас, например, не принято тестирование по шкале IQ, но в Америке всех пойманных маньяков подвергали тестированию. И у большинства представителей такого типа IQ достигал очень высокой отметки – 145 пунктов. Порог гениальности…

– Да, я знаю, – перебил ее лекцию несколько раздосадованный Лешка. – Я не такой тупой, как ты думаешь, и в своем Мухосранске – как ты частенько намекаешь – не сплю на работе по восемь часов от нечего делать! И как только вся эта бодяга у вас началась, я тоже начал рыть и освежил в памяти кое-что. У Эдмунда Кемпера, насколько я помню, показатель вообще в 150 пунктов. Его даже в расход не пустили, как подавляющее большинство серийников. Он сейчас помогает полиции вычислять других маньяков.

Катя с удивлением взглянула на своего спутника:

– Спасибо за информацию. Интересно, я этого не знала…

– Кать, я не просто так, чтобы впечатление произвести, не думай… Вот, хочу попросить, чтобы меня включили в группу.

– Зачем? – жестко спросила Катя. – Ты же помощник прокурора, а не опер. Зачем тебе вся эта беготня, напряги, втыки каждый день? Что ты с этого будешь иметь?

– У меня еще почти два месяца этих курсов. И времени остается много. После обеда я вообще свободен. А по вечерам хоть волком вой. И даже ты меня все время гонишь…

Кате вдруг стало стыдно. Действительно, что же она так… он, в сущности, неплохой человек… ну, молодой был совсем, зеленый, увлекся… Как там говорила Наталья? Солнечный удар? Она сама до него тоже влюблялась несколько раз, вернее, думала, что влюблялась. С ним же все оказалось совсем не так. Оказывается, она еще помнила, как было с ним… С Лешкой ей действительно было хорошо, и влюбилась она в него так сразу и безоглядно, что это действительно можно было назвать солнечным ударом. А потом все кончилось в один момент. Ее послали в нокаут. Попросту дали под дых. И она мучительно долго не могла вдохнуть… И болело тоже невозможно, невыносимо, словно бы ее солнце превратилось в раскаленную лаву и жгло, прожигало до костей. А он просто исчез… и не захотел помочь, и даже не знал, как ей тогда было больно. А еще были все эти гнусные шепотки за спиной… усмешки… она просто чувствовала, как в нее тычут пальцами. Хотя, возможно, ничего этого не было: ни шепотков, ни рассуждений о ее фригидности и полной некомпетентности в постели – иначе бы тогда зачем ее жених привел к себе эту блондинку? Да еще почти накануне свадьбы?

– Я выйду на улицу покурить, хорошо? Подожди меня здесь…

Ну вот, она и не выдержала. Как и тогда, сейчас ее нервы были натянуты до предела. И она как будто снова перенеслась в прошлое, в первые дни после их расставания, и вспомнила все: не только погоду, какая была в тот день, – но даже почувствовала запах цветущих лип и летящий в лицо тополиный пух, когда она вся в слезах бежала к себе… С нее будто содрали кожу, и она ощущала уже не ею – а прямо мириадами оголенных нервов. Ощущала все: взгляды, чувства, сострадание, жалость, издевки, насмешки, просто праздное любопытство… Всеми клетками тела. Спиной. Через одежду. Через всю броню, которую ей пришлось спешно сооружать на месте содранного заживо ее прежнего «я»… Нет, она не хочет снова все повторять! Он ей не нужен. Даже если Тим к ней не вернется, она больше никогда в жизни не захочет Лешку Мищенко!

Сигарета успокаивала, ночной ветерок обдувал горячий лоб… «Не спеши, – внезапно сказала она самой себе. – Не торопись, Катя. Пусть все идет, как идет. А ты просто смотри. Просто смотри и не делай больше опрометчивых поступков, хорошо?» Она вернулась в зал и с порога увидела, что он смотрел на дверь, а не глазел по сторонам – значит, ждал ее возвращения.

– И что мне делать здесь? – продолжил он разговор, как будто она никуда и не выходила. – По ресторанам ходить? Мне скучно без работы, Кать. Понимаешь?

Несмотря на всю неприязнь к нему, она понимала. Ей самой без работы было весело от силы неделю. А потом она начинала томиться и думать о том, что хорошо бы поскорее вернуться из отпуска. Или выздороветь. Или…

– Я мог бы заниматься аналитикой, – сказал он, пристально глядя на ровно горящий огонек свечи под стеклянным колпаком. – У меня это хорошо получается. Я знаю, что вам людей не хватает. Честно говоря, я уже предложил себя Николаю Андреевичу. Мы немного с ним знакомы по Киеву…

Вот как? Оказывается, Лешка Мищенко успел уже и в Киеве завести полезные связи? Что ж, он всегда отличался практичностью и не любил терять время даром! Стоп, стоп – почему она постоянно пытается найти в нем какие-то отрицательные черты? Приписать ему все на свете грехи, когда она, если честно, знала за ним всего один крупный промах. Да и то потому, что это касалось ее лично! Что же – она теперь всегда будет предвзято относиться к Лешке Мищенко? И все-таки – столько времени прошло… Может, действительно пора простить его? Не на словах, а вот так – взять и простить. Отпустить наконец их прошлое. Как будто его не было… не было, и все! И можно начать их знакомство с сегодняшнего дня – с этого вечера, когда он повел ее в это славное местечко, и развлекал, и кормил… и они даже так хорошо танцевали! И у них есть одна на двоих работа и общие темы для разговоров каждый день. Вот какого рожна ей, собственно, надо, что она принимает в штыки буквально каждое его слово?! Да еще и маньяком обозвала! Наверное, нельзя быть такой злопамятной… это просто патология, чес-слово…

– И что Банников сказал? – стараясь быть спокойной и объективной, поинтересовалась она.

– Согласился и даже рад был. Людей действительно не хватает, Кать. Теперь всю вторую половину дня буду у вас. Мне даже компьютер не нужен – у меня с собой ноутбук. Включусь в вашу сеть…

– Так ты с самого начала за мной ухаживал потому, что хотел попасть на работу в Управление? Для этого, что ли?

Он так удивленно посмотрел на нее, что Кате на мгновение стало стыдно. Да… уж сморозила так сморозила! Лешка, конечно, карьерист, но не до такой степени. У него хорошая, а некоторые даже решили, что и завидная должность в родном поселке, который по европейским меркам вполне мог бы быть городом. И даже не самым мелким. К тому же он успешно продвигается по служебной лестнице. И даже Банников, оказывается, о нем наслышан! Тогда зачем ему менять место помощника прокурора на нервную и частенько непредсказуемую работу опера или даже аналитика у них в Управлении? И потом, когда они встретились, он действительно не мог ничего знать о маньяке. Эти сведения тогда просто-напросто не разглашались. Да и эпизоды объединили в одно дело значительно позже.

– У меня неплохая работа, и я не стремлюсь переезжать сюда. Если бы я захотел, меня бы уже перевели в Киев, а это куда круче, – тут же озвучил он ее сомнения.

Но Катя уже не могла остановиться, слишком долго она молчала. Целых шесть лет.

– Я знаю, что ты хотел жениться на мне потому, что у меня была квартира.

– Я был такой дурак… именно потому что обидел тебя, а не потому, что мне нужна была твоя жилплощадь! Да, я и не скрывал – я вовсю радовался тому, что у тебя есть квартира! – сказал он с вызовом. – Это сразу решало многие вопросы. Я к тому времени уже по горло был сыт общагой. И нам с тобой в твоей квартире было бы хорошо! И если бы ты настаивала, то прописала бы меня без права на площадь – и я и не обиделся бы, если честно, потому что все-таки мы оба – юристы и знаем, чем может закончиться развод и раздел имущества! Но сейчас ты упираешь на то, что это была именно твоя квартира… Хорошо! Знаешь, что я тебе скажу, Скрипковская: девушку с приданым тоже можно любить. Точно так же, как девушку без приданого!

– Да, я тоже так думала, пока не увидела тебя с этой, – усмехнулась Катя одними губами. Глаза ее при этом не улыбались, а рука, державшая бокал, подрагивала.

– Ты, конечно, страдала, никто не спорит. – Он и сам отхлебнул изрядный глоток вина, откинулся на спинку стула и элегантно закинул ногу на ногу. – Но я тоже страдал. И самой большой моей ошибкой была та, что я не бросился за тобой сразу. Тогда же. В ту же секунду. Знаешь, я готов был провалиться сквозь землю. И бежать за тобой, в чем был… то есть так… без ничего… И пусть бы вся общага смотрела и потешалась! Но, может быть, ты тогда бы меня простила. Но я, идиот, этого не сделал. Не бросился за тобой. Не вымолил у тебя прощение. Просто… просто я не был уверен, что ты меня простишь… Но почему, почему я хотя бы не попробовал?! – с жаром воскликнул он и замолчал. Сгорбился, закрыл лицо ладонью.

Он больше не был элегантным и не думал, какое производит впечатление на других. И Катя видела, в какую горькую гримасу у него сложились губы. Потом он провел рукой по волосам, попытался снова хлебнуть вина, поперхнулся и вытер губы салфеткой. Махнул рукой – мол, все в порядке, и даже усмехнулся, но улыбка получилась вымученной. Катя отвернулась.

– Между прочим, мои родители хотели нам на свадьбу подарить машину, – сказал он глухим голосом. – Так что у нас были бы и квартира, и машина. Да, я люблю все те блага, которые может дать жизнь. Я сибарит по природе. А сибаритам просто противопоказано жить в общежитиях. Но я тебя любил. Я тебя и сейчас люблю. Это правда.

Он знал, когда нужно замолчать. И видел, что достиг нужного эффекта. Что она растрогана. Ее всегдашняя каменная уверенность в том, что он подлец, – поколеблена. И ей жаль его. И она ему верит. Но он сейчас и сам себе верил. Потому что, кроме всего прочего, эта Катя, сидящая рядом с ним, уже не была той робкой и неуверенной в себе девчушкой, какую он знал когда-то. Той Кати, собиравшей пышные волосы в наивный хвостик, стянутый простой резинкой, и носившей совершенно не шедшие ей строгие блузки с прямыми юбками, или какие-то невыразительные платьица, к которым прилагались такие же дешевенькие босоножки, – ее больше не было. Откуда взялось в ней все это: и прическа, открывающая длинную шею, и ухоженные руки, которые он помнил безо всякого маникюра? И манера небрежно, но элегантно держать сигарету… да в институте он ни разу не видел ее курящей! Плохая привычка, но так идет ей… Эта новая, красивая какой-то рафинированной, не с первого взгляда читаемой красотой женщина притягивала взоры мужчин. Тех, которые понимали толк в настоящих женщинах. И, если быть честным, его собственный взгляд тоже все время останавливался на ней, помимо воли искал в толпе, ждал ее появления. И даже чаще, чем он сам этого хотел. Когда она появлялась в дверях на курсах, у него екало сердце… и совсем как мальчишка он расплывался в улыбке и махал ей рукой, показывая, что занял место. А она шла по проходу как королева – и все, все! – смотрели на нее… Потому что она, черт возьми, была красива и умна, и дерзка, и сама это осознавала! Робость же, неуверенность в себе, припухлые, неопределенно-детские черты лица и фигуры – все это осталось в прошлом, исчезло вместе с той рыженькой невзрачной девчушкой, которую он знал.

Он не понимал, как произошла эта метаморфоза, но новая Катя, со светящейся, словно фарфоровой, кожей молочной белизны, с красиво очерченными линиями губ и бровей, тонкой талией и раздавшимися бедрами влекла его к себе все больше. Она была не только красива, в ней было что-то… какая-то изюминка. Неужели это существовало в ней всегда, а он действительно просто проглядел? Стоило чуть-чуть подправить… подсказать… или элементарно подождать год-другой, и все пришло бы само, вместе с превращением девушки во взрослую женщину. Как обидно, что не он участвовал в этом процессе… кто-то другой сделал ее такой! Да, теперь она, несомненно, была еще и сексуальна… а это он очень ценил. Он снова хотел добиться ее – и знал, что теперь это будет совсем не так просто: эта Катя была явно избалована мужским вниманием. Однако это только добавляло ей привлекательности в его глазах и заводило его.

Вот и сегодня, когда они только вошли в это заведение, он сразу отметил заинтересованные мужские взгляды, направленные на его спутницу, – и от этих оценивающих, а местами открыто похотливых взоров он только сильнее раззадорился. Он добьется ее, чего бы это не стоило! Чернявый докторишка, которому она, по-видимому, дала отставку, выбрав другого – постарше, поопытнее и побогаче, – исчез с горизонта, и серьезным конкурентом Алексей Мищенко его больше не считал. Оставался второй, у которого было одно неоспоримое преимущество – финансовая состоятельность. В этом вопросе он не сможет с ним тягаться. Скорее всего, именно этот богатый папик отстегивает мадемуазель Скрипковской денежное пособие. Потому что одеваться так, как одевается она, на зарплату опера невозможно. Вещи, которые она носила, не бросались в глаза, но были элегантны, стильны и сплошь известных брендов. Он, который сам любил одеваться со вкусом, понимал толк в вещах.

Он молча, маленькими глотками пил воду, не глядя в ее сторону. Это был замечательный ход. Если бы он стал искать у нее сочувствия прямо сейчас, когда ее тронула его речь, то непременно бы проиграл. Но он был опытен, умен и хитер. И его IQ вплотную приближался к показателю организованного несоциального типа. Однако он был вполне социален, весьма организован и ставил перед собой вполне реальные цели. И, как правило, достигал их.

* * *

– Дядя, а что вы тут делаете?

Игорь Лысенко удивленно посмотрел вниз. На вид малышке было не больше двух с половиной – трех, но голосок у нее был весьма требователен, да и слова она выговаривала на удивление четко.

– А почему вы сидите на детской скамеечке?

Ну, что ей сказать? Что кто-то зачем-то убрал от подъезда весьма удобную лавочку, на которой он мог бы расположиться с бульшим комфортом, чем на мелком детском инвентаре? Он со вздохом встал и перебрался в машину. В ней было слишком душно, и отсюда плохо просматривался подход к подъезду. Он распахнул дверцу, чтобы обеспечить себя притоком свежего воздуха, и с хрустом развернул газету.

– А это ваша машина?

Смешная малявка встала на цыпочки и с интересом заглядывала внутрь.

– Моя, – признался он, разглядывая девчушку.

Действительно, совсем кроха. Тонкие белокурые волосики были коротко подстрижены, и никаких украшательств, вроде бантиков или заколочек, в ее спартанской прическе не было. Да и одета она была скорее как мальчишка. Синий джинсовый комбинезон, желтый свитерок и такие же желтые, без затей, спортивные тапки. Наверное, родители мечтали о сыне. А вот ему, например, больше по душе была бы дочь… наверное.

– Большая, – уважительно сказала малявка. – А вы теперь здесь будете сидеть?

– Здесь.

– А вы очень заняты?

– Ну, не слишком, – он пожал плечами.

– А вы не хотите покатать меня на качелях? А то они тяжелые, и я сама не могу…

– Давай, – обрадовался он. Родители вернутся неизвестно когда, а эта смешная белобрысая пигалица ему весьма нравилась. – Давай мне ручку!

– Нельзя давать ручку незнакомым людям, – строго сказала она.

– Понял, – согласился он. – Не буду.

Качели действительно были слишком высокими и громоздкими для такой крохи. Она безуспешно подпрыгивала, трогательно напрягая под свитерком узкую спинку, и цеплялась за поручни, пытаясь усесться на сиденье, а он стоял рядом и наблюдал. Наконец не выдержал:

– Давай-ка я тебя подсажу!

– Ну ладно, – сказала она и чинно позволила проделать с собой все необходимое. Потом поправила сползшую лямку комбинезона, покрепче уцепилась ручонками и велела: – А теперь качайте меня сильно-сильно!

Он усмехнулся и стал легонько толкать конструкцию, следя за тем, чтобы его невесомая подружка не слетела с сиденья. Но уже через минуту та недовольно сказала:

– Я же просила сильно-сильно!

– Ты держишься? – спросил он совсем как заботливый папаша.

– Ну конечно держусь! – ответствовала девчушка, и он стал раскачивать ее сильнее. Временами он так забывался, что его подопечная начинала повизгивать и заливисто смеяться. Наверное, он все-таки качал так, как было нужно.

– У тебя голова не закружится? – спросил он минут через пятнадцать.

– Нет, не закружится! – Она пролетала мимо, обдувая его приятным ветерком, и ее легкие детские волосики совсем растрепались. Однако мордаха была такой довольной, что он на время даже выбросил из головы все свои заботы: индюков, маньяка, а также постоянные разборки и выволочки, которые устраивали ему родители, не понимавшие, что мальчик уже вырос. И зачем им нужно, чтобы он непременно остепенился и обзавелся семьей? Что он может дать семье? И какая семья стерпит его хроническое отсутствие, особенно в выходные, которых у него почти никогда не бывает… Наблюдая, как радуется эта кроха, он тоже непроизвольно начал улыбаться.

Однако она покачалась еще немного и вскоре распорядилась:

– Хватит! Другим тоже покататься надо, – пояснила она, и тут только он заметил рядом еще одного карапуза, который, нетерпеливо вытянув шею, ждал, когда же вожделенный аттракцион освободится.

– Тебя тоже покачать? – спросил он. Родители где-то застряли, и, видимо, надолго, так что свободным временем он располагал.

– Его мама покачает, – ревниво сказала девчушка. – А ты иди со мной!

– Какая у вас дочка строгая! – улыбнулась ему молодая женщина.

– Теперь я буду по лестнице лазать, а ты внизу стой. Если я буду падать, ты будешь меня ловить.

– Хорошо, – легко согласился он. – Только ты не падай!

– Я никогда не падаю! – заверила она.

С быстротой и проворством обезьянки она поднялась на внушительную для такой мелкой особи высоту, а потом, ловко перебирая руками и ногами, стала карабкаться по выгнутой дугой конструкции, соединяющей две вертикальные лестницы. Он, встревоженный тем, чтобы девчушка действительно не упала, перемещался внизу, задрав голову, параллельно вектору ее движения, и, когда она достигла второй лестницы, облегченно вздохнул.

– Здорово? – спросила она, усаживаясь на верхней перекладине.

– Здорово! – согласился он.

– А ты так не умеешь! – Она вдруг повисла на лестнице вниз головой.

Он охнул и попытался ее ухватить. Она довольно рассмеялась и велела:

– Теперь снимай меня! Слезать неинтересно…

Он аккуратно подхватил и поставил эту егозу на землю. Весу в ней совсем не было – похоже, она вся состояла из свитерка, комбинезона, облачка волос и главной составляющей – независимого характера. Она стояла, рассматривая свои ладошки, которые от лазания стали совсем грязными.

– Руки помоем? – предложил он.

– Зачем? – пожала плечами его спутница. – Я их в рот тянуть не буду. Просто поцарапалась. Но это ничего, это не болит. А хочешь, мы сейчас пойдем песок копать?

– И зачем мы будем его копать? – честно говоря, от общения с этой смешной пигалицей он получал все больше и больше удовольствия.

– Мы будем строить подкоп. Знаешь, как строят подкоп? Ты будешь рыть с одной стороны, а я с другой. Ты не видел, где я оставила свой совок?

Он пожал плечами, а она, смешно выбрасывая коленки, побежала к той самой скамейке, на которой он сидел в самом начале их знакомства, и извлекла из-под нее синее пластмассовое ведерко со всеми полагающимися причиндалами: совком, грабельками и набором пасочек.

– Я буду здесь копать, а ты – с другой стороны. Понял?

Он с сомнением посмотрел на кучу песка, в которой уже возилось несколько малышей. Он был слишком стар и громоздок для игры в песочек. Да и орудий труда у него не было.

– Илюша, тебе совочек пока не нужен? – спросила та самая мамаша, которая ему симпатизировала. – Дай дяде!

Малыш молча сунул ему совок, и он сначала нерешительно, а потом все более и более увлеченно стал рыть в предложенном направлении.

– Стой, стой, збмок рушится! – закричала его юная соратница и деловито обхлопала кучу ладошками, укрепляя конус песка, который, наверное, и был замком. Затем она обошла песочницу и заглянула в тоннель, который он рыл сначала совком, а затем просто рукой. Песок внутри был сырым и прохладным, и работа спорилась. Правда, иногда подозрительно попахивало кошками, но… в целом ему все нравилось.

– Молодец! – похвалила она. – Сейчас мы встретимся!

Он сунул руку в прорытую нору и почувствовал какое-то движение. Тонкая песочная перегородка разрушилась, и в его ладонь ткнулась горячая детская лапка. Он слегка пожал крохотные пальчики, и она радостно взвизгнула.

– Ага, вот ты где! – сказал кто-то над головой смутно знакомым голосом, и он не без усилия, стараясь ничего не развалить, извлек свою перепачканную песком руку из прорытого ими обоими подкопа, потому что пальчики его напарницы оттуда исчезли. Песок прилип и к джинсам, и к свитеру, и, похоже, даже к волосам, но довольное выражение лица компенсировало его неряшливый внешний вид, когда он наконец покинул песочницу. Вернее, его оттуда вытащила все та же требовательная миниатюрная ручка.

– Сейчас отдадим Илюше совочек и пойдем кушать, – строго сказала забавная девчонка, забрала у него орудие, которое он все еще держал в руке, и вручила хозяину: – Скажи спасибо, – велела она при этом.

– Спасибо, Илюша, – послушно сказал он.

Толстячок Илюша важно кивнул, а его мама поощрительно улыбнулась. Белокурое создание тут же ревниво нахмурилось:

– Это мой папа!

– Кира! – укоризненно сказали за спиной тем же голосом, который уже раньше показался ему знакомым.

– А сейчас мы пойдем к себе домой. Кушать! Правда? – с вызовом сказала кроха и уцепилась за его палец.

Он пожал плечами, но покорно дал увести себя с площадки. Перепачканная песком растрепанная девчонка, носящая редкое, звучное и тут же понравившееся ему имя Кира, удовлетворенно шла между мужчиной и женщиной, ухватившись за их руки, и даже не думала их отпускать.

* * *

– Вы меня не узнаете? – спросила женщина после того, как накормила майора Лысенко и свою дочь Киру супом на крохотной кухоньке и отправила малышку спать.

Точнее сказать, отправить ее она просто не смогла, поэтому дочь сама уснула у нового знакомого на руках, перед этим категорически отказавшись покидать его колени.

– Он со мной играл, и у него красивая большая машина! – заявила она матери. – Я в ней еще не ездила! И он будет моим папой! Я так хочу!

– Хорошо, хорошо, – закивал майор, и она, прижавшись теплой спинкой с хрупкими крылышками лопаток к его груди, сначала просто притихла, а потом он обнаружил, что девочка спит. Вернее, обнаружила это ее мать.

– Давайте я ее отнесу.

– Нет, я сам.

Он тихонько переложил сонную, сытую и умаявшуюся девчушку в кроватку и вернулся в кухню.

– Я, наверное, пойду. Я к родителям приехал, – зачем-то объяснил он матери Киры. – А их до сих пор нет. Кстати, мы не познакомились. Игорь.

Вот тут она и спросила:

– Вы меня не узнаете?

Он смутился. Честно говоря, у него в жизни было столько женщин, что какая-то вполне могла пройти незамеченной. У той, которая сейчас сидела напротив, была яркая, запоминающаяся внешность, но… иногда, особенно после бурных корпоративных вечеринок, с ним бывали выпадения из реальности. Кроме того, женщины любят меняться: стричься, краситься, худеть или, наоборот, полнеть до полной неузнаваемости. Что ж, если у него уже была с ней мимолетная интрижка… как жаль. Что же он за человек такой?! Права, наверное, мать – он неразборчивая, бессердечная скотина. Он разбивает женские сердца, не замечая ничего вокруг… и не давая взамен ни капли даже такой простой радости, какую чувствовал сегодня от общения с ее ребенком! А в результате – она его узнала, а он – ничего не помнит…

Игорь боялся поднять глаза на мать Киры, чтобы она не выгнала его сразу и безоговорочно. И как можно было ее забыть?! Дурак, какой же он дурак… ведь даже имени ее он не может припомнить!..

Лысенко покосился в сторону сидящей напротив женщины и вздохнул. «Нет… не буду гадать. И так выгляжу идиотом». Проведя полтора часа у матери Киры в доме, он успел рассмотреть эту женщину во всех подробностях. Высокая, стройная брюнетка. Глаза очень темные, но не недобрые, как это бывает у многих брюнеток – недаром черные глаза в народе считают насылающими сглаз, – а искрящиеся, излучающие тепло. В их уголках уже наметились морщинки, впрочем, заметные лишь тогда, когда она улыбается… Наверное, она любит улыбаться: и хотя со своей дочерью при постороннем она хотела казаться строгой, однако он сразу ее раскусил – она не из тех, кто достает детей излишними нотациями. Как бы в ответ на его мысли хозяйка дома снова улыбнулась – и улыбка ей удивительно шла; хороши были даже ее первые морщинки, лучиками собирающиеся у глаз. Она была не слишком молода, но выглядела на удивление свежо. «Лет тридцати двух, – подумал он. – Наверное, мы когда-то невзначай пересеклись… и, может, ребенка у нее тогда еще не было?»

– А между тем мы с вами встречались, – иронически заметила женщина, видимо, читая его смятение, как раскрытую книгу. – Кофе пить будете? Или чай?

– Лучше чай.

– Сейчас заварю. Вы какой любите – черный или зеленый?

– Черный.

Обычно он был весьма разговорчив и даже, можно сказать, болтлив, но сегодня ему не хотелось пустого трепа. Так хорошо было просто наблюдать, как эта женщина ловко управляется с посудой. И еще – за тонкой стеной спала маленькая девочка, покою которой он не хотел мешать.

– Булочку хотите? – с неуловимой насмешкой в глазах и голосе спросила мать Киры, и он как будто почувствовал удар током. И тут его накрыло дежавю: он знал голос… знал эту женщину… и уже был… был здесь… нет, не здесь… Но он точно знал, что с ним это уже было!

Она наслаждалась его растерянностью не меньше минуты, а потом наконец сжалилась:

– Мы с вами ехали в одном трамвае. Когда-то очень давно.

И он вспомнил! Именно она предложила ему, голодному, булочку, которую он и съел. А она вышла так быстро, что он не успел ничего… ничего не успел! И слава богу!

– Я вас искал по этому маршруту еще целую неделю! – с жаром воскликнул он.

Она довольно засмеялась. Смех у нее был негромкий, музыкальный и очень волнующий.

– Я ездила к одной нашей старенькой корректорше, она болела. Везла передачу. А вообще я там и не бываю никогда.

– Но самое смешное – что вы живете в одном доме с моими родителями!

– А я здесь живу всего чуть больше трех месяцев. Тетка умерла и оставила мне эту квартиру.

– Я тоже наследство недавно получил, – зачем-то сообщил он. – От дяди. Вы не поверите что!

– Что? – тут же заинтересовалась она.

– Индюков. Ну, кроме всего прочего.

Она снова засмеялась:

– И что вы с ними делаете? Дрессируете?

– Пока выращиваю… а там видно будет.

– В квартире?

Теперь уже засмеялся он. У его собеседницы было чувство юмора.

– Нет. Они живут в таком… сарае? Хлеву? О, на ферме! Или в ферме? Черт, не знаю, как правильно. У меня нелады с грамматикой.

– Нелады с грамматикой обычно у врачей. А вы, наверное, биолог?

– Нет. Совсем не биолог, – признался он. – Даже рядом не сидел никогда. Я, как бы это выразиться поделикатнее… опер.

– Так вы в милиции работаете?

– Оно самое. Мне ужасно неудобно… но я так и не знаю, как вас зовут.

– Лиля.

– А меня – Игорь, – еще раз зачем-то представился он. – Вы в газете работаете? В смысле, журналист?

Сегодня иссякло не только его красноречие. Почему-то даже предложения он строил с трудом.

– Нет, я редактор. Работаю в издательстве. В основном детские книги.

– Пишете?

– Большей частью редактирую. Редко когда пишу. Только когда намечается завал. Моя должность называется выпускающий редактор.

– А моя – старший оперуполномоченный.

– Чаю наливать? С сахаром?

– Вообще я ужасный сладкоежка, – признался он.

– Кирюха тоже любит сладкое. Но ей много нельзя. А шоколада вообще пока нельзя. Она у вас конфеты не клянчила?

– Нет. Мы с ней сначала на качелях катались, потом по лестницам лазили, потом строили…

– О, какая обширная программа! Извините. Иногда она бывает просто катастрофически общительной. Наверное, на нее так ваша машина подействовала. Как я ни стараюсь сделать из нее настоящую девочку – с бантиками и всем прочим, – она не дается. Больше всего любит прыгать, бегать и висеть вниз головой. Она, наверное, демонстрировала?

– Точно! Лиля, а вы не боитесь отпускать ее одну во двор?

– Честно говоря, боюсь, – призналась женщина, наливая гостю чай. – Но мы тут со всеми перезнакомились, и ее уже знают… а по магазинам она не любит ходить – сразу устает. Я обычно закупаю всего сразу на неделю, а нести и сумки, и ее уже рук не хватает. Так что я стараюсь ее не брать. И в квартире не оставишь – электричество, газ, вода… Вообще-то она послушная девочка, но непоседа и с фантазией. Телевизор смотреть не любит, зато может придумать что-то другое. Например, однажды она устроила Ноев ковчег: собрала всех игрушечных зверей в картонную коробку, поставила ее в ванну и включила воду. Хорошо, что мы тогда жили на первом этаже, но полы ремонтировать все же пришлось. Так что мне спокойнее, когда она гуляет во дворе. Сегодня я ее оставила под присмотром, а она к вам прицепилась, – виновато сказала Лиля.

– А кто за ней должен был наблюдать?

– Мамочка одна. У нее тоже дочка.

Что-то не видел он рядом ни одной мамочки с дочкой!

– Лиля, она была одна, – сказал он таким голосом, что глаза у женщины сразу же стали огромными. – И подошла ко мне. Я не хочу вас пугать, но… в городе случается всякое. Тем более она любит машины…

Дальше он говорить не захотел, потому что не мог себе представить, как Киру сажает к себе какой-нибудь педофил или просто придурок, который захочет покуражиться или заработать на похищении ребенка. Еще он знал страшный случай, происшедший, кстати, чуть не в соседнем дворе, когда такую же маленькую девочку похитили и изъяли у ребенка почку. Он запнулся, а потом добавил:

– У меня работа такая, простите.

Лиля закрыла глаза. Скулы ее напряглись, уголки рта сложились в болезненную гримасу, губы дрогнули… Он понял – еще секунда, и она заплачет…

– Простите, – еще раз быстро и тихо сказал он. – Я не хотел вас обидеть. Но она у вас такая… необыкновенная. Мне бы не хотелось… В городе сейчас…

– Я слышала. Так это правда?

– Правда, – тяжело сказал он. – Я не должен был вам этого говорить. Но… в городе действительно орудует маньяк. Маленькие девочки его, похоже, не интересуют, но… все может случиться… и в любой момент. Маньяки непредсказуемы. Чикатило… – начал он и осекся, потому что в глазах у собеседницы плеснулся ужас.

Рука ее дернулась, чай расплескался по столу.

– Ничего…

Он быстро встал, нашел в мойке губку, промокнул лужу на столе, затем еще протер салфеткой. Его природная цепкая память, тренированная годами работы, сделала свое дело: на этой кухне он уже знал все.

– Она – просто прелесть, – признался он матери Киры – отчасти потому, что ему ужасно хотелось говорить об этом так зацепившем его сердце ребенке, но больше для того, чтобы увести мысли Лили подальше от всевозможных ужасов, случающихся с маленькими детьми. – У меня нет детей. Я и женат никогда не был, – зачем-то добавил он. – Ну кто за меня пойдет! Особенно теперь… когда я с этими индюками!

Лиля улыбнулась, но улыбка получилась не слишком веселой. В кармане у него завозился телефон. Звук он предусмотрительно отключил еще тогда, как переложил малышку в кровать. Звонили родители. Наверное, они наконец пришли домой.

– Да, – сказал он почему-то шепотом, хотя до этого они с Лилей разговаривали в полный голос. – Да, мам. Конечно. Сейчас.

– Я должен идти… наверное? – ему так не хотелось уходить отсюда… и хотелось посмотреть, как малышка проснется. Может быть, она снова захотела бы с ним погулять?

– Наверное, – согласилась женщина.

– Вы мне дадите свой телефон?

У него был такой растерянный и искательный голос, что она снова улыбнулась. В этот раз по-настоящему.

* * *

Ты так похожа на мою мать… даже слишком похожа. Только не говори мне, что, убивая женщин, я свожу счеты с собственной матерью. Я хорошо разбираюсь в психологии, и у меня нет комплекса Ореста. Это было бы слишком примитивно. Да и с чего мне мстить матери, которой, к слову, уже давно и на свете нет? Согласен, она была не самой умной и красивой женщиной и не слишком верной женой. Она даже мною мало интересовалась. Впрочем, многие женщины не интересуются своими детьми. Непонятно, зачем они вообще их рожают? Но, не задумываясь о последствиях, а может быть, просто случайно, она все же меня родила. Однако ты, моя милая, уже никого не родишь. И совсем не оттого, что, боясь испортить свою божественную фигуру, ты сознательно исключила из своей жизни деторождение. Даже если бы захотела, ты уже не успеешь. Счетчик включен, дорогая. Время идет, песочек пересыпается. И вверху его остается все меньше и меньше. А внизу вырастает забавный холмик, в котором сначала увязнут твои ноги, потом ты не сможешь шевелить руками, ну а затем он и вовсе засыплет тебя с головой. Красивая получилась аналогия с могилой, правда? Жаль, что и этих писем ты никогда не прочтешь – просто потому, что тоже не сможешь. Твое время заканчивается, утекает, его остается у тебя все меньше и меньше… но ты беспечна, как подёнка, ты сама легкомысленно летишь к огню. А я подхожу все ближе и ближе. Но я не спешу. Живи сколько успеешь и сколько я тебе разрешу – пока я в полной мере вкушу блаженство игры! Иногда, в толпе, я нахожусь так близко, что могу коснуться тебя рукой. Порой даже я провожу пальцами по твоей коже. Однако ты не замечаешь этого. У всех вас, жителей мегаполисов, притупляются чувства. Вы не знаете настоящей страсти, настоящей любви, вы не чувствуете всеми нервными окончаниями, каждой клеточкой, как это умею я. И полновесной ненависти от вас также не дождешься. Вам незнакома разъедающая душу ревность, разве что только зависть… Поэтому и опасность для вас, путающих настоящую жизнь во всей ее многогранности, с плохо прорисованными компьютерными играми, – просто пустой звук. Все вы, от мала до велика, выглядите и поступаете совсем как ожившие манекены, биороботы, не понимающие, что жизнь всего одна! Что нельзя начать все заново, и когда тебя убивают, ты не встаешь больше, как супергерой в тупой компьютерной стрелялке, которого только что размазали по стене. Зачастую мне кажется, что один лишь я по-настоящему жив в вашем испорченном мире, потому что этот мир первоначально предназначался для таких, как я, – реальных и одушевленных. Он был устроен совсем не так – но вы искалечили, испоганили, изуродовали его и подстроили под свои мелкие душонки все. Вы едете, как огромное стадо, впритирку, прижимаясь друг к другу телами. Вы стоите так плотно, что ощущаете незнакомцев практически всей поверхностью тела – но именно ощущаете, а вовсе не чувствуете. И в этом – главная и основная разница между нами. Потому что я – личность. И я ненавижу вашу тупую стадность! Но иногда это скопище манекенов так возбуждает меня, что я спускаюсь в метро в час пик, хотя мне абсолютно нечего там делать. И я еду с тобой рядом, незамеченный, потому что ты принимаешь меня за такого же робота, каким являешься сама, и вдыхаю твой запах. Запах твоего пота, твоей туго натянутой на каркас кожи, под которой движутся, поскрипывая, шестеренки. И пробивающийся наружу запах машинного масла от трущихся друг о дружку железяк не перебивается даже запахом твоих духов. У тебя не самые лучшие духи, дорогая. Должен заметить, что у тебя совсем нет вкуса. Ты пользуешься с утра тяжелыми и слишком пряными вечерними ароматами. Мне, например, больше по душе запахи травы и листьев, дерева и цветов. Как упоительно обонять листву в осеннем лесу! Как терпко и нежно благоухают последние хризантемы! Но тебе недоступны тонкие наслаждения. Ты бьешь тяжелой артиллерией. Ты душишься крепкими духами с мускусом и сандалом, совсем как проститутка, отправляющаяся на ночную охоту. И ты неотличима от них во всем – скажи, разве ты хоть раз занималась со мной любовью, ничего не прося взамен? Ты красишь волосы на голове в неестественный цвет и сбриваешь их на теле. Однако этот невинный льняной детский цвет совсем тебе не идет. Только дети выглядят с ним натурально. Ты же вульгарна. Но ты считаешь по-другому, моя глупая Чиччолина. Ты кажешься себе неотразимой, когда намазываешь глаза, губы и ногти и выходишь в ночь, вооруженная этим наивным арсеналом, который не защитил еще ни одну путану. Однако, несмотря на то, что мы с тобой очень далеко отстоим друг от друга – и по шкале образования, и по социальному статусу – ты все же нравишься мне. В основном своей примитивностью… такой, наверное, была первая женщина в мире, созданная еще до Евы – Лилит. Лилит, появившейся на свет еще в те времена, когда в мире не было ничего, кроме Мужчины, Женщины и Бога. Но Бог давно покинул эту пару, и теперь мы с тобой одни. Мужчина и женщина. Заметь, теперь я пишу слово «женщина» с маленькой буквы. Потому что все это время ты продолжала падать. Деградировать. Я же остался Мужчиной. Хотя бы потому, что развиваю свои мозги и совершенствую навыки, а не стараюсь бить по обонянию, осязанию и зрению и тупо продавать свое тело первому встречному, как это делаешь ты. Нет, моя глупая, примитивная Лилит, я мыслю и действую куда изощреннее. И заставляю мыслить и действовать еще и других. О, им придется трудно – потому что я не оставляю следов. И не делаю ошибок. Я подхожу незаметно. Но не бойся, моя глупышка, ты ничего не почувствуешь. Это будет очень быстро. И даже не слишком больно. И на нашем свидании я обязательно подарю тебе цветы. Такие, какие ты предпочитаешь. Красные розы с вульгарной позолотой по краю их умирающих лепестков.

– Что скажете, Евгений Петрович? – спросил Банников.

Штатный психолог был грузен, неспешен и так долго перебирал свои бумаги, что нетерпеливая Сорокина начала цыкать зубом. Бросив индифферентный взгляд в ее сторону, он неторопливо начал:

– Писавший письма, несомненно, мужчина…

– Значит, убийца мужчина? – тут же уточнила Сорокина.

Евгений Петрович послал ей еще один отстраненный и такой же медлительный, как и его речь, взгляд и пояснил:

– Я не сказал – убийца, я сказал – писавший письма.

– Один черт! – прокомментировала Сорокина.

– Рита, не мешай, – предупредил коллегу Банников. – Продолжайте, Евгений Петрович.

– Человек, писавший письма, весьма выдержан, прекрасно владеет собой…

– Так владеет собой, что уже шестерых положил!

– Рита!

– Хорошо, хорошо…

– В быту он, скорее всего, очень аккуратен. Себя и свои личные вещи, то есть одежду и квартиру, содержит в исключительной чистоте. Достаток выше среднего, но одевается, скорее всего, скромно, не выделяясь из толпы. Ничего экстравагантного. Большинство серийных убийц были рождены в неблагополучных семьях, – заметил психолог, – но человек, писавший эти письма, по-видимому, из вполне успешной среды. Он контактен, обаятелен, производит хорошее впечатление на окружающих. Гетеросексуал. Вполне возможно, имеет семью и детей. Также имеет весьма четкий образ жертвы. Предпочитает молодых женщин от двадцати до тридцати лет, блондинок, обязательно крашеных, а не натуральных, и пользующихся ярким макияжем, длинноволосых, нормального телосложения, хорошо одетых. Целью нападения на жертву сразу ставит ее убийство.

– Ну, это… – начала было Соркина, но Банников так на нее взглянул, что она, наверное, в первый раз в жизни смолчала.

– От совершения самого акта убийства получает удовольствие. После убийства некоторое время чувствует психологическую удовлетворенность, а во время убийства, скорее всего, получает и сексуальную разрядку. Однако обходится без сексуальных манипуляций с телом жертвы, что сходится с его характеристикой как крайне чистоплотного человека. Вместе все это прекрасно вписывается в общую, так сказать, клиническую картину. Также характерной чертой данного типа, который я бы без колебаний причислил к организованному несоциальному, является и то, что он предпринимает активные действия по устранению улик.

– Вообще ничего не оставляет! – горько бросила следователь.

– Да, весьма прискорбно, я вас понимаю, Маргарита Павловна, – посетовал психолог так же неспешно, как и зачитывал свои выводы. – Теперь давайте поговорим о его образовании. По отдельным выражениям, применению устойчивых фразеологизмов, приводимым в письмах историческим фактам и способу построения фраз можно сделать вывод о том, что образование у него, скорее всего, высшее. Он весьма грамотен, дружит с грамматикой, что говорит о его начитанности. Возможно, окончил университет и даже имеет ученую степень.

– Хорошенькое дело! – присвистнул Лысенко. – Если обобщить в человеческих выражениях, пардон! – Он покосился в сторону эксперта, но тот, кажется, не возражал. – Так вот, что мы имеем? Прилично, но не вызывающе одетый, семейный человек, общительный, совершенно нормальный с виду, с высшим образованием. Ну не по высшему же образованию его вычислять!

– Возраст от 30 до 40 лет, скорее всего – без особых примет, – добавил специалист.

– То, что без особых, радует еще больше, – Лысенко выразительно поднял брови.

– А он может внезапно прекратить убивать? – спросила старлей Скрипковская.

– Хороший вопрос, девушка, – поощрил ее психолог. – Данному типу присущ ярко выраженный самоконтроль. Если он сочтет, что его положение становится слишком опасным, он может даже прекратить убивать.

– На время?

– Иногда даже навсегда. У него останутся воспоминания. Скорее всего перед убийством он снимает своих жертв камерой или фотоаппаратом, или просто мобильным телефоном. Если он делает снимки мобильником, это должен быть телефон высокого класса. Такие люди не терпят ничего размытого, некачественного… Возможно, он активно снимал этих девушек на дискотеке, вам не кажется?

– Нам много чего кажется, – буркнула следователь. – Но по этой примете его не поймать. На этих дискотеках все друг друга снимают… в прямом и в переносном, и в каком хочешь смыслах!

– Он может иметь какие-либо нелады с законом? – спросил Банников.

– Маловероятно. Такие люди неконфликтны. Они стараются избегать щекотливых ситуаций как таковых.

– Что же провоцирует их на убийство? Если они нормальны с виду, избегают ссор, имеют семью, детей и работу?

– Еще один хороший вопрос. Обычно инстинктивные потребности, возникающие в бессознательном, блокируются на уровне предсознательного. Потому что именно область сознательного содержит правила и запреты, определяемые культурой и законом. Блокируемые инстинкты выводятся наружу дискретно, или порционно, и такой вывод обуславливается срабатыванием механизмов защиты психики. Как примеры механизмов защиты можно привести сублимацию и вытеснение.

– Ты что-нибудь понял? – шепотом спросила Сорокина и пихнула Лысенко локтем.

– Однако у серийных убийц сброс энергии бессознательного происходит совершенно по иному принципу. Она выделяется не дискретно, а одномоментно при совершении преступления. У маньяка психика ориентирована на одновременный выплеск бессознательной энергии, а не на постепенный ее выход. Этим и объясняется то, что модус операнди нашего убийцы тождественен…

– Чего? – переспросила Сорокина, которая, видимо, отвлеклась и потеряла нить повествования.

– Простите? – не понял тот.

– Так чего у него с модусом?

– А… В переводе с латинского «модус операнди» – «образ действия». То есть…

– Да я и сама знаю, что такое модус операнди! – обиделась Сорокина. – Тоже с высшим образованием, как и ваш маньяк! Что-нибудь новое об этом самом модусе вы нам добавить можете или же нет? И без вот этих ваших научных выкрутасов. Человеческими словами!

– То есть образ действия данного серийного убийцы сходен с действиями его, так сказать… коллег. Что позволяет нам с точностью определить…

– Что в лоб, что по лбу, – мрачно прокомментировала Сорокина. – Позволяет определить, но не позволяет вычислить и поймать.

– К сожалению, – развел руками психолог. – Как говорится, чем смог…

– Если бы, так сказать, к психологическому портрету присовокупить какой-никакой фоторобот… – посетовал старлей Бухин, а сидевшая рядом с ним практикантка Марина тихо вздохнула.

– У всех серийных убийц есть некоторые общие сходные черты, – обнадежил собравшихся Евгений Петрович. – Исходя из мировой практики, почти девяносто процентов всех маньяков – это мужчины белой расы…

– Кхм! – кашлянула Сорокина, наверное, этим звуком давая понять то, что в родном городе таких мужчин не 90 %, а 99,9. А может, и еще больше.

– …от 20 до 30 лет. Но мы решили, что наш подопечный несколько старше. Кроме того, я хочу заметить, что большинство серийных убийц совершают свои преступления рядом с местом проживания или местом работы.

– Это хорошо! – одобрил Лысенко.

– Мы сначала тоже так думали. Но вполне может быть, что он не такой даун, – проговорила Маргарита Сорокина. – Ну, сами подумайте, какой идиот будет мочить рядом с местом, где его легко могут опознать?

– Психология серийных убийц очень сильно отличается от психологии обыкновенных преступников, даже совершивших убийство с заранее обдуманным намерением, – кротко заметил эксперт.

– Да, понимаю… Мы уже шерстили все жилые дома вокруг парка, но, наверное, стоит проверить еще раз. Рядом с парком не так много жилой застройки… А может, он в парке или где-нибудь неподалеку работает?

– Мы активно проверяем всех работающих в парке, – кивнул Банников. – Не делая абсолютно никаких исключений. Начиная с директоров и заканчивая сторожами.

– Вы особо смотрите, кто на учете в психушке… – начала было Сорокина, но специалист тут же ее разочаровал:

– У организованного несоциального типа, как правило, отсутствуют какие-либо ярко выраженные психические расстройства: неврозы, психоневротические переживания, галлюцинации, признаки иррационального мышления либо навязчивые идеи.

– А регулярно совершаемые убийства – это не навязчивая идея? – тут же взвилась неугомонная важнячка.

– Это нечто принципиально иное. Яркими чертами его характера скорее можно назвать эгоистичность, подозрительность, неумение сопереживать, лживость и неискренность.

– Все мужики…

– Тупые сволочи! – бодро закончил Лысенко мысль следователя.

– Также у данного типа крайне слабо выражены аффективные реакции.

– То есть у него отсутствует чувство вины, и самоубийством в припадке раскаяния он не покончит, так я понимаю? – спросила следователь и наконец получила свою заслуженную улыбку от психолога:

– Правильно понимаете, Маргарита Павловна!

– Ну что ж… – выражение лица Риты Сорокиной никому не сулило ничего доброго. – Значит, несмотря ни на что, мы все равно будем его ловить! И, будьте уверены, мы его поймаем!

* * *

– Игорек, я тут у Бори в очередь на твоих индюков записался…

Лысенко как вкопанный встал посреди коридора.

– Так слышишь, ты там себе отметь, что мне не индюк нужен, а индюшка. Теща сказала, они нежнее. И еще – вот тебе список, добавь еще пять штучек. Шурину там, куму… Бурсевич сказал, что у тебя вроде будет дешевле, чем на рынке?

– Дешевле, – неохотно подтвердил майор.

– А документы на них у тебя будут?

– Тебе что, свидетельство о смерти нужно?

– Вот ты все шутишь, а мне чек дома надо будет предъявить! Или какую другую накладную! Если пять индюков по одной цене, это одно, а по другой – совсем другое. Сечешь? Мне заначка под Новый год во как нужна будет!

– Толя, твоя заначка – это твоя беда. Не хочешь – не бери.

– Да я-то хочу как раз! Слышь, Игорь, я тебе еще клиентов подброшу! И я своих могу сам забрать, прямо в Управлении. Бурсевич сказал…

– Толя, мне сейчас некогда, – с натугой пояснил Лысенко коллеге из соседнего отдела. – Ты с Бурсевичем это порешай. Ему эту бумажку и отдашь. Он у нас бухгалтерией занимается. Кстати, его и про чек спросишь, – злорадно добавил капитан. – У него все и будет. А меня извини, замотался сейчас совсем, я твою бумаженцию и потерять могу.

– Ага, ага, – согласился коллега. – Слышал про вашу беду, знаю… Так на индюшку можно надеяться?

– Можно, – сумрачно подтвердил Лысенко. – Выберем. У меня этих индюков до хрена! И даже больше…

– Очень хорошо! – обрадовался коллега и испарился.

Майор с непонятным чувством посмотрел ему вслед, пробормотал что-то, касающееся личной жизни птиц, и тоже пропал в длинном коридоре Управления.

* * *

Бар в парке должен был открыться только к вечеру, но Катя попросила бармена прийти пораньше, чтобы поговорить в спокойной обстановке. Этот красивый парень хорошо запомнил одну из жертв, Серебрякову, которая долго сидела у стойки. И утверждал, что девушка уходила домой не одна.

– Посмотрите, это точно она? – Катя показала бармену фото.

– Точно. Она. Я ее хорошо запомнил.

Парень взял со стойки абсолютно чистый стакан и принялся его протирать.

– Сидела долго?

– Ну… довольно долго.

– Много выпила?

– Да порядком. Подруга ее даже сказала: Леся, хватит на сегодня. А то домой не дойдешь.

– Подругу хорошо помните?

– Ну, я же вам описывал… и фоторобот помогал.

У них уже был не только фоторобот, но даже и видеозапись, где отлично была видна сама убитая Олеся Серебрякова. Однако ее подруга все время сидела к камере спиной, и в результате портрет спутницы жертвы они получили только сзади. Катя, казалось, настолько хорошо запомнила этот коротко стриженный малоподвижный затылок, что сейчас узнала бы его из тысяч других. Но, чтобы хоть немного продвинуться дальше, им все-таки нужно было лицо. Однако ни на одной записи с камер, которыми теперь были щедро оборудованы все злачные места в парке, искомой коротко стриженной блондинки не находилось. Родители Олеси также не припоминали у дочери такой подруги. Не было похожей девушки ни среди сослуживиц убитой, ни среди родственников. Проверили даже связи ее бывшего мужа, но и он никого не опознал. А может, не захотел?

– Я хочу расспросить вас об общем впечатлении. Из какой она среды, может, вы отметили какие-нибудь особенности речи. Постарайтесь, возможно, имя ее вспомните?

– Одета она была неброско – свитер, джинсы. Но свитер из дорогих, это точно. Такой суперский свитерок на ней был, фирмы «Бенч».

– А почему вы решили, что именно «Бенч»? – заинтересовалась Катя.

– Так надпись через весь рукав! И рукава такие интересные, пальцы закрывают, как перчатки… знаете, такие перчатки отрезанные? Стильная штучка… и еще знаете, что мне показалось? Что она из этих, ну… буч[1], одним словом.

– А почему вы так думаете?

– Ну, по стилю поведения… И потом, она все норовила дотронуться до той, второй. Та уже нагрузилась по полной программе, а стриженая ее то по коленке гладит, то волосы так нежно перебирает… Хотя эта, Серебрякова, похоже, была совсем не против.

Да, Катя тоже отметила эту особенность на записи, которая, к сожалению, не отличалась особым качеством, да и девушек на ней то и дело закрывали подходящие к бару посетители. Однако из того, что она все же разглядела, можно было предположить, что подружки общались очень тепло. Не потому ли Олеся Серебрякова развелась с мужем, что у нее появилось новое увлечение в жизни? Тогда становится понятным и то, что она скрывала свою любовницу и от родителей, и от старых приятелей. Наше общество не поощряет таких связей. Ну а в баре, где их никто не знает, девушки могли отрываться по полной.

– Хорошо бы, вы еще имя вспомнили, – вздохнула Катя.

– Имя, имя… Мне кажется, эта, которую убили, называла ту, стриженую, по имени. Заковыристое имя такое… Анжела? Анита?

– Может, Алевтина?

– Похоже, но как-то не так.

– Вот, я захватила список женских имен. Посмотрите внимательно, вдруг определитесь.

– Вам налить чего-нибудь, пока я это… читать буду?

– Стакан минералки.

Он читал, чуть заметно шевеля губами, как бы примеряя к неизвестной блондинке одно имя за другим, а Катя пила маленькими глотками холодную воду.

– Нет, не вспомню. Знаете, столько народу каждый вечер…

– А мужчины с ними рядом не было?

– Клеился один, пьяный и сопливый такой, но стриженая его сразу отшила. Что она ему сказала, я не слышал, но эта Серебрякова очень смеялась. Ну а ее буч почти не улыбалась. Она эту Лесю прямо глазами ела – как будто ревновала или сто лет не видела, соскучилась. Да, и она постарше была, чем та… убили которую. Я думаю, где-то к тридцатнику.

– Колец, татуировок, пирсинга у нее не было?

– Нет, колец точно не было. Этот свитер, он же пальцы закрывает наполовину, и колец не видно… может, и были, но я не заметил. Пирсинга тоже не было, по крайней мере на лице. Но в ушах были сережки… маленькие такие колечки… да, в правом ухе штук пять… точно. А стакан она держала вот так, двумя руками.

Бармен показал, после чего немедленно кинулся доводить взятый в руки стакан до зеркального блеска.

– Ага, и вот еще! Я знаете, что тогда заметил: у той, которая почти под ноль, ногти тоже совсем коротко острижены были. Я, когда это заметил, сразу подумал, что они парочка. Сюда иногда лесбы забредают, хотя они вообще в другом месте тусуются. Я там раньше работал, насмотрелся. А потом меня вежливо попросили, и на мое место бабу взяли из этих самых. Но я бы и сам ушел, тошнило уже от них…

– Сложение у нее мужское?

– Нет, я бы не сказал. Все пропорционально. Но девица крупная. И ухватки, знаете, такие. Определенные. Типичный буч, я бы сказал. Плечи, пожалуй, слишком широкие, а так, в целом, очень даже ничего. Та, вторая, которую задушили, она рядом с этой стриженой была как цыпочка. Такая вся из себя фэм[2]… Накрашенная, губки, реснички – очень секси. А буч такая… совсем без макияжа, только волосы высветленные и от геля торчком. Но что-то в ней привлекательное все равно было. Кожа очень чистая, загар. Видно, с моря недавно приехала или в солярий ходит. Нет, скорее, с моря. Загар такой… желтый, а после солярия он красноватый… ну, отличается, короче. Я зимой сам в солярий хожу. У нее красивый был загар, настоящий. Супер смотрелось с белыми волосами. И глаза красивые. Хоть и ненакрашенная совершенно. Прозрачные такие глаза, и цвет необычный – какой-то такой… сиреневый, что ли? Она вот так сидела, стакан держала… задумалась, наверное, и смотрела прямо на меня. Ну, я привык, что девицы на меня пялятся. – Парень смежил ресницы и скроил брезгливую мину. – Они, ну не эти, а те, которые нормальные, на шею прям вешаются, особенно когда выпьют. Рассказывают мне все, про парней своих… кто кого бросил, и даже какие их парни в постели… как будто мне оно надо! Ну, работа такая, сами понимаете. Хорошо еще, что я всегда через заднее крыльцо ухожу. А то бывают такие, вообще не отцепишься. Я ей говорю – подожди меня на крыльце, бэби, а сам через задний ход и домой. Мне таких и даром не надо. У меня сейчас девушка есть… нормальная, в универе учится…

– Может, она в линзах была? – прервала Катя его излияния.

– Может, и в линзах. Сейчас многие линзы носят, даже под кошачьи глаза. Прикольные такие. Хотел себе завести, но на рабочем месте не разрешают. А так – зачем?

– А с этими девушками вы ту, стриженую, никогда не видели? – Катя показала фото предыдущих жертв.

Парень тут же опознал Марию Шульгину.

– Эту грудастую я тоже хорошо знаю. Постоянная клиентка… была. Но с той, стриженой, я ее никогда не видел.

– А свидетели говорят, что она с подругой уходила, и тоже коротко стриженной.

– Да у них тут своя компашка. Я их всех почти знаю. Тусят постоянно чуть не до утра. И стриженые есть, некоторые вообще, считай, лысые! Вы у них поспрашивайте.

Они уже опрашивали всех знакомых Шульгиной, но так и не выяснили, с кем уходила в ночь убийства эта девушка. Все приятели Шульгиной в тот вечер были изрядно пьяны, а некоторые и под кайфом. Показания этих «свидетелей» порой настолько противоречили друг другу, что разобраться, с кем же именно ушла Маша Шульгина, было сложно.

– А вот этих никогда не встречали? – Катя еще раз выложила фото остальных жертв.

Парень не стал возражать, но откладывал одну фотографию за другой:

– Нет… нет… тоже не видел… никогда не заходила… Нет, определенно не наши клиенты.

Катя знала, что бармены, в силу специфики своей работы, отличаются очень хорошей зрительной памятью, и не стала больше настаивать.

– Ну, я ж не каждую неделю работаю, может, и пропустил кого. Вы у сменщика моего справлялись?

С его напарником Катя уже говорила, но ничего нового тот ей не сообщил.

– Может, выпьете чего-нибудь? – предложил бармен. – Могу «Маргариту» сделать. За счет заведения. Или еще классный коктейль есть, «Секс на пляже». Очень вкусно!

– Я на работе, – сухо сказала Катя. – А впрочем… «Хемингуэй Дайкири» умеешь? – спросила она.

– Который с грейпфрутовым соком?

– Точно.

– У вас хороший вкус, – заметил бармен, ловко орудуя шейкером.

Хороший вкус не у нее, а у Тима… но она не хочет снова об этом вспоминать. Напиток был недурен, этот парень, несомненно, знал свое дело. Вот если бы он еще и имя вспомнил…

– Та блондинка стриженая, кстати, тоже заказывала «Дайкири». Только с Кюрасао. Называется «Голубая страсть»…

– Замечательно, – поблагодарила Катя и положила на стойку деньги. Но бармен, игнорируя плату, сосредоточенно смотрел куда-то в пространство.

– Амалия ее звали, – вдруг воскликнул он. – Сто пудов! Амалия!

* * *

– Вряд ли это ее настоящее имя, но будем искать… – сказал Лысенко. – По базе пробила?

– Триста двадцать две Амалии, но большинство младшего школьного возраста.

– Ты смотри, не думал я, что в городе столько Амалий! – удивился Лысенко. – Я вот недавно с одной девушкой познакомился, по имени Кира. Тоже редкое имя.

– И что, у тебя с этой Кирой серьезно? – рассеянно спросила Катя, листая распечатки и не так стремясь узнать новость, сколько доставить известному в Управлении ловеласу приятное.

– Более чем, Катюха, более чем! – ответствовал Лысенко. – Знаешь, я даже сам такого от себя не ожидал…

* * *

– Есть! – сказала Сорокина, поднимая пинцетом с земли некий предмет. – Слава богу, теперь хоть что-то есть!

Она бережно упаковала найденную улику и передала ее эксперту:

– Давай бегом в лабораторию, чтоб к вечеру установили группу. И аккуратно, там могут быть его отпечатки!

Это была уже восьмая жертва. Восемь молодых женщин за три месяца. Восемь трупов – и почти ни одной улики. Зато теперь у них будет группа спермы, которая почти всегда совпадает с группой крови. И возможно, отпечатки пальцев. И если душитель хотя бы раз привлекался, даже по самому пустяковому делу, его отпечатки обязательно найдутся в базе!

– Ритуля, не радуйся преждевременно…

Конечно, это Лысенко портит ей настроение, кто же еще!

– …его еще поймать нужно, чтобы отпечатки сличить. А группа крови не всегда совпадает с группой спермы. Ты вспомни Чикатило. Группа крови была третья, по-моему, а группа спермы – четвертая.

– Игорь, ты лучше смотри, чтобы посторонние за ограждение не заходили, – приказала она сквозь зубы.

– А если это вообще не его? Парочка какая-нибудь в этих кустиках трахалась и оставила? Может такое быть? Да вполне!

– Игорь, иди делом занимайся!

– Я версии помогаю выстраивать…

– Версии я и без тебя могу! Строитель нашелся… Если ты такой умный, давай, ищи следы этой парочки! Которая трахалась! И не трахай мне мозги!

– Рита, ну что ж ты меня все время посылаешь! Ладно, не злись… если честно, я и сам думаю, что это именно его. Он заранее резинку надевает, чтобы потом в мокрых штанах домой не ехать. А на обратном пути выбрасывает. Жаль, мы раньше до этого не додумались. Можно было бы все урны вокруг парка прошерстить, авось сразу нашли бы.

– Потому что головой нужно думать, а не жопой!.. А теперь иди и не сглазь. Небось по парку сотни гандонов каждый день бросают, – сварливо заметила Сорокина. – Осень теплая, оно и способствует… бабье лето! Хоть бы оно скорее кончилось, это чертово бабье лето! Зимой девки хоть шапки понадевают… некоторые…

* * *

– На сегодня у нас имеются достоверные улики – группа спермы преступника и его отпечатки пальцев. Это уже шаг вперед, – Банников удовлетворенно обвел глазами собравшихся. – Так что можем начать искать не только по нашим базам, но и среди военных, пожарных, всевозможных отставников, наемников и спасателей – словом, тех, кто имеет в личном деле данные о группе крови. Часто у этих людей берут и отпечатки пальцев, чтобы легче было идентифицировать тело, в случае чего.

– Группа спермы может не совпадать с группой крови, – заметил Бухин. – У Чикатило сперма была четвертой группы, а кровь – третьей.

– Такое бывает крайне редко, – возразил Банников. – В 99,9 процентов случаев кровь и другие выделения совпадают по группе.

– Из-за этой одной десятой Чикатило отпустили, а потом еще семь лет ловили.

– Саша, если есть конструктивные предложения, то я тебя слушаю, – сказал подполковник. – Если же предложений никаких нет, то статистику мы и так хорошо знаем. А еще знаем, что большинство маньяков попадаются совершенно случайно. Но мы же по этому поводу не можем сидеть и ждать, пока кто-нибудь на улице его поймает, повяжет и сдаст нам?

– Отпечатки и сперма могут принадлежать совершенно постороннему человеку, – гнул свое Бухин, в котором не вовремя проснулось упрямство.

– Э-э, нет, Саня, – подала голос следователь Сорокина. – Отпечатки – точно его. Я знаю.

– Откуда у вас такая уверенность, Маргарита Павловна?

Рита Сорокина поджала губы. От кого-кого, но от Бухина она такого не ожидала. Она всегда ему симпатизировала… натаскивала… горой за него стояла иногда! А теперь этот щенок ее подсиживать вздумал!

– Вот ты тут, Александр… извини, не знаю, как по батюшке… очень начитанный! Все про всех знаешь! Неоценимая помощь следствию просто!

Бухин заерзал и покраснел.

– Да, про Чикатило примеры приводишь… Все верно. Бывает и такое. Называется химеризм. Это когда при оплодотворении в утробе матери зарождаются близнецы, а потом, по каким-либо причинам, один близнец поглощает другого. И у родившегося оказывается как бы две ДНК. Например, в Англии недавно был случай, когда матери требовалась пересадка костного мозга, и стали проверять всех ее детей. Так по анализам они все оказались вроде бы совсем и не ее дети. Вот это случай! Даже и не Чикатило! Обычно отцовство всегда в судах оспаривается, а тут такое материнство! Все на уши встали. Хорошо, что про химеризм вовремя вспомнили. А то бы и врачам досталось – куда родные дети подевались и откуда эти чужие по лавкам сидят? Ладно, это так, к слову. Я тебе еще один интересный факт расскажу, если хочешь… Может, и еще кому пригодится… вы тут почти все молодые, а мне скоро на пенсию, вот и буду опыт передавать! – Рита Сорокина победным взглядом оглядела притихшую молодежь в лице старлеев Бухина и Скрипковской и стажера Марины. – Кто из вас знает о том, что в отпечатках пальцев девяноста пяти процентов всех маньяков преобладает радиальная петля? Интересный факт, правда? Девяносто пять процентов! Против статистики не попрешь… Учитывая еще и то, что девяносто процентов маньяков – белые, как нас недавно просветил наш дорогой психолог, то можно предположить, что радиальная петля присутствует почти у ста процентов белых серийных убийц, к которым относится и наш. Причем петелька эта не обычная, повернутая к мизинцу, как у всех нормальных людей, а как бы зеркальная, обращенная к большому пальцу! Вот! – Сорокина выложила на стол пачку фототаблиц. – Вот эта петелька! Она самая! Смотрите!

– Ритка, не заливай. Если бы существовал такой четкий признак, как твоя петля, всех маньяков давно бы переловили. Еще в детстве. – Лысенко недоверчиво разглядывал увеличенные снимки отпечатка пальца.

– Возьми статистические отчеты и посмотри, – ответствовала Сорокина победным голосом. – Всем понятно, что это именно его отпечаток или нет?

– Скорее всего, так и есть, – задумчиво сказал Банников. – Ритуля, молодец!

– Я-то молодец, – скрипуче изрекла Сорокина, – потому что пашу как лошадь. И если все будут так работать… – она бросила на старлея Бухина уничтожающий взгляд, – то мы его в конце концов поймаем!

Однако этот неблагодарный сосунок и не думал сдаваться:

– А почему вы, Маргарита Пална, не говорите о том, что есть экспертиза по потерпевшей Лапченко?

– Какая экспертиза? – вскинулась Сорокина.

– Микрочастицы, найденные на теле Лапченко, весьма интересны, – гнул свое наглый старлей. – Ее перевозили в машине…

– Это все знают, – перебила следователь.

– …и на теле были найдены наложения микрочастиц: полупереваренной пищи, то есть попросту рвоты, масла, бензина, а также золотой пыли с цветов…

– Ну я же первая и сказала, что эта Лапченко – из нашей серии! – воскликнула Сорокина.

– Масло на одежде и теле двух видов: машинное и оружейное, – терпеливо переждав сентенцию следователя, доложил Бухин. – Машинное и оружейное!

– Что?.. – растерялась Сорокина.

– Экспертиза по Лапченко показала, что на ее трупе, кроме машинного масла, найдены и следы оружейной смазки, – Бухин ткнул пальцем в строку.

Следователь молча сгребла бумажку со стола и впилась глазами в заключение.

– Значит, скорее всего, у преступника имеется и огнестрельное оружие. Вот что я хочу сказать. Значит, есть вероятность того, что трупы молодых женщин с огнестрелами тоже попадают в нашу серию. Возможно, более ранние.

– Преступники обычно не меняют свой почерк, – заметил Банников.

– Это не касается маньяков! – запальчиво возразил Бухин. – Обычно вначале они пробуют разные варианты и только потом входят во вкус. Например, небезызвестный Дэвид Берковиц сначала нападал на женщин с ножом, а потом стал убивать их из револьвера. Так что с нашим маньяком тоже могло такое случиться. Он же эстет, вы письма его почитайте! Вполне может быть, что жертва, обезображенная выстрелом, его не устраивала! И если от убийства с помощью огнестрельного оружия ему, так сказать, не вставляло, он вполне мог начать их душить!

– Это возможно, – раздумчиво заметил Банников. – Очень даже возможно. Молодец, Саня!

– Как возможно и то, что он работает в месте, так или иначе связанном с ношением оружия, – добавила Катя. – Или просто с оружием. Кроме того, помните, что сказал психолог? Он очень аккуратный в личной жизни. А на трупе чего только не нашли – в том числе и следы рвоты, – не принадлежащие убитой. Что ж в этой машине такой бардак, если он – человек аккуратный? Значит, либо машина служебная и он за нее не отвечает, либо он ее у кого-то одалживает. А если и машина, и оружие служебное? Это может очень сузить круг поисков!

Да, недаром они столько лет сидят в одной комнате! Катька его всегда понимает с полуслова. Она буквально озвучила следующую мысль, которую хотел высказать Бухин. Сашка послал напарнице одобрительный взгляд.

– А вот это не обязательно. Он может быть охотником, просто хранить дома незарегистрированное оружие… – начала перечислять Сорокина, но Банников спросил прямо через ее голову:

– Саша, ты запрос по поводу марки оружейного масла сделал?

– Конечно. Только, как всегда, мне ответили, что на экспертизу у нас очередь.

– А ты сказал, что это по поводу серии?

– Написал даже. А мне ответили, что под серию мы им всякую хрень подсовываем по другим делам.

– Хорошо, – зловеще пообещала следователь, и цвет лица у нее стал как у кондиционной свеклы. – Я разберусь с экспертизой!

Уж если Рита Сорокина бралась за какое-то дело, всем остальным стоило стать по стойке «смирно», отвечать «слушаю» и «так точно» и ждать неминуемых результатов.

* * *

– Кать, ты домой скоро?

– Скоро, – машинально ответила она и спохватилась: – А тебе какое дело?

– Поговорить с тобой хочу без лишних ушей.

Это Сашка Бухин – лишние уши, что ли? Хорошо, что он этого не слышит – чашки вымыть ушел. Она с трудом оторвала взгляд от бумаг: глаза в конце дня уже наотрез отказывались работать. Да, если вот так по двенадцать часов в сутки читать и рассматривать фотографии, то скоро придется очки надевать! Они с Сашкой шерстили списки бывших спецназовцев, афганцев, отставных военных, пытаясь найти того, кто подпадал под их категорию: работал либо жил рядом с парком, имел доступ к оружию или личное оружие, работал в охране, и прочая, прочая, прочая… Всего не перечислишь. Она составляла бесконечные таблицы, ставила галочки напротив фамилий. Бумага – монитор, бумага – монитор… От бесконечного мелькания строчек и боязни пропустить что-то важное у нее дико разболелась голова. Это была уже даже не боль, а какая-то огненная лава, жгучая, пульсирующая, правый висок ныл и горел и даже на ощупь был горячим. А Тима, который всегда знал, что делать в таких случаях и как быстро облегчить ее страдания, нет рядом.

Тим… Наверное, о Тиме ей вообще лучше забыть. Больше месяца он не давал о себе знать. Тим умный, он понял, что звонить ей без толку, раз она постоянно сбрасывает его вызовы. Правда, несколько раз он пытался прозвониться ей на домашний, но она клала трубку, как только слышала его голос. Хотя ей очень хотелось его услышать… но это оказывалось так больно, что она бросала трубку, словно дотронувшись до раскаленного утюга.

А Лешка все ходит и ходит вокруг нее кругами! Как ему втолковать, что она не хочет возвращаться к прошлому? Не хочет, и все. Несмотря на то, что в какой-то из своих теперешних одиноких вечеров она даже пыталась себя уговорить. Разбирала Лешку, как когда-то анализировала саму себя и Тима. Вышло, что у Лешки тоже много достоинств: и спокойный он, и аккуратный, и общительный… и даже добрый, наверное. Красивый. Обязательный – это она ценила. И работоспособный. Это она ценила еще больше. Но все равно у нее ничего не вышло – хотя Лешка по совокупности плюсов явно тянул на тот «самый главный выигрыш». Но… наверное, если даже ты наверняка знаешь, что этот человек – твой выигрышный билет, все равно остановись и подумай: многим людям как снег на голову свалившееся богатство не принесло ничего, кроме неприятностей. Так что пусть этот лотерейный билет остается там, где она его обронила, – авось кто-нибудь подберет и обрадуется. Мищенко – явно не для нее: однажды он ее предал. И перечеркнул все плюсы одним жирным минусом. К тому же она вообще не понимает тех людей, которые возобновляют закончившиеся давным-давно отношения. Зачем? Кому нужно все это – перегоревшее, рассыпавшееся в прах старье? «Мумифицированные останки отношений – вот как это называется», – с горечью подумала Катя. Как только она видит Лешку, так сразу вспоминает ту отвратительную сцену в общежитии. Или не сразу? Странно… но, оказывается, в последнее время она совсем не думала об этом! Хотя Лешка все время крутится рядом. Да, теперь при виде него ей в голову сразу же приходят материалы по маньяку, которые они разрабатывают все вместе. И отдача от помощи Лешки несомненно есть, и даже довольно существенная: недавно он разобрал и систематизировал такой огромный завал, что Катя просто диву далась. Да, Лешка соображает хорошо, он ужасно умный, этого у него не отнять… интересно, какое у него IQ? Разумеется, они могли бы вполне успешно действовать единой командой, и она даже с удовольствием работала бы с ним бок о бок – если бы не его глупые попытки снова начать их роман! Вот этого ей точно не хочется. Как говорится, нельзя два раза войти в одну и ту же реку…

– Все, больше не могу! – сказал Сашка, и она с удивлением заметила, что напарник давно вернулся и куча папок, которые он успел перебрать, значительно превышала ее собственную. Сашка, трудяга, сидел и вкалывал, пока она, отрешенно глядя в никуда, размышляла о своем личном, наплевав на общее дело.

– Давай по домам, десятый час уже. Там тебя этот твой ждет, – Сашка кивнул на дверь. – Мищенко.

– Ничего, подождет… – просипела она, массируя висок, в который уже даже не стреляли, а непрерывно вгрызались буром.

– Ты что, до утра намерена здесь сидеть? У меня через два дня Дашка с девчонками возвращается, нужно порядок в квартире навести. А то, честно говоря, как она уехала, так я ни разу полы не мыл. Почти два месяца. Дашка меня убьет, если эту антисанитарию увидит!

Лешка ждал ее на ступеньках крыльца, задумчиво созерцая ночное небо с тонким серпиком луны и высыпавшие как на праздник звезды. Все это так потрясающе смотрелось на сине-фиолетовом ночном фоне, что даже она остановилась, пораженная зрелищем. А еще отсюда были видны здания исторического центра, на которые недавно установили подсветку, и это тоже было здорово. Как красиво, оказывается, бывает даже здесь, в сутолоке города, у самой работы! Пройтись бы вечером не спеша по улицам… полюбоваться деревьями в гирляндах крохотных лампочек, затейливыми неоновыми вывесками и просто посмотреть на людей, таких разных и непохожих друг на друга…

Но у нее всегда работа. Она никогда ничего не видит и не замечает, кроме своей бесконечной работы, а ведь такое зрелище, как закат, происходит каждый день! Если бы у нее было меньше дел, она смотрела бы на закаты, восходы, желтые листья, которые скоро совсем опадут с деревьев, а она этого и не заметит… Поехать бы в лес… нет, не в тот проклятый парк, где они все время находят несчастных женщин, а в настоящий лес, с грибами. Она не умеет их искать, но она бы просто ходила, шурша листвой, и смотрела… и ничего не делала… наверное, как раз это и называется старинным словом «отдохновение». Может быть, если бы ей предложили такую простую и спокойную жизнь, она даже бы стала писать стихи, как Сашкина Дашка… Но она не умеет писать стихов. Она умеет только делать свою работу – и, кажется, больше ничего.

– Так о чем ты хотел поговорить? – спросила она, и Лешка оторвался от волшебного видения:

– А… привет. Да, поговорить. У меня тут возникли кое-какие мысли… Где бы нам сесть, чтобы никто не мешал?

– В кабинет обратно не пойду, – предупредила Катя. – В ресторан тоже. Можешь даже не предлагать. Устала до чертиков, хочу пойти домой и лечь спать.

– Я тоже устал, – буркнул Мищенко. – Однако же целый час тебя здесь дожидался! Даже больше… А мог бы спокойно поужинать и сейчас у себя в номере телевизор смотреть!

Кате стало стыдно.

– Так ты по работе? – спросила она.

– По ней, любимой.

– Может, по дороге поговорим?

– Это ты в кабинете весь день сидела, а я сегодня столько километров отмотал, что идти к тебе пешком у меня сил нет. Метро отпадает, там толком не поговоришь. Да и ехать к тебе всего две остановки. Жаль, трамвай по Пушкинской уже не ходит…

– Пошли в сквер, посидим на лавочке. Вечера еще теплые.

– Может, ты есть хочешь? – спросил он таким заботливым тоном, что у Кати внезапно проснулась совесть: что ж она мучает-то его? Да, а если не мучить, что с ним еще прикажете делать? Не заводить же с ним опять роман! Как говорится, снова здорово!

– Хочешь мороженого? «Каштан» в шоколаде?

Надо же, он помнит ее вкусы! Холодное, заиндевевшее мороженое с хрустящим, ломающимся под зубами шоколадом… Рот у Кати наполнился слюной. Она сглотнула и сказала:

– Хочу!

– Стой здесь, я быстро!

– Ладно, не бегай, сейчас по дороге купим.

– Нет, я знаю, где рядом есть.

Действительно, он вернулся очень быстро, неся в пакете четыре «Каштана»:

– По два каждому. Я же помню, как ты его любишь. Можешь даже три съесть.

Он заботливо раскрыл мороженое, забрал ее тяжелую сумку, в которую она сегодня натолкала неизвестно чего.

– Осторожно…

Ну зачем, спрашивается, надевать на работу такие каблуки? Кто ее там увидит? Тот же Лешка? Очень надо… Добро бы еще тротуары в городе были как тротуары – а то яма на яме. Вот для кого она сегодня так вырядилась? Просто красавица! – она ядовито хмыкнула… мысленно, конечно. Но от сарказма, направленного исключительно на собственную личность, не исчезли ни облегающая юбка с разрезом, ни элегантный твидовый пиджачок. Да, она сегодня даже подаренный Натальей черный жемчуг на шею нацепила. Для кого, спрашивается? Для престарелого лектора с курсов, у которого плюс восемь? Или для Бухина, который сидит рядом, но в упор ничего не видит, кроме бесконечных столбцов статистики? Или же ей все-таки хочется нравиться? Кому? Уж не идущему ли с ней рядом Лешке Мищенко? Которого она утром, на курсах, так и не увидела? Хотя вертела во все стороны головой, удивляясь, почему он не пришел и не сел, как она уже привыкла, с ней рядом. Выходит, она хочет нравиться именно ему: предателю, негодяю, который так некрасиво с ней поступил… и подарил ей злосчастный букет, с которого все и началось! И каждый день он таскает для нее маленькие презенты: вчера это было огромное бокастое красное яблоко, которое даже есть жалко было, позавчера – удобный блокнот для записей по новому предмету… и так каждый день. И она уже к этому привыкла и воспринимает как должное – и сегодняшнее мороженое тоже! И даже сумку ему безропотно отдала…

Ладно, допустим, он негодяй, а его подарки она берет исключительно затем, чтобы в один прекрасный момент его продинамить! Прям со свистом! Ух ты, а быть стервой, оказывается, очень приятно! И каблуки, жемчуг, и «Каштан», который она сейчас благосклонно приняла и ест, – все это замечательно вписывается в ее новое амплуа под названием «стерва на работе, дома и в быту». А этот ничего не подозревающий дурачок, помнящий ее тонкой, ранимой девочкой, идет рядом и заглядывает ей в глаза. Когда тебе плохо, одиноко и грустно – самое время стать стервой. Ну, или хотя бы поиграть в нее. Хотя это и не совсем честная игра. «Из области бессознательного», как сказал бы их штатный психолог – да, именно из этой области. Вот на бессознательное и спишем. Потому что если ты ведешь такую игру сознательно, это еще и очень стыдно.

– Осторожно… – повторил он, когда она во второй раз зацепилась каблуком за выбоину. И взял ее под руку.

Катя не возражала. Во-первых, идти, когда тебя одолевают мысли, и иметь рядом надежную опору, было куда удобнее. Во-вторых, он для нее был… ну не мужчина, это точно. Так… поручень в троллейбусе. А в-третьих, призналась она себе, ей очень хотелось, чтобы сейчас хоть кто-нибудь был рядом. Ей надоели одинокие пустые вечера, пустой дом, пустая постель… Стоп, стоп… так можно зайти слишком далеко!

– Слушай, прохладно стало… – она поежилась в своем слишком легком для середины октября костюмчике. Да, осень вступала в свои права, и вечер уже не казался ей таким теплым, как полчаса назад. – Давай все-таки подъедем, а потом посидим у меня?

– Так ты меня приглашаешь?

– Ну… вроде того. Только сразу предупреждаю: просто посидим. Без прелюдий и последствий.

– А ужином накормишь? – как бы в шутку спросил Мищенко, но она совершенно серьезно пообещала:

– Если хочешь есть, то накормлю. Ты же мне мороженое покупал? И яблоко вчера тоже вкусное было… Только у меня почти ничего нет, – спохватилась она.

– Давай я сосисок куплю?

– Нет, только не сосисок! Эту отраву я больше не хочу. Я уже десять лет их ем… с первого курса… почти каждый день. Знаешь, тут есть один неплохой магазинчик, за углом. Там всегда продают лаваш. А зелень и помидоры я сегодня купила на рынке. Угощу тебя горячим лавашом с сыром и кинзой. Готовится за пять минут. Ну, за десять, это точно. Очень вкусно!

Слава богу, цветочных магазинчиков по пути было предостаточно. За последнее время, когда он усиленно отрабатывал версию с покупателями черных роз, он выучил места их расположений почти наизусть. И цветы свежие нашлись, несмотря на поздний час. Он купил ей три снежно-белые розы – бутоны с тонким ароматом, совершенной формы и на длинных стеблях. В белой юбке, кремовом пиджаке и с ними в руках она смотрелась почти невестой. На контрасте с нежно-кремовым ее рыжие волосы, поднятые высоко над затылком, выглядели особенно привлекательно. К тому же ее очень красило оживление – она улыбалась, шутила и болтала с ним. У самого подъезда, в той самой уютной беседке, где он не так давно вел обстоятельные тары-бары с местными старушенциями, сидел какой-то мужчина. Его спутница вдруг напряглась и остановилась как вкопанная.

– Ну так что, мы идем к тебе есть лаваш? – весело спросил он.

Мужчина угрюмо смотрел на них в упор. Кажется, это тот самый черный, с которым она раньше жила. Ну что ж… посмотри… поглотай слюну! Кормить сейчас в этом доме будут меня, а не тебя… а дальше видно будет. Он не против остаться у нее на ночь, но не будет форсировать события. Если она хочет долгих, романтических ухаживаний, она их получит… время у него еще есть.

Как он не понял раньше – ей хочется именно романтических отношений, и именно долгих – на контрасте с этой грязной работой, которой она занимается! Потому что Катя все-таки не огрубела душой, как та же Сорокина, которая не то что коня – паровоз на ходу остановит и рельсы штопором завернет! Да, он не станет торопиться – пусть она получит то, чего так жаждет! Кроме того, он спал с ней раньше и ничего нового не узнает. Он сильнее сжал ее локоть и внезапно почувствовал, что очень хотел бы посмотреть, как изменилось ее тело… наверняка оно стало таким же привлекательным, как и лицо. Ухаживать долго? О нет, черт возьми! Его вдруг захлестнуло непреодолимое желание увидеть всю ее обнаженной: и кожу сливочного цвета, и стройные ноги с изящными щиколотками… тонкую талию… Провести пальцами по шее с завитками волос, а потом – вниз, по упрятанному в желобок спины позвоночнику… прижаться к ее упругим ягодицам сзади, а в ладонях ощутить ее грудь с напрягшимися сосками карминного цвета… Оказывается, он так хорошо все это помнил! Но почему-то тогда это его так не заводило… Он предпочитал блондинок… вернее горячих брюнеток, которые только красились в блондинок. Его возбуждали смуглость и темная курчавая поросль в тех местах, где у Катерины был смешной огненный треугольник. Когда они встречались, она понятия не имела о том, что такое интимная стрижка… а ей бы это пошло, как никому! Нет, не нужно об этом думать сейчас – потому что она и так возбуждает его сверх всякой меры – даже упрятанная, как в футляр, в этот свой элегантный английский костюм.

Да, теперь он до сумасшествия хотел того, что не ценил в ней раньше. Он желал всего и сразу: и ее прежней холодноватой сдержанности, ее нежности, ее стыдливости, которая во время их отношений так и не перешла в необузданность – но, возможно, тогда она еще не была к этому готова? Однако сейчас она просто излучает сексуальность: ее жесты, походка, фигура, даже взгляд – все это – сама женственность и чувственность. Он это видит. И он этого хочет! И получит, как бы она ни куражилась над ним и ни набивала себе цену. Да, он возьмет ее прямо сегодня – всю целиком… А с ее невыносимым характером он еще разберется – как-нибудь при случае. Но не сейчас… сейчас ему нужно от нее совсем другое.

* * *

– Ты мне сказку на ночь почитаешь?

– Конечно, почитаю! Где наша книжка?.. Ага, вот она. Только поедим и будем читать. И на ночь будем читать. Конечно! Я и сам люблю сказки на ночь… А сейчас ты чего больше хочешь: супу или котлету?

– А шоколадки у тебя больше нет?

– Больше нет, – Лысенко вздохнул.

Лиля не велела давать Кирюхе шоколад, но ей так хотелось… и он купил. Огромную шоколадину, на которую указал тот самый измазанный ею сейчас палец. И скормил ее всю, квадратик за квадратиком. Хотя сначала поклялся, что даст ей чуть-чуть. Но Кирюха так ела, что ему самому было вкусно на нее смотреть, и он увлекся. И теперь со все нарастающим волнением ждал последствий своих необдуманных действий: сыпи, температуры и прочих радостей. Однако если разбавить шоколадку супом или котлеткой, то, возможно, обойдется одной сыпью?

– Кир, мы сейчас съедим котлету и пойдем смотреть на медведя, – пообещал он.

– Настоящего?

– Самого ни на есть что!

– А котлета вкусная?

– Мама готовила! – сказал он таким тоном, что любой бы понял – котлета самая вкусная на свете.

– А медведи шоколадки едят? – спросила хитрая девчонка, когда он уже был занят котлетой.

– Едят, – ответил он рассеянно. – И картошечки чуть-чуть! И укропчиком посыплем! И помидорчик…

– А мы ему купим?

– Обязательно… Ешь! – Он поставил перед ребенком тарелку. – Компоту налить?

– Налить!

Тут он снова вспомнил, что Лиля не велела давать Кирке компот во время еды, и спохватился:

– Компот холодный. Ты ешь, а я его пока греть буду.

Налил компота в веселенькую Киркину чашку и стал делать вид, что греет его в руках.

– А ты почему не ешь?

– Потому что котлет мало, – объяснил он. – И если я их съем, то так вкусно, как мама, не приготовлю! Так что ешь их сама.

– А ты тогда супа поешь.

Действительно, а не употребить ли ему супа? Во всяком случае, если суп закончится, он может сварить что-то еще. По первому он специалист! Однако пока он, отвернувшись к плите, грел суп, дитя придвинуло компот к себе и шустро выхлебало больше половины.

– Кирюха, – сказал он строго и отодвинул чашку подальше, – если ты будешь питаться одним компотом, то никогда не вырастешь. Ты же хочешь быть большой?

– Как медведь?

– Как медведь. Р-р-р-р! – страшно зарычал он и оскалил зубы. Вид у него был еще тот: острый нос, взъерошенная шевелюра и пронзительные голубые глаза придавали ему сходство не с медведем, а с каким-нибудь взбесившимся опоссумом, но Кирке представление явно понравилось.

– Еще покажи! – потребовала она.

Показывая медведя на бис, он так разбушевался, что ребенок просто зашелся от хохота, а сам страшный хищник пролил суп.

– А медведь тоже так делать будет? – Глаза у Кирки сверкали, щеки разрумянились… или это все-таки стал действовать запрещенный шоколад?

Он очень сомневался, что медведь будет устраивать такой тарарам, даже после шоколадки, но пообещал:

– Будет! Если ты сейчас быстро все доешь.

– А я уже все доела!

Детская тарелка действительно была пуста. Вот что значит правильно поставленный процесс!

– Так, иди мой руки… или лучше я сам тебя умою…

– Я сама умею! – своевольная девчонка нахмурилась. – Я уже не маленькая!

– Ладно, – покладисто согласился он. – Давай сама. А я сейчас мигом супчику похлебаю и поедем… Где наши чистые вещи лежат?

Два дня назад ему позвонила ужасно смущенная Лиля и спросила, не сможет ли он неделю побыть с Киркой. Их главный отправляется на книжную выставку во Франкфурт, и она должна ехать с ним. Обычно он всегда берет с собой зама, а лично она отлучается из дому очень редко, все-таки у нее ребенок… И она всегда заранее согласовывает…

Он слушал в трубке Лилин взволнованный голос и радовался. Она все объясняла ему, с трогательными подробностями, как и чем заболел зам и куда именно уехала в отпуск подруга, которая обычно присматривает за Киркой во время ее отлучек. Вот, и она думала… очень долго думала… и она ни за что бы его не попросила, если бы не такой крайний случай, но… оказалось, что во всем городе ей совершенно не с кем оставить ребенка! И если он сможет ей помочь… она постарается побыстрее… и приготовит для Кирюхи все, что нужно… пусть он не волнуется, ему ничего не придется… только побыть рядом с ней после садика. И это так некстати, что главный принял решение, что поедет она…

Ее чуть глуховатый извиняющийся голос звучал для него музыкой, и, наверное, он впервые в жизни почувствовал, что не только готов сидеть неделю с Кирюхой, но и…

– Ты сейчас на работе? – спросил он.

– Да, конечно…

– Тогда я к тебе подъеду.

Он уже много раз встречал ее внизу, у выхода из редакции, но сегодня поднялся наверх и под каким-то немыслимым предлогом попросил познакомить его с главным. Тот оказался кургузым одышливым дядечкой лет шестидесяти, с обширной лысиной и необъятным интеллектом, но до героя-любовника явно не дотягивал. Помавая пухлыми ручками, он пригласил интересную личность майора Лысенко побеседовать в его заваленном книгами кабинете и откушать кофеечку, но Игорь благородно отказался и отбыл обратно на работу. Вечером ему была вручена Кирюха, с подробнейшими инструкциями, а также перечислением того, чего ей не следует разрешать.

– Игорь, мне оттуда будет дорого звонить, так что если какой цейтнот… и при этом деньги у меня вдруг кончатся, вы не волнуйтесь… я перезвоню сразу же, как пополню счет.

– Ну, Интернет же есть! Что ты так волнуешься? Вечером по скайпу поговорим – или я сам тебе позвоню! И мне кажется, что ты зря так переживаешь! Ничего с нами тут не случится! – легкомысленно сказал он. – Обещаю: мы будем тебе звонить каждый вечер. И строить страшные рожи! Так что даже скайп сломаем! Правда, Кирюхин?

Кирюхин разбежалась по дивану и с лету вспрыгнула ему на спину, обхватив ручками шею.

– Правда! Сломаем! А ты меня покатаешь?

– На шее или на машине?

– На шее, на шее!

Почему-то с этим чужим ребенком он чувствовал себя таким счастливым, что… Но почему – чужим? Как у него повернулся язык назвать эту кроху, этот сгусток радости и тепла чужим? Разве для счастья людей обязательно должны связывать узы родства? Разве не так действует любовь, выстреливая в тебя в самом неподходящем месте, например в трамвае, поворачивающем в депо? В старом скрипучем трамвае, полном старух с кошелками, едущих по всему городу во всех направлениях в любое время дня… Или на скамеечке, стоящей на детской площадке… И люди, которые сначала кажутся совершенно посторонними, вдруг оказываются самыми родными на свете. Невидимые глазу, но очень прочные узы тянут их друг к другу, и поэтому они предлагают голодному попутчику булочку или протягивают сквозь сырой песок пальцы… И после этого их уже невозможно отпустить. Они становятся частью тебя самого. Прорастают в самое сердце, как… как эта мелкая любительница компота, шоколада и медведей Кирка!

Он не стал озвучивать свои мысли при Лиле – и не потому, что они пришли ему в голову впервые. Нет, далеко не впервые… он раздумывал над этим уже больше месяца. И очень кстати подвернулась эта неделя с Кирюхой – как некая желанная передышка, позволяющая упорядочить и мысли, и чувства, и желания. И отделить желание от вожделения… хотя рядом с Лилей это было непросто.

– Я тебя сам отвезу, – пообещал он подруге.

– Игорь, а кот? – вдруг озаботилась она уже в аэропорту, когда он нес ее единственную сумку на регистрацию.

Василий привык оставаться в одиночестве: он сносно себя вел, даже когда майор уходил на суточные дежурства.

– Ну, буду наезжать раз в день, проведывать, – решил он.

– Лучше забери его к нам. Главное, чтоб Кирка его не слишком мучила…

– Это не так-то просто. Он весит больше ее в два раза! – успокоил он.

Он дождался, пока главный под ручку уволочет все время оборачивающуюся на него Лилю из поля зрения, а потом – когда самолет взлетит в небо, унося ее в какой-то там Франкфурт, в который она не хотела улетать, потому что здесь оставался он. Конечно, кроме него здесь была и ее маленькая дочь, доверенная его попечению, и прежде всего ее Лиля не хотела бросать одну, но Игорю очень хотелось думать, что по нему она тоже будет скучать.

На обратном пути он прихватил с собой Василия, которого на время поездки заточил в картонной коробке, обмотанной скотчем. Кот, путешествующий таким негуманным способом впервые, страшно сопел в проверченные дыры, драл картон, взвывал дурным голосом ко всем кошачьим богам и Гринпису, но был благополучно перевезен и водворен на новом месте. Кирюха, возвратившись из садика, пришла от кота в неописуемый восторг. У них с Лилей не было никаких домашних животных, и толстый флегматичный Василий, которого в прошлом году все-таки пришлось кастрировать, по очереди перемерил все кукольные костюмы, какие только налезали на его меховое пузо. Кроме того, Кирка наряжала его в свои комбинезоны, шапки и косынки, а однажды даже попыталась надеть на кота свои парадные колготки с кружавчиками. После того как Василий, которому такое внимание, несомненно, льстило, в экстазе неосторожно выпустил когти, колготки пришлось выбросить, но Игорь нашел в магазине почти такие же и положил их на место испорченных, надеясь, что Лиля не заметит подмены и Кирке не влетит.

Сегодня было воскресенье. Его, конечно, пробовали выдернуть на работу, но он не стал выдумывать причину, а доходчиво объяснил, что сидит с ребенком. И поэтому ни на какие сверхурочные не собирается. И вообще, по выходным на него теперь можно не рассчитывать. Бурсевич, похоже, ужасно удивился. У Лысенко была богатая фантазия, но сидеть с ребенком?..

– А чей ребенок, Игорь? – осторожно спросил он.

На что майор совершенно искренне ответил:

– Как это – чей? Конечно, мой!

* * *

Иногда я с тоской думаю, что мне не убить вас всех… Потому что имя вам – легион. Когда я иду в плотной, густой, пропахшей вами толпе, я словно плыву среди канализационных отбросов. Вы маршируете по улицам сотнями… нет, не сотнями – тысячами, вы – дешевые, безмозглые, низкопробные шлюхи. И что толку, если я очищу планету еще от десяти или двадцати из вас… пусть даже больше? Но мне не истребить вас всех, и силы мои на исходе. Потому что каждый следующий акт освобождения Земли от вашего присутствия обходится мне все тяжелее… и только чувство долга гонит меня на улицу. И, умирая, вы пачкаете меня своей грязью, которая все равно изливается из вас, как бы аккуратно я вас не касался. Пачкаете так сильно, что я чувствую, как мой некогда мощный источник космической энергии подпитывает меня все хуже и хуже… Скоро он совсем иссякнет, и что я тогда буду делать без него? Поэтому мне надо торопиться… мне нужно успеть сделать многое… пока я еще могу выполнять свою миссию.

В прошлый раз я сказал тебе, что ни за что не стал бы убивать собственную мать. Но я долго размышлял над этим и пришел к выводу: она ничем не отличалась от всех вас. Все вы, без малейших исключений, постоянно производите себе подобных, захлебываясь похотью, как суки во время течки. О, как памятен мне кошмар раннего детства: мать, запершаяся в комнате с незнакомым мужчиной, кажущимся мне огромным и страшным. А я, одинокий, маленький, несчастный, оставлен в кухне, и сижу, плача, на холодном полу. Я не смею ослушаться, ведь мне приказано сидеть здесь и никуда не выходить! Мне так хочется лежать на теплом диване со своими игрушками или в своей кроватке, но комната заперта, и оттуда доносятся странные звуки… животные, звериные стоны, всхлипы и даже крики! И я забываю про запрет, я бегу, дрожу и стучу кулачком в дверь, но дикие звуки из-за нее только усиливаются. И я плачу, отчаянно плачу, я рыдаю под этой запертой дверью, и слезы текут уже даже не каплями – струями. Из-за своего безысходного страха я писаюсь в штанишки – потому что мучительно боюсь остаться навсегда на омерзительном, пахнущем поганой тряпкой, скользком полу под дверью, а моя милая, моя чудная мамочка никогда не выйдет из этой темной, замкнутой комнаты!

Как хорошо, что у тебя никогда не будет детей. И это не твой выбор и не твоя заслуга, как ты наивно полагаешь. Именно я сделаю так, что ты не успеешь никого родить. Никто не будет стоять под дверью в луже собственной мочи, и плакать, и бояться. Ты не будешь мучить маленьких мальчиков, издеваться над ними и сыто усмехаться своими подлыми красными губами. Но когда я убиваю тебя и ты лежишь мертвая, ты все равно улыбаешься. Я могу забрать твое дыхание, уничтожить биение твоего сердца, но только одного я не могу – как ни стараюсь, не могу сокрушить эту проклятую улыбку! Но я буду пробовать снова и снова, буду пробовать всю жизнь. И когда-нибудь у меня получится, я в это верю! А пока что ты упорно воскресаешь, потому что я вновь и вновь встречаю тебя на улице. Наверное, это случается оттого, что твоя душа уже давно принадлежит дьяволу, а я только возвращаю в ад то, что ты взяла на время своего грешного пути. И, проходя мимо вновь восставшей из обители зла тебя, я могу даже не оборачиваться: я прекрасно знаю, что через сто метров снова увижу ту, которую сам сатана подсовывает мне, – самоуверенную, виляющую бедрами Вавилонскую блудницу, идущую, чтобы бесконечно предаваться разврату. И тогда я понимаю – я призван, чтобы любой ценой выполнять свой долг. Даже ценой своей собственной жизни. Ибо если я не остановлю тебя, этого не сделает никто.

* * *

Какая она была вчера дура! Нет, какая же дура! Всем дурам дура! Тим сидел и ждал ее, наверняка хотел поговорить… может быть, даже попросить прощения! Объясниться, в конце концов. Она так хотела его видеть… как оказалось! У нее просто сердце упало, она даже вдохнуть не смогла, когда встретилась с ним глазами… А она приперлась домой под ручку с Лешкой Мищенко! Да еще разодетая… на каблучищах и с цветами! Но самое главное – она так растерялась, а потом и рассердилась, и… и не выставлять же было Лешку после того, как сама наобещала ему ужин, еще и с разговорами!

Да, и после того, как они с Тимом не обменялись даже единым словом и за ней и Лешкой захлопнулась дверь подъезда, а потом и дверь ее квартиры, ей больше всего хотелось броситься на кровать в своей комнате и заплакать… Но она улыбалась, как заводная кукла, и приготовила-таки эти чертовы лаваши, и они даже не подгорели! А Лешка делал вид, что все прекрасно, и даже бросался ей помогать. Обвязался фартуком, как у себя дома, и порывался салатик сделать. Однако она отобрала у него фартук – потому что еще не забыла, как точно так же его повязывал Тим. Молча накрыла на стол и накромсала помидоры просто кусками – для Лешки и так сойдет. Ей хотелось бросить все: и Лешку, и лаваши в духовке и выбежать во двор… но Тим, наверное, давно ушел. Да и хороша бы она была, бегающая от одного мужчины к другому!

И все же она ужасно расстроилась… и поэтому остаток вечера просидела как на иголках, а довольный, сияющий и, судя по всему, ни о чем так и не догадавшийся Лешка неторопливо поглощал еду и болтал про свои замечательные гипотезы и открытия, которые, если честно, яйца выеденного не стоили. Но она думала о своем и даже ни разу его не прервала, хотя иногда он нес совсем уже невообразимую ахинею – что, например, маньяк может работать прямо у них в Управлении! А ей так хотелось выглянуть в окно, что она даже села к нему спиной, чтобы не поддаться соблазну…

Потом, когда лаваши наконец кончились, пришлось сварить Лешке кофе, который тот почему-то не спешил допивать. В конце концов она еле-еле его выставила. Он, наверное, решил, что, предложив кофе, она тем самым намекнула ему на что-то. Начал строить ей глазки, делать какие-то пошлые намеки… Она терпела-терпела, а потом взяла и просто выпроводила его. Заявила, что устала, а ему пора и честь знать. Ка-ак он удивился! Даже стал морочить ей голову, что, дескать, поздно уже, ехать далеко, метро закрыто, и он, как джентльмен, готов переночевать на диване в гостиной. Ну уж дудки! Она тут же вызвала ему такси и даже предложила оплатить машину, если вдруг он последний полтинник потратил на цветы и мороженое!

После того как он уехал, тщательно скрыв свое разочарование и попытавшись на прощанье поцеловать ее в щечку, она еще долго не могла угомониться. Даже выходила во двор под предлогом покурить. Как будто теперь, когда осталась одна, не могла курить у себя в квартире где угодно! Но Тима, разумеется, в этой треклятой беседке уже не было. И нигде не было. Он исчез, как будто просто привиделся ей. Как будто был фантомом, призраком, духом, вызванным к жизни ее горячим желанием увидеть его еще раз, вдохнуть его запах, прижаться к его вечно шершавой щеке, на которой щетина отрастает уже через два часа… Она даже прошлась до арки и выглянула на улицу. Везде – и во дворе, и на ночной улице – было темно и пустынно. И даже фонари уже не горели. Одна она стояла, привалившись к холодной кирпичной стене плечом, курила и плакала. Теперь, когда ее никто не видел, можно было дать себе волю. Тим сидел здесь, на этом самом месте, и ждал ее… а она продефилировала перед ним с цветами и в жемчугах с этим… этим… даже слов подобрать невозможно!

Словом, в том, что ночью она не спала, не было ничего удивительного. Сначала она как следует наревелась, потом, как учил Лысенко, понимающий толк во врачевании расстроенных нервов, залпом выпила полстакана коньяка. Однако коньяк ее не забрал, или же доза была несоответствующей горю, поэтому следующие полстакана она употребила под пачку сигарет. А потом вдруг обнаружила, что уже утро и пора идти на работу. Любимый твидовый костюм вкупе с каблуками и ожерельем отправился в изгнание, Катя влезла в старенькие вытертые джинсы, к которым отлично подошел такой же старый черный свитер. Свитер был растянутый и местами не черный, а линяло-серый, но ей сегодня было все равно.

Придя на работу и стараясь не дышать на сотрудников, несмотря на то, что за щеку было предусмотрительно сунуто мятое драже, она умудрилась начать день с того, что поругалась. И с кем – с Бухиным! За пять лет работы вместе они не то что не ссорились, но даже голос друг на друга не повышали. А сегодня она на него наорала! И из-за чего, спрашивается? Просто так – на голом месте! Сашка обиделся и ушел куда-то. Вместо него в кабинет приперся Лысенко и стал морочить ей голову. Под горячую руку она и на него оторвалась. Он пожал плечами, но никуда уходить не стал, принюхался своим острым носом и спросил, что случилось. Вот тут она ему все и выложила. И про девку, с которой Тим целовался в запертой комнатенке, когда она не вовремя приехала с никому не нужным зонтом, и про его вещи, которые она все до единой собрала, сложила в сумки и вручила Игорю же. А он даже не спросил, чье это и зачем! Только про Лешку не стала говорить: это было совершенно лишнее. Игорь и сам не слепой… да и все не слепые. Мищенко так нарочито и назойливо ее преследует, что уже все Управление уверено, что они не только на курсах вместе сидят, но и спят в одной постели… Тут Катя вспомнила, что вчера сама пригласила его к себе домой, и прикусила язык. Потому что жаловаться теперь могла только на себя. А Тим, наверное, больше никогда не придет… и не позвонит… и даже не вспомнит больше о ее существовании. Потому что вчерашнее, наверное, было жирной точкой в их отношениях.

– Так, может, тебе с ним помириться? – спросил майор, уютно рассевшись на бухинском месте и наливая себе кофе в бухинскую же чашку. – Кстати, ты б кофейных зерен пожевала, что ли… за версту слышно.

– Как, Игорь? – горько спросила она, напрочь проигнорировав намеки друга о коньячном перегаре. – И потом: я же была вообще ни в чем не виновата?! С чего я пойду мириться первой?

Сказав это, Катя тут же почувствовала себя не только пьяницей, но и непорядочной лгуньей. После вчерашнего появления в парадном костюме, с цветами и под ручку с Лешкой в глазах Тима она явно уже не была такой невинной, как раньше, когда Лешка прислал ей тот проклятый букет, с которого и начались все последующие неприятности. Но что толку в том, что она ощущает сама! Это никому ничего не доказывало: ощущения к делу не приложишь, а факты сейчас свидетельствовали против нее. Они с Тимом вчера могли объясниться или даже помириться – но ничего этого так и не успели… и опять же из-за Лешки! Он был неким злым гением, приставленным к ней непонятно за какие грехи…

Катя испытывала праведное негодование жертвы, попавшейся в хитро расставленную ловушку, и именно поэтому ей было сейчас так погано! Ну, а еще очень хотелось, чтобы после бессонной ночи и головной боли как следствия употребления немалой дозы коньяка ее хоть кто-нибудь пожалел… а она еще и на Сашку наорала! Ладно, она даже согласна, чтобы в роли утешителя выступил Лысенко… хотя от Игореши что-то в последнее время никакого толку… увез же он Тимовы вещи и не спросил у нее ничего!

– Слушай, давай я вас помирю? Хочешь?

– Нет, не хочу, – буркнула она, потому что расстроилась уже дальше некуда и просто перестала себя контролировать.

Что же касается Лысенко – будь он сегодня хоть немного наблюдательнее, то наверняка бы заметил, что именно примирения, и как можно скорее, Катя и жаждет всей душой. Но, к сожалению, его собственные мысли витали где-то далеко.

– А мы в воскресенье в зоопарк ходили, – мечтательно сообщил он.

– С Банниковым?

– Зачем Кабанникову зоопарк? – удивился он. – Он все больше по совещаниям высоким теперь. В воскресенье он в Киев улетел, насколько я знаю. А в зоопарк мы с девушкой одной вместе ходили. Она желала медведя смотреть.

Поскольку Катя молчала, Лысенко счел, что ей эта новость интересна. Поэтому он минут двадцать разливался соловьем о том, что они видели в этом самом зоопарке. Ну как маленький, ей-богу! И на пони они катались, и на каруселях. И с удавом сфотились, а потом еще оленя булкой кормили и, как бегемот пасть раскрыл, видели…

– Слушай, я такое удовольствие получил, ты не представляешь!

Наверное, затащил после зоопарка эту самую девушку в койку и получил-таки свое удовольствие по полной программе. Просто мастер-пилот!

– Знаешь, Кать, – доверительно сообщил он, – я, может быть, даже предложение сделаю. Надеюсь, что Лиля мне не откажет…

Вот это да! Чего такого умеет эта Лиля, что Лысенко собирается делать ей предложение? Тигров укрощать? Головой вертеть на триста шестьдесят градусов? Стриптиз танцевать в пасти бегемота? И… постой… у него же недавно была совсем другая девушка. Кира, кажется?

– А Кира? – спросила Катя.

– Кирюху я просто ужасно люблю, – со счастливым вздохом доложил друг.

Да что же это такое! Одну любит, на другой женится… по расчету, что ли?

– Игорь, а если твои расчеты не оправдаются? – язвительно спросила она. – Что ты тогда будешь делать?

– Какие расчеты? – не понял майор.

– Ну, относительно твоей Лили?

– Ты думаешь, она мне откажет? – испугался он.

– Ну, если узнает, что ты с Кирой…

– Надеюсь, не узнает, – быстро сказал Лысенко. – Если Кирюха сама не проболтается! А с ней я уже провел разъяснительную беседу. И вообще, сыпи не было, температура не поднималась, живот тоже не болел… Да, кстати, напомни мне, пожалуйста, что сегодня мне нужно уйти с работы никак не позже пяти часов. Не хочу, чтобы она одна в группе оставалась. Ей это не нравится.

Загадочное сообщение никак не подвергалось дешифровке, и поэтому Катя спросила прямо:

– Кто в какой группе не должен оставаться?

– Кирка. Она не любит оставаться одна.

– А в какой она группе?

Лысенко задумался:

– Ну… в младшей, наверное. Читать они еще не учатся, но знаешь, она уже все буквы знает!

– Так сколько твоей Кире лет? – спросила Катя, заранее радуясь ответу, – кажется, хоть в этой головоломке все фрагменты встали на свои места.

– Почти четыре. Ну, на вид меньше, она у меня мелкая… Такая кроха, представляешь, что в зоопарке едва между прутьями не пролезла. Чуть в клетку к этим самым не влезла… как их… лохматые такие…

– Страусы, – подсказала Катя.

Настроение у нее стремительно улучшалось. Она умела и сопереживать, и радоваться чужому счастью.

– Ну какие страусы… здоровые такие!

– Слоны.

– Ты издеваешься надо мной, что ли? Лохматые слоны!

– Лохматые слоны – это мамонты, да?

– Кать, ну какие мамонты! Они вымерли давным-давно! Коровы такие!

– Лохматые? – с сомнением спросила она. – Ты, наверное, верблюдов имел в виду.

– Да что я, верблюда от коровы отличить не могу? – обиделся майор. – Верблюд с горбом, а эти с рогами!

– Верблюды с рогами? – Катя хихикала и веселилась уже вовсю.

Тут явился обиженный Бухин и узрел на своем месте Лысенко с родной чашкой в руках.

– Саня, скажи ей, что верблюды с рогами не бывают!

Сашка буркнул что-то невразумительное, вытащил из-под лысенковского локтя какие-то бумажки и снова ушел.

– Яки! – вспомнил наконец тот. – Яки это были. Ну, здоровые! А она у меня малявка!

– А Лиля? – спросила Катя.

– А что – Лиля? – не понял майор. – Лиля нормальная. Среднего роста. Наверное, Кирка еще подрастет, я думаю. А Лиля улетела во Франкфурт.

– Насовсем? – поинтересовалась она.

– Катька, да ты что, прикалываешься с похмелов, что ли?

– Обычно от тебя девушки улетают насовсем, – пояснила она.

– Типун тебе на язык, – испугался Лысенко. – Она со своим начальником улетела. То есть с начальником у нее ничего серьезного нет, – тут же кинулся пояснять он, предчувствуя очередное колкое замечание. – Я сам проверял! Ну а я с Кирюхой остался. Сегодня нужно не забыть ее вовремя забрать.

– Ты напоминалку себе напиши крупно и на дверь прилепи, – посоветовала Катя.

– А если я не в кабинете буду?

– Если ты не в кабинете будешь, то будильник поставь на полпятого!

– Я мобильник обычно отключаю, чтобы мне по поводу индюков не трезвонили каждую минуту! – раздраженно пояснил Лысенко. – Какой-то дурак придумал, что индюшки нежнее, так теперь все звонят и требуют, чтобы им индюшку, а не индюка… я Борьку убью, чес-слово… Это он затеял всю эту индюшиную аферу! Да, так как же мне про садик-то не забыть, а?!

– Ладно, я сама тебе позвоню. В половине пятого. И напомню.

– А если ты вдруг забудешь?

– Я не забуду! – рявкнула Катя. – Смотри, пишу: «В половине пятого позвонить Лысенко!» Крупно пишу. На дверь вешаю. Я сегодня даже на курсы не иду! Потому что работы валом!

Курсы Катя решила прогулять совсем по другой причине: она просто не могла видеть Мищенко. Однако и на работе ей сидеть не пришлось: через полчаса вся следственная группа срочно выехала на новое место преступления. В этот раз маньяк убил свою жертву прямо на центральной аллее. Мертвая девушка сидела на скамейке, а букет из девяти темно-красных роз с осыпающейся позолотой лежал у нее на коленях.

* * *

– Рита, через неделю приедет важняк из Киева, подготовь все документы по маньяку, чтобы он мог в них разобраться, – велел начальник.

– Это что, от дела меня отстраняете, так понимать? – спросила следователь, тяжело сверля взглядом главу прокуратуры.

Характер у Риты Сорокиной был, что называется, не сахар, хотя дело свое она знала как никто. Ну не оправдываться же сейчас, не объяснять ей, что лично он был за нее горой, но в столице решили по-другому.

– Рита, никто тебя не отстраняет. Будешь работать по маньяку, как и раньше. Мы тебя даже максимально освободим, лишние дела заберем, чтоб не мешали, разбросаем по другим. Все ж только к лучшему. В вашей группе будет еще один человек, только и всего…

Однако подчиненная, вызванная им для щекотливой беседы, была женщиной, и не просто женщиной, а следователем. И не просто следователем, а важняком с профессиональными амбициями.

– Да пускай хоть по сто человек каждый день присылают! – горячо пожелала она. – Самолетом! Дирижаблем! Стратегическим бомбардировщиком! Ракетой земля – воздух и воздух – гребаная земля! А также гребаная земля – столица и обратно с дозаправкой в Дергачах! Но пока эта гадина на чем-нибудь не проколется, мы его не найдем! И если в Киеве моей работой недовольны…

Далее начальнику пришлось подробно выслушать все, что накопилось в душе у следователя по особо тяжким Сорокиной, а накопилось у нее через край. Кроме прочего, прокурорская дама была крайне самолюбива, и, получив такой удар по профессиональному реноме, она просто не могла сдержаться. Не могла, и все. Негатив нужно было выплеснуть.

Вылетев из кабинета начальства, десятибалльный тайфун с нежным именем Маргарита промчался по непосредственным подчиненным, неся, как любой ураган, беды и разрушения. И, разумеется, все сестры сразу получили по серьгам. Особенно досталось ни в чем не повинной практикантке Марине, которая покинула сорокинский кабинет вся в слезах. Далее разгневанной стихии подвернулся под руку Банников, который уж совсем не вовремя явился сюда с инспекцией. Вернувшемуся на днях из Киева подполковнику досталось в столице куда больнее, чем сейчас пыталась сделать его непосредственная подчиненная, но сопротивляться, ввиду богатого опыта, Банников не стал.

– Я уже два года без отпуска! – трясясь и брызгая слюной, орала на всю прокуратуру следователь. – Пашу, как невменяемая! А вам все мало! Нет, всех собак теперь на меня повесьте! И бешеных тоже!!

– Рита, – пытался урезонить ее Банников, – ты послушай… да не кричи так… да я же слова вставить не могу! Тебе ж легче будет! Пусть он будет главный! Он будет за все отвечать! На него все шишки пусть и валятся!

Но Сорокина желала выплеснуть адреналин, и никакие резоны на нее не действовали.

– В конце концов, патрулируется этот гребаный парк или нет?! – надсаживалась она на весь следственный отдел. – Чего они там делают… дармоеды!.. мать их! Кто ответственный за патрулирование?! Днем уже стали убивать!! В этот раз вообще… вообще!..

Она немедленно вызвала служебную машину и уехала в виновное отделение – разбираться. За ее спиной остались жертвы и разрушения: утирающая слезы Марина, опрокинутый в пароксизме гнева в кабинете у главного стакан с водой и ее собственная машинка для подшивания дел, у которой отвалилась главная деталь, потому что Сорокина в порыве бешенства запустила ею в сейф. Сейф, переживший на своем веку еще и не такое, содрогнулся, но благоразумно смолчал.

* * *

– Я хочу сама видеть, чем вы тут занимаетесь! – рявкнула Сорокина на дежурного и пулей промчалась через все отделение, двигаясь в направлении вышестоящего начальства.

Ничего не подозревающее начальство мирно курило во дворе, нежась на последнем солнышке, когда, как цунами на спящее побережье, на него обрушилась важнячка из прокуратуры. С Сорокиной он, конечно, был знаком. Они даже, помнится, выпивали вместе в одной компашке. Однако сегодня Рита Сорокина, что называется, слетела с катушек.

– Что за бардак у тебя творится?! – завопила она, не здороваясь.

– Рита…

– Нет, я сама тебе все выскажу… сама!..

– Да погоди…

– Нечего годить! Не тебе родить! Вы! Вы! Ничего… ничего не делаете!!! Бездельники!!! Ни на кого нельзя положиться! Резерв тебе дали? Курсантов в твое подчинение…

– И что? – начальник медленно, но верно свирепел. Особенно после того, как Сорокина беспричинно назвала его бездельником. – Ты что, Рита, совсем ополоумела? Не знаешь, как маньяки ловятся? Что никакими курсантами…

– Бардак! Кругом бардак! – не слушая его, орала следачка и тыкала облупленным маникюром в новенький подполковничий мундир. – Не работаете ни хрена! А мне пи…лей навешали в прокуратуре! Нашли крайнюю!

Она побагровела и так зашлась, что начальник даже испугался: не было бы еще одной жертвы на вверенной ему территории.

– Зозуля! – призвал он сержанта из патрульной машины, стоящей в двух метрах тут же, во дворе. – Быстро, мухой, воды… нет… водки… нет, коньяка принеси из кабинета!

– Рита, да ты присядь, – увещевал он коллегу. – Давай… на скамеечку…

Зозуля действительно смотался мигом, и подполковник налил коньяк в не слишком чистый стакан – первое, что подвернулось сержанту в дежурке.

– Отак… давай… давай… выпей… успокойся…

Сорокина плюхнулась задом на скамейку и не глядя опрокинула в себя коньяк.

– Мы ж сколько лет с тобой на работе, – примирительно говорил подполковник, понимающий, что ссориться со скандальной следачкой – себе дороже. – Что мы – в первый раз замужем? Сегодня навешали – завтра поснимают…

– Головы с нас с тобой скоро поснимают, – с хрипом выдыхая, пообещала Сорокина, махнувшая полстакана коньяка, как воду. – И погоны тоже. Сегодня с меня, а завтра – с тебя. Сам понимать должен. На твоем участке эта херня происходит, и ни на чьем другом!

Да, действительно… попала, как говорится, не в бровь, а в глаз. А он виноват, что ли? Чего теперь, на пенсию его выпрут, выходит? Или так, по-простому, дадут коленом под зад, безо всяких реверансов. Без банкета, без выслуги, без дурацких, но трогательных подарков на прощанье… да и звание тоже можно потерять… права Ритка Сорокина, ох как права!

Цепная реакция, начавшаяся утром в прокуратуре, завершилась мощным взрывом прямо здесь, благо, за подчиненными далеко ходить было не нужно.

– Зозуля! – заревел подполковник. – Чего машина немытая?! Развели… свинарник, мать вашу в три болта!!

Сержант виновато заморгал, но смолчал. Машина точно была немытая, но вчера прошел сильный дождь, чего ее мыть зря, сейчас выедет и опять изгваздается… и вообще, это было даже не его дежурство, его только попросили подменить.

– Срач, бл…дь, кругом! – Подполковник, сопя, влез в нутро служебного «бобика». – Вонь, грязища… валяется, бл…дь, что попало! Что вы тут к е…ням устраивали, а? – Он ткнул пальцем в скомканные пакеты и три пустые бутылки из-под водки.

Зозуля очень хотел оправдаться, но благоразумно безмолвствовал. Хотя и это, опять-таки, было не его упущение. У напарника вчера родился сын, ну и, естественно, обмывали. По этому поводу он его сегодня и подменял.

Подполковник бушевал в машине, как джинн, обманом заточенный в бутылку:

– Это что?! Что, твою мать в четыре дырки, я тебя спрашиваю?!

Он наподдал тару ногой и, не рассчитав, с силой ударился о какую-то железяку.

– О-о-о… твою мать… все-о-о… суки… уволю всех… к чертовой матери!!

Вышвырнув-таки бутылки из машины, он, разгорячившись, выволок оттуда же грязный старый брезент:

– Немедленно… Вымыть… Вылизать… Языком!!!

– А это что такое? – неслышно подошедшая сзади Сорокина выцепила наметанным следовательским глазом нечто в брезенте и, потянув его за угол, развернула.

– Что это?! – еще раз спросила она.

Букет из трех темно-красных роз пролежал в машине очень долго. Цветы практически мумифицировались, но позолота все так же ярко сверкала сквозь мятый целлофан. В отличие от бренных лепестков она была синтетической и могла существовать практически вечно.

– Откуда это здесь взялось? – Сорокина профессионально поддела букет авторучкой и скомандовала: – Быстро… экспертов вызывайте!

– Рита… Рита… – блеял начальник, с ужасом глядя на могильные, черные, скукоженные розы и делая нерешительный шаг в сторону брезента.

– Не понял? Не трогай ничего! Экспертов вызывайте! Я сама вызову. – Сорокина нашарила в сумке телефон.

Подполковник тяжело ворочал головой, как будто воротничок форменной рубашки его душил. Зозуля стоял ни жив, ни мертв, когда начальник ткнул в находку пальцем:

– Откуда это взялось в машине, не объяснишь?

– Та-ак, – тяжело сказала Сорокина, переводя взгляд с подполковника на сержанта, который стал белее стены. – Юрий Григорьич, вы тут пока охрану поставьте, а нас с молодым человеком препроводите-ка к себе в кабинет!

* * *

– Сорокина маньяка повязала прямо в отделении у Калюжного…

Катя уже слышала новость, но с удовольствием выслушала ее еще раз.

– …сержантик, неприметный такой, исполнительный. В патрулирование каждый раз ходил, как раз в те дни, когда девушек душили. Поймали чисто случайно. Сорокина наехала на Калюжного, тот оторвался на сержанте, в машине нашли букет – и пошло-поехало…

– Что лишний раз доказывает – большинство маньяков ловятся только благодаря счастливой случайности. Или несчастливой, ну, это кому как. Но с ходу вычислить их практически невозможно, – добавил Бухин.

– Сам на себя ходил в патрулирование, вот что интересно! – Боря Бурсевич также наличествовал в кабинете, где собралась практически вся опергруппа – отметить событие.

– Чикатило состоял в ДНД, тоже сам себя ходил ловить. А садист Сливко организовывал поиски им же убитых детей. Типичное поведение для серийников подобного типа.

– Даже если жертва видела человека в форме, то, скорее всего, не обращала на него внимания или даже чувствовала облегчение, – задумчиво сказала Катя. – Может, он даже вызывался их проводить… чтоб маньяк не напал… – она поежилась.

– Да ладно, Катька… все кончилось… пей! – Лысенко подлил даме мартини. Все остальные пили водку, но для Катерины Игорь расстарался: купил деликатного алкоголя, памятуя о том, что Катюха водку терпеть не может.

– Калюжного, говорят, чуть кондрат не хватил… да кто это там названивает? – поинтересовался Бурсевич, подхватывая на вилку кусок колбасы. – Игорь, извини, тебя к шефу вызывают. Туда, – Бурсевич выразительно поднял глаза к потолку, хотя апартаменты начальства помещались как раз этажом ниже.

* * *

– Слышал, ты бизнес заимел? Садись, – разрешил генерал, и Лысенко, соблюдая субординацию, присел на не самый ближний к руководству стул. – А ты знаешь, что мы не имеем права никакой коммерцией заниматься?

Игорь Лысенко много чего знал. И он, разумеется, был в курсе, что предпринимателями в семьях высокопоставленных милицейских чиновников числились не они сами, а их жены, безвылазно сидящие по домам, или старенькие тещи, из-за склероза не помнившие даже таблицы умножения, а также тещи тещ, если таковые еще были живы. Однако, преданно глядя на начальство, не так давно произведенный в майоры старший оперуполномоченный пока благоразумно молчал.

– Джип новый купил, разъезжаешь у всех на виду… нескромно!

– Машина не новая и в наследство досталась, товарищ генерал.

– Да ну? Раз в наследство, тогда другое дело… Значит, и документики имеются?

– Так точно. С бумагами все в порядке.

– Ну, это хорошо. Главное, Игорь, чтобы с доказательной базой, так сказать, все в ажуре было. Понял?

– Так точно. И коммерцией я заниматься не планирую. Разберусь с наследством, и…

– Ты, Игорь, говорят, индюками торгуешь? – перебил его генерал.

– Пока нет, – состорожничал майор.

– А Бурсевич, говорят, списки какие-то собирает…

Черт бы побрал Борьку с его кипучим энтузиазмом!

– Первый раз слышу! – соврал Лысенко, не моргнув глазом.

– Ну-ну… а я вот как раз уже знаю. Что, Игорь, говорят, маньяка вашего поймали наконец?

– Задержали подозреваемого, – осмотрительно подтвердил он.

– Это хорошо. Давно пора. А то мне уже сверху всю плешь проели.

Да, и у их грозного генерала имелось свое начальство. Так что если им делали вливания периодически, то генералу вставляли клизму регулярно и уж никак не меньше семиведерной. От этой мысли майору стало как-то теплее.

– Игорь, слышишь… мне к Новому году тоже оставь штучки три. Молоденьких и не жирных, – велел шеф.

– Они у меня все молоденькие, – весело доложил подчиненный, понимая, что выволочка на сегодня, судя по всему, отменяется. – Пять штук самых лучших лично отберу!

– Индюшек. В смысле, самок. Говорят, они вкуснее.

– Сделаю! – Майор преданно выкатил нахальные голубые глаза.

– Так… за мной, значит, не пропадет, – пообещал патрон.

– Можно идти?

– Иди, Игорь, – генерал вздохнул и подумал: «Ну, пройдоха…»

Лысенко осторожно закрыл тяжелую дверь начальнического кабинета и выдохнул: «Пронесло…»

* * *

– Нет… не уходи… – детские пальчики цепко держали Игоря за руку, но, честно говоря, он и не слишком старался отобрать у настырной малявки свою лапищу. Однако Кирюхе давно пора было укладываться спать, а ему – отправляться восвояси, потому что Лиля вернулась из командировки еще утром. Весь день, под предлогом, что той нужно отдохнуть после поездки, майор провел с девочкой, но теперь уже наступил вечер и…

– Ну, я пойду?.. – спросил он нерешительно.

Кирка тут же уловила сомнение в его голосе и заныла еще пуще:

– Не уходи… я без тебя спать боюсь…

– Кирюш, мама приехала, ты теперь спать не будешь бояться, – заметил он, со вздохом засунул свои принесенные из дому тапки в калошницу и стал надевать туфли.

– Лиль, пока, я пошел, – закричал он и поднял девочку на руки: – Ну, давай я тебя поцелую.

– Ну, поцелуй, – разрешила та, но, увидев выходящую в коридор мать, неожиданно разразилась пронзительным ревом: – Не-е-е-е… не уходи-и-и-и…

– Ну что ты будешь делать, – притворно вздохнул Лысенко и прижал к себе плачущее создание. – Давай я еще немножко посижу, пока ее спать не уложим, – предложил он шепотом.

– Я не хочу спать, я кушать хочу! – заявила малышка, мигом выключая аппарат, нагнетающий слезы, и быстро просчитывая варианты: пока она не ляжет спать, этот человек с большими, надежными и теплыми руками никуда не уйдет. А она не ляжет спать, потому что спать голодную ее никто не отправит!

– Что ты придумываешь? Ты же только что покушала, – напомнила мать.

– Я плохо покушала, я еще буду. Папа вкусную котлетку сделал, вкусней, чем ты! Я сейчас пойду и буду ее есть, – с вызовом заявила противная девчонка.

Кира упорно называла Лысенко папой, но он не делал никаких замечаний, потому что ему это нравилось. Лиля пока тоже молчала, и он не знал, как расценить ее молчание. Просто тихо радовался, и все. Однако, возможно, женщина просто не хотела травмировать дочь, которая своего настоящего отца ни разу в глаза не видела?

– Ну, ладно, пойдем, голодающая, я тебя сам покормлю.

– Идем! Идем! – запрыгала та.

– Игорь, ты устал, а я только встала… Давай я с ней сама разберусь.

– Лиль, мне не трудно.

– Ты с этой мелкой негодяйкой целый день проваландался.

– Ну и что?

– У тебя выходной.

– Я просто прекрасно провел свой выходной. Давно у меня не было такого замечательного выходного. Это правда.

Лиле очень хотелось взъерошить ему волосы и попросить остаться, но… Она не желала ловить его на старые, как мир, женские уловки. Да и на Кирку, к которой его несомненно тянуло как магнитом, приваживать этого обаятельного человека с такими же голубыми, как и у ее дочери, глазами было и вовсе безнравственно. Поэтому она просто хотела, чтобы он остался. Очень хотела, но старалась ничем не выдавать своих желаний. Это должно быть его собственное, хорошо взвешенное решение, безо всяких ловко цепляемых крючков, которые потом остаются и годами зудят где-то в душе, в сердце, под кожей…

– Иди смотри, как я буду котлетку кушать! – закричала Кирка из кухни.

Он ужасно обрадовался, снова надел тапки и уселся на диванчик наблюдать, как она ест приготовленную его мамой котлету. Кирюха неохотно ковыряла еду вилкой, потому что была неголодна, но раз пообещала – значит, нужно было есть. Пока она напоказ копалась в тарелке, он потихоньку обнял Лилю за теплые плечи, а она привалилась спиной к его груди.

– Завтра пойдем с Кирюшенцией куда-нибудь? – тихонечко спросил он прямо в ее горячее ухо, которое пахло духами и еще чем-то приятным… тем самым загадочным Франкфуртом, должно быть.

Сегодня была суббота, в кои веки свободная, потому что новых дел еще не навешали, а Ритка Сорокина таки поймала того ублюдка. Ну, дуракам, как говорится, везет! А завтра ему светило еще и воскресенье – и его счастливо и с пользой можно было провести с Киркой и Лилей… если она захочет, конечно.

– Господи, – вдруг встрепенулась женщина, – я ж тебе подарок привезла!

– Мне? – обрадовалась Кирюха.

– Ты свои подарки уже получила. Ты мне совсем голову заморочила! Идем, я тебе покажу, – это уже адресовалось Игорю.

– Вот, – женщина достала большую чашку с видами далекого города, из которого только утром вернулась. – Будешь на работе чай пить.

– Спасибо, – Игорь осторожно взял подарок в руки. – Знаешь, Лиль, я ее, пожалуй, не буду на работу брать. Еще разгрохают… Пусть тут живет, а? Буду приходить…

– …и уходить.

Лиля осеклась, смешалась и быстро отвернулась к окну. Как и зачем у нее это вырвалось? Она и сама не знала. Вовремя не прикусила язык… а сейчас прикусывать его было уже поздно. И он подумает, что она навязывается… и хочет… а действительно ли она так уж сильно желает этого? Может быть, он тоже ловит ее – на свою показную любовь к ее ребенку? Нет, это неправда. Игорь действительно души не чает в ее девочке. И это не то чтобы противоестественно, просто очень необычно… и странно. Кроме того, один раз она уже обожглась. И не хочет снова пережить разочарование… да еще и травмировать Кирку. Может быть, еще не поздно потихоньку спустить на тормозах все это… не дожидаясь, пока оно само рухнет в пропасть, набрав критическую скорость? Всю поездку она пыталась разобраться в себе и временами была так рассеяна, что главному от ее присутствия было мало толку. Хорошо, что он сам кипел энтузиазмом и таскал ее за собой как на буксире, и тыкал носом в новые идеи, и они вроде бы ничего не упустили… и, наверное, в целом командировка прошла вполне успешно.

– Могу и не уходить. – Игорь подошел и стал рядом с ней. Он очень хотел снова обнять ее, но чашка занимала руки, и он осторожно поставил подарок на книжную полку.

В самом деле! Ему совсем не хочется отсюда уходить. Абсолютно. Поэтому он сказал:

– Я не хочу бросать вас тут одних на ночь глядя. Но если ты надеешься, что я уйду утром, или после обеда, или когда кончатся котлеты… Лиль, может, оставишь меня у себя? Как почти бесполезное, но снимающее стресс домашнее животное? Я, конечно, больше и куда прожорливей Василия, и шерсти на мне маловато, и урчать я не умею – разве что свистеть, но… Я не хочу уходить. Ни сегодня, ни… вообще. Честно. И… может, ты выйдешь за меня, Лиль?

– Вот так сразу? – Женщина все не поворачивалась, чтобы он не заметил ее подозрительно заблестевших глаз. – Мы же с тобой и двух месяцев не знакомы… – нерешительно пробормотала она.

– Ничего подобного. Знакомы, и предостаточно! Мы с тобой познакомились больше года назад, в трамвае! И, между прочим, ты первая ко мне начала приставать. Вдвоем с какой-то булочкой.

Она засмеялась.

– Может, я тебе не нравлюсь?

Они оба уже знали цену слову «любовь» и не спешили им пользоваться. Они знали цену и многим другим словам… Однако их связывало некое иррациональное чувство – им обоим казалось, что они действительно знакомы не два месяца, и даже не год. Возможно, намного, намного дольше… какое-то тотальное совпадение характеров, вкусов… нет, даже не совпадение, скорее – дополнение, что намного лучше, ценнее, многограннее. Ведь именно то, что их характеры, вкусы и привычки так замечательно дополняются, и дает надежду на то, что они действительно притрутся и станут одним целым. Что им будет интересно жить рядом не неделю и не месяц… возможно, впереди у них долгие годы вместе? Страсть, нахлынувшая в первое время их близости, не сходила на нет, как это часто бывало и у нее, и у него, но уже перерастала в нечто большее… И она, и он боялись этого… и хотели… но слова, которыми она в силу своей профессии владела в совершенстве, а он – кое-как, хотя и считался у себя на работе оратором и златоустом, плохо шли с языков. Это был не тот случай… вернее, это был как раз именно тот самый случай… шанс… укол в самое сердце.

– Ну почему… очень даже нравишься. Но, по-моему, тебе с Кирюхой интереснее, чем со мной…

– Я ее очень люблю, – сказал Лысенко таким голосом, что женщина поняла – говорить какие-то кокетливые и легкомысленные глупости сейчас не просто неумно, но даже пошло. И она опять замолчала. Молчал и он.

В кухне Кирюха, пользуясь попустительством со стороны отсутствующих взрослых, скармливала весьма довольному ситуацией Василию остаток котлеты.

* * *

– Кать, ты что, спишь до сих пор? Ну, извини… Не спишь? Тогда я сейчас за тобой заеду и поедем на шопинг, хорошо? Мне кое-что для осени прикупить надо, а одной скучно…

Ладно, по магазинам так по магазинам. Сегодня выходной, и так хорошо провести его с Натальей, а не в душном кабинете, как стало привычкой в последнее время. Хотя после их походов по разнообразным бутикам ноги буквально отваливаются. Если честно, для нее лично это даже утомительнее, чем целый день пешком мотаться по городу по поручениям какой-нибудь Сорокиной. К тому же за гламурными покупками не пойдешь в старых штанах и прочем удобном затрапезе. В дорогие магазины идти нужно в соответствующем виде, так считала сама Катя. То есть надевать приличный костюм, а к нему еще и каблуки. Глупо напяливать к костюму балетки на плоской подошве или любимые ею кеды… хотя кеды – это просто суперская идея! Они так хорошо подходят к джинсам и куртке! И в них действительно удобно…

Катя в порыве энтузиазма вскочила с кровати и извлекла из шкафа любимые кеды с высокими льняными голенищами. Да, к белым джинсам они бы подошли идеально… впрочем, и к черным тоже. Хотя черные на нее еще при покупке были немного велики, а сейчас и вовсе сваливаются. А белые, наоборот, были на размер меньше, чем нужно… но она и взяла их с дальним прицелом похудеть – чтобы стимул был. И сейчас они сидят как влитые, но их надевать жалко – кругом лужи, и, как аккуратно ни передвигайся, все равно где-нибудь да посадишь пятно! Она стащила белые, снова натянула черные и критически осмотрела себя в зеркале. Да, фигура, конечно, выглядит почти идеально, но все болтается… а если присесть, то штаны вообще слетят. Так, а если с поясом? А если с ремнем, то морщат! Помнится, где-то в шкафу болтались совсем старые джинсы, которые она носила еще студенткой младших курсов… интересно, сильно ли она изменилась за это время? Ага, вот они – чистые, но слишком потрепанные… и вышли из моды уже давным-давно. Только и годятся, что в лес или, в крайнем случае, на суточное дежурство.

Катя вздохнула и засунула штаны обратно. Выкинуть жалко, мерить не хочется… и вспоминать институтское время, если честно, тоже. Потому что, как ни крути, упрешься во все того же Мищенко. А как только она вспоминает Лешку, тут же появляется и Тим. Который окончательно исчез. Как будто его никогда и не было… а Лешка – он тут как тут. И звонит по сто раз на дню, и заходит уже бесцеремонно, прямо как к себе домой… – Катя поморщилась. Настроение испортилось окончательно. Ну, и что она так зациклилась на одежде для похода по магазинам? Подумаешь – парижские моды, последний шик, только сейчас и только у нас! Большей частью китайское барахло, сезонная распродажа… Сейчас закроет глаза, протянет руку и возьмет из шкафа первое попавшееся… Тем более что сама Наталья, если честно, не слишком заморачивается внешними приличиями. В последний раз, когда Катя к концу дня буквально готова была стащить с себя босоножки на высоченной танкетке и идти дальше босиком, ее благоразумная подруга, явившаяся в драных джинсах а-ля бойфренд и незамысловатых шлепанцах и объяснившая это тем, что за рулем так удобнее, похоже, нисколько не устала. Положа руку на сердце, во всех этих так называемых бутиках Катя до сих пор чувствует себя не в своей тарелке, не то что Наташка, которая сразу же заставляет всех вертеться вокруг своей особы, будь она хоть в драных джинсах или хоть вообще в мешке от сахара! А ей, Кате, в бутиках неуютно… ей гораздо легче даются походы в места гораздо менее престижные, но именно там она находит то, в чем чувствует себя адекватно.

Она засунула старые джинсы подальше, стараясь не смотреть на пустые полки, где когда-то помещались вещи Тима, и быстро захлопнула шкаф. Не нужно ей думать об этом… а о чем же еще думать, если уже не надо напрягаться, сидеть на работе допоздна и ломать голову над тем, как можно изловить человека, который никак не связан ни с кем из своих жертв? Да, это просто замечательно, что закончилась эта история с маньяком. Дышится легче. И можно, возвращаясь поздно вечером с работы, не оборачиваться в темноте, потому что иногда даже ей кажется, что за спиной кто-то идет… подкрадывается… Если уж ей мерещится такое, что говорить об остальных!

Наверное, она слишком долго просто сидела на кровати и размышляла, а потом случайно прилегла и задремала… поэтому ей показалось, что Наталья явилась буквально вслед за своим звонком. Да и неудивительно, что она никак не может отоспаться – учитывая, сколько времени она провела на работе за последние два тяжких месяца, и это не считая курсов и зачетов, которые приходилось сдавать безо всякой скидки на то, что от службы ее никто не освобождал!

– Так, завтракай быстренько, – велела Наталья, едва переступив порог и поцеловав подругу. – У нас сегодня обширная программа! Господи, что ты ешь?!

– А что? – невинным голоском спросила Катя, укладывая толстыми ломтями колбасу на хлеб.

– Ты что, не знаешь, из чего она делается?

Вот-вот, и Тим о том же… говорил. Да, Тим о ней забыл, а теперь вместо него попрекать колбасой ее будет Наташка.

– Что у тебя в холодильнике? Ага, помидоры, огурцы… фу, какая гадость!

«Наверное, это она нашла покупной майонез», – догадалась Катя.

– Так… масло домашнее… это хорошо… чем ты питаешься, я не понимаю! И при этом у тебя такой возмутительно здоровый цвет лица! И даже мешков под глазами нет!

Катя засмеялась. Ее замечательная подруга умела поднять настроение как никто.

– Ладно… колбаса-то хоть приличная? – спросила Наталья.

– Весьма. Колбасу я всегда хорошую покупаю.

– Лучше бы ты настоящий творог покупала… господи, пахнет-то как! Сто лет колбасы не ела. Давай я салат сделаю, а ты сваргань и мне пару бутербродов. Сама не могу, у меня срабатывает защитный рефлекс!

– Кофе варить?

– Какой кофе? Чай зеленый! С имбирем или с лимоном, на крайний случай. Лимон у тебя есть? Заваривай, а я пока тебе покажу, что привезла…

– Наташ, никаких ни государственных, ни лично моих праздников сегодня не предвидится, и подарков я не принимаю! – крикнула Катя как можно громче, потому что подруга удалилась в коридор, откуда вскоре вернулась, неся в сумке очередное нечто.

Добрая половина Натальиного гардероба уже давно обреталась у Кати. Сначала это были вещи, которые сама Наталья, похудевшая на два размера, перевезла к ней под благовидным предлогом: она утверждала, что сама больше никогда этого не наденет, а выбрасывать жалко. Причем это были не какие-нибудь линялые майки или платья устаревших фасонов, какие впору было пускать на тряпки для протирки окон, а вещи остромодные, стильные и практически новые, многие даже ни разу не надеванные и настолько соблазнительные, что Катя просто не устояла. Однако, к чести ее сказать, сопротивлялась она до последнего. И только когда Наталья предложила ей выбросить все привезенное в мусорный бак и они обе тут же и спустились к этому самому баку…

В отбросах, распространяющих специфический аромат, деловито рылась бомжиха неопределенного возраста с лиловой распухшей физиономией. Бомжи вообще любили дворы в центре города: здесь, как правило, проживали люди состоятельные, и помойки были богаты всяким-разным: и тем, что можно было употребить самим, и даже тем, что легко можно было толкнуть на барахолке. Зажравшиеся владельцы элитного жилья бросали в баки то, что в спальных районах не выкидывали, а везли родственникам в деревню или отправляли на дачу.

Наталья решительно распахнула объемистый саквояж, и бомжиха, одетая в почти новые кроссовки, фирменные тренировочные штаны, поверх которых было напялено ярко-красное, вязанное крючком платье, чуть побитое молью и уже измазанное спереди от постоянного тесного общения с баками, тут же повела в их сторону шмыгающим носом:

– Че, девки, выбрасывать старье, что ль, будете? Мужское барахло или бабское? Да ты сюда не ложи, здесь вишь как воняет, ты в сторонку ложи, я щас рыбу потрошить закончу и переберу…

Катя не выдержала душераздирающего зрелища и отвернулась. Будучи подсадной уткой в оперативной разработке и изображая из себя светскую львицу и владелицу модного ресторана, она совсем недавно носила и это элегантное английское пальто, и свитерочек цвета электрик, и все прочее. А теперь нежнейший кашемир нацепит на себя это нестерпимо воняющее существо, которую даже женщиной назвать сложно, и будет в нем собирать бутылки и спать на земле, и…

– Так, либо я все это сейчас выбрасываю, либо ты это забираешь! – безапелляционно сказала Наталья ей в спину.

– Да че тебе, горит, что ли? Раскричались тут… генеральша! Голова раскалывается. А они наезжают тут с утра пораньше со всяким барахлом! Сказала ж – щас возьму! – приняла фразу на свой счет бомжиха и уже протянула корявую лапу с траурными ногтями, но Катя, не поворачивая головы, тоже непроизвольно кивнула… Наташка быстро захлопнула саквояж, подхватила подругу под локоток и повлекла обратно.

– Так вы че, выкидать будете или нет? – заорал им вслед гермафродит в платье и в штанах, пугая голубей.

– Нет, – не оборачиваясь, отрезала Наталья. – Передумали! Сами перекупщикам снесем!

– Вот жлобье недорезанное!.. – разочарованная бомжиха сплюнула сквозь прореху в зубах и вернулась к прерванному занятию.

Так, благодаря неожиданной поддержке, подруга и одержала над ней победу. Ведь, не будь у мусорника этой самой бомжихи, Кате не было бы так жалко этих изящных и стильных вещей. Почувствовав, что Катя дала слабину, Наталья самым возмутительным образом потихоньку, вещичку за вещичкой, перетащила все, что считала нужным, в ее жизнь. Апофеозом этого дарительного безобразия стала бесценная, с Катиной точки зрения, шуба из стриженой норки, которую Наталья торжественно вручила ей зимой на день рождения. То, что для подруги подобный подарок был совершенно необременителен, Катя в расчет не принимала. Ну неприлично дарить такие подарки! Что она сама может презентовать? Книжку? Грошовые бусики? Носки в полосочку связать? Катя комплексовала, невзирая даже на то, что знала – народ у четы Антипенко по праздникам собирается самый разный. Друзья детства, однокашники, родственники… Большей частью все они жили весьма скромно, поэтому и подарки хозяевам дома дарились весьма демократичные, в том числе и сделанные своими руками: нехитрые украшения, свечи, акварели, рамки для фотографий и сами фотографии… Катя иногда недоумевала, глядя, как подруга радуется этим самоделкам, – но недоумевала она ровно до своего дня рождения, когда Наташке пришло в голову одарить ее шубой – той самой, которую промахнувшийся с размером муж купил ей на распродаже в Лондоне и которую она ни дня не носила, – и шуба так бы и провисела в шкафу без хозяйки, не начни их отдел тогда очень и очень сложную операцию по разоблачению целой сети псевдоцелителей и опасных убийц. Словом, когда подруга достала из пакета ту самую шубу, Катя, конечно же, удивилась и, должно быть от крайнего удивления, воскликнула:

– Ну почему шуба? Я так хотела твою вышивку!

Наталья Антипенко просто вся просияла, а вышивка… она, словно по волшебству, оказалась там же, в том же нарядном пакете! И эта вышитая картина, которую Наташка начала еще тогда, когда Катя лежала после операции без сознания, а подруга бессменно дежурила у ее постели, сблизила их еще больше… Теперь виртуозно вышитый городской пейзаж висел у Кати в спальне, и, глядя на него, она понимала, почему Наталья и сама любит подарки, сделанные своими руками. Она утверждала – и не без основания, – что они теплые, заряженные хорошим отношением дарителя и лучше любых самых дорогих, но фабричных. Кстати, день рождения у Натальи уже совсем скоро, второго ноября… а у Тима – девятого… Да, она так и не купила Тиму подарок… и, наверное, уже и не купит…

– Алё, ты снова спишь, что ли? – спросила Наталья. – Колбасу убирай, а то у меня что-то аппетит на нее разыгрался.

– Еще бутерброд? – тут же предложила Катя.

– А… давай! Хорошо, что Антоха меня не видит… вот бы, гад, порадовался! Сказал бы: сколько волка ни корми, он все равно на колбасу смотрит! Так, шутки в сторону… смотри, чего я привезла!

Катя вздохнула.

– Попрошу не вздыхать и не издавать прочих печальных звуков! И обойдемся без нездоровой рефлексии, ладно? Кать, ну кому мне еще покупать? – жалобно спросила подруга. – Ванька из Англии своей не вылезает, и он у меня весь в науках… и в кого он такой пошел? Одна математика на уме, и как влезет в одни штаны, так и носит месяцами! В магазины его и не заманишь. И девиц у него пока не наблюдается… да и не буду я его девицам наряды покупать, еще чего! И вообще, не люблю я английских девиц, если честно. Пусть им их собственные сэры и сэрихи презенты дарят! И до внуков пока далеко. Эх, жаль, что Ванька не девчонка, они быстрее замуж выскакивают и рожают. Вот тогда бы я разгулялась! А Антошку наряжать и вовсе глупо, потому как мужские костюмы и штиблеты покупать скучно и неинтересно. А то, что нескучно и интересно, он не наденет. Вот разве галстуки… Ужасно люблю выбирать галстуки! Последний раз, когда шопинговала, я такие штанцы надыбала! Актуального сиреневого цвета, мотня по полу болтается, спереди пуговицы – каждая как блюдце и блестят, штанины кривые… на кавалеристов, что ли? Короче, последний писк. Хотела Антохе прикупить, но как представила, как он их меряет, на меня такой смех напал! Еле откачали! Даже водички предложили. Пришлось у них пару удавок ему купить. Ладно, теперь о главном: вот, смотри! Купальник потрясающий! Нежно-зеленый тебе очень пойдет. Парео, сумка и очки – все в комплекте.

– Наташ, осень на дворе! И в этом году на море я уже точно не попадаю. И вообще – я хочу знать, сколько это стоит!

– Та-а-ак… – протянула Наталья. – Снова здорово! Я уже не могу самой себе маленькое удовольствие доставить, да?

– Ну ты же мне все это купила или себе, я не поняла?

– Купила тебе, а удовольствие доставила себе. И вообще, это было ужасно дешево, потому что окончательная распродажа. Бесповоротная! И я сразу же этим воспользовалась! Не волнуйся, я и себе тоже взяла кое-что. А к этому кое-чему еще и полное обновление гардероба! Хотя если я и дальше буду дома сидеть, мне скоро ничего, кроме халатов и шлепанцев, не понадобится… Ну, не будем о грустном! Сейчас доедим колбасу… сколько ее там осталось – надо доесть! – и поедем в одно место. Там та-а-кое… с ума можно сойти! И тоже распродажа – но это не главное. Главное, можно выбрать то, что не вышло из моды, а только войдет в нее. Года через два. Вот такие вещички и надо носить, всем на зависть, а себе на радость! Ты про стиль бохо слыхала что-нибудь?

– Боюсь, что бохо у нас на работе совсем не поймут… – Катя ловко разрезала остаток колбасы точно пополам, шлепнула на тост с маслом, а сверху еще и ломтик свежего огурца пристроила, и веточку укропа.

– М-м-м-м… – прокомментировала Наталья. – Вот это правильный сэндвич с огурцом! Нужно англичан научить такому фокусу в следующий раз, как поеду. А то положат на хлебушек такой то-о-оненький ломтик огурчика, да еще и сверху хлеба наворотят – и нате! Получите ваше удовольствие! Да и огурцы у них, если честно, так себе… туманный Альбион, одним словом. Да, так что там с бохо? Как считаешь, переходить мне на бохо или что?..

– Тебе пойдет однозначно. Особенно в стиле вашего нового дома, – одобрила Катя. – Мне вообще нравится, когда все в струю попадает: и природа, и архитектура, и одежда…

– Сто раз я тебе говорила: бросай ты свой убойный отдел и учись на стилиста! У тебя вкус врожденный и все данные! А я бы на первых порах тебе помогала… господи, идея-то какая богатая! И я бы была при деле, а не шастала у себя там по малиновым кустам, не искала бы приключений на свой язык!

– Вообще-то я своим собственным стилем недавно занялась весьма основательно, – призналась Катя. – Ну, знаешь, как-то грустно стало, и как раз было свободное время… ну я и прошлась тут по лавочкам, обновила гардеробчик. Хочешь посмотреть?

Увиденное буквально повергло Наталью в шок:

– Ого! Это что же такое? Ферре, Эскада, Пикканто… неплохо! Главное, смело! И вот это очень хорошо… Кофточка такая винтажная – не бохо, но тоже замечательно дерзко и необычно… а ну прикинь!

Катя послушно накинула вещичку.

– Ух ты! Просто блеск, тебе идет. Совершенно новый образ, ну просто новый!

– Да, знаешь, захотелось чего-то такого… остренького.

На самом деле Катя и сама не знала, чего ей хотелось. И, скорее, не острого – острого у нее и так в жизни хватало – но именно нового, другого… Она задыхалась без Тима… а тягостные и непонятные отношения с Лешкой Мищенко никак нельзя было назвать новым. Скорее это было насквозь пронафталиненное старье…

Наталья же продолжала перебирать Катины обновки:

– Вот это правильно! И вот это – тоже. Это – просто супер! Хотя некоторые скажут, что рыжим лучше выбирать пастельные тона – серый, кремовый, – я лично только за, чтобы ты одевалась поярче! Подчеркивая тем самым свою личность… Угу! Вот это еще прикинь! Да, это – однозначно твое! Жаль, что у вас там на службе этот дресс-код дурацкий… Но и помимо работы жизнь имеется!

Дресс-код у них считался обязательным только пару раз в году, когда от всех требовалось являться в форме, а в остальное время сотрудники отдела могли носить что душе угодно. Если честно, Катя ужасно устала за последнее время: курсы, усиленные поиски маньяка, да еще и эти вымороченные отношения с бывшим… Возможно, именно потому она и позволила себе все эти наряды: чуть провокационные, выбивающиеся из ее прежнего стиля, но… такие живые! И еще: покупая эти вещи, она невольно думала, что может случайно столкнуться с Тимом… ну просто будет идти по улице – и вдруг увидит его. И он ее увидит. Другими глазами. В другом свете. Или так: совсем другую женщину. Незнакомую. Но которую когда-то где-то мельком встречал… И с которой теперь можно познакомиться…

– Ты чего вдруг грустная такая стала? – поинтересовалась подруга. – Снова на работе что?

– Нет… я даже курсы эти дурацкие умудрилась закончить – сдала два последних зачета экстерном.

В основном, конечно, Катя напрягалась только для того, чтобы не сидеть больше рядом с Мищенко, – потому что чувствовала, как все больше и больше увязает в этих странных отношениях. Она старалась если не разорвать (Лешку снова она обижать не желала – как-никак он и работал вместе с ними, да и вообще… Мищенко из кожи вон лез, чтобы она его хвалила), то хотя бы максимально ограничить общение со своим бывшим.

– И что, тебя теперь сразу генералом сделают?

– Нет, не сразу, – Катя улыбнулась. – Сначала заставят на все юбки лампасы нашить, особенно, я думаю, вот на эти две!

– Жаль, я те сиреневые штаны не купила… Как представлю, что на них лампасы можно было нашить! Золотые! Хотя бы на Новый год на Антоху бы напялила! Ой, дура… ну ничего, может, мы ему тоже кой-чего найдем… с лампасами и маршальскими звездами на ширинке!

– А вот это тебе как?

– Да как-то слишком буднично… офисный стиль, совсем даже не генеральский! А, «Маркс энд Спенсер»… тогда все понятно, – взглянув на ярлык, прокомментировала подруга.

– Наташ, ну сидит же очень хорошо! – обиделась за рубашку простого кроя и нежно-пепельного цвета хозяйка.

– Вот за это я их и люблю, – вздохнув, призналась Наталья. – Вещички у них без изюминки, но добротные, и лекала очень хороши. Садятся всегда прекрасно, можно и без примерки брать. А это что? Ух ты! Да, вот этот свитерок мне определенно нравится. На осень самое то. И тебе идет яркий изумруд! А сумка какая! Совершенно роскошная! И когда ты успела?

– Да вот, вчера был выходной, я и забежала в несколько лавочек тут, неподалеку. Сумка, правда, дороговата, но мне понравилась. И, главное, пистолет в нее очень хорошо ложится: среднее отделение – как раз под него! А все остальное очень дешево взяла. Девяносто гривен килограмм, по-моему, вчера у них было. Ну, где как. Где двести, где семьдесят, а где даже и сорок… В среднем вышло гривен по шестьдесят, я так думаю.

У Натальи было такое озадаченное лицо, что Катя не выдержала и захохотала:

– Наташ, это же вещи секонд-хенд! Я за все про все едва-едва пять сотен потратила. Ну, может, шестьсот пятьдесят… нам премию обещали, так я и разгулялась.

– Господи… да одна эта сумка не шестьсот гривен, а шестьсот фунтов стоит, как минимум! Это же Хермес!

– Да какая разница… Хоть Хермес, хоть что. Мне все равно. Она мне понравилась и под пальто прекрасно подошла.

– Как это – «какая разница»? С ума сойти! Для тебя главное все же не стиль, я смотрю, а чтобы пистолет в сумку помещался! Но вообще ты меня наповал сразила: накупить такую кучу прекрасных вещей за такую смехотворную сумму! Нет, я, конечно, не меркантильна, но… Обидно! Я за баночку крема для рук дороже плачу! А здесь: Ферре, Хермес, Барберри… Так. Я хочу увидеть это непристойное хулиганство своими глазами! Где ты, говоришь, эти магазинчики?

– Да везде! Наташ, они ж на каждом шагу буквально! Не понимаю, как ты их не замечаешь? Их в городе уже больше, чем булочных.

– Ну, я не то чтобы их вообще не замечаю, – несколько смущенно сказала подруга, – но… Антоха этих моих хождений по лавкам вторсырья не одобряет, понимаешь? Откуда у него вдруг такой снобизм открылся – ума не приложу… Тем более что во всем мире это очень даже приветствуется. Не снобизм, конечно, а магазины секонд-хенд. Даже кинозвезды там пасутся… но вот Антохе вынь да положь чтоб «из бутика»! Вот в Лондоне мы с Ванькой отрываемся… а тут ни-ни. Ну, может, оно и к лучшему. Ежели бы Антон меня еще и поощрял, я б точно начала притаскивать все это домой тоннами!

– А меня, слава богу, не одобрять некому. Так что в последнее время я развлекаюсь в основном пополнением гардероба. Я в наших окрестных секондах, можно сказать, уже постоянный клиент. Некоторые продавщицы мне даже интересные вещички откладывают!

– Все! Уговорила! Ну ее к аллаху, эту распродажу, пошли шляться по секам! Там иногда такие интересные штуки попадаются, – заговорщическим тоном заметила Наталья, – например, очки шестидесятские… обалденные украшения бохо… или шляпки такие, как наши бабушки носили… даже и с вуалью – обожаю их! Если честно, их у меня уже целая коллекция – только Антошке не показываю, конечно. А один раз я себе там за тридцатку такие штаны с дырками отхватила! Антохе, правда, пришлось сказать, что за двести баксов… – тут они обе безудержно расхохотались.

– А чего? Я – свободная личность! Куда хочу, туда и хожу! Долой классовые, расовые и всякие иные предрассудки! Ладно, быстро допиваем чай и пошли! Вернее, поехали. Я ж на машине!

Катя снова засмеялась, представив, как они будут объезжать магазинчики «вторых рук» на роскошном Наташкином авто и что будет, если, нагруженные покупками, они вдруг наткнутся на Антона Борисовича. Однако женщина – она все равно женщина… Еще с тех самых пор, как в раю ей запретили лакомиться яблоками, ей только их и хотелось. Так что вперед – за запретными плодами… и, может быть, им попадется что-нибудь в так полюбившемся Натальей стиле бохо.

* * *

– Три дня назад мы выпустили этого Зозулю, а уже сегодня с утра получили труп и новое послание, – прибывший из столицы важняк Нахапетов обвел всех присутствующих на экстренном совещании суровым взором. – Читайте, читайте… – Он двинул на середину стола стопку ксерокопий.

Вы не скучали без меня, мои дорогие? Наверняка скучали! Не томитесь понапрасну, не лейте слезы – я вернулся, я снова с вами! Как легко оказалось вас обмануть! Однако из всего нужно извлекать уроки, и вы многому меня научили. Теперь я буду хитрее и осмотрительнее. Я не дам чувствам захватить себя. Хотя так трудно удержаться и отказать себе в этом маленьком, пускай и не совсем невинном удовольствии. Вы все тоже не святые и любите доставлять себе всевозможные радости жизни, так отчего же мне быть исключением? Сидя в вашем вонючем узилище, бок о бок со всякими отбросами общества, я мечтал о дне, когда покину его, и вот этот день настал. Я вышел, и я ничего не потерял и остался победителем. Теперь я отпраздную свой триумф. Отпраздную так, как мне хочется. Как же трудно сдерживаться, особенно когда на свете существуют вещи, доставляющие ни с чем не сравнимое блаженство. Эйфорию. Чувство полета. И еще – я изголодался. Многого я не попрошу: я просто не буду отказывать себе в небольшом наслаждении. Совсем небольшом. И я очень надеюсь, что вы мне больше не помешаете. Вы играете в свои игры, а я – в свои. По моим собственным правилам, которые мало чем отличаются от ваших. Тем более странно, что вас они почему-то так возмущают. И вы вводите на поле нашей игры все новых и новых игроков – и лишь я продолжаю играть в одиночестве! Это нельзя назвать честным. Кроме того, смею дать вам совет: пораскиньте наконец мозгами, господа! Стоит ли суетиться из-за пары сломанных игрушек, которым даже в рыночный день грош цена? Уразумейте в конце концов, что эти дешевые потаскушки, из-за которых вы лишились сна и покоя, рождаются тысячами каждый день! Так стоят ли они вообще ваших титанических усилий? Десятки, сотни тысяч, миллионы бесполезных, никчемных, не годных ни на что большее, кроме как доставлять минутное удовольствие, созданий бродят без всякой иной цели по этой перенаселенной планете. Будь моя воля, я истреблял бы их не по одной, а сколько бы смог – каждый день, каждую минуту. Но тогда мое высшее наслаждение станет просто работой. Тупой, рутинной, утомительной службой, не оставляющей времени на отдых.

И последнее: возможно, когда-нибудь вы поймаете меня, мои тупоголовые коллеги. Но вы получите свое маленькое удовлетворение всего один раз – а вот я получаю его каждый день. Когда я не выхожу из дома, я рассматриваю снимки своих белокурых девочек – о, у меня, как у каждого уважающего себя свободного художника, уже образовалась целая галерея этих порочных созданий. И каждый новый портрет добавляет свой штрих в общее полотно. Картина мира, нарисованная этими красками, становится все совершеннее и совершеннее. Возможно, когда она покажется мне законченной, я прекращу свой тяжелый труд. Но не советую вам сегодня на это надеяться. Засим остаюсь, ваш покорный (или непокорный, нужное подчеркнуть) слуга.

P. S. Я не прощаюсь.

– Человек в своем уме не станет писать такие письма, – Лысенко отодвинул от себя листок с таким видом, будто тот был пропитан ядом.

– Думаешь, мы не показывали этот бред психиатру? – мрачно спросила Сорокина. – И Зозулю возили на освидетельствование. Его признали полностью вменяемым, если ты помнишь.

– Нельзя было его отпускать! – Нахапетов покачал головой и бросил осуждающий взгляд в сторону Сорокиной. – Это было огромной ошибкой! Не понимаю, Маргарита Павловна, почему я с вами согласился и пошел, так сказать, у вас на поводу. Просто затмение какое-то нашло! Вы умеете настоять на своем! И каков теперь результат? Я лично ожидал чего-то такого… Но вы! Вы с пеной у рта настаивали на невиновности этого типа – и получили свое! Однако теперь я, так сказать, умываю руки. И пишу рапорт наверх. Так что расхлебывать эту кашу придется именно вам!

Маргарите Сорокиной не понравилось, что ответственность сейчас перекладывали на нее одну. Как не понравилось и то, что на злосчастного Зозулю, который на роль маньяка подходил так же, как и на амплуа прима-балерины, попытались повесить разом всех собак – как подходящих, так и вовсе не имеющих к душителю никакого отношения. Словом, система снова показывала себя во всей красе.

– Мы не могли ему ничего вменить, кроме служебного несоответствия, – отрезала она. – Зозуля – не убийца. Отпечатки не совпадают, сперма не совпадает, на половину случаев убийств у него вообще железное алиби! И что в результате у нас против этого Зозули осталось? Только то, что микрочастицы с трупа идентичны наложениям с брезента, да букет, который я нашла. И ничего больше. Ни-че-го! Да, история с трупом, который они с этим идиотом, как его… Костюченко, перевезли в другой район, разумеется, вопиющая. Но это еще не доказывает, что именно Зозуля тот, кого мы ищем. Костюченко же подтвердил его показания?

– Неизвестно, чем он припугнул этого Костюченко! Кроме того, Зозуля вполне мог убить Лапченко, а через какое-то время остановить машину и пойти посмотреть. Серийников часто тянет вернуться на место преступления, – Нахапетов вздохнул.

Вздорная баба, с которой ему пришлось здесь работать, изрядно действовала ему на нервы. И вот что получилось из-за ее необдуманных действий: история, которая вроде бы завершилась успешной поимкой преступника, разворачивалась снова. Однако неизвестно, что их ждет теперь, когда преступник вооружен опытом. Еще поганее, что, кроме всего прочего, он оказался одним из своих! А это не просто плохо – это очень плохо. Значит, у него имеются знания о системе. Более того: доступ к базам данных, оружию, аппаратуре… Мало ли к чему еще он имеет допуск – этот прикидывающийся простачком опасный извращенец, убийца! Да, непонятно, что вообще может быть хуже… А он теперь еще и разгуливает на свободе, упиваясь чувством собственной безнаказанности!

– Где этот Зозуля сейчас? – спросил он, хотя ответ был известен ему заранее.

– Дома нет, с работы уволился, – нехотя доложила Сорокина.

– Вот-вот, – заметил Нахапетов. – Не успел выйти, как ударился в бега. И это только доказывает его вину, и никак не наоборот! Теперь нужно объявлять его в розыск.

– Уже делается, – быстро сказал Банников.

Как руководитель группы, он хорошо понимал, что Ритка в вопросе с Зозулей, конечно же, была права. Нельзя держать в камере человека, который совершил некрасивое, но всего лишь должностное преступление. Тем более, если верить проведенным ими многочисленным экспертизам, Зозуля никого не убивал. А бросать в тюрьму людей только потому, что они оказались не в том месте и не в то время, – никаких камер не хватит. Кроме того, всем им, сидящим в этой комнате, прекрасно известно: история серийных преступлений полна страшных следовательских ошибок.

– Зозуля в армии служил в десанте, был на хорошем счету, – зачем-то сказала Сорокина.

– То, что он служил в десанте, как раз и объясняет, почему все жертвы задушены столь профессионально, – заметил Нахапетов.

– Конечно! С этим я согласна. Но как вы объясните эти самые письма, вернее, то, что их сочинил Зозуля? По всем изъятым у него документам видно, что он двух слов связать не может! А рапорты, которые он писал по службе? Хоть в «нарочно не придумаешь» помещай! Мы имели составленный специалистом четкий психологический портрет преступника. А что получили в лице Зозули? Прямо противоположное! Это же просто смешно! Анекдот! Ничего не совпадает! Возраст! Образование! Общая культура, наконец! Ничего!

– У вас, Маргарита Павловна, на все готовы объяснения и ответы… – недовольно сказал столичный гость.

– Эти письма… – вдруг сказала практикантка Марина, тихонько сидевшая в уголке во все время препирательства между двумя асами следственного дела. – Эти письма… они такие страшные… жуткие… Слишком жуткие… Нечеловеческие! От них просто мороз идет по коже!

* * *

– Ну, что я вам говорил, Маргарита Павловна? Находки весьма впечатляющие. И что, после этого у вас все еще остаются сомнения?

– Остаются. И довольно весомые сомнения. Группа спермы и отпечатки пальцев.

– А у вас есть доказательства того, что этот найденный вами презерватив принадлежал разыскиваемому преступнику? Или же это просто случайная находка? Второе объяснение как-то логичнее, правда? Может быть, пора перестать упираться и признать, что вы ошибались?

– А письма что, тоже он сочинял? – скептически спросила Сорокина, которая по мере давления на ее профессиональное реноме становилась все более раздраженной и неуступчивой. – Этот Зозуля в одном слове по две ошибки делает. Да и стиль изложения просто замечательный… по своей примитивности! Я сама тоже, конечно, не Пушкин, но даже меня проняло. Вот, ознакомьтесь, если хотите. Я сняла копии с его опусов! «И они ниправомерно завлодели ево автомобилем без цели хишчения»! Или вот, еще интереснее: «глаза мужского тела гр. Авдеева смотрят высако, а ноги вытинуты вдоль тела»… и тут же про этот же самый труп – «госпетолезирован»! То есть попросту отправлен в морг на труповозке. Он что, специально так писал, только для того, чтобы замаскировать подлинную гнилую интеллигентскую сущность? Как вы считаете?

– А что вы об этом думаете, Маргарита Павловна? – спросил Нахапетов, указывая на стопку найденных при обыске в квартире пропавшего безвестно сержанта вещдоков: гору порнографических журналов, наручники, милицейскую дубинку, три пары кружевных трусиков, диски с фильмами весьма специфического содержания: то ли жесткое порно, то ли вообще неизвестно что…

– Практически в любой квартире молодого неженатого мужчины можно найти то же самое, – ответствовала следователь.

– Ну, это как сказать…

– Понятно, что и дубинку, и наручники он утащил с работы. Ну так посадите его за «хишчения», если хотите! А остальное можно найти где угодно, – у Риты Сорокиной было собственное мнение, и сдаваться без боя она не привыкла.

– Предъявите эти вещи родственникам потерпевших, – присланный из столицы начальник следственной группы кивнул на ажурное белье.

– Я не стану им ничего предъявлять, потому как у убитых этого не пропадало! – упрямо возразила следователь.

– Маргарита Павловна, если честно, я устал от нашего противостояния. – Нахапетов тяжело уселся на диван в комнате пропавшего сержанта. – Может быть, прекратим эти бесполезные прения и будем действовать, а не доказывать друг другу, кто из нас прав и кто старше по званию? Кстати, я не вызывался работать по этому делу, меня просто назначили… если вам от этого будет легче.

Рита Сорокина отвернулась и сделала вид, что ищет в сумочке сигареты. Да, дело непростое… сложное дело, если честно. И первый серийный убийца в ее практике. Она несколько раз щелкнула зажигалкой и затянулась. Курить не хотелось, тем более в наглухо закупоренной квартире, но… Да, она и сама устала препираться по каждому поводу и оспаривать любую мелочь. Но она хороший следователь. И ей не нужен надзирающий… да еще такой, который повсюду сует свой нос и дает ненужные советы! Если у убитых женщин ничего не пропало, кроме кошельков и мобильных, – так это картина, можно сказать, обычная: мародерства у трупов они никогда не видели, что ли? И какой смысл предъявлять родным погибших неизвестно чье нижнее белье, когда и ежу понятно – сексуально озабоченный сержант хранил его как сувениры на память.

– Какой телефон был у потерпевшей Лапченко, не помните? – обратился к ней навязанный столицей напарник.

– Сейчас узнаю, – Рита Сорокина быстро набрала номер помощницы: – Марина, подними дело Лапченко и посмотри, какой у нее был телефон… я подожду… давай по буквам… черт, ничего не понимаю… ты мне эсэмесни… только побыстрее. Сейчас напишет, – неприязненно сказала она. – А что?

– В столе сейчас нашли.

Оказывается, пока она раздумывала и курила, Сашка Бухин со своими ребятами обнаружили телефон – ярко-красный с золотом смартфон, явно женский и дорогой.

– Может, для подружки купил? – с сомнением сказала она.

– Может, и так, – с непроницаемым видом согласился Нахапетов.

Ее собственный телефон пискнул и выдал сообщение. Покуда она надевала очки, чтобы его прочесть, столичный гость быстро и бесцеремонно цапнул ее аппарат:

– Разрешите? – и, не дожидаясь никакого разрешения, тут же воскликнул: – Ага! Так оно и есть! Я так и думал!

– Вы всегда такой вежливый, Сергей Петрович? – Сорокина просто не могла сдержаться. – Всегда без спросу хватаете чужие вещи? А если там что-то личное?

Он тут же покраснел, прямо как мальчишка:

– Я думал, это ваша Марина… И у нас с вами телефоны почти одинаковые…

Это объяснение вообще ни в какие ворота не лезло. А также не умещалось в рамки. Тоже ни в какие. Да, телефоны у них и впрямь похожие… в отличие от характеров и стилей работы. Однако Рита была уже по горло сыта и его манерой навязывать всем свое мнение, и его постоянным давлением на нее… последнее было особенно невыносимо. Да, они могли бы смириться с существованием друг друга – но не сегодня и тем более не сейчас – после того, как он так беспардонно умыкнул ее мобильник! Она, недобро покосившись, взяла телефон, демонстративно стерла с экрана жирные отпечатки чужих пальцев, открыла сообщение и долго вчитывалась в то, что написала Марина. Черт его знает, тот самый это телефон или какой-то другой? Надзирающее лицо спокойно сидело рядом и не делало никаких попыток – ни заглянуть в текст, ни помочь. Наконец, она сама не выдержала:

– Саня, посмотри, это какой телефон?

– Да тот же самый, Маргарита Пална!

– Точно?

– Точно. Вот номер модели.

– А точно это тот самый телефон или просто модель одна?

– Под описание подходит, – пожал плечами Бухин. – Можем на всякий случай сообщения проверить, если зарядное от него есть.

– На нем серийный номер должен быть! – стояла насмерть Сорокина. – Вот когда номер с паспортом сверим, тогда и будем выводы делать!

– Конечно, если сообщения стерты и паспорт от телефона не сохранился, сложнее будет сразу установить, кому он принадлежал, – старлей пожал плечами.

– Запакуй аккуратно и экспертам отдай… и осторожно там… вдруг пальцы!

Несмотря на то что ей очень не хотелось отдавать распоряжения при этом самовлюбленном выскочке, Рита нюхом чувствовала, что там, на найденном телефоне, который как пить дать принадлежал убитой Лапченко, найдут отпечатки пальцев убитой девушки. Тогда все вещдоки свяжутся в единую цепочку. Что ж, выходит, все-таки это она не права?! И малограмотный Зозуля – действительно тот самый маньяк, которого они – то есть она сама – выпустили? Или же феномену появления в квартире пропавшего сержанта вещей, принадлежавших убитой девушке, нужно искать другое толкование? Да что ж она так растерялась-то? Не иначе, этот Нахапетов ей окончательно мозг засрал! Чего их искать, эти объяснения – все и так ясно, на поверхности лежит!

– Что там у нее еще пропало? Мобильник и кошелек? Конечно, когда они труп перевозили, этот Зозуля все и прикарманил! Это и тупой поймет!

– Тупой, может, и раньше все отлично понял… а вот вам и блестки для цветов, а также и веревка!

Флористические блестки золотого цвета и моток зеленой синтетической бечевы, которые эксперт аккуратно выложил на стол, были уже упакованы в прозрачные пакеты. По выражению лица эксперта Сорокина сразу поняла, что у того буквально чешутся руки отрезать от веревки образец и отправить в лабораторию прямо сейчас.

– Давайте, – велела она. – На совпадения по всем параметрам. Где нашли?

– Между вешалкой и стеной, в прихожей.

– Значит, прятал…

– Завалиться туда тоже запросто могло, – Сашка Бухин, от которого не укрылся сегодняшний инцидент с мобильником и который, видимо, тоже чувствовал неприязнь к заезжему начальству, неуклюже попытался принять ее сторону, но…

– Если бы завалилось, бобина не была бы деформирована. Веревку туда затолкали с силой, так, что даже содрали кусок обоев на стене, – пояснил эксперт.

– Все понятно… – Следователь бросила быстрый взгляд на Нахапетова, который взирал на нее со столь неприкрытым превосходством, что у Риты Сорокиной заломило зубы. – Телефон, блестки, веревка… но остаются еще отпечатки пальцев, сперма и стиль изложения!

– Только письма, Маргарита Павловна, только письма, – ответствовал тот. – Да еще и непонятно, кто вообще их писал. Может быть, псих какой-нибудь баловался… Очень может быть!

Рита Сорокина взглянула на его довольное лицо, на зеленый, тускло отсвечивающий синтетический шпагат и ощутила, как у нее самой перехватило горло.

* * *

– Да, девицы к нему часто приходили, это точно. Одну я хорошо запомнила – плотная такая блондинка, коротко стриженная…

Рита Сорокина оторвалась от написания протокола и подняла голову.

– Коротко стриженная? – переспросила она.

– Ну да, – соседка пропавшего сержанта кивнула. – Как-то прихожу домой, а она на ступеньках сидит. Ждет его, значит. Ну, я говорю, чего сидеть-то на лестнице, заходите ко мне, чаем напою. Она не захотела. С характером девка, это точно. Так зыркнула на меня! Другая бы спасибо сказала. Я в глазок потом смотрела – она еще долго там ошивалась. Курила, потом по телефону говорила…

– О чем?

– Ну, мне через дверь не слышно было, но, по-моему, ругались они. Она так сигарету взяла и об дверь ему… загасила, значит, потом ногой ахнула… ну, чего ей сделается-то…

– Стриженой?

– Двери, говорю… она ж дерматином обитая! А его-то и дома не было… а может, и был он там, с другой! Как мне это сразу в голову не пришло? Может, открывать ей не хотел? А она скривилась и пошла… слышу, по лестнице простучала, потом парадным ка-а-а-а-к жахнет! Я в окно выглянула, а она совсем не ушла… на лавке села… хоть и моросило. Решила, значит, все ж его дожидаться или кто от него выйдет… вот дела-то! Как я сразу не дотумкала…

– Так вы не знаете, что дальше было?

– Пропустила я, – с сожалением сказала женщина. – Эх, сейчас только в голову пришло, что он не один там был, должно быть… а с другой! Может, она таки дождалась во дворе-то! И спросить теперь не у кого – дождь шел как раз, во дворе пусто было. Точно… я смотрела – сидит одна… мокрая уже. Да еще и сериал тогда начинался…

Это была не свидетельница, а просто клад. Живя напротив исчезнувшего подозреваемого, она выдала о жизни последнего столько полезной информации, что следователь буквально не успевала записывать. «Жаль, что она еще и дневник не ведет», – подумала хозяйка кабинета и любезно предложила:

– Кофе, чай будете?

– Кофе нервную систему возбуждает… так что я чайку.

– Мариночка, чаю нам принеси, – приказала подчиненной Сорокина, благодушно брякнув телефонной трубкой об аппарат.

День сегодня катился ровно и задался с самого утра. Нахапетова не было видно – должно быть, вызвали куда-то наверх. Пропавший Зозуля улетучился незнамо в какие города и веси, однако с его исчезновением в парке перестали находить трупы блондинок. С одной стороны, это, безусловно, было хорошо, потому как давало желанную передышку, а с другой… Лучше было не раздумывать, почему живые блондинки намного лучше блондинок мертвых, а срочно искать подозреваемого. Даже если он просто решил отдохнуть или переехал к одной из своих многочисленных девиц, они все равно должны его найти… Тем более связь определенно наметилась – нет сержанта, нет и трупов… и неужели здесь прав Нахапетов, а она ошибалась?

У Риты Сорокиной за долгие годы службы случались и накладки, и казусы, и, положа руку на сердце, ей не единожды приходилось признавать свою неправоту – но каждый раз она приходила к такому решению сама. Сейчас же она просто нутром чуяла, как ее бесцеремонно подталкивают в нужном направлении – несмотря на явное сопротивление и то, что сама она этой линии держаться явно не желала. Поэтому и вела Рита сейчас неторопливую беседу с этой дотошной теткой, которая так активно интересовалась личной жизнью своих соседей.

– Маргарита Пална, чай…

В кабинете было сыро и холодно, и, хотя она включила под столом запрещенный повсеместно обогреватель и почти сунула в него ноги, согревающий напиток был весьма кстати. Рита достала из стола пачку печенья, вазочку с карамельками и пододвинула все это свидетельнице. Та благодарно шмыгнула носом:

– Вот, говорят, менты… – она покосилась на хозяйку кабинета, но та и бровью не повела, – говорят, показания выбивают… а вы тут со мной так интересно беседуете, конфетами угощаете!

Показания из этой словоохотливой пенсионерки сыпались, как из рога изобилия, только фиксировать успевай. У Риты даже пальцы устали щелкать по клавишам, поэтому она решила взять небольшой тайм-аут, погрызть печенья и просто поболтать, не под протокол, а так… Хотя просто так следователь Сорокина ничего делать не умела. А может, и умела когда, но разучилась – давным-давно, наверное, еще когда в песочнице играла. Следователями рождаются, это Рита знала точно.

– А что, – свидетельница, зажав черенок чайной ложки пальцем, шумно отхлебнула, – у вас и семья есть?

– Есть, – Сорокина решила поддержать доверительный тон разговора. – Муж, мальчишек двое.

– А я одинокая. – Тетка, сидящая напротив, достала платочек и вытерла толстый лоснящийся нос. – Вот так и помрешь, никому не нужная, и найдут, когда уже завоняешься…

– А собаку что ж не заведете?

– Заводила… хлопотно. Кормить – что ж… остается всегда что-нибудь, да и соседи приносили. А вот прививки нужно делать, накладно это. Ну, он и сдох у меня… чумка, что ли. Теперь кота хочу или лучше кошку. Говорят, если породистая, котят продавать можно. Она и себя прокормит, и хозяев. Только ж это ее купить сначала нужно, кошку эту! А у меня финансы какие… только пенсия. Сейчас в моде такие кошки страшные – голые. Только я такую и даром не хочу – как глянешь, прямо оторопь берет, такая страхолюдина! У нас соседи, сверху которые, собаку завели – тоже жуть: вся голая, шкура не то голубая, не то аж фиолетовая, прости господи, трупными пятнами вся, а на голове еще и седые волосы клоком! А глаза то ли косят, то ли от природы такие бешеные! Как выкатит зенки-то, так и перекреститься хочется! Ну на что, спрашивается, таких собак разводить? А как спросила, сколько за собачку отдали, так в обморок чуть не грохнулась…

– И сколько? – пряча улыбку, спросила Рита.

– Да не то пять тыщ, не то все шесть! Ну, если денег куры не клюют, то можно и в помойку выбрасывать… А ежели это чудо природы тоже от чумки скопытится? Я-то чужие деньги считать не люблю, но как посмотришь на эту чупакабру с волосами… к ней даже близко подходить боязно!

– Ну, наверное, не помрет – если деньги есть, значит, прививки делают…

– Как идет – дрожит вся… голая ж она. А зимой тогда чего будет? Как ее такую в снег? Они ей сейчас комбинзон надевают… еще страшнее стало! Лучше б детей заводили, я так считаю.

– А у вас дети есть? – в свою очередь поинтересовалась Рита.

– Бездетная я… Одинокая… – тетка тяжело вздохнула.

Черт дернул ее спросить! И так же знала, что у этой соседки любителей экзотических собак никого нет. И, чтобы поправить положение, виновная сторона любезно подсыпала еще печенюшек:

– Угощайтесь. Люблю это печенье, если честно.

– И я люблю, – расплылась в улыбке свидетельница. – Вкусное, крупитчатое… почти как при советской власти… А еще карамельки такие раньше были – клубника со сливками, помните?

Рите Сорокиной очень хотелось сказать, что она так долго не живет, но только кивнула.

– А сейчас такое делают – покупать боязно. И дорого все. Помню, батоны по шестнадцать копеек были – какие батоны! А масло! Намажешь – и пахнет все: и батон, и масло. А сейчас…

Рита прихлебывала чай, шевелила под столом озябшими пальцами в тесных туфлях, пододвигая их поближе к рефлектору, и рассеянно слушала про квартплату, сахар по семьдесят восемь копеек за килограмм, картошку по девять копеек и докторскую колбасу по два двадцать. Она хорошо знала этот тип людей – они никак не могли распрощаться с ливерной в натуральной кишке и сервелатом, привозимым исключительно из Москвы, потому как в других городах почившего в бозе СССР он просто не существовал в природе, равно как и растворимый кофе, туалетная бумага и помада фирмы «Пупа». Эти живущие исключительно прошлым люди не замечали нынешнего продуктового и товарного изобилия, пускай местами и не совсем качественного. Для них не существовало факта, что железный занавес рухнул и весь мир приблизился вплотную к кассам вокзалов. Они никак не могли забыть путевку в бесплатный санаторий, полученную ими раз в жизни вместо заболевшей тещи профорга, и хозяйственное мыло, полностью натуральное, из которого при желании можно было получить обратный продукт в виде холодца. Поэтому они до сих пор горюют по ушедшим вместе с их молодостью временам и голосуют за коммунистов, которые, положа руку на сердце, ничем не отличаются от политиков других мастей. У них, вещающих проникновенными голосами и сулящими грядущий рай земной немедленно после выборов, такие же откормленные и лоснящиеся физиономии, да и машины такие же просторные и дорогие, как у всех иных; а их жены, дети и внуки обеспечены всеми благами жизни на много поколений вперед. И все они, что коммунисты, что социалисты, что демократы, могут позволить себе любой каприз за деньги поддерживающего их большинства, или даже меньшинства. Они покупают земли и заводы, леса и пляжи, а также уродливых, но милых бесшерстных собачек по штуке баксов за единицу исчисления и таких же бесшерстных кошек… впрочем, голые кошки Рите даже нравились. Был в них какой-то шарм… и что-то инопланетное. Помнится, у Катерины Скрипковской имелся такой кот… или на нее напал такой кот? Что-то такое она слышала несколько лет назад краем уха…

Однако пора было возвращать разговор в прежнее русло – пропавший не вовремя сержант не давал покоя ее следовательскому сердцу, а еще более – разуму. Порой Рита даже ловила себя на том, что и во сне продолжает думать о работе. Иногда среди ночи она просыпалась, разбуженная то ревом мотоцикла, пронесшегося по магистрали под окном, то неловко повернувшимся мужем… Главное при этом было быстро уснуть снова, иначе, неосторожно активизировав мыслительный процесс, можно было проворочаться весь остаток времени ночного отдохновения, решая очередную загадку.

– А как стриженую эту зовут, не знаете?

– Не знаю… – свидетельница со стуком поставила чашку на блюдце. – Если б знала, что спросите, я б поинтересовалась. Ну, может, зайдет еще…

– А давно вы соседа своего не видели?

– Да уж с неделю…

Все верно. Неделю назад они выпустили его, а на следующий день, когда Нахапетову зачем-то понадобилось снова увидеться с сержантом Зозулей, того уже не было.

– Как машина ваша приезжала, так после и не видала.

– Вот вам телефон, – Рита черкнула на бумажке ряд цифр, – позвоните сразу же, если вдруг увидите эту девушку или соседа вашего. Лицо ее хорошо запомнили?

– А как же! Прямо как вас сейчас… во всех подробностях!

– Сейчас вас проводят, поможете составить фоторобот.

– А это что, телефон мобильный, что ли? У меня и денег всегда на трубке нет… А оператор какой? Мне это не дорого обойдется? – подслеповато вглядываясь в номер, начала сомневаться тетка.

– Вы просто позвоните, и все. Ваш номер у меня записан. Я трубочку снимать не буду, а сама сразу же перезвоню. Так что разговор будет за мой счет, – разъяснила Рита.

– Ага, ага… ясненько…

Рита Сорокина была рада, что свидетельница так быстро поняла суть сказанного. А вот у нее самой в деле серийника, убивающего блондинок в парке, резкость никак не наводилась. И даже более: темнота все сгущалась и сгущалась… совсем как за окном, где тучи, нависшие над городом сплошной пеленой, подъедали остатки света, и даже лучи закатного солнца не пробивались сквозь низко нависший дождевой фронт. Она вздохнула и для поднятия настроения включила еще и настольную лампу.

* * *

– Маш, ты где?

– Игорь, тебе чего?

Лысенко не смог сразу идентифицировать место, откуда глухо слышался голос коллеги – не то из-за закрытой двери подсобки, не то из-за стеллажей с приборами и книгами.

– У тебя там что, срочное чего?

– Ну, в общем-то, да…

– Сюда иди… – Дверь, ведущая в крохотную комнатку подсобного помещения, распахнулась, и он вошел, щурясь на яркий свет ламп.

– А вы что тут делаете? – удивленно спросил он.

– Что-что… в порядок себя приводим, вот что! Дома некогда, да и попросить некого… безрукие все, как Венера Милосская! Вот и приходится на работе. Щас, подожди… полминуты осталось, и смою… меня последнюю накрасили…

Коллеги Маши Камышевой, поздоровавшись с гостем и смущенно улыбаясь, покинули тесную комнатушку, а он, озадаченно разглядывая лицо подруги, спросил:

– Маш, не понял – чего ты с собой вытворяешь?

– Игорь, вот сразу видно, что ты ни разу замужем не был… так, солнце мое, бабская красота и делается! А ты думал, как оно, все само по себе?.. Не-е-ет, дорогой мой! Если руки не приложишь, так и будешь ходить – чучело чучелом!

Брови эксперта Камышевой были покрыты густым слоем черной краски, лицо блестело не то от жира, не то от какого-то крема – майор в этом не очень разбирался, если честно. Наверное, потому, что действительно за свои тридцать пять еще ни разу не был женат. А лично при нем девушки такого не проделывали. «Наверное, это слишком интимный процесс», – подумал он, стараясь не особенно пялиться, чего там Машка себе не то красит, не то обесцвечивает. Однако отвернуться и не смотреть было проблематично – в подсобке не было ничего интересного, кроме самой эксперта Камышевой, под глазами которой красовались какие-то зеленые штуки непонятного назначения, а на руках были надеты шерстяные перчатки, из-под которых виднелись еще и резиновые, используемые обычно при работе с реактивами.

– Так… чего у тебя… дай сюда, я гляну.

Игорь протянул ей бумаги.

– Ага… поняла… тебе срочно?

– Маш, ну чего бы я к тебе сам лично поперся, если бы не срочно?

– Ладно… вот зараза, в глаза попало! Ой, щиплет как!! Все… смываю!

Подруга ловко стащила с рук перчатки, наскоро обтерла пальцы туалетной бумагой, стряхнула зеленые штукенции и, отдирая от казенной бобины огромные клочья технической ваты, стерла с лица потрясающие воображение брови и с облегчением плеснула в лицо спасительной влаги. После водной процедуры эксперт стала снова похожа на давно знакомую ему Машку, а не на мачехину дочь Марфушеньку-душеньку из сказки «Морозко».

– Погоди… еще раз умоюсь… – Она, дотошно вглядываясь в свое отражение, смыла остатки косметических средств, благо в подсобке было все – и раковина с водой, и мыло, и даже нечто неведомое, но очевидно нужное, в большом количестве громоздящееся на полочке в многочисленных пузырьках.

Мария Васильевна придирчиво осмотрела результаты процедуры и, кажется, осталась довольна:

– Вот, теперь ногти на ночь накрасить – и порядочек… Завтра в гости, а домой придешь – и собой заняться некогда. То вари, то стирай! Вам, мужикам, чего – умылся, побрился, шнурки новые купил – и красавец! А нам и брови, и ногти, и волосы… где красить, где выщипывать, где брить… главное при этом не перепутать! А еще скрабиться и кремиться, и маски нужно делать, и ванночки для рук… а когда, спрашивается? Вот и урываешь, когда можно. Анекдот слышал?

– Какой?

– Щас расскажу. Муж говорит жене: «Дорогая, надевай на ночь носочки, у тебя пальчики на ногах некрасивые!» А она ему: «Тогда и ты, дорогой, надевай пиджак, трусы, ботинки и шляпу!»

– Это не про меня, случайно? Смеяться можно?

– Вольно, разойдись! Ты вот, между прочим, любишь, чтобы бабы вокруг красивые ходили, а сам посмотри, на что похож!

– На что? – озадачился майор.

– Смотри! – Машка ткнула в него зеркалом.

Игорь заглянул в изрядно увеличившее его личность стекло, но не увидел ничего нового. Физиономия как физиономия… Всегда такая была… Острый нос, ярко-голубые глаза, ну… веснушки видно сквозь загар… но не баба же он, в самом деле, чтобы из-за каких-то там веснушек переживать?

– Ну, разве можно с такими бровями ходить? – спросила давняя подруга, и он тут же снова заглянул в зеркало: оказывается, брови его Машке не нравятся… интересно почему? Брови себе и брови…

– А что не так? – осторожно спросил он, потрогав бровь пальцем.

Если Камышева подметила, что у него в лице что-то, скажем так, негармонично, то, наверное, и Лиля тоже это видит… а молчит потому, что не хочет его огорчать. Нет, пусть уж Машка скажет прямо! А то он целый день будет думать о своих бровях, а не о работе!

– Игорь, ну ты посмотри, на что ты похож?

– На что? – бросил он, раздраженно разглядывая злополучную часть лица и не находя в ней ничего особенного. – Скажешь ты мне наконец или будешь загадками изъясняться?!

– Они у тебя за лето выгорели почти до неприличия! – экспертша выразительно подняла свои, искусно выщипанные и только что подкрашенные брови.

– Машунь, ну я же блондин. Натуральный, – он облегченно вздохнул.

– Ну и что? Если даже и натуральный, то можно позволять себе ходить, как клоун в цирке? Некрасиво же… белые такие, как седые, вообще!

– Ты так думаешь? – Он снова взял в руки зеркало.

Да, действительно… Брови выгорели до какого-то неприличного цвета… даже волосы гораздо темнее. Наверное, так получилось потому, что он загорал на море, не прикрывая лицо панамкой. Вот брови в это время… И после отпуска он уже несколько раз стригся, выгоревшие волосы остались только на концах. А брови что, сами по себе теперь никогда не потемнеют?.. Они чего, не отрастают?

– Так что же делать? – беспомощно спросил он.

– Ну… не знаю. Пойди в салон красоты, там посоветуют. Я тоже сначала по салонам ходила, а потом приспособилась сама. Дорого же! У меня денег лишних нет… И потом, что я, маску сама себе не сделаю, что ли? Рецептурку списала из инета, а аппаратуры у нас тут до хрена и больше! Любую консистенцию могу смешать, даже с кислородом! Я вот сегодня для рук такую масочку питательную соорудила – зашибись!

– Маш, ни в какой салон я не пойду. Я еще с ума не сошел – по салонам красоты бегать. Я ж не моделью работаю. А если узнает кто – так вообще… Скажут, у Лысенко из-за наследства совсем крыша съехала! И так к генералу недавно вызывали… на вид мою нескромность ставили. А если он узнает, что я ко всем своим недостаткам еще и в салон красоты хожу? Мне тогда точно устроят служебное расследование! А ты чем свои красишь?

– Краска специальная. Для бровей и ресниц.

– А она всем подходит?

– Нашим девкам – всем. Нормальная краска, не левая. Никого еще не обсыпало. А что?

– Ну… покрась и меня, что ли… Только не в такой яркий цвет!

– А в какой? – озадачилась Камышева. Будучи знойной брюнеткой, она не представляла себе брови иного цвета, кроме радикально черного.

– Ну… не знаю. Какой-нибудь близкий к натуральному. Ну, чтоб в цвет волос поближе, что ли…

– У тебя цвет волос – желтый! Ну где ты видел желтые брови?

– Ну какой же он желтый? – обиделся владелец индюков. – Желтый – это желток в яйце, а у меня – золотистый!

– Золотистых бровей не бывает! – отрезала Камышева. – Значит, русый надо брать… Ну, не знаю… русые брови – это как-то смешно… Давай в коричневый? Как раз на тон темнее, чем волосы. Хорошо будет. У нас и краска есть. Цвет «Спелый каштан». Ленка ею красится.

Камышева достала с полки небольшую коробочку и предъявила ее майору. На картинке была изображена миловидная девушка, неуловимо похожая на Лилю.

– Ну, давай… – неуверенно согласился он. – А времени это сколько займет? Мне вообще-то сегодня еще в адрес ехать.

– Чтобы волосы покрасить, нужно минут сорок. Ну а брови мы больше пятнадцати держать не будем. Должно хватить. Есть у тебя пятнадцать минут?

– Поеду после обеда, – решил майор. – А твои девки сюда не войдут? – вдруг озаботился он.

– А мы закроемся! – легкомысленно сказала эксперт Камышева, не думая о последствиях.

Однако у майора был большой жизненный опыт, говорящий о том, что именно из таких совершенно невинных как по виду, так и по содержанию действий и образуется тяжелый багаж, именуемый общественным мнением, характеристикой с места работы и заявлением о дележе совместно нажитого имущества.

– Нет, Маш, запираться мы не будем…

– Ну, как скажешь, – ответила экспертша и покраснела. – Игорь, я совсем не то имела в виду… Ты что думаешь – они там могут решить?..

– Уже решили, – Лысенко легонько пнул ногой дверь, за которой тут же послышался вскрик.

– Ну нет, это уже слишком! – Камышева встала и распахнула дверь во всю ширь.

– Эй, вы там, поосторожнее, сколько раз можно предупреждать? – недовольно сказал кто-то, и Игорь увидел одну из Машкиных коллег, рабочее место которой как раз попадало в зону поражения. – Хорошо, что по креслу заехали, – продолжила та. – А если бы в лоб?

– Это Лысенко. Он не знал, – тут же спряталась за широкую оперскую спину Камышева. – Ну, чего? Пошли обратно? Продолжим с твоим делом разбираться, или как?

– Давай, – согласился он, оглядывая комнату экспертизы. Никто не пялился, никто не хихикал… большая часть служащих вообще покинула помещение и отправилась на обеденный перерыв.

– Так… давай, садись сюда, – Маша усадила майора в старое, но удобное кресло и принялась колдовать: развела краску, намазала его лицо вокруг бровей каким-то кремом, заодно отметила, что губы у друга обветренные ну просто до неприличия. – Сиди спокойно… не съем… я тебя сейчас сначала скрабом, а потом своим бальзамом намажу… да не облизывайся ты!

– А чего оно так пахнет?

– А это я когда кофе пью, гущу не выбрасываю, скраб на ней делаю… натуральный… так, глаза закрывай…

Косметические манипуляции настолько расслабили майора, что он с удовольствием закрыл глаза, глубоко вдохнул, и… голос подруги стал доноситься до него все глуше, тише…

– Сиди так пятнадцать минут… а я пожрать сбегаю, понял? Вот тебе часы, смотри… Потом ватой сначала снимешь все, а после умоешься. Игорь, ты спишь, что ли?

– Нет… не сплю… – с трудом разлепляя веки, заявил он.

– Смотри: как будет без четверти, все смоешь!

– Да понял я…

– А я на обед… не забудь – сначала ватой, а умываться только потом… а то по всему лицу развезешь и в глаза попадет!

Он взглянул на часы – до положенного времени было еще очень долго… целых пятнадцать минут… Ночью они с Лилькой, пользуясь тем, что Кирюха крепко спала в своей отгороженной ширмой кроватке, упоительно, нежно и долго занимались любовью, а потом разговаривали… разговаривали… до самого утра. Впервые ему было не только хорошо с женщиной в постели, но и интересно потом. Они говорили и говорили… о своем детстве, о смешных эпизодах по работе, и, поскольку рассказчик он был хоть куда, она то и дело прыскала, зажимая рот подушкой и боясь разбудить дочь. От этого он еще больше воодушевлялся и из кожи лез, чтобы она еще смеялась, и смотрела на него, и восторгалась им… А еще ему нравилась ее ребячливость, острый язык, а также замечательная способность сопереживать, проникать прямо в самую суть вещей, угадывать его настроение, вовремя и ненавязчиво вставлять нужное слово…

– Игорь!!! Проснись! Ты полтора часа уже сидишь!

Он сразу не смог понять, где находится, кто это так трясет его и кричит.

– А… Маш…

– Быстро! Смываем! Черт… засохло все! Сюда иди!

Одним движением, как рыбак, подсекающий крупный улов, подруга подтащила его к умывальнику и принялась оттирать краску. Сначала она плескала ему в лицо теплой водой, потом холодной, и от этого он проснулся окончательно.

– Мылом… мылом давай!

– Пусти… черт возьми… как же это я задремал? Мне ж в адрес надо срочно! Вытереться дай!

Промокнув лицо полотенцем, он прогреб пятерней намокшие волосы и тут только заметил, что у Машки какое-то странное выражение лица.

– Машунь, ты чего такая смурная? Случилось чего?

– Случилось. Стой, не ходи никуда, – эксперт поймала его за рукав.

– Маш, мне давно ехать было… – он осекся, потому что Камышева молча подсунула ему зеркало.

Такого он не видел никогда. Вместо своей родной, привычной физиономии он узрел что-то такое… странное… несуразное… Над озадаченными голубыми глазами клубилось нечто темно-коричневое… почти черное… с блеском… здоровенное… он и не знал, что у него такие огромные и густые брови! Пока они были белесыми, это не было так заметно!

– Господи… – прохрипел он. – Как… как я теперь?!.. Маш, что теперь делать, а?!

Эксперт Камышева была поражена и расстроена произошедшей переменой во внешности друга не меньше, но она была стойкой женщиной и привыкла держать удар.

– Так… сейчас попробуем их немного протравить… у меня здесь где-то «Блондоран» завалялся…

– Машка, как же я в таком виде отсюда выйду?! – Игорь буквально рухнул в кресло. – Я ж… меня ж…

– Спокойно!.. – Пока эксперт размешивала новую порцию краски, ее руки заметно дрожали. – Сейчас… это такая зараза – ядерная бомба просто… сейчас весь цвет съест…

– Давай быстрее! Меня люди ждут!

– Сам виноват! – подруга, похоже, уже пришла в себя. – Я тебе что сказала? Смыть через пятнадцать минут! А ты что? Заснул!

Она раздраженно принялась наляпывать ему на лицо какую-то отвратительно пахнущую мерзость да еще и покрикивала:

– Спокойно сиди! Чего ты вертишься!

– Да воняет же…

– А ты чего хотел? Чтоб майскими фиалками пахло?

– Щиплется!

– Терпи!

– А долго держать?

– Полчаса, не меньше! – рявкнула Камышева, подбирая ватой потеки краски.

– Дай хоть в отдел позвоню…

В этот раз он сидел как на иголках, то и дело поглядывая на циферблат. Брови щипало, подтекала гнусно пахнущая тухлыми яйцами жижа, и он весь извелся, пока эти чертовы полчаса не закончились. Не дожидаясь Машки, он ринулся к умывальнику, долго тер и мылил брови, но когда, схватив зеркало, посмотрелся в него, из груди его вырвался мучительный стон:

– О-о-о-о-о!!! Маша!! – завопил он в приоткрытую щель на весь экспертный отдел. – Ма-а-аша!!!

– Иду! – шикнула Камышева, мощной грудью вдвигая его обратно в подсобку. – Чего ты разорался?

Он приподнял полотенце, которым прикрывал лицо, чтобы не дай бог никто не увидел результатов их совместной деятельности.

– Мама рудная… – только и вымолвила она.

Брови у майора уже не были темно-каштанового цвета с блеском. Но и прежний колер к ним не вернулся. Теперь они были рыжими, и не просто рыжими, а прямо-таки неприлично яркого оранжевого цвета. Под воздействием обесцвечивающего вещества кожа вокруг них также приобрела нездоровый багровый оттенок.

– Ну? – тяжело дыша, спросил зашедший к подруге в нелегкий час опер. – И что теперь?

– …

– Маш, не молчи… давай, делай что-нибудь! Я уже и телефон выключил… а выходить отсюда все равно придется!

– Ну… обратно можно перекрасить…

– Нет! – выкрикнул Лысенко и инстинктивно загородился ладонью. – Краситься больше не дам!

– И чего? Вот такого помаранчевого цвета будешь ходить? А сейчас на ковер выходит наш клоун Вася!

– Не знаю… – угрюмо буркнул он.

Камышева осторожно потрогала пострадавшего, отчего он буквально зашипел:

– Больно же!

– Давай в русый, – решительно сказала она. – Сиди здесь, а я сбегаю краску куплю.

– Да куда я теперь денусь… – Лысенко обреченно махнул рукой.

* * *

– Да че… конечно, он предложил! Я ж вам говорил уже!

– А вот ваши собственные показания, где вы утверждаете, что Зозуля только согласился с вашим предложением перевезти труп Лапченко.

– Где?! – выпучил глаза бывший рядовой состав Костюченко.

– Подпись ваша, Виталий Михалыч? – устало спросила следователь.

Костюченко напряженно уставился в документ, который ему подсунули прямо под нос, и задумался.

– Ну? – поторопила его Сорокина.

– Н-не знаю, – протянул он.

– Это как?

– Похоже, конечно… но я не уверен!

– Значит, экспертизу будем делать, – равнодушно сделала вывод следователь.

Костюченко заерзал на стуле.

– Маргарита Пална, это ж вообще он предложил, вы ж понимаете, – заискивающим тоном начал он. – Ну… так мы ж всегда с ним в хороших отношениях были… так я и подумал – ну, скажу, что я предложил… какая разница? Я ж и так рядовой… а он сержант как-никак… не разжалуют же меня? И потом, мы ж оба с ним виноваты будем… ну, поругают… премию там снимут… я ж не знал, что это он ее… их всех… вот честное слово!

– Значит, привлечем за дачу заведомо ложных показаний! – припугнула хозяйка кабинета. – Статья триста восемьдесят четыре, часть вторая. Деяние, сопряженное с совершением особо тяжкого преступления. От двух до пяти. Учитывая при этом использование служебного положения, впаяют на полную катушку!

– Мне?! – Костюченко впал в состояние, близкое к панике.

– Ну не мне же! – раздраженно бросила Сорокина. – Твоя подпись, твои слова… а теперь выходит, что это все он сам, а ты просто ангел с крыльями!

– Я ж как лучше хотел! – парень едва не плакал. – А меня уволили! А я вообще ни в чем не виноват! Я этого Зозулю давно подозревал!

– Виталий, ты только что говорил, что был с Зозулей в хороших отношениях и поэтому даже взял на себя его вину. А теперь сидишь и косяки мне здесь порешь! Давно его подозреваешь, как оказалось! Ты хоть думай сначала, а потом уже и говори! Я ж в протокол записывать буду!

– Да я как раз и думаю! Правда! Он только предложил – давай ее спрячем, как я сразу заподозрил – а может, это он сам ее? Чего он на этом месте остановился? Чего туда пошел? Как знал!

– А почему ты тогда сразу никому не сказал? Чего ждал, пока мы сами тебя трясти не начали, а? Хотя бы к начальнику своему пошел, Калюжному. Он же нормальный мужик, я ж его давно знаю.

– А потом он бы и меня уделал, как бог черепаху?!

– Кто, Калюжный?

Но Костюченко злой сорокинской иронии не понял:

– Зозуля!

– Виталик, мысль, конечно, богатая. Только вот что я тебе скажу, если ты до сих пор этого не знаешь: маньяки не мочат кого попало. Если его исключительно блондинки интересовали, то зачем ему убивать своего напарника, тем более что никто и не знал бы, что это ты на него стукнул? У нас же тайна следствия, как-никак.

– Ну… он бы догадался, наверное…

– Чего догадываться, когда на него улик и так уже выше крыши? Кстати, не знаешь, куда он свалить мог?

– Не… гадом буду, не знаю! Вот тетка, знаю, у него в деревне есть где-то…

Тетку Зозули они проверили сразу – племянника та не видела уже более полугода, с тех пор, как тот приезжал весной на рыбалку. И никто из соседей ничего не видел, а так как в деревне все всё друг о друге узнают без проволочек, то этой информации можно было доверять.

– А с девушками у него как было?

– Да нормально вроде… нравились ему девки. Ориентация то есть нормальная.

– А какие именно ему нравились?

– Ну, блондинки, конечно. Бывало, едем с ним, так он всегда замечал: «Смотри, Виталя, классные телки пошли, я бы вдул… Или – гляди… ляжки какие, попка…» Ну… и всякое там…

– А постоянная девушка у него была?

– Ну… не знаю. Заходила вроде к нему как-то раз одна… стриженая такая… тоже блондиночка. Не знаю, чего она на работу приперлась. Они во дворе разговаривали, а я в машине сидел.

– Ругались?

– Не, вроде не ссорились… она сначала чего-то ему вроде и сказала и кулачком ему в грудь ткнула, точно, но он заржал только, потом ее полапал, потом поцеловались, и она пошла.

– А когда это было?

– Давно… летом еще, наверное… точно летом. Жарко очень было, а она такая была… в шортах и майке.

– Эта? – следователь достала из папки фоторобот.

– Не знаю… может, и она. Маргарита Пална, я тут следствию помогаю, может, вы за меня словечко замолвите, а?

– Кому?

– Ну, я не знаю… меня ж уволили… и характеристику такую написали, что с ней даже в морг санитаром теперь не возьмут.

– Не волнуйся, я тебя по блату могу в тюрьму устроить.

– Да? – обрадовался Костюченко. – Говорят, надзирателям платят хорошо!

– Там вакансий пока нет, а вот в камеру за сокрытие от следствия особо важных сведений – это пожалуйста!

– Маргарита… Пална!! – вскричал бывший рядовой милиции.

– Ладно… считай, пошутила… пока.

– Я вам все рассказал по правде, чего знал!

– По статье тебя вычистили?

– Не… начальник сказал – пиши по собственному.

– Пожалел тебя, выходит!

– Да… пожалел… как же! Характеристику такую накатал – мама не горюй! И недисциплинированный, и халатное отношение к работе, и неуживчивый в коллективе… Почему это я вдруг недисциплинированный? Я, между прочим, на службу ни разу не опаздывал! И никогда ничего…

– Ага. Кроме трупа, ничего такого, – злорадно заметила Сорокина. – И помощи следствию от тебя тоже – как от козла молока! Ты даже девицу и ту опознать не можешь. И не помнишь ни черта. Калюжный еще написать забыл, что ты склерозом страдаешь! Ничего вспомнить не можешь: ни цвет глаз, ни имя…

– Да голубые у нее глаза были! – завопил несправедливо обиженный рядовой состав. – Точно! Голубые! А имя… Да не называл он ее по имени… Подождите… я когда за расчетом и характеристикой приходил, мне показалось, что я видел… слышал…

– Ну, чего ты видел или слышал? – скептически поинтересовалась следователь.

– Вроде бы ее видел…

– Где?

– У нас, в отделении.

– Она что, его искать приходила, что ли?

– Ну, наверное… Я к начальнику шел, за характеристикой этой самой… а тут дверь открылась и она выходит… в коридор. Такая… стриженная коротко, блондинка.

– В шортах и майке?

– В джинсах и куртке, холодно ж уже, – пожал плечами Костюченко.

– А откуда она выходила?

– Так от Калюжного как раз. Точно, значит, искать его приходила. Интересно, чего это он блондинок душил, а эту как раз не трогал?

– А ты сам как думаешь?

– Ну… может, потому что стриженая? Мы, когда патрулировать ходили, нам ориентировки давали… с длинными волосами которых особенно… А у этой волос почти совсем нет… как пацан ваще.

– Пирсинга, татушек у нее не заметил?

– Да нет… вроде.

– Украшения на ней какие-нибудь были?

– Да ниче такого, вроде…

– Говорила что-нибудь?

– Мне?

– Вообще! – рявкнула начавшая терять терпение Сорокина. Похоже, в характеристике, выданной Костюченко, еще забыли упомянуть его крайнюю ненаблюдательность.

– Не помню… Она вышла и пошла… Я к Калюжному зашел, а он на меня оторвался… Красный весь стал и как заорет: «Чего, блин, вваливаешься без стука?» А чего стучать – она еще дверь даже не закрыла…

Рите, уставшей от долгого бесплодного допроса, также захотелось сейчас оторваться по полной программе – с этим Костюченко, похоже, она только зря теряла драгоценное время. Ничего не видел, не знал, не помнил… Даже от соседки Зозули она получила намного больше информации, хотя та только наблюдала из окна или через глазок. А этот бывший напарник пропавшего сержанта только мычит что-то невразумительное, и все.

– Куртка, джинсы на ней какого цвета были, не заметил?

– Почему не заметил? Джинсы… обычные джинсы, синие… нет, черные, кажется. Точно, черные. Или синие? Там темно, в коридоре, было. А куртка красная. Нет. Это майка у нее красная была, летом… А куртка… тоже черная, по-моему…

– Вот тебе пропуск, можешь идти, – сухо сказала следователь.

– Маргарита Пална, а вы за меня… – снова начал было Костюченко, но Сорокина не стала дожидаться конца фразы, а заорала на весь кабинет:

– Свободен!!!

* * *

– Господи, что у тебя с головой? – испуганно спросила Лиля.

– Да так… ничего.

– Тебя что, ранили? – осторожно осведомилась женщина, и Игорь заметил, что глаза у нее стали просто огромными.

– Да нет… что ты! – поспешил успокоить ее майор, тронутый таким проявлением чувств к своей персоне. – Просто… ушибся немного. Поцарапался, и все. Ну… меня в санчасти и перевязали. На всякий случай.

Перевязала его Машка Камышева – не совсем умело, но бинта она не пожалела. Намотала марли на его злосчастную голову будь здоров, с километр. Бровей, во всяком случае, совсем не было видно.

– Болит? – Лиля участливо протянула руку.

Он инстинктивно отпрянул – под повязкой до сих пор огнем жгло от многочисленных Машкиных экспериментов со всякой химией. После того как с русой краской получилось еще хуже, чем с коричневой, – брови вообще пошли какими-то цветами побежалости, эксперт Камышева перепробовала на нем, как на подопытном кролике, все – и кислоту, и щелочь, и даже пемзой терла. Кое-где даже дыры образовались… а вот с бровями справиться так и не удалось.

– Бедный мой…

В коридор пулей вылетела Кирюха:

– Папа пришел! Ой, а что это? Тебе больно? Я подую!

– Ну, подуй…

– Ты с дерева упал? Или с лестницы? – деловито осведомилась его любимая малявка, старательно дуя куда-то в область носа.

От этого врачевания у нее самой смешно развевались тонкие белые волосики надо лбом, а Игорю было ужасно щекотно. И приятно. И как будто действительно становилось легче.

– Вроде того, как с дерева… – подтвердил он, целуя ее куда придется. – Скорее всего, с дуба. Точно, это был дуб! И чего я на него полез?

– Пятерчатки дать тебе? Хорошо боль снимает. Кирка, отстань от него! Не вертись под ногами! Ужинать будешь?

– Ужинать буду. Есть хочу, как собака.

Он действительно был голоден – весь день просидел в проклятой подсобке, а потом огородами пробирался к себе в кабинет, боясь попасться кому-то на глаза. Однако в коридорах Управления, несмотря на вечернее время, шаталась чертова прорва народу. И каждый считал своим долгом спросить, что у него с головой!

Лиля сидела, подперев кулачком щеку, и с жалостью наблюдала, как он уписывает подогретые макароны по-флотски, прихлебывает чай, откусывает огромные куски то от огурца, то от помидора.

– Ты мне книжку на ночь почитаешь? – Кирка, которую мать уже несколько раз изгоняла из кухни, снова явилась – с любимыми сказками под мышкой и недовольно-ревнивым взглядом исподлобья.

– Конечно, почитаю. Вот, сейчас доем…

– Кирюха, иди спать наконец! У него голова болит!

– Да ничего у меня не болит…

– Ну, меня-то можешь не обманывать.

– Никого я не обманываю… а это что?

– Пирожки.

– Есть можно?

– Ну, я же для тебя их купила!

– Я тоже хочу! – дитя, отыскав повод, тут же забралось к нему на колени. – Дай мне откусить!

– Ну давай… кусай… вот, смотри, тут кусай, где начинки больше. Какие пирожки классные, правда, Кирюх? С яблоками…

– Умгу… Еще укушу!

– Кирка, ну когда же ты наконец угомонишься?

– Завтра в садик не идти!

– Игорь, а ты утром на работу?

– Ну… думаю, что нет. Во-первых, суббота. А во-вторых – раненый я или нет? Больничный возьму. Как вам такая перспектива, девчонки? Неделю тут с вами буду! Чего мы сделать собирались? Окна заклеить, чтоб не дуло? Значит, буду заклеивать!

– И я в садик целую неделю не буду ходить! – сделала вывод хитрая малышка. – И мы с тобой в зоопарк пойдем, и на каруселях кататься, и мороженое купим… а еще ты меня обещал на лошадке покатать!

– Будешь! – Лиля терпеть не могла, когда дочь становилась бессовестной вымогательницей. – Обязательно будешь в садик ходить! Игорю плохо. У него голова болит – видишь, какая рана? Я ему даже окна заклеивать не разрешу! У него может головокружение случиться. Вдруг выпадет твой… самый большой друг?

Лиля избегала называть Игоря «папой», как это делала ее дочь. Несмотря на то, что он сделал ей предложение. И они даже собирались на днях сходить и подать заявление. Однако она не то чтобы боялась спугнуть то хорошее, что происходило в ее жизни, но… словом, она и сама не смогла бы однозначно определить, чего опасалась. Наверное, она вела себя так потому, что была чрезвычайно выдержанным человеком, избегающим скоропалительных решений и неправильных выводов…

– Так что, его теперь в больницу заберут? Как бабушку?

– Кирка, ну что ты такое говоришь…

– Нет уж! Кирюш, не переживай, я им не дамся! Никаких больниц! Меня и так сегодня уже… лечили-лечили! Лиль, не подкладывай мне больше этих пирогов… я и так уже щеки отъел на твоих харчах… их уже даже сзади видно!

– Ты же целый день голодный бегал, наверное… – Она легко провела пальцами по его лицу, чуть задержавшись на губах, и Кирюха также не осталась в стороне – с визгом бросилась ему на шею, так что он покачнулся и, охнув, едва не свалился с табурета.

– Да что ж это такое! Быстро марш спать! – рассердилась Лиля.

– Мне еще сказку обещали читать… – насупилась дочь. Слезы были редким явлением в этом семействе, но гримасничать Кирюха умела и любила.

– Так, давай будем слушать маму… пошли вместе, я тебя уложу и почитаю…

Непочтительная девчонка обернулась и показала матери язык, за что немедленно получила шлепок пониже спины. Не больный, но вполне воспитательный.

– …ты сам уже спишь…

Игоря тихонько потрясли за плечо, и он тут же вскинулся: оказывается, та, кого он даже мысленно называет своей родной дочерью, уже давно посапывает в своей кроватке, а он, уронив книжку, прикорнул в кресле рядом.

– Черт его знает, кто эти сказки пишет… Кот-баюн, наверное… засыпаешь просто на раз! «Волшебные сказки» – это неправильно. Нужно было написать «Снотворные», – прокомментировал он, поднимая с полу оброненную книжечку. – Ну, я быстренько в душ…

– Давай. А я пока постелю.

В ванной он снял повязку, принял душ, а потом так долго прилаживал бинт на место, что Лиля забеспокоилась.

– Игорь, с тобой все в порядке? – громким шепотом осведомилась она через дверь.

– Все… черт, не могу завязать! Ничего не вижу сзади! Хоть опять разматывай!

– Открой, я тебе помогу.

Не задумываясь о последствиях, он щелкнул замком, и любимая женщина тут же оценила его перевязку:

– Господи, чего ты себе намотал! Просто чалма какая-то… Дай сюда… я тебя перевяжу как надо. Когда я еще работала журналистом и ездила по всяким горячим точкам, мы проходили курсы первой помощи. Сейчас проверим, кто из нас лучший доктор Айболит… Ты рану не намочил? Может, перекисью надо обработать?

– Лиль, ничего не надо… и перематывать тоже… ты концы просто завяжи, и все.

– Да оно сползет тут же! Вот, смотри! – Она слегка дернула за повязку, и та действительно слетела, повергнув добровольную сестру милосердия в шок. – Игорь… что это?! Тебе что, брови зеленкой заливали? Почему они такого цвета?!

Машкин русый, смешавшись с ядовито-оранжевым, дал неописуемый сине-зеленый, местами отливавший в фиолетовый и в малахит. Ничего не оставалось, как открыть любимой горькую правду:

– Это Камышева… короче, сам виноват, – тут же выгородил он давнишнюю подругу. – Они там всем отделом брови красили, а меня просто как черт принес… не вовремя. Ну, она и говорит: вид у тебя неприличный… давай и твои подкрасим чуток.

– Так это чем они тебя? – изумилась Лиля. – Что это за краска такая?!

– Сначала в коричневый… кошмар просто, что получилось… Генсек Брежнев в лучшие годы, помесь с бенгальским тигром, и все! Я чуть не рухнул, когда увидел! Потом травили гадостью какой-то вонючей… «Блондоран», что ли… чуть не слезло вообще все вместе с мордой! Ты их еще не видела, когда они оранжевые были! – заявил Лысенко. – Зеленые – и то лучше!

Лиля хрюкнула, потом захохотала и, цепляясь за стенку в пароксизме смеха, буквально сползла на пол.

– Они еще и оранжевые были… оранжевые! Господи! Ора-а-анжевые!!! Ой, я просто умру сейчас… А зеленые теперь почему?!

– Ну… Машка их потом, после оранжевого, в русый красила… смешалось так, говорит…

– Русы-ы-ый… ой… я не могу больше… ру-у-усый… как у русалки… хвост… точно!! Ой, не смотри на меня… я сейчас помру просто… ой, отвернись!.. бандитская пуля… повязка… Как ты теперь вообще на работу ходить будешь? – отсмеявшись, спросила она.

– Сбрею их к чертовой матери! И буду ходить перевязанный, пока новые не отрастут.

– Бедный мой… ну, ты сбривать погоди, может, придумаем чего… А почему ж эта твоя Машка сказала, что у тебя вид неприличный?

– Говорит, выгорел, брови как седые…

– Ой… не могу… опять накатило… Отвернись… у меня уже живот болит и слезы льются… Как она тебя отделала! Я ей это еще припомню… И красное какое все вокруг… – Лиля внезапно успокоилась и достала с полки какую-то банку. – Иди, садись на кухне, я тебя хотя бы заживляющим бальзамом помажу.

– А хуже не будет? – подозрительно осведомился он.

– Хуже уже точно не будет… действительно, что теперь с этим делать? – Она осторожно, нежными пальцами накладывала мазь на воспаленную кожу. – Тут нужен какой-то хороший специалист по макияжу, наверное…

– Слушай, как это я забыл! Наташка ж Антипенко! У нее салон по этому самому делу! И она с Катериной нашей дружит! Надо было сразу Катьке позвонить, узнать у нее Наташкин телефон… и не давать Камышевой вообще дальше надо мной измываться! А я, дурак, даже мобильник отключил! Боялся в таком виде выйти. Хорошо, Машка мне хоть голову замотала, когда все ее девки по домам разошлись. И так целый день у нее в подсобке просидел! А если они меня в понедельник увидят такого… перевязанного?

– Ну, до понедельника мы точно что-нибудь придумаем… Ну, завязывать, я думаю, это теперь необязательно?

– Нет, давай все-таки забинтуем. Вдруг Кирюха меня такого узрит и испугается?

– Кирюха крокодила видела и не испугалась!

– Ну, или ты проснешься среди ночи, а я такой!

– Даже если ты ветрянкой заболеешь и весь будешь зеленый, я все равно… кроме того, я не просыпаюсь.

– Знаю я, как ты не просыпаешься! Встаешь среди ночи и кофе хлещешь!

– Это когда работа срочная.

– Лиль, я тебя люблю… – Он потянулся к ней, и она тут же отозвалась: закрыла глаза, а он, целуя ее, тихонько спросил:

– Не знаешь, почему когда люди целуются, они глаза закрывают?

– А это чтобы зеленых бровей не видеть!

Теперь уже смеялся он: у любимой женщины, кроме целой кучи обнаруженных им ранее достоинств, оказалось еще и потрясающее чувство юмора, которое не изменило ей даже сегодня, когда мерилом их отношений оказались злополучные коричневые, затем оранжевые, а теперь фиолетово-зеленые брови…

* * *

– Катюш, ты ко мне сегодня приехать не хочешь?

Она пила чай в полном одиночестве на своей прибранной наконец кухне и смотрела в окно. За окном не было ничего примечательного: с деревьев облетали листья, и откуда-то снизу, где невидимая дворничиха орудовала метлой, доносилось монотонное шарканье:

– Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Правда, небо снова ярко синело – на улице потеплело, распогодилось и началось уже третье за эту осень бабье лето.

– Антошка шашлыки обещал…

После недавнего веселого похода «за тряпочками», как называла это Наталья, Катя снова впала в глухую ипохондрию, хотя делала все возможное, чтобы вытащить себя из депрессии – хотя бы и насильно. Начала составлять план работ на каждый день и требовать от себя же неукоснительного выполнения. Привела в порядок всю квартиру и даже сделала то, чего терпеть не могла: отдраила холодильник, плиту, вытяжку и даже чайник! Устроила теплый душ для алоэ – на балконе тому уже было холодно, и теперь он топорщился всеми колючками здесь, в кухне: толстый, лоснящийся, обзаведшийся за лето густой детской порослью. И даже окна она вымыла до зеркального блеска, а еще выстирала и нагладила шторы…

– Наташ, подождать можешь? А то у меня мобильник звонит…

– Так ты поговори, подумай и перезвони мне. Только теперь на мобильник. Хорошо? Я сейчас в город, на рынок, а потом заеду и заберу тебя.

– Хорошо! – Катя быстро нажала на кнопочку и сказала в другую трубку: – Привет!

Куда бы она не передвигалась по квартире, оба телефона теперь неотлучно находились при ней. Она стала держать средства связи при себе, когда обнаружила, что Тим звонил ей целых четыре раза! А она не слышала, потому что мобильник оставался в сумке, в коридоре. Из коридора в ее комнату из-за толстых стен вообще плохо слышно, а тут еще соседи целый вечер сверлили и колотили – наверное, затеяли ремонт. Возможно, она и сама не захотела бы с ним разговаривать, но… вдруг это что-то очень срочное? Все может быть… Она все-таки работает в органах – и может помочь, если что. Вдруг их дачу обокрали или еще что похуже, не дай бог… Ей вдруг мучительно захотелось тут же перезвонить ему, справиться: все ли у них в порядке? Как Отар Шалвович? Как Лидия Андреевна? Как он сам, в конце концов… У нее даже дыхание перехватило – так захотелось услышать в трубке его всегдашнее: «Катя? Ты где?» Она так давно его не видела… и даже стала забывать, как звучит его голос… или она просто стала бояться, что станет забывать, как звучит его голос?!

Телефон вдруг ожил прямо у нее в руках, и она вздрогнула – но это был всего лишь Лысенко:

– Катерина, с кем это ты постоянно болтаешь? Пришлось на мобильный звонить!

– А это я с Натальей, – объяснила она.

Ну вот… наверное, Игорь сейчас снова выдернет ее на работу. Впрочем, дома ничуть не лучше. Чего здесь сидеть? И, главное, с кем?

– Ну, и как там Наталья?

– Да вроде ничего… В гости приглашала. А что? Снова что-то срочное? Выходить?

– Не, Кать, я не к тому звоню. А как раз по поводу Наташки. Слушай, а ты не могла бы меня к ним захватить, если что?

– Чего-то я не пойму. Ты и сам с Антипенко знаком, и даже достаточно близко. Так зачем я тебе нужна? Индюшиный свой бизнес через Антона хочешь продвинуть?

– Да боже упаси! Тут Бурсевича по гланды хватает. Мне б Наталью повидать… по личному вопросу. Только понимаешь… мы с ней не виделись уже… да пару лет точно. Они как-то звали-звали, а я каждый раз в такой цейтнот попадал, что… короче, никуда не успевал. А теперь мне неудобно заявляться, когда самому нужно.

– Она за мной заехать обещала.

– Когда?

– Ну… сегодня. Приглашала в гости на шашлыки. Наверное, можно и с сопровождающим.

– О, так я к тебе сейчас прискачу! Без меня не уезжайте, хорошо?

– Хорошо… – Катя недоуменно пожала плечами, хотя ее никто не видел, и нажала отбой.

Загадочный человек Лысенко… То девушек по зоопаркам водит, то вдруг Наталья ему срочно понадобилась.

Не успела она опустить телефон в карман, как он снова затрезвонил.

– Катюш! Так что ты надумала? Заезжать за тобой или как?

– Нат, а ничего, если к нам еще Лысенко присоединится?

– Игорь?.. Вот черт, в яму влетела!!

– Ну да, – смущенно подтвердила Катя. – Игорь. Чего-то ему захотелось тебя повидать.

– Напьются они с Антошкой, – недовольно, как показалось Кате, протянула Наталья. – Ну, чего гудеть?! Видишь – задумалась девушка!.. Это я не тебе, – пояснила она. – Ну ладно… А он что, своим ходом или как?

– Он сказал, если что, ко мне подъедет.

– Ну и замечательно. А обратно он тебя пусть проводит – мне же и спокойней будет! А вообще я тебе вот что предложить хотела… ну ты подумай, какой мерзавец! Подрезал меня! Этот твой… Леша за тобой еще ухаживает?

– Ну вроде, – неохотно согласилась Катя. – Ухаживает.

Лешка в последнее время не то что ухаживал – похоже, хотел взять ее измором. Надежды на то, что она закончит курсы экстерном и видеться они будут меньше, совершенно не оправдались: Мищенко постоянно появлялся в Управлении, куда у него был оформлен пропуск, и даже поселился в их с Бухиным кабинете, мотивируя тем, что ему надо проходить практику! У Сашки оставались две недели отпуска, и он решил их догулять – благо, подвернулись горящие путевки и они с Дашкой укатили в Египет. А Мищенко по-хозяйски занял его стол, приходил после обеда и не столько занимался своей практикой, сколько тихой сапой подкапывался и подкапывался… То цветочки ей на стол поставит, то пирожных к чаю принесет, то кинется пальто подавать…

Вчера она задумалась и потеряла бдительность: благосклонно приняла Лешкину помощь, а он, надев на нее пальто, не спешил убирать руки. Она даже растерялась от такой наглости и почему-то не вырывалась. Опомнилась только, когда он полез целоваться. Но вместо того, чтобы сразу заехать ему по физиономии, она зачем-то сказала очень глупую фразу: «Не здесь и не сейчас!» А где? Выходит, есть такое место, где он ей под юбку может лезть? Разумеется, она хотела сказать «Нигде и никогда!» – а получилось вот что…

После того как Мищенко водворился у них в кабинете, Катя чуть не выпрашивала у следователей поручения – лишь бы не оставаться с Лешкой вдвоем. Такая ее активность не прошла и мимо руководства: в очередную поездку Приходченко доверительно сообщил, что «начальство дуже довольнэ, дужэ довольнэ! Тэпэр вже точно можна диркы робыть пид нови звездочки!» Катя только хмурилась: меньше всего она желала прослыть карьеристкой. Приходченко же ее серьезный вид только одобрял: «Ото так и нада! Усим тэпэр покажешь!» Что она должна показать и, главное, кому – для Кати так и осталось загадкой: расспрашивать всевидящего шофера она просто опасалась.

Наталья между тем, игнорируя правила безопасного вождения, продолжала разговаривать по телефону за рулем:

– Значит, серьезный мужик этот твой Лешка! Столько времени твои закидоны терпеть – это просто героем надо быть! Знаешь, я хочу на него посмотреть.

– Это еще зачем? – Катя так удивилась желанию подруги, что чуть трубку из рук не выронила.

– Хочу, и все! Катюш, я в жизни много чего повидала… может быть, ты не права насчет него? А может, и права. Так вот – я хочу сама его увидеть… занимает этот вопрос меня! Нет ничего лучше личного контакта: в глаза посмотреть, поговорить… Э, голубчик, из этого ряда тут поворота нет, а сигналить ты на свою жену будешь!.. Ага, так, может, ты и его сегодня прихватила бы? Раз уж все равно получается большая пьянка, оно и способней как-то… люди раскрываются в непринужденной обстановке… короче, говори быстро: да или нет?

– А почему быстро? – старлей Скрипковская не намерена была сдаваться без боя.

– Потому что я перед рынком стою. Мне точно нужно знать, сколько и чего брать. Ладно, мне некогда, звони своему Леше, а я минут через сорок буду у тебя.

Дав отбой, Катя снова стала задумчиво смотреть в то же окно. В открытую форточку тянуло терпким запахом опавшей листвы, на клене под окном, деловито постукивая клювами, перепархивали синицы, а она все сидела, уставившись невидящим взглядом, и все никак не могла решить: нужно ли ей последовать совету лучшей подруги или все же отказаться. Их отношения с Лешкой явно вошли в стадию вялотекущей, затянувшейся шахматной партии: силы противников были равны, но никто не собирался первым жертвовать фигуру, чтобы изменить ситуацию. И вот теперь Наташка предлагает ей пойти на уступки…

Честно говоря, и сама Катя уже не порывалась так же однозначно, как раньше, отправлять восвояси бывшего ухажера. Нет, конечно, и начинать с ним все сначала она не собиралась, но ей было так одиноко… а Лешка все же неким образом скрашивал ее теперешнее существование. Да, все эти яблоки-цветочки-пироженки-шоколадки явно подслащивали горечь ее одиночества. Да и вообще… если отбросить придирки и не брать в расчет вчерашний инцидент, Лешка вел себя, можно сказать, образцово. Он больше не совершал нахальных попыток проникнуть к ней в дом, не делал пошлых намеков и не напрашивался «на кофе» на ночь глядя. Возможно, сделал ставку на длительную осаду, так как не переставал постоянно дарить ей небольшие, трогательные букетики, заметив однажды, что она явно предпочитает их помпезным сооружениям, вроде того, самого первого, с орхидеями. Кроме того, он постоянно провожал ее домой, объясняя тем, что маньяк до сих пор так и не пойман. И никакие уверения, что она вовсе не похожа на блондинку, что носит в сумке пистолет, и даже без него сумеет за себя постоять, на него не действовали.

Но, если уж говорить начистоту, без утайки, после того самого случая, когда она чудом выжила (или Тим ее вытащил с того света), Катя боялась, что может не справиться с собой, если на нее действительно нападут. И будет стрелять не в воздух, а сразу на поражение. Убьет человека просто потому, что нервы у нее постоянно на взводе…

Конечно, она опер, и какие-то участки души от этой работы у нее огрубели… только все время видеть жертвы насилия – сотни фотографий в день – задушенных, изнасилованных, расчлененных – и оставаться безразличной не смогла бы и самая бездушная тварь, а себя Катя таковой отнюдь не считала. Честно говоря, возвращаться домой под охраной Лешки было куда спокойнее, чем в одиночку, – но звать его с собой в гости к Наталье? Не воспримет ли он это в том смысле, что она сдалась и сама делает шаг навстречу? На его месте она бы именно так и решила! И еще: пусть Наталья сто раз права и у нее больше опыта, но она не хочет сидеть вместе с Лешкой на террасе дома Антипенко, не хочет смеяться его шуткам, смотреть, как вино багряно отсвечивает в его бокале… она этого категорически не желает! Потому что все это уже было с ней и с другим человеком… как все-таки нелепо они расстались!

Теперь же у нее осталась только боль воспоминаний: она закрывает глаза и видит себя рядом с Тимом, а когда открывает, Тим почему-то оказывается Лешкой с его опостылевшими шутками, многозначительными улыбками и прочим. А Тим… Никогда они с Тимом уже не будут сидеть тесно-тесно, укрывшись одним пледом, и он не будет согревать в своей ладони ее замерзшие ступни, а потом заставлять ее пить на ночь молоко с медом, чтобы не заболеть. Возможно, с точки зрения дальнейшей карьеры и материального благополучия от Лешки было бы куда больше толку, чем от Тима, – но ей не хотелось чинов, званий, выгодных должностей, приятельства с «нужными людьми» – всего того, что неизбежно появится в ее жизни, допусти она туда Лешку. Может статься, для кого-то он и есть тот самый «главный приз» – но не для нее! Да и нельзя судить о людях с точки зрения: а что я от этого выиграю? Свою жизнь можно связывать лишь с тем человеком, кому ты можешь сказать: «Только ты…»

Внезапно ей стало так больно, что на глаза навернулись слезы. Не станет она поощрять Лешку Мищенко! И брать его с собой к лучшей подруге! Потому что она не любит его… не любит! И не хочет видеть, потому что до сих пор не может забыть того, другого… «Только ты, Тим, – шептали ее губы помимо воли, – слышишь? Только ты! Или никто!»

Но Тим не слышал ее… не слышал. И все эти слова ей нужно было сказать ему раньше… когда он их ждал. А теперь… теперь ему это, наверное, все равно.

* * *

Конечно, Наташка настояла на своем. И сейчас она, живописно освещенная бликами огня, оживленно беседовала со своим новым гостем у уличного очага. Пожалуй, даже слишком оживленно. Игорь, с которым подруга зачем-то уединялась в доме, давно уехал, сославшись на какие-то неотложные заботы, и Катя отлично понимала, что провожать ее домой поедет все тот же Лешка, с которым Наталья сейчас болтала у огня.

Вот с Игорешей она бы сейчас с удовольствием посидела, потягивая белое вино и чувствуя себя гораздо более непринужденно, чем в той двусмысленной ситуации, которая сложилась: явилась с кавалером, от которого сама нос воротит, и сбагрила его подруге. Антон нет-нет да и бросает на свою законную половину взгляды, которые можно истолковать как угодно… но явно не одобрительно!

Игорек явился к ней с перевязанной головой, а она даже не успела спросить, что с ним случилось? Потому что в квартиру тут же влетела Наталья, растормошила ее, велела собираться, и тут же сама начала рыться в ее тряпках и выбирать, в чем ей ехать. Подумаешь, смотрины прямо! Катя заупрямилась: если уж она чего-то не хотела, то сдвинуть ее с места не мог никто… кроме Наташки. Перед ней она неизменно пасовала – хотя простые черные джинсы и такой же свитер ей отстоять удалось. А вот с телефоном получился прокол: Наташка таки вытребовала его. Катя решила, что ни за какие коврижки не явится к Антипенко с Лешкой под ручку, но Игорь, рассеянный и занятый собственными мыслями, только переспросил: «Лешка? Мищенко? Да пожалуйста!» – тут же достал свой мобильник и сунул его Наташке под нос. Та мгновенно умчалась в кухню и, инспектируя холодильник подруги на предмет запрещенного к поеданию, без обиняков пригласила Лешку проехаться с ними за город. И даже заявила, что «она мне много о вас рассказывала»! После чего Катя надулась и на все расспросы, отчего у нее сегодня такой кислый вид, отвечала односложно: голова болит.

Голова не болела, но настроение было таким отвратным, что ничего не радовало: ни выходной, за все время которого ей ни разу не позвонили с работы, ни шашлыки, виртуозно приготовленные гостеприимным Антоном Антипенко, ни прекрасный, теплый безветренный и ясный вечер, какой нечасто выпадает осенью. Кроме прочего, ей категорически не нравился план, который с небывалым рвением взялась осуществлять подруга. Ну, что случится, даже если Наталья решит, что Лешка – это то, что Кате нужно? Он как раз то, что не нужно… Отработанный материал, пройденный жизненный этап – причем пройденный давно и бесповоротно. Это некоторые сходятся-расходятся, ругаются-возвращаются… но ее лично такое не греет. Нет, конечно, из каждого правила есть исключения… Вот если бы сейчас на месте Лешки сидел Тимур, может быть, она бы восприняла все иначе… Почему Наталье пришло в голову позвонить Лешке? Почему, скажем, она не позвонила Тиму, о котором с каждым днем Катя тоскует все больше и больше? И вообще, выходит, ее лучшая подруга считает, что этот хлыщ Лешка подходит ей больше, чем Тим?

– Катюш, у нас ночевать останешься или как?

Было уже совсем поздно, и, если она решится сейчас отправиться домой, Лешка наверняка уцепится за возможность проводить ее. Да еще и за такси заплатит… А ехать отсюда дорого и далеко, и она будет чувствовать себя его должницей. Поэтому он наверняка напросится к ней в гости, на рюмку кофе… а дальше начнет снова ее домогаться… а вот именно этого она и не желает! Она бросила испепеляющий взгляд на своего спутника, который в кои-то веки нисколько ее не домогался – наоборот, был весь поглощен разговором с хозяйкой дома. Ее привычка выстраивать версии, не отпускающая ее нигде и никогда, когда-нибудь точно поставит ее в глупое положение! Вот и сейчас: Антон Антипенко наверняка заметил и ее плохое настроение, и этот ее взгляд, потому что тут же подошел и ласково взял ее руку:

– Ой, пальчики какие холодные! Одеялко тебе дать?

Не дожидаясь ответа, он закутал ее в плед всю целиком, вместе с креслом.

– Финьку хочешь принесу? Хотя он, подлец, так иногда прячется – не найдешь. А что ты сегодня такая нерадостная? Или переработала?

– Наверное… – неопределенно ответила она, и Антон обрадовался неизвестно чему:

– Вот и славно!

Она недоуменно пожала плечами, а он пояснил:

– У нас и отдохнешь. Давно тебя не видел, соскучился. Правда-правда! В американку не хочешь партеечку сгонять? Я тебе даже форы дам…

У Кати был хороший глаз и твердая рука, и иногда они с Антоном развлекались тем, что гоняли шары. Он в этом деле был, конечно, артистом, а она так… играла для общего развития. Хотя бильярд ей, если честно, нравился. Однако для того, чтобы заняться им серьезно, времени никогда не было.

– Что-то я сегодня не в форме… – она натянула толстый пушистый плед до подбородка. – Вот в другой раз – обязательно. И я тебе сама форы дам!

– Это еще зачем? – озадачился Антон.

– А чтоб потом хвастаться: я самому Антипенко два шара форы даю!

Он довольно рассмеялся, легонько толкнул ее кресло-качалку и предложил:

– Ну, тогда чайку? Или кофейку? Полуночничать, небось, с Наташкой будете?

С нее уже было довольно всего: и вина, и других напитков. И полуночничать они вряд ли будут: Наталья была занята совсем другим, на Катю у нее сегодня вряд ли хватит запала. Поэтому она вежливо отказалась:

– Я, наверное, спать пойду…

– Ну, где твоя комната, ты и сама знаешь. Или тебя проводить?

Антон Антипенко хоть и подсел к ней, как радушный хозяин к желанной гостье, и даже руку на спинку ее кресла положил, но все исподтишка поглядывал на свою жену, которая уже который час кряду щебетала со свалившимся неизвестно откуда молодым человеком. Кажется, это Катеринин ухажер – но что ж тогда он ее бросил? Бедная девочка сидит грустная и ни любимым котом, ни бильярдом, от которого ее в другие дни оторвать было невозможно, даже не заинтересовалась. Может быть, ревнует своего красавца к Наташке? С его жены станется: надает авансов этому молодо-зелено, а потом прокрутит ему такое динамо, что еще долго в ушах свистеть будет! Или она от него чего-то хочет? Неужели он ей так понравился, что она решила обидеть лучшую подругу, единолично проведя весь вечер с ее кавалером? Сам он едва перекинулся с новоприбывшим парой вежливых фраз, а вот Наталью к нему прямо как приклеили… Она и смеялась его шуткам, и внимала его рассказам, и… короче, впервые за последние годы их многолетнего супружества он почувствовал что-то вроде уколов ревности. Или, скорее, досады: он сам, забросив все дела, жарил шашлыки, разносил чай-кофе-горячительные напитки, а его жена в это время, не моргнув глазом, развлекалась в обществе молодого человека, которого сама же ему представила как Катерининого чуть ли не жениха! Что-то этот Леша на Катюху и не смотрит… или они по дороге уже успели поругаться и теперь она на него дуется? И господин Мищенко решил не терять времени даром и показать, что на ней, такой молодой и красивой, свет клином не сошелся? А Катюшка, похоже, его всерьез к Наташке ревнует… Ах ты, бедная девочка… От такого безобразия даже раньше времени спать идти собирается!

– Давай-ка я все-таки, как хозяин дома, тебя сопровожу…

Дом семейство Антипенко выстроило славный: большой, удобный, гостеприимный. Катя, не разбиравшаяся в архитектурных стилях, назвала бы его простым и красивым. Однако настоящий архитектор, ценящий чистоту и лаконичность линий, простым этот дом, удачно вписанный в холмистый рельеф большого участка, назвать уж точно не смог бы. Стены, почти сплошь стеклянные, не пропускали ни холод, ни жару, зато солнечный свет, так необходимый и людям, и растениям, проникал внутрь прекрасно. Воздух, не загроможденные мебелью просторные многоуровневые помещения, не разделенные перегородками на принятые зал-спальня-гостиная-кладовка… Впрочем, тут и кладовки, несомненно, имелись, и гостевые спальни, и много чего еще. Словом, это был дом-мечта, дом-сказка… к тому же новое пристанище семьи Антипенко было автоматизировано до предела. Сам хозяин не зря называл свое жилище «умным домом». И в самом деле, особняк существовал как бы сам по себе, совершенно не обременяя хозяев лишней заботой. Стоило набежать тучам, как шторы сами открывались, а жалюзи меняли угол наклона. Температура, чистота и влажность воздуха внутри также поддерживались автоматически. Еще этот удивительный дом сам следил за своими системами: обнаруживал неполадки или протечки, включал сигнализацию… «Только что тапочки не приносит – хотя это, наверное, еще впереди», – подумала Катя, поднимаясь по свободно подвешенной в пространстве лестнице в отведенную ей комнату. Подсветка ступеней и свет в помещениях также включались автоматически, стоило только подойти на определенное расстояние или открыть дверь, а с наступлением сумерек в саду зажигались многочисленные фонарики, выглядевшие отсюда, с высоты, роем светлячков, облюбовавших дорожки и цветники.

– Катюш, если захочешь чего, сама знаешь, куда идти.

– Спасибо…

Он пристально взглянул на гостью, пожелал спокойной ночи и спустился вниз, в большую гостиную, огромная прозрачная стена которой выходила на террасу с очагом. Да, Катерина нынче невеселая… наверное, все же потому, что ни Наталья, ни этот ее Алексей даже головы не повернули, когда она уходила. Вот и сейчас прекрасно обозреваемая отсюда его жена напропалую кокетничает с этим симпатичным молодым человеком. И если он это видит, то и Катя наверняка тоже… окна ее спальни выходят на эту же террасу. Антон присел у столика, полистал журналы. Эх, хоть бы Игорь так рано не уехал – с ним можно было и выпить чего покрепче, и поговорить. А так он при этой ни на что не обращающей внимания парочке – не пришей кобыле хвост, как говорится…

Раскрыв ноутбук, лежавший тут же, на столике, Антон рассеянно просмотрел новости, сообщения, биржевые сводки… Однако работать или общаться было уже поздно; а с кем-то – слишком рано, да и не хотелось, если честно. Он вздохнул, взял ящик с сигарами, но потом вспомнил, что Наташка не переносит и намека на сигарный дым в помещении, да и вообще – они давно уже договорились, что дымить в новом доме будут исключительно на свежем воздухе. Поэтому он снова вышел на террасу.

– Курите? – вежливо предложил он гостю.

– Нет, спасибо, – так же вежливо отказался тот.

Наталья лишь мельком взглянула на мужа и вернулась к прерванному разговору.

Сигара – прекрасный повод ненавязчиво посидеть невдалеке и послушать… но и она когда-нибудь заканчивается.

– Ну что ж… я, пожалуй, пойду спать, – хозяин дома встал.

– Наверное, нам всем пора, – Наталья обворожительно улыбнулась. – Антоша, проводи Лешу в его комнату, пожалуйста. Или давай лучше я сама его провожу…

– Как скажешь, – сухо ответствовал муж, и Наталья Антипенко почувствовала некоторые укоры совести: наверное, слишком много времени она провела с этим молодым и привлекательным мужчиной, чересчур громко смеялась, да и выпила лишнего, пожалуй…

– Одну минуточку… я только сумку возьму, – парень вернулся на террасу, а Наталья, воспользовавшись моментом, тут же зашептала мужу:

– Ты чего так надулся? Я ж для пользы дела… Катька просила посмотреть на него… Я сейчас его в комнату рядом с ней отведу, хорошо?

– Да хоть в свою собственную! – в сердцах сказал Антон.

– А мне тогда куда? И ты что, меня к себе сегодня не пустишь?

– Посмотрим на твое поведение… – долго сердиться на жену он не мог. Однако нынче она что-то уж слишком разошлась…

– Леша, тебя Антон проводит, хорошо? – Наталья подмигнула мужу, указывая глазами наверх, туда, где в гостевой комнате Катя уже погасила свет.

Он чинно шел за хозяином дома, с чувством легкой зависти оглядывая интерьер. Это ж сколько нужно иметь за душой, чтобы такое отгрохать? Дом, снаружи не кажущийся громоздким, внутри был просто огромным. Это впечатление поддерживали и лестницы, которые как будто ни на что не опирались, и практически полное отсутствие мебели… Зато здесь было обилие светлого дерева, стекла, воздуха… и отчетливо пахло такими большими деньгами, что просто дух захватывало. Да, Катерина определенно умеет заводить друзей!

– Думаю, здесь вам будет удобно, – Антон гостеприимно распахнул дверь. Тут же сразу в нескольких местах сам собой вспыхнул свет – на тумбочке у просторной кровати, на журнальном столике и еще где-то. На потолке светильников не было совсем, как с удивлением заметил Алексей.

– Да, ванная комната здесь же. – Неслышно появившаяся из-за спины мужа Наталья распахнула дверь, которую он сначала принял за абстрактную картину. – Располагайся, Леша, надеюсь, тебе у нас понравится. Кстати, Катя в соседней комнате… ну это я так, на всякий случай… вдруг ты захочешь ее кофеечком угостить… А кухня внизу, сразу за гостиной. Если проснешься рано, можешь не стесняться, хозяйничать. Ну, доброй ночи.

– Спасибо. И вам того же, – любезно ответил он.

Значит, Катерина тут же, за стеной… интересно, зачем все-таки эта Наталья его пригласила? Или это была Катькина инициатива? Он специально в последнее время не настаивал ни на чем, делал вид, что смирился с существующим положением вещей и даже как будто потерял к ней интерес… не набивался в гости, не пытался поцеловать… разве что вчера… виноват, не сдержался. Она так соблазнительно потянулась за компом, оттопырив свою круглую попку, что он, подавая пальто, забыл о своей линии – ухаживать ненавязчиво, даже как бы с прохладцей. Женщины – они как кошки: гладишь – они тут же разворачиваются к тебе хвостом и делают вид, что торопятся по своим делам. Но когда садишься спокойно почитать газету, эти своенравные твари сами вспрыгивают к тебе на колени! И еще: интересно, этот Антон все-таки ее любовник или же просто муж подруги? Скорее всего, и то, и другое – если принять во внимание те мелкие интимные услуги, которые он ей оказывал, – и ножки пледом прикрыл, и за плечики обнял, и креслице покачал… «И наверняка в шейку поцеловал, пока жена была занята болтовней!» – усмехнулся Алексей. К тому же пошел провожать ее и при этом отсутствовал не меньше часа… Но его законная половина, похоже, совсем не переживала по этому поводу. Если честно, ему нравятся такие современные отношения между супругами: партнерство, дружба и – полная свобода в том, что касается личной жизни. Эта Наталья Антипенко умная женщина! И красивая к тому же. Интересно, сколько на самом деле ей лет? Антон выглядит на сороковник, но его жене больше двадцати семи – максимум тридцати не дать. Со Скрипковской они смотрятся практически ровесницами. Но это – внешне, а вот по манере общаться, держать себя и по каким-то неуловимым косвенным признакам становится ясно, что она намного старше. Да, деньги – великая сила. Если иметь их достаточно, весь мир окажется у твоих ног: со всеми благами, привилегиями, хорошими винами, пластическими хирургами… Даже в том незамысловатом угощении, которое им было сегодня предложено, чувствовался совершенно другой жизненный уровень: еда была очень простой, но необычайно свежей и качественной – и зелень, и мясо, и овощи, которые явно никогда не лежали на полках районного супермаркета…

Он вернулся мыслями к своим отношениям с бывшей невестой и снова подумал о том, что после периода затишья ему пора начинать форсировать отношения… и тогда почему не прямо сейчас? Катька – самая подходящая жена для него: красивая, умная, сексуальная… с новым взглядом на мир и с нужными друзьями в этом мире, важными связями. К тому же она, слава богу, утратила юношеские иллюзии насчет большой и светлой любви – чего стоила эта ее вчерашняя фраза: «Не здесь и не сейчас!» – и даже не сама фраза, а холодный, осаживающий тон, в котором чувствовался недюжинный опыт испробовавшей многое женщины. Да, в этом пыльном и тесном кабинете действительно было бы глупо заниматься любовью, но этот дом – идеальное место для романтической ночи! – он усмехнулся красивым ртом, провел щеткой по слегка влажным после душа волосам, оценивающе взглянул на себя в зеркало. Накинул махровый халат – о, здесь, безусловно, умели принимать гостей! Тут все было предусмотрено: и полный набор косметики, и даже пижамы в ванной комнате лежали на выбор: размер, материал…

Однако он не стал надевать пижаму – глупо было бы явиться в таком наряде, словно примерный супруг. Нет, пижама – это не для него. По крайней мере не сегодня. Он сразу понял, что хозяева неспроста поселили их рядом, да еще и с откровенными намеками: дескать, Катерина здесь, за стеной. Наверняка она ждет его. Не зря она сидела с таким оскорбленным видом весь вечер! Ну, поревнуй, поревнуй… это пойдет тебе только на пользу… А то как собака на сене, – он подмигнул своему отражению в зеркале. Может быть, хорошо, что их сближение произойдет не у нее дома – там царят не самые лучшие воспоминания: и о нем самом, молодом и глупом, и о том, другом, который однажды вечером так кстати сидел и ждал ее, а она явилась с цветами и с ним, счастливым соперником, под ручку! Он тогда нарочно тянул время, чтобы тот, дожидающийся, как побитый пес, внизу, на улице, наконец понял – в этой квартире ему больше места нет. И отныне здесь будут ждать его, Алексея Мищенко. Да, сейчас он пойдет прямо к ней… Здесь и сейчас! При одной мысли об этом его накрыло непреодолимое желание. Халат ему также ни к чему – он просто прикроется полотенцем, которое можно быстро и элегантно сбросить, не путаясь в рукавах и не рискуя выглядеть смешно…

Дверь оказалась не заперта. В комнате было ясно от полной луны, свет которой лился через стеклянные стены, прокладывая серебряные дорожки на вощеном дереве пола. Кровать была огромной – раза в два больше, чем у него в комнате. Значит, эта хитроумная Наталья сразу сообразила, что ее подруга будет спать не одна! Впрочем, лично ему кровать была не нужна. В сексе он вполне мог обойтись чем угодно и показать высший пилотаж, пользуясь любыми подручными средствами или обходясь вовсе без них. Он любил секс и понимал в нем толк. Она останется им довольна, та женщина, которая лежит здесь и сейчас… Она спала, но, скорее, делала вид, что спит. Наверняка это тоже было частью игры – той самой, что так его заводила.

Он быстро сбросил полотенце, откинул одеяло и лег рядом. Протянул руку и коснулся ее волос. Она молчала и дышала так тихо, что он понял: да, она ждала его. Он провел ладонью по ее затылку, пропуская между пальцами шелковистые пряди волос, потом по шее, нежная кожа которой с едва вырисовывающимся пунктиром позвонков привела его буквально в неистовство. Мгновенно взмокшими пальцами он скользнул дальше… вниз… вниз… она была без ничего, как и он. Ее волосы были еще чуть влажными после душа, а кожа благоухала лавандой… и была нежнее шелка хозяйских простыней. Какая у нее круглая, упругая попка! О боже! Он нетерпеливо обнял ее, стиснул ее грудь – так, как давно хотел, – и почувствовал, как она подалась к нему всем телом, приникла, вжалась, впечаталась в него… Он зарылся лицом в ее пружинящие, пахнущие цветами и медом волосы и одним движением отбросил на пол мешающее им одеяло.

* * *

Она прижимала к себе подругу, баюкая ее голову у себя на плече:

– Ну все, все… Катюш, ну, успокойся…

Они еще не спали, когда дикий крик буквально потряс дом. Она только-только помирилась с Антошкой, но муж еще продолжал вышучивать то, как его жена весь вечер пыталась соблазнить молодого парня:

– На свежак тебя, Наташка, потянуло!..

– А что, всю оставшуюся жизнь на диете из сухофруктов сидеть?

– Это я, что ли, сухофрукт? Ну-ну… Какой же я сухофрукт? Я – свежий персик! Это ты уже сухофрукт со своим вечным похудением!

– Антошка, отстань от меня! Персик так персик! Даже местами арбуз! Мне нужно было знать, чем он дышит! И можно ему Катерину доверить или нет!

– Катерина – девушка нежная. И кому попало мы ее не отдадим. Дыша духами и туманами…

– Ты-то образованный и тонко устроенный индивид, это я давно знаю…

– Ага, продвинутый сухофрукт с микрочипом!

– И дистанционным управлением?

– Джойстиком…

– Не пошли…

– Ты первая начала делать грязные намеки! Теперь терпи. Ну так что, докладывай, какие результаты? Можно ему нашу Катьку доверить или нет? Или гарбуза ему утром под дверь положить? Как раз урожай в этом году. Заодно ты эту противную кашу меня не будешь заставлять есть. Опять сегодня купила, я видел!

– Она, между прочим, самая полезная!

– Терпеть ее не могу! Давай эту самую тыкву сбагрим Катюхиному жениху, а?

– Ну, гарбуз ему еще давать рано. Я бы охарактеризовала его так: умный, амбициозный, обаятельный… начитанный…

– Ну прям лучше меня, если пристально посмотреть!

– Красивый… ну, для мужчины это и не обязательно…

– Для меня, например!

– Я тебя и такого люблю – лысого и толстого. Доволен?

– Пока – да. Еще достоинства кроме смазливой физиономии и того, что за версту видно, что он бабник и карьерист, у него есть?

– Почему это бабник и карьерист? Я этого не заметила… А одевается, между прочим, стильно и со вкусом. И разговаривает очень грамотно. Да и чувство юмора, между прочим, также имеется. Ты же знаешь, что я не переношу людей без чувства юмора!

– Ты их переносишь. На край света, где безжалостно бросаешь, рыдающих и обмочившихся, в темноте и одиночестве… Стерва ты, Наташка! Пока ты там флиртовала с несовершеннолетним в свое удовольствие, я поседел весь! В тех местах, где не лысый.

– А я тебя покрашу. Как Лысенко… – она запнулась, но муж тут же заинтересовался:

– Так ты чего, Лысенко сегодня красила?

– Да пришлось… привела его в божеский вид. Ой, Антох, это надо было видеть! Только я тебя прошу – не проболтайся. Он с меня честного слова не брал, но…

– Ну, колись, что там с ним случилось? Стой… я сам угадаю… приехал весь перевязанный… и уехал перевязанный… а под повязкой – виски… лоб… затылок… Чего ему там до тебя накрасили и кто? Его что, под тигра пытались отделать или под дикобраза?

Однако ответить его жена не успела.

– Господи… что это?!!

– Не понял… – он вскочил с кровати. – Это у нас такое творится, что ли?

– Похоже… похоже, это Катька!.. – Наталья лихорадочно пыталась натянуть халат, но никак не могла попасть в рукава.

– Может, приснилось что-то… – Антон рывком распахнул дверь и ринулся к находящимся неподалеку гостевым спальням.

Наталья отбросила скользкий халат и выбежала вслед за мужем как была – босая и в короткой пижаме. Она знала, что Кате иногда снятся ужасные кошмары, связанные с той историей, когда ее едва не убили прямо в их бывшей квартире, проломив молотком голову, а потом еще и пытались утопить в ванне. После чего, собственно, они с мужем и переехали сюда, в этот дом, – продолжать спокойно жить на прежнем месте, там, где чуть было не убили подругу, Наталья так и не смогла. Она прислушалась – криков больше не было, однако она была больше чем уверена, что это был именно Катин голос… Но так подруга не кричала еще никогда!

Девушку они нашли на балконе – завернувшись в простыню, она дрожала, прерывисто, со всхлипами хватая ртом прохладный осенний воздух.

– Катюш… слава богу… с тобой все в порядке?!

Она ничего не сказала, только тут же обхватила подругу руками, будто пытаясь заслониться ею от чего-то ужасного, спрятаться, укрыться… Сквозь тонкую ткань простыни Наталья ощущала, как неистово, по-птичьи бьется сердце напуганной ночным кошмаром девушки, как сотрясает ее крупная дрожь.

– Ну все, все… успокойся… я с тобой, с тобой… Ты иди, мы теперь сами… – Наталья шепотом отправила мужа.

Антон нерешительно потоптался, оглядел спальню и даже заглянул в ванную – ни беспорядка, ни чего-либо лишнего… Никаких посторонних: ни людей, ни предметов. У кровати лежит оброненное полотенце – и только. Да и не может здесь никого быть – охрана их нового дома осуществляется на профессиональном уровне. На этом настояла его жена, да и сам он прекрасно понимал, что жить за городом, ведя большой бизнес, и не иметь приличной охраны – просто безответственно, не говоря уже о реальном риске для жизни.

– Да… а этот где? Алексей?

– Не знаю… у себя, наверное…

– Да не стойте вы на балконе! Простудитесь обе! Нет, я все-таки посмотрю, – решительно сказал Антипенко и постучал в соседнюю дверь.

– Алексей! С вами все в порядке? Откройте!

– А что случилось? – в приоткрытую щель просунулась взлохмаченная голова.

– Алексей, у вас все в порядке? – еще раз поинтересовался хозяин дома.

Парень так недоуменно смотрел, что Антону Антипенко пришлось объясниться:

– Извините… Ничего… спите… Похоже, Катерине кошмар приснился… У нее, знаете, это бывает. Вы ничего не слышали?

– Да нет… я наушники надел, музыку послушать, да так и уснул в них… Хорошо, один выскочил… а то, наверное, и как вы стучали, не услыхал бы…

– Извините еще раз, разбудил вас…

– Да ничего… С Катей все в порядке? – парень, похоже, окончательно проснулся только сейчас.

– С ней Наташка побудет.

– А…

– Еще раз прошу прощения… – Антон кивнул и не спеша пошел вниз.

* * *

– Я его так отчетливо видела! Я сама виновата… наверное… не закрыла дверь… Да что ж я буду – от вас закрываться?!

– Ну ничего, ничего…

Наталья распахнула бар, достала бутылку виски, щедро плеснула в бокал:

– Давай… выпей залпом. Вот так.

Катя закрыла глаза и откинула голову к стене. Они с подругой сидели прямо на полу. Хотя полы в доме были теплыми, Наталья все же стащила с постели подушки. Одну пристроила себе, а вторую буквально силой подпихнула под подругу:

– Приподнимись-ка… вот и хорошо! Дай-ка я еще и одеялом тебя накрою…

Она и сама забралась с ногами под теплое одеяло, обхватила подругу за плечи, гладила по волосам:

– Катюш… никого нет… никто не приходил… это всего лишь сон… плохой сон, как всегда. Это просто луна на тебя светила! Надо было мне самой все проверить, окна закрыть… Ну, девочка моя дорогая… все уже позади… я с тобой…

Самым распространенным кошмаром подруги был один и тот же повторяющийся сюжет: черный силуэт, медленно подходящий к ней сзади и заносящий руку с молотком для удара. А когда эта черная тень, которую Катя наблюдала перед собой на белой стене, начинала опускать свое страшное орудие, Катя и кричала. Наверное, сегодня с ней произошло то же самое, когда лунный свет бил в глаза и стал той самой блестящей кафельной стеной, которая ей обычно и мерещилась. Наталья тихо вздохнула: хорошо было бы гипнозом полечить попробовать. Надо навести концы, что ж она, бедная девочка, всю оставшуюся жизнь будет вот так?

Алкоголь между тем сделал свое дело: Катины руки и ноги, ледяные и окаменевшие, снова стали теплыми, мышцы расслабились, а чувство испуга, отвращения и паника, охватившие ее, уступили место апатии, оцепенению… Не хотелось двигаться, говорить, сидеть бы вот так, и чтобы Наталья никуда не уходила, гладила ее и разговаривала с ней…

– Что тебе приснилось, моя хорошая? Хотя нет, лучше не говори… Нельзя рассказывать плохие сны до обеда – так меня бабушка учила. Это, наверное, все-таки луна виновата – такая она сегодня огромная… Полнолуние. И ты так громко кричала, что даже Антошка испугался… И сейчас у тебя еще сердечко колотится, как у воробья…

Кате было настолько стыдно признаться в том, что произошло на самом деле, что она решила: пусть лучше подруга думает, что ей действительно приснился дурной сон. Хотя то, что случилось здесь, на этой кровати, куда она никак не хотела снова лечь, иначе как кошмаром назвать было невозможно. Хотя сон ей тоже снился… Она так быстро уснула, как провалилась… и ей привиделся Тим… она так истосковалась по нему! Он подошел к ней сзади – совсем как тот, другой, черный силуэт из кошмара, – но он был не черным, а таким светлым! И от него исходило такое тепло! И он молча обнял ее, потому что уже не надо было ничего говорить… а она потянулась к нему – всем телом, всем своим существом… без остатка… совсем как тогда, когда они были вместе… счастливы… Она ощущала на себе его руки… губы… – и в какой-то момент вдруг поняла, что уже не спит! А рядом – рядом совсем не Тим!!! Неизвестно кто… что!.. Она закричала так, что, похоже, сорвала голос… отпрянула… отбросила от себя это чужое тело… которое когда-то так хорошо знала! Да, знала! И именно это было самым страшным и отвратительным – как он посмел! Она не давала ему повода… как он мог, как смел… воспользоваться!..

Она понемногу успокаивалась, приходила в себя, вновь обретала способность мыслить бесстрастно и логически. То, что случилось, – случилось. Она сама виновата. Именно она не заперла дверь, проигнорировала пижаму и не настояла на том, чтобы ехать к Наталье без своего назойливого поклонника. То, что с ней сейчас произошло, – отвратительно… ужасно. Но во всем этом была и одна светлая сторона: после того, что случилось здесь этой ночью, он просто обязан оставить ее в покое!

– Может, ты все-таки ляжешь в постель?

– Нет… давай еще так посидим, хорошо? – Она внезапно всхлипнула, потянула носом и заревела – утирая катящиеся градом слезы ладонью, простыней, своими волосами…

– Ну… моя маленькая девочка… Не надо так плакать… Все хорошо… Давай-ка я тебе таблеточку дам? А хочешь, я Тимуру позвоню? Он все-таки врач.

– Нет!!! – она снова чуть не закричала.

Позвонить Тиму… после того, что сейчас случилось вместо него с другим… это отвратительно… чудовищно… мерзко! Она ему изменила… она была в постели с Лешкой Мищенко… голая!

– Не буду, не буду… – успокаивающе заверила подруга. – Ты посидишь немножко без меня? Я только за лекарством схожу. Или давай вместе пойдем? Чайку выпьем…

– Наташ, ты иди… а я сейчас… только душ приму горячий… что-то согреться никак не могу…

– Ну конечно – ты ж на полу сидишь… – Наталья тихонько прикрыла дверь и ушла, оставила ее одну.

Из незакрытой балконной двери тянуло осенней сыростью, ночью… близкой рекой… запахом опавших листьев… и такой тоской, что слезы, которые она уняла усилием воли, снова закапали из глаз.

Она все продолжала плакать – даже в дэше, когда нестерпимо горячая вода лилась на нее, смывая эти гадкие, грязные, чужие прикосновения… под которыми были такие родные… которые тоже смывались… забывались… исчезали… как она могла их спутать – их – таких разных… как она могла… как она могла!..

* * *

– Слушай, у меня такое чувство, что все-таки ты решил жениться на мне из-за ребенка.

– А что, это плохо? – осторожно спросил Игорь.

Сегодня вечером они с Лилей побывали в ЗАГСе, где, внешне подшучивая и подсмеиваясь друг над другом, а в глубине души пребывая собранными, серьезными и какими-то даже просветленными, подали заявление.

– Ну… это неплохо… Это просто странно немного. Я бы сказала – это парадоксально. Обычно мужчины хотят иметь собственных детей, а не воспитывать чужих!

– Обычно мужчины… обычные мужчины, – пробормотал он. – И с какой стати Кирюха вдруг стала мне чужая? И что, тебя сильно волнует, что я не подпадаю под категорию обычных мужчин? Я так и обидеться могу… – иронически заметил он.

– Знаешь, иногда я смотрю на вас двоих и забываю, что Кирюха не твоя дочь, – честно призналась Лиля. – А потом… потом вспоминаю.

– А ты не вспоминай, – искренне посоветовал ей мужчина, к широкому плечу которого она сейчас прислонилась. – И вообще… Сейчас я скажу тебе то, что ты и сама, наверное, знаешь. Что однажды мы встречаем живое существо, удивительно похожее на нас самих… и вот тут главное – не пройти мимо. Притормозить. Понять, что без него твоя жизнь дальше будет неполной. И вообще, возможно, повернет не в ту сторону. Ну, кажется, меня сейчас и самого уже занесло не в ту степь… наверное, я слишком высокопарно выражаюсь…

– Нет, ты говори, говори… мне все это очень интересно!

Лиля даже привстала на локте, чтобы лучше слышать, потому что разговаривали они шепотом – совсем рядом в своей кроватке сопела четырехлетняя девочка, которая приходилась ей родной дочерью. Однако сейчас на ребенка предъявлял свои права и тот, кто лежал рядом с ней. Он тоже считал ее дочь своей собственной: пусть не по крови, но она явно была ему родной и близкой по каким-то другим параметрам… и связанной с ним какими-то еще более тесными и тонкими узами.

– Ну, как мне объяснить, чтобы тебе было понятнее? Знаешь, как говорят – собака похожа на своего хозяина. Василий хоть и не собака, но ужасно похож на меня. До этого у меня никаких животных никогда не было… а мимо него просто пройти не смог. Если честно, я его купил для одного маленького мальчика…

– С мамой которого у тебя тоже был роман? – чуть ревниво осведомилась Лиля. Это «чуть» в другом случае он, возможно, и упустил бы, но сейчас уловил очень отчетливо. Потому что рядом с этой женщиной и их крохотной девочкой все его чувства обострялись неимоверно. В такие моменты он, наверное, мог бы быть медиумом… читать мысли… двигать предметы силой взгляда.

И сейчас он очень ясно вспомнил тот самый день, когда они с Риткой Сорокиной приехали в адрес. В памяти возникли и яркий солнечный свет за окном, и липы, и воробьи, пирующие крошками творога прямо под ногами утреннего продавца… И словно вживую Игорь увидел несчастную женщину, сидящую в кухне рядом с трупом того, кто много лет издевался над ней… и она не выдержала. И тот самый портрет маленького мальчика на стене – огромные карие глаза и такой же, как у матери, взгляд – кроткий и беспомощный – он тоже вспомнил. Рита Погорелова – вот как ее звали, а мальчика – Мишка. Этот подонок, которого они никак не могут поймать, убивает женщин, чтобы они не рожали детей… таких как Мишка… как Кирюха…

Он тяжело сглотнул и ответил, потому что женщина с ним рядом ждала его слов. Это была его женщина. Он это точно чувствовал… он знал.

– Нет… там совсем другое было. Она мужа убила. Он был садист, истязал ее… а мы приехали, когда она его убила – совершенно случайно, защищаясь. Она сама нас вызвала… тяжелая была история. Ну а малец, которому я Василия и купил, – он какое-то время жил у родителей Машки Камышевой.

– Это той, что тебе брови красила?

– Ой, не вспоминай… больше никогда в жизни! Да, так вот я тоже хотел для этого Мишки что-то сделать, поддержать его как-то… смышленый такой пацан, сразу он мне понравился! Ну, и я как раз шел мимо рынка… знаешь, где котят часто продают?

– Я там ходить не люблю, – честно призналась Лиля. – Мне их так жалко… они встают на задние лапы и так смотрят из этих клеток! Я всегда хотела для Кирки кого-нибудь завести, но мы с ней все время жили на птичьих правах то тут, то там… в основном на съемных квартирах, так что какой уж тут котенок…

– Мне Ваську ужасно жалко стало – он точно в такой коробке сидел, как ты говоришь, под сеткой, и худой был до ужаса! У него даже шерсть на животе не росла… Я его сначала домой принес, а через день понял, что все… никому его не отдам. И тебя я никому не отдам. И Кирку.

– Потому что мы худые и в коробке сидели? – с улыбкой спросила Лиля.

В темноте ее улыбки не было видно, но по ее голосу он слышал, как она улыбается.

– Потому что вы все похожи на меня. Даже ты, хотя ты красивая – а я так себе… чучело с носом.

– И с бровями…

Она снова улыбалась, и он улыбался тоже.

– Да, а Кирка особенно похожа! Я так… боялся, что ты меня не примешь…

– В свою коробку?

– Точно. В коробку. Но я туда пролез. Через сетку. И освободил вас.

– От чар и заклятий, – шепотом сказала Лиля.

– Да. И поэтому мы теперь все вместе. Вот я тебе и ответил. Очень логично и понятно.

– Да, судя по тому, как Кирюха обращается с Василием, он точно ей родственник! Она ему вчера свои резиновые сапоги надевала!

– Знаешь, я считаю, что не только жен… даже детей мы вправе выбирать себе сами, – задумчиво сказал Игорь. – Я вот сразу выбрал Кирку, как только увидел. А она – меня. И ты выбрала меня. Еще там, в трамвае. Разве не так?

– Так… Я тебя выбрала, это точно. Поэтому можешь больше не бояться…

Они лежали в полной темноте, но он все равно знал, что она смотрит на него… с любовью… он чувствовал это. И она чувствовала его как никто… никогда… ни одна женщина до нее. Хотя их у него было немало. Однако ни одна из них не смогла сделать того, что сделала она, – зацепить его душу. Интересно, а что такого она нашла в нем самом? Он же самый обыкновенный… действительно, чучело с носом. И далеко не красавец, и работа у него не самая престижная. Если честно, дерьмовая у него работа. И времени на семью будет оставаться мало… Он никогда раньше об этом не задумывался, но сейчас ему было больно от одной мысли о том, что она часто будет ждать его вечерами напрасно, и ходить в гости без него, и у них будут срываться выходные, и даже из отпуска его смогут выдернуть, если захотят… Чтобы больше не думать об этом, он спросил:

– Лилька, а ты меня за индюков полюбила?

– Конечно за индюков! Разумеется! А кому ты без своих индюков вообще нужен? – она не удержалась и прыснула.

– Тише! – Игорь прислушался, но дыхание его драгоценной Кирюхи рядом было ровным и тихим. – Спит…

– Ты прям как кормящая мамочка, – поддела его любимая, а с сегодняшнего вечера – уже и невеста.

Невеста-жена-подруга-любимая – все в одном лице. Самом прекрасном лице в мире!

– Она теперь ночью хорошо спит. Не то что раньше. Лет до двух она часто просыпалась… нет, пожалуй, до полутора… В два уже хорошо спала…

– А я не видел, – с заметным сожалением в голосе сказал он. – Ты мне фотографии маленькой Кирки покажешь?

– Покажу… только у меня их немного.

– Вот продам индюков, – мечтательно проговорил майор, – и куплю нам хорошую зеркалку! Самую навороченную! Со всеми примочками…

– Ага… и чтоб кофе в постель приносила…

– Это обязательно! Но прежде мы ее заставим Кирюху во всех видах снимать! А то в зоопарк ходили, и я ее только на телефон фотил… а там качество не очень. В фотках что главное? Качество, конечно…

Они уже наговорились сегодня, и оба чувствовали, что сон уже где-то рядом, что он скоро переступит такими же мягкими, как у кота Василия, лапами и прямо из детской кроватки прыгнет к ним… и устроится мягким клубком в ногах… И до утра будет рассказывать им, что главное в фотках – это качество… впрочем, как и в жизни.

* * *

– Десятая… юбилейная, – мрачно проронила Сорокина. – Я уже, грешным делом, думала, что он остановился. Почти месяц ничего не было… Вещдоки упаковали? Что-то в этот раз он нам отсыпал, как на Новый год… одни подарки! И презерватив, и пальцы, и окурок со слюной, и носовой платок с кровью… только визитки с полными реквизитами не хватает!

– Экспертизу по всем позициям, и срочно! – велел Нахапетов через голову Маргариты Сорокиной. – И сравнить с теми результатами, что уже есть!

– Ты еще экспертов пойди работать поучи… – пробормотала следователь в сторону. – Что за человек… В каждую бочку затычка!

– А зачем ему теперь уничтожать улики, если мы все равно знаем, что это его работа? – Нахапетов покровительственным тоном разъяснял ситуацию смотревшей ему в рот практикантке Марине.

– А чем на этот раз задушена жертва? – бойко поинтересовалась та.

Она уже не была той робкой и не разбирающейся в уголовно-процессуальных перипетиях девицей, которая мечтала только о том, чтобы как-нибудь с горем пополам отбыть практику. Марина уже поднаторела во всем, что касалось работы в прокуратуре, а более всего – в личностных отношениях, которые, как она не без оснований полагала, в любом деле были залогом успеха. И прокуратура отнюдь не была исключением. Потому как весь мир держится на индивидуальных симпатиях и антипатиях. Сорокина, от вида которой она в первое время буквально падала в обморок, уже не казалась ей ни опасной, ни грозной. Иногда она ее даже жалела… и прекрасно научилась разбираться в настроениях начальницы и не попадать той под горячую руку. Практика у нее заканчивалась буквально на днях, однако обратить на себя внимание важняка из столицы было совершенно не лишним. Авось когда-нибудь пригодится. Марине хотелось, чтобы Нахапетов запомнил ее, поэтому она при всяком удобном случае крутилась рядом, задавала приличествующие случаю вопросы и делала умное лицо. Да и вообще, Сергей Петрович – такой обаятельный мужчина! Прекрасно одевается… и она лично была бы не прочь познакомиться с ним поближе. Интересно, где он живет и что делает по вечерам?

– Этим же шнуром и задушена! – бросила неугомонная Сорокина. – Молодец, Маринка! Соображалка работает! Откуда шнур, если мы его при обыске нашли?

– Маргарита Пална, это ж не последний шнур в городе, как я понимаю… Если он до этого с успехом обходился тем же шнуром, то почему ему снова не купить такой же? Качественный и, так сказать, проверенный в деле!

Марина отправила Сергею Петровичу обожающий взгляд и никак не отреагировала на похвалу непосредственной начальницы. Ну вечно этой Сорокиной нужно все испортить! Везде она лезет! Как будто без нее не разберутся!

– Ладно, – процедила следователь, – работайте дальше!

В их коллективе числился еще один интересный мужчина – Алексей Мищенко – зампрокурора, приехавший на курсы повышения квалификации и которого, кажется, привлек к работе сам начальник бригады – подполковник Банников. Марине Леша Мищенко также нравился. Но – чисто внешне. И потом: что такое важняк из столицы и какой-то там зампрокурора из глухой провинции? Кроме того, Мищенко, похоже, и сам заискивал перед Нахапетовым. А еще этот красавчик Леша явно запал на рыжую опершу Скрипковскую. Как будто никого лучше не мог найти! Скрипковская – особа малоприятная и надменная, она активно не понравилась Марине с самой первой встречи, когда выставила ее перед всеми этакой безрукой и безмозглой дурой… Но ссориться с ней не входило в планы практикантки: говорят, у этой Скрипковской где-то на самом верху имеются влиятельные покровители. Поэтому ее везде пропихивают и внеочередные звания дают. И любовник богатый тоже имеется, и, по слухам, даже не один! Словом, эта рыжая выскочка Марине была не по душе. И чего вокруг нее вечно все вертятся? И милый Саша Бухин, и красавец Мищенко, и майор Лысенко – смешной, остроносый, вихрастый, но ужасно остроумный и обаятельный… И даже подполковник Банников, похоже, к этой Скрипковской неравнодушен! Вон, стоят в сторонке, шушукаются… под ручку ее взял, а она и рада. Стерва бесстыжая! Мало ей остальных – теперь она еще и с Банниковым крутит. А сумочка, джинсы, ботинки – все дорогущее! То костюмчик в стиле Шанель – загляденье, а сегодня под стимпанк канает – и все равно как картинка… Конечно, когда любовник на все отстегивает, то можно и повыпендриваться! А она, Марина, по дешевым распродажам бегает… но такой, как эта Скрипковская, ей никогда не быть… потому как на стерву что ни надень – все сидеть будет. Подлецу – все к лицу! Ка-а-а-к она сейчас на этого Мищенко посмотрела! Как будто он у нее штуку баксов взаймы попросил! Этот прокурорский дурачок все вокруг нее волчком крутится… даже лебезит – вон как пытается ей в глаза заглянуть! А эта рыжая красотка от него и морду воротит…

– Марина, вы меня слышите?

– Конечно, Сергей Петрович!

– Можете лично для меня сделать ксерокопии вот этих документов, и срочно?

– Сейчас?

До чего бестолковая эта Марина! Но зато исполнительная и все при ней. Ей бы в секретарши, а не в следователи – толку в бригаде от нее никакого… но ножки очень даже ничего!

– Срочно, Мариночка, срочно! И лично мне в руки. Понятно?

– Конечно! – Марина снова обворожительно улыбнулась.

«Похоже, она ко мне неравнодушна… пригласить ее куда-нибудь, что ли? А то в этой гостинице от скуки сдохнуть можно…»

– Чего ты все время лыбишься?! – налетела на практикантку начальница. – На журналюг работаешь? Так ты им сто лет в обед не нужна! Им разнюхать бы чего не надо, чтобы дешевых сенсаций тиснуть в своей газетенке… Эй, не заходите за ограждение! – завопила она. – И камеры уберите! Нечего здесь снимать!

– Действительно нечего… вот если бы вы, Маргарита Пална, не настояли на освобождении Зозули из-под стражи, этого кошмара на улице Вязов не случилось бы снова! И снимать точно было бы нечего! И писать не о чем! А так они в своем праве. У нас пока еще свобода слова. И печати.

– А также тайна следствия! – отрезала Сорокина. – Так что, если вы тут главный, запретите им снимать!

– Ну, какой же я главный? – иронически поднял бровь Сергей Нахапетов. – Главный у нас Николай Николаич… И если он не запрещает снимать, значит, можно! А я – просто ваш коллега… Готово, Мариночка?

– Да, конечно… – Марина от быстрого бега раскраснелась, глаза у нее блестели, ямочки на щеках также выглядели весьма аппетитно. Следователь даже забыл о трупе блондинки, который обнаружили здесь, рядом, несколько часов назад. Ну, обнаружили. Ну и что? Труп увезли уже, а он вполне живой человек. И практикантка эта ему симпатизирует… так почему бы не воспользоваться случаем?

– Вы вечером что делаете, Мариночка? – понизив голос до шепота, интимно спросил он девушку на ушко.

– А вечером я свободна…

– Может быть, посидим где-нибудь? Потанцуем… Я вас потом и домой провожу. Вы где живете?

– Я? На Павловом Поле… А вы где остановились, Сергей Петрович?

– В гостинице «Мир».

– Так это же совсем рядом! – просияла Марина.

– Знаете, вечерами так одиноко… В карты я не играю, водки не пью, как некоторые… В соседнем номере наш Алексей живет, но его вечерами никогда нет, даже словом перемолвиться не с кем! Господин Банников тоже неразговорчив, и как не зайдешь к нему – он все делами занимается. А от дел и отдохнуть когда-то нужно, правда? Так что, составите мне компанию? Я города совсем не знаю – куда пойти можно, чтобы прилично…

«…и недорого, и не шляться по городу зря, потому как все есть в той же гостинице: и бар, и ресторан какой-никакой, и народу вечно командированного навалом, так что вряд ли кого знакомого встретит, потому как Банников «все делами занимается», а Мищенко вечно крутится возле этой Скрипковской, но она с ним «в номера» не ходит – у нее своя хата есть», – мысленно закончила за своего новоявленного кавалера фразу практикантка. Конечно, раньше она бы больше обрадовалась приглашению, исходящему от того же Леши Мищенко, – но кто такой Мищенко и кто такой Нахапетов? Мищенко, по сути, такой же практикант, как и она сама. А Нахапетов – все-таки столичная штучка, и рангом куда выше Мищенко! Хотя тот, как ни крути, намного привлекательнее: косая сажень в плечах, высокий, с густыми русыми волосами и таким открытым, приятным лицом, что Марина каждый раз помимо воли на него заглядывалась.

– Так что, встретимся часиков в семь?

– Лучше в восемь. Меня Маргарита Пална иногда до самой ночи работать заставляет…

* * *

Вчера у Тима был день рождения, а она даже не позвонила. И он ей не позвонил. Хотя она, вопреки всем законам логики, ждала его звонка. Не потому, что хотела видеть его: теперь она даже не знала, хочет ли она этого? После того кошмара, который случился с ней у Натальи, прошло уже две недели, а она до сих пор ощущала на себе чужие руки, губы… и ходила как потерянная. И постоянно чувствовала волнами накатывавшее омерзение – к себе, к Лешке, вообще к жизни, где люди могут вот так поступать… и, прежде всего, она сама.

Во всем, что произошло и с Тимом, и с Лешкой, сейчас Катя винила главным образом себя. Если с тобой так поступают – значит, ты вела себя соответствующе. Создала предлог. Спровоцировала. Позволила. Подставила правую щеку, а затем, как полная идиотка, – левую. И неважно, что какая-то там книга, которой две тысячи лет, говорит, что так и нужно. Кому нужно? Ей? О господи, как же все запуталось. Окончательно. Отвратительно. К психологу ей сходить с этим, что ли? Потому что в таком состоянии ни жить, ни нормально работать она не могла. К тому же теперь она панически боится еще и того, что Тим каким-то образом узнает о том, что она приняла Лешку Мищенко за него. Хотя как Тим мог это узнать и, главное, от кого – для нее было загадкой. Ведь она даже Наталье не открыла всех подробностей этой истории. Несколько раз была на грани того, чтобы попросить у подруги совета – но для этого нужно было бы рассказать все… и она не смогла. Язык не повернулся. И если обо всем этом до сих пор знали только двое – она и Лешка Мищенко, то каким образом это могло дойти до Тима? Не Лешка же станет откровенничать перед Тимом о том, что случилось ночью между ними в гостях у Антипенко?!

Подарок для Тима она все же купила… и зачем, спрашивается? Чтобы он теперь вот так лежал, мозолил глаза? Еще вчера она достала его из пакета и развесила на спинке стула – дорогой и неброский кашемировый свитер любимого Тимом цвета кофе с молоком. У нее дома не осталось ни одной вещи Тимура: она так скрупулезно собрала все, что принадлежало ему, что постоянно жалела об этом. Ну что ей стоило случайно – да пусть и не случайно! – оставить какую-нибудь его футболку? Он, наверное, и не заметил бы… Раньше ей казалось, что будет легче, если ничего не будет напоминать о Тиме, но теперь она так отчаянно нуждалась в его поддержке… обществе… присутствии… И этот новенький, еще не имеющий никакого запаха, кроме слабого аромата шерсти и бумаги от магазинной упаковки, свитер каким-то необъяснимым образом давал понять, что между ними, может быть, еще не все кончено. Мягкий свитер благородного коричневого оттенка, который пока не принадлежал ему, и неизвестно даже, захочет ли Тим принять его… и сможет ли она сама когда-нибудь ему его подарить?

Звонок в дверь прозвучал резко и неожиданно. Катя вздрогнула, а сердце ее гулко и болезненно стукнуло. Она не успела задать себе вопрос, как тут же получила ответ: так поздно мог прийти только Тим! Он услышал, он понял, и он приехал к ней! Не спрашивая кто, она быстро отодвинула язычок замка и… не смогла проронить ни звука. Молчал и он – тот, которого она снова, опять – да что же это такое – приняла за другого!!

Он придерживал створку двери, поэтому она и не смогла сразу ее захлопнуть. Кроме того, руки у нее почему-то стали ватными и ноги тоже. Она тяжело сглотнула – смотреть ему в лицо почему-то не было никаких сил… боится она теперь его, что ли?!

– Уходи, – наконец проронила она низким тихим голосом. – Уходи…

– Ты думаешь, я извиняться пришел?

Она наконец нашла в себе силы взглянуть на своего ночного визитера. Вид у Лешки Мищенко был весьма решительный, и от этого она внезапно успокоилась – в конце концов она не была истеричкой, легко впадающей в панику, – она была опером, а это была не просто работа. И не простая работа. «Если у тебя ни к черту не годятся нервы и подгибаются колени при виде твоего бывшего, тебе пора переходить в архив!» – зло сказала она самой себе и отступила на шаг назад:

– Ну, раз не извиняться, то заходи! Прости, ни чаем, ни чем другим угощать не буду. И даже сесть не предложу. Но войти ты можешь. Просто чтобы мы не выясняли отношения на лестнице. Ну, и зачем ты явился?

– Кать, я хочу сделать тебе предложение!

– Какой ты, однако, старомодный! Не волнуйся, ты меня не до такой степени скомпрометировал, чтобы было нужно делать предложение!

– Слушай, – Лешка внезапно изменил тон, – а что бы ты подумала на моем месте? Твоя подруга пригласила меня в гости от твоего имени, потом все выспрашивала, что мы, да как мы… какие у меня относительно тебя намерения… намекала! Я от нее даже вырваться не мог, чтобы с тобой побыть. Видел, что тебе не слишком нравится, что она… что я… что мы вот так вдвоем… но я все-таки воспитанный человек! Не мог же я взять и оборвать хозяйку дома! Когда она со мной разговаривать желает! И она же твоя лучшая подруга, между прочим, как я понял! Потом меня в комнату отвели… и опять с намеками! Что ты рядом! И чтобы я тебя кофеем угостил или чем другим… даже где кухня показали! Конечно, я был уверен, что ты меня ждешь! Поэтому я сразу и пошел к тебе… хотел тебя утешить… Показать, как ты мне дорога и что мне никто, кроме тебя, не нужен… И тут ты т-а-ак закричала!! Я не знал, что и подумать… что случилось?.. Мне даже в первый момент показалось, что это и не ты была! Что я по ошибке вперся в комнату этой твоей Натальи!

– Не придумывай! Натальина комната совсем в другом месте!

– Да откуда мне знать, в каком она месте?! Я там в первый раз был!

– Нет, ты просто сбежал!

– Ну ты же меня оттолкнула, я на пол упал! Ты меня так швырнула, как на этих ваших учениях по боевым искусствам! Со всей дури! Между прочим, там на полу матов не было, и я даже дышать не мог, так грохнулся! Я даже сказать ничего не мог! Кое-как уполз к себе, а потом все это и началось: беготня, вопросы… Что я мог им объяснить? Если я и сам толком ничего не понял?

Вот этого эпизода с броском Лешки через бедро она как раз и не помнила… Наверное, автоматически сработал какой-то защитный механизм. Она, оказывается, так швырнула Мищенко на пол, что у того в зобу дыханье сперло… интересно было бы посмотреть!

Катя, пряча невольную улыбку, отвернулась к плите и все-таки зажгла под чайником газ. Да… если взглянуть на все глазами Лешки, ситуация получилась и впрямь двусмысленная. Наташка действительно пригласила его в гости вместе с ней. И их поселили рядом. Причем хозяева, оказывается, еще и предлагали Лешке за ней приударить! Кофеем девушку угостить и прочими горячительными напитками… Будь она мужчиной, который ухаживает за девушкой, что бы она подумала? Правильно, что все это неспроста! Что девушка сама хочет продолжения банкета. Тем более что и дверь эта самая тупая девушка, то бишь она сама, не закрыла! И спать голая улеглась. И не сразу поняла, что Тима рядом нет и быть не может. А вместо него к ней приперся Лешка Мищенко. Потому что она вместе с ним приехала. Вот так… Со всеми вытекающими… С одной стороны, ей стало легче, что ситуация прояснилась, но с другой… Теперь она себя чувствовала еще и виноватой – сначала, что называется, раздавала господину Мищенко авансы, а потом взяла и выкинула из своей постели на пол к чертовой бабушке. Да еще и напугала до полусмерти!

– Кать, у тебя кошмары после того, как тебя чуть не убили? Я знаю… мне рассказали. Это можно вылечить? Это очень тяжело, наверное, я понимаю…

– Чай будешь? – спросила она устало, не отвечая на его вопрос – потому что не хотела отвечать. И принимать его сочувствие тоже не хотела. Все, что с ней случилось, было не его собачье дело. Это было ее личное… Ее и Тима. Это была их история, с самого начала – это была только их история! А тому, кто появился в ней, как чужеродный элемент, который был лишним и который все разрушил, – Лешка Мищенко – ему в ней не было места! Он не должен был появляться из ее прошлого. Потому что прошлое – оно прошло. Но, оказывается, не все так просто… иногда оно возвращается – и устраивает тебе крушения и катастрофы. И требует, чтобы его признали настоящим. И ты теряешься от всего этого абсурда… и делаешь ошибки, которые, кроме тебя, некому исправить. Однако ты сам тоже не знаешь, как их исправить. И даже не знаешь, возможно ли это…

Но он был здесь: здесь и сейчас. Призрак прошлого, который стал ее сегодняшним настоящим. И она придвинула ему чашку, бросила в нее пакетик на нитке и такой же точно пакетик положила себе.

– Извини, к чаю ничего нет, – сказала она сухо.

– А я не чай пришел пить… хотя все равно спасибо. Вот… – из кармана куртки, которую так и не снял, Лешка неловко вытащил коробочку. – Это тебе.

Катя равнодушно щелкнула замочком, так же незаинтересованно оглядела колечко – вполне себе симпатичное колечко. Наверное, даже и не дешевое. И даже в ее вкусе. Но ей оно было ни к чему. Она уже достаточно наделала глупостей, чтобы сейчас клюнуть на Лешкину удочку. Пусть даже он правильно рассчитал и место, и время. Она одинока, ей плохо как никогда, а рядом нет ни одного живого существа. Нужно было все-таки остаться пожить у Натальи, там хотя бы Финя всегда приходит ее утешить… Ей вдруг так нестерпимо, так невозможно захотелось чьего-то тепла рядом… она устала быть одна… устала быть никому не нужной… она даже от работы своей устала! Что толку бороться с несправедливостью, ловить каких-то там преступников, когда со своей собственной жизнью ты не в силах ни разобраться, ни навести в ней порядок? Наверное, Лешка – это было бы надежно, – внезапно подумала она. Но…

– Нет, – она двинула коробочку по столу.

– Почему?

– Ну, во-первых, я тебя не люблю…

– Ну тогда выходи за меня по расчету! – неожиданно предложил он. – Браки по расчету тоже бывают счастливыми. Особенно когда расчет правильный. А мы с тобой прекрасная пара. Мы молоды, здоровы, полны сил, занимаемся одним делом, у нас всегда есть о чем поговорить, и поэтому, да и еще по целой куче причин, которые, если захочешь, я могу тебе озвучить, мы с тобой будем прекрасно жить вдвоем в свое удовольствие…

– Леш, я не хочу детей от тебя…

То ли он не заметил этого нарочитого «от тебя», то ли превратно понял:

– Ну, я тоже не горю желанием обзаводиться пеленками, приковывать себя к одному месту. Мир хочется посмотреть…

– Себя показать! – ядовито продолжила она. – Ты же карьерист до мозга костей, Леш!

– А что в этом плохого? – удивился он. – Ну, и карьерист! Это правда! Я хочу быть лучшим в своем деле, и чтобы меня замечали! А кто этого не хочет? Твой друг Лысенко? Так он и на работе успевает, и бизнесом занимается! Говорят, индюшиная ферма у него… Ну и правильно – всем жить нужно! А если жить на одну зарплату, то не то что мир – на электричке в соседний поселок прокатиться будет накладно! Или ты сама, что ли, хочешь в своем Управлении пахать за бесплатно? Извини, но я в это не верю! Тебя везде впереди всех суют – прости, за красивые глаза, да? И на курсы тебя послали, чтобы внеочередное присвоить, – это как? Потому что ты не хочешь карьеру строить? По-моему, как раз этого ты и хочешь, а не каких-то там детей! Иначе бы ты давно выскочила за того самого, с которым тут жила, и нарожала бы ему мал мала меньше, как у этих самых восточных людей принято! Твой напарник вон детьми обзавелся, ни на кого не глядя, – но его почему-то никуда не продвигают, а тебя – пожалуйста! И кругом говорят: Катерина – это самородок, к-а-а-ак ее начальство ценит! Начальство просто так никого не ценит! – запальчиво закончил он.

– Ладно, – сказала Катя сквозь зубы. – Значит, и о моем отношении с начальством ты тоже справки наводил?!

Не было у нее никаких отношений ни с каким начальством… но ей вдруг очень захотелось спровоцировать Мищенко, вытащить из него как можно больше информации и как-то уесть его, что ли…

– Да, наводил! Да, расспрашивал! Я просто хотел знать, как ты тут жила без меня!

– Я без тебя просто прекрасно жила! Замечательно! Пока ты не появился! И не начал упрекать меня во всем… даже в карьеризме!

– Плох тот солдат, который не хочет стать генералом! – гнул свое Мищенко. – Хочешь заниматься карьерой – я тебе буду только в помощь. И я хочу быть с тобой рядом. Всегда. Я давно понял, что ошибся. И что это можно исправить. Ты мне нужна. И я тебе нужен. И я своего добьюсь…

– Да, когда я начну страдать старческим слабоумием! И не раньше!

– Раньше, Кать. Гораздо раньше. В отличие от твоего предыдущего поклонника, я человек вполне надежный. И я тебя не брошу.

– Я сама его бросила! – воскликнула она и тут же прикусила язык.

Во-первых, Лешка тут же решит, что она бросила Тима именно из-за него, а во-вторых – как она не поняла сразу: он же просто ею манипулирует! А она, глупо желавшая что-то выведать и вывести его на чистую воду, просто поддается на его провокации, и ничего больше! И вообще, пора и честь знать!

– Я и тебя тоже бросила. Сама. Именно потому, что ты очень надежный, Леша! – колко заметила она. – За тобой просто ну как за каменной стеной!

– Ты же знаешь, что я жалею об этом. И я понял свою ошибку. И так я с тобой больше никогда не поступлю!

– Что, теперь дверь закрывать будешь? Или перестанешь гадить там, где живешь?

Алексей попросту пропустил все, что она говорила ему сейчас, мимо ушей. Не нужно давать втягивать себя в глупую полемику. Женский язык особенно длинен, тем более когда это язык обиженной женщины.

– Я уже ухожу. Спасибо за чай, – он отодвинул от себя напиток, к которому даже не притронулся. – И все же подумай над тем, что я сказал. И еще: я был с тобой сегодня честен и хочу, чтобы ты об этом тоже подумала. Если ты примешь мое предложение, я намерен увезти тебя с собой. Здесь большой город, много возможностей для карьерного роста, который ты, оказывается, так презираешь, но я и сам уже большой мальчик. И меня больше не тянет на авантюры. Теперь я предпочитаю свой собственный городишко. Хотя тебе он и не нравится, но там я чувствую себя на своем месте. И твоя квартира мне лично тоже не нужна. Можешь сдавать ее или распорядиться ею по своему усмотрению – я даже знать об этом не хочу. У меня есть где жить! Кроме того, сейчас я строю вполне приличный, хоть и небольшой дом. Три большие комнаты, кухня-столовая, веранда… Надоели каменные джунгли. Хочется быть ближе к природе. Чтобы выйти утром – а у тебя под окном птицы… И трава. И даже деревья, хотя я мало что в этом понимаю, если честно. Но я просто чувствую, что перерос какой-то рубеж… Ладно, не буду тебя утомлять размышлениями на эту тему – уже и так поздно. Но если захочешь, я покажу тебе проект. И фотографии. Там, где я живу, для тебя тоже найдется неплохая должность. Меня ценят на работе, Кать. И… я не хочу, чтобы ты работала там, где сейчас, и рисковала жизнью, и гробила свое здоровье. Оно того не стоит, поверь. Ни ради карьеры, ни ради чего другого. Я буду беречь тебя… и… еще раз прости, что так получилось. Это было просто недоразумение… ну и я сглупил, конечно.

Он неловко, как-то сгорбившись, вылез из-за стола, запахнул куртку и направился к выходу. Хлопнула дверь, и только тогда она заметила, что коробочка с кольцом так и осталась лежать на столе. Ненужное кольцо… ненужный свитер… мир ненужных вещей. И она сама никому не нужна… Нет, почему же? Лешке она, оказывается, даже очень нужна. Нужна до такой степени, что он и место ей уже приискал! Внезапно она почувствовала просто дикую усталость… То напряжение, которое, оказывается, все эти дни только росло в ней и копилось, не находя выхода, вдруг разом куда-то исчезло. Аннигилировалось. Потому что все разъяснилось. Это действительно было никакое не изнасилование, а просто недоразумение… и ничего больше. Завтра… нет, уже сегодня нужно идти на работу… и ловить этого неуловимого маньяка, который никак не угомонится. А ей самой необходимо хотя бы выспаться…

Может быть, ей попросту взять больничный? Лешка прав: оно того не стоит… Она действительно запустила свое здоровье и на самом деле плохо себя чувствует. И головные боли участились – а она просто глушит их таблетками. Посидеть бы дома, в тепле, хотя бы пару дней, отоспаться, ни о чем не думая и не переживая. Побездельничать, поваляться в кровати, прочесть наконец книгу, которую взяла у Сашки бог знает когда… А не бегать по холодному, неприветливому городу в поисках того, кого, может быть, им никогда не удастся поймать. По крайней мере лично ей.

Хотя в последний раз они получили просто кучу информации по уликам, оставленным возле жертвы, но Катя, как и Ритка Сорокина, не верила в то, что это наследил исчезнувший Зозуля. Пусть даже все собранные материалы не говорили, а прямо-таки кричали об этом. Потому что и отпечатки пальцев, и слюна, и все остальное на сто процентов принадлежали пропавшему сержанту. Но Катя была уверена, что он именно пропал, а не кинулся в бега – и поэтому не верила в подброшенные улики, как и в виновность Зозули, ни на йоту. Маньяк ходил где-то рядом – и он был хитер, умен и безжалостен.

Ладно, с ее работой все ясно – но вот как быть с тем, что сейчас подбросил ей Лешка? Верила ли она ему? В его чувства, в то, что он хочет о ней заботиться… в принесенное им кольцо, в конце концов? Или он еще хитрее, чем маньяк? И зачем-то хочет заполучить в свои руки именно ее… Зачем? Она не знала ответа на этот вопрос. Да и на все остальные вопросы – тоже.

Все ответы, до которых она когда-то так хотела добраться, сейчас представлялись ей находящимися где-то очень далеко… К ним нужно было очень долго идти в темноте, пробираться на ощупь, преодолевать препятствия… а у нее уже не осталось сил. Поэтому они и были недосягаемы, эти правильные ответы. Нужно быть не только сильной, но и хитрой, изворотливой… почти как этот маньяк, который где-то там, в глубине ночи, неутомимо все плетет и плетет свои сети. И смеется над ними, потому что они до сих пор не разгадали его послания… шифр… не подобрали к нему ключей. Да, он сам давал им в руки нити, ведущие к нему, но это оказывались лишь ловушки, уводящие их в противоположную сторону. Она знала, чувствовала это, как и то, что Лешка Мищенко тоже каким-то образом пытался ее обмануть. И тогда, когда ждал ее у подъезда. И тогда, когда прислал букет. И даже сегодня – когда казался таким настоящим и искренним. Она ему не верила. Не верила, и баста! Но, может быть, дело тут вовсе не в вере. Не интуиции, а в чем-то другом? В пресловутых феромонах, например, которые заставляют сходить с ума одних людей и оставляют совершенно равнодушными других? Но все же она не могла представить рядом практичного до мозга костей Лешку Мищенко и себя: со своими до сих пор неизжитыми романтическими представлениями о жизни, слезами по ночам, с маленькими тайнами, необъяснимыми симпатиями и антипатиями. Как она может снова впустить в свою жизнь Мищенко, когда в спальне ее ждет свитер цвета кофе с молоком? Он ждет, раскинув рукава-руки, и сулит ей нечто несбыточное… И если это несбыточное вдруг возьмет и сбудется? А она не дождется и уйдет к Лешке… который совсем не знает, какая она настоящая – да и не хочет знать. Ему достаточно поверхностного… внешнего… показного.

Но самое главное – Катя чувствовала, что никогда не сможет прижаться к нему, забыв обо всем на свете, довериться, не оглядываясь и не вспоминая прошлое: ни плохое, ни хорошее. И, если Лешка говорит, что изменился, она, к сожалению, не может сказать того же о себе.

* * *

Я устал. Я один воин в том самом поле, которого, как оказалось, мне не перейти. Я один в океане лжи, в темном лесу ваших комплексов и заблуждений, откуда только я один знаю дорогу. Но мне уже не выбраться, потому что вы держите, связываете меня по рукам и ногам – не понимая, что только я могу быть вашим проводником в новый, светлый мир. Однако пока вы осознаете это, пройдет вечность… И вечность разрушит все: испарятся океаны, засохнут леса, и только вы будете бесславно брести по пустыне, полной похоти и обмана, – слепые, глухие и беспомощные. Но меня уже не будет с вами – и некому будет вывести вас оттуда, подобно Моисею. Потому что я проиграл эту войну. Мне с самого начала нужно было задуматься о том, что я останусь один. Без единомышленников. Без помощников. И даже без просто сочувствующих и понимающих… И теперь, когда я, как зверь, загнанный за флажки, скалю зубы, огрызаюсь и оглядываюсь, теряю силы в неравной борьбе и спиной ощущаю, что вас, моих загонщиков, становится все больше и больше, отчаяние овладевает мной… Я не зверь, который не понимает, что ограждение, кажущееся непреодолимой преградой, можно перепрыгнуть. Я умнее всех вас, вместе взятых, господа сыщики! И, если бы захотел, я бы мог снова обвести вас вокруг пальца. Обмануть. Спутать следы. Но я больше не вижу смысла в этом бесполезном марафоне… Я переоценил свои силы… но дело даже не в этом. Я устал душевно. И если физически я почти неистощим – то морально я подорван… я загнан в угол тупостью этого мира. Его незрячестью, тугоухостью и неумением отличить выгоду от бесполезности… Я был необходим миру как хищник, берегущий здоровье популяции травоядных… я уничтожал распутство, лицемерие, алчность, продажность… Но общество меня не оценило – напротив – выдало вам лицензию на мой отстрел… И теперь, когда я смотрю в зеркало, вместо собственного лица я вижу лишь маску смерти. Однако это не пугает меня – если общество таково, каким показывает себя, а именно сборищем глупцов, трусов и разжиревших тупиц, жаждущих лишь одного – чтобы распутные твари продолжали плодиться и блудить, – что ж… я умываю руки. И скоро все вы, так жаждущие поймать меня и распять в честь так называемого торжества справедливости, снять заживо мою шкуру и повесить ее на алтаре своей глупости и некомпетентности, – все вы скоро будете удовлетворены. Но я не дамся вам в руки живым. Получившие шкуру никогда не приобретают вместе с ней души… а свою душу я вам не отдам. Да и что бы вы стали с ней делать? Вы, которые имеют о душе, равно как и о справедливом устройстве мира, весьма смутное представление? Своей душой я распоряжусь самостоятельно. Я имею на это полное право, в отличие от вас – двуличные трусы, фарисеи со свиными рылами вместо лиц… Я мог бы уйти молча – но я предпочитаю бросить вам в лицо эти слова. Может быть, когда-нибудь хоть один из вас одумается и пойдет по моим стопам… И поэтому моя Надежда не умрет вместе со мной.

– Это последнее письмо более чем показательно… – Психолог повертел крупной головой и передвинул сидящим за столом текст, сплошь пестрящий красным: – Вот видите – везде буквально прямые посылы на то, что он находится на грани.

– На грани чего? – нетерпеливая Сорокина грызла кончик ручки и зачем-то ставила галочки возле каждой красной пометки. – Он что, сдаться хочет?

– Сценарий может развиваться в нескольких направлениях. Однако я лично не думаю, что он намерен сдаться.

– А что ж тогда?

– Ну, первое, что бросается в глаза, – намерение покончить с собой. Это просматривается довольно четко, и даже не психолог может это увидеть. Кроме того, я бы диагностировал депрессивное состояние. Он подавлен, у него навязчивые идеи о том, что его никто не понимает. Я бы сказал, что здесь явно прослеживаются и скрытые установки. В своей статье Мэтью Нок…

– Так чего нам от него ждать? – снова перебила Сорокина. – Что он заляжет на дно и будет там сокрушаться о несовершенстве мира, или у него это через неделю пройдет и мы снова будем в парке трупы находить?

– Трудно сказать, Маргарита Павловна… Показательно то, что он отождествляет себя со смертью – вот, видите: …когда я смотрю в зеркало, вместо собственного лица я вижу лишь маску смерти… Это говорит о том, что у него явно суицидальные склонности, да еще и отягощенные…

– Насколько вероятно, что он может покончить с собой, Евгений Петрович? – спросил Банников.

– Намерение не есть непременное условие совершения действия… Возможно, что он просто склонен к демонстрациям. Или что это письмо – не более чем очередная мистификация. Однако я лично расположен считать, что наш… гм… пациент действительно находится на грани нервного срыва. По сравнению с прежними его посланиями, в которых все излагается предельно четко, ясно и с такими же определенными знаками пунктуации, последнее письмо изобилует многоточиями… что говорит о его сомнениях и, возможно, пошатнувшихся принципах. И если раньше он был полностью уверен в правоте и правильности своих поступков, то теперь он мучим сомнениями в целесообразности всего содеянного. К сожалению, мы никоим образом не можем воздействовать на него, и вряд ли он обратится со своими проблемами к врачу. Так что остается только ждать.

– Ждать, ждать! – Сорокина раздраженно бросила на стол изгрызенную ручку. – Самое противное в нашем деле – это то, что мы действительно как дети… беспомощные дети… в руках у этого манипулятора… Гори он огнем в аду своих собственных сомнений!

* * *

– Привет! Вот уж не ожидала тебя встретить!

Он удивленно взглянул на остановившую его женщину и внезапно просиял:

– Карина! Рад тебя видеть!

Давняя знакомая смотрела на него чуть насмешливо, но, похоже, его удовольствие от встречи было неподдельным, и она тоже улыбнулась – хотя еще минуту назад, случайно увидев его в толпе, она испытала совсем другие чувства. Прежде всего, она вспомнила, что когда-то этот человек поступил с ней не слишком красиво. Да и не с ней одной. Леша Мищенко быстро сумел вскружить ей голову, но шесть лет назад она нашла в себе силы порвать с ним. Конечно, это решение стоило ей нервов и слез, но в конце концов она сказала себе: надо! Такое нельзя спускать никому. Особенно обидным было то, что ее, молодую, неопытную, к тому же еще и влюбленную по уши, пытался использовать такой же зеленый, но уже, видимо, многоопытный ловелас. Порвав с ним, Карина, несомненно, поступила правильно. Хотя ошибок все равно избежать не удалось: от обиды она тут же выскочила замуж за другого, можно сказать, за первого встречного.

Ее муж, в характере которого она, движимая неосознанным желанием доказать уже отсутствующему ухажеру, как много он потерял, не стала дотошно разбираться, разительно отличался от предыдущего кандидата внешне, но внутренне они с Лешкой Мищенко могли бы считаться близнецами. И даже неизвестно, поступил бы с ней Лешка так же мерзко, как поступил теперь уже бывший муж, пытавшийся через суд отнять то, что ему не принадлежало: а именно квартиру, подаренную ей на свадьбу отцом. Впрочем, наглеца быстро поставили на место, а сама она поняла, что снова ошиблась… и стоило ли тогда выдворять этого привлекательного мужчину, чтобы заполучить полное ничтожество, сомнительное удовольствие носить новую фамилию и такой тяжелейший стресс, отголоски которого после развода чувствовались почти год – в то время когда замужем она была всего несколько месяцев?

Возможно, ей не нужно было прогонять Лешку Мищенко – простоватого, но с вполне предсказуемыми недостатками, для того чтобы самой совершить такой тотальный промах? А она еще и зло вышутила его… интересно, он это помнит? Смотрит он на нее вполне дружелюбно…

– Как дела? Как живешь? Ну, судя по внешнему виду, ты процветаешь…

Она довольно засмеялась. Действительно, именно это подсознательно она всегда хотела ему доказать, вспоминая, как глупо они расстались… ведь сделал же он ей предложение по всей форме, в конце концов? Значит, наверняка понял, что ему нужна была она, а не та рыжая, которая проходу ему не давала, или вторая, поймавшая его тепленького, прямо с мальчишника! Ну, кто не делает глупостей в двадцать лет? Она и сама тогда была не слишком умной… Сейчас у нее прибавилось и житейского опыта, и опыта другого рода. Честно говоря, когда есть мозги, а главное – уверенность в себе, то внешность становится не самым первостепенным в жизни. Наружность всегда можно подкорректировать – в пределах разумного, конечно. А вот с мозгами проделать такое гораздо, гораздо сложнее!

Честно говоря, она не любила глуповатых человеческих особей и тех, кто не умел смотреть на себя критически. Сама она вполне осознавала собственные недостатки – но мы рождаемся такими, какими нас запрограммировали наши родители. То есть с неменяющимся набором генов. Однако что делать со всем этим дальше – личное дело каждого. Со своей задачей она справилась вполне успешно, и хотя главные несовершенства фигуры – приземистость и коротконогость – останутся при ней навсегда, но что Карина – штучка стильная, мужчины говорили не раз. Многие – но только не Лешка… на это у него как раз не хватало ума… или такта… или того и другого вместе взятых? Или же он просто самовлюбленный нарцисс, зацикленный на собственной привлекательности? Хотя вряд ли. Нарцисс не сделал бы ей предложения… разве что это был бы весьма и весьма расчетливый и хитрый нарцисс…

Болтая ни о чем, Карина исподтишка окинула бывшего кавалера оценивающим взглядом. Да, он был хорош еще тогда, в их студенческие годы, а сейчас стал просто красавцем. Так, может, и к лучшему, что они расстались? На его фоне она всегда бы выглядела не лучшим образом… хотя она и сама знает много примеров, когда жена совсем не блещет красотой, даже в звездных парах… выходит, это тоже не самое главное? Однако у некоторых это становится комплексом на всю жизнь… если развивать в себе эти ненужные комплексы, конечно! Нет, что ни говори, мужчинам зачастую возраст идет только на пользу. Некоторые и в пятьдесят еще вполне женихи, но вот женщины – совсем другое дело… Особенно такие безмозглые дурищи, которые с достижением некоего критического возраста начинают с ума сходить от таких вот улыбчивых мальчишек и делать глупости… в шестьдесят выходить замуж за тридцатилетних, например! Ну встречайся, если хочешь, и сколько хочешь, особенно если есть деньги, чтобы содержать любовника, – но если с ума по нему сходить на посмешище всем… нет, этого Карина не понимала. Может, потому, что мозги у нее всегда были устроены, как у счетной машины? Однако же счетные машины – это самое нужное и необходимое в современной жизни, разве не так?

– А ты, Лешенька, какими судьбами в городе? Или ты здесь живешь?

– Нет, не живу. Пришел к выводу, что опыт предков – это и есть та мудрость, которой нам частенько не хватает в юности. Так что где родился, там и сгодился!

– О, слышу речь не мальчика, но мужа!

Теперь уже черед улыбаться пришел ему.

– Я, Кариночка, уже зампрокурора. Сейчас приехал на курсы повышения квалификации – и неожиданно застрял. В столице пришли к выводу, что я пока тут нужнее… Живу в гостинице. Курсы мои на днях закончились, может быть, скоро поеду домой… Ну, я человек служивый, как мной распорядятся, так тому и быть. Скажут – тут служи, придется остаться, – он скромно, но многозначительно улыбнулся.

– О, так ты пошел в гору, как я посмотрю!

Молодая женщина тоже улыбнулась, пряча иронию в голосе так глубоко, что только тонко чувствующий человек мог бы ее заметить… или хотя бы заподозрить. Однако своего старого знакомого Мищенко Карина к таким людям явно не причисляла. Хотя, наверное, она все еще к нему предвзята. Даже когда женщина первой дает отставку кавалеру, все равно у нее остается осадок… тем более когда шесть лет назад она просто вынуждена была так поступить. Иначе как бы на нее смотрели те, кто был хорошо осведомлен обо всей этой некрасивой ситуации? Карина не желала, чтобы за ее спиной судачили о том, как любвеобильный господин Мищенко крутил шашни сразу с тремя девицами – а потом одна из них застукала его с другой! Поэтому ей – третьей – не осталось иного выбора, только отправить провинившегося в отставку, хотя сомнения в правильности такого решения еще тогда закрадывались в ее сердце. Но… она поступила, как того желало общество. Выгнала его, чтобы избежать насмешек над собой – глупой и доверчивой… Хотя она никогда не была слишком доверчивой и уж тем более – глупой! Просто весьма щепетильной в вопросах общественного мнения. Однако сейчас в ее ближайшем окружении нет никого, кто помнил бы обо всей этой неприглядной истории. Она методично и последовательно избавилась ото всех этих людей: случайных знакомых, соседок по комнате, однокашниц… Перестала принимать приглашения и приглашать сама, не отвечала на послания, сменила номер телефона… Словом, перестала поддерживать ненужные, изжившие себя связи. И не поэтому ли сейчас она его и остановила? Когда никто из ее близкого круга не осведомлен о том, что случилось шесть лет назад, кроме нее самой и стоящего рядом Алексея Мищенко? А он весьма возмужал и, судя по отсутствию кольца, до сих пор не женат. Ну, может быть, семья для таких, как он, – просто ненужное бремя?

– Я, Кариночка, весь в работе. Когда у человека нет ни жены, ни детей, единственное, что остается, – это или играть в компьютерные игры, или работать! С семьей у меня не сложилось, играть не люблю или не умею, – он обезоруживающе улыбнулся. – Так что буду делать карьеру!

– Станешь карьеристом?

– Я уже им стал!

Он ловко подхватил бывшую подружку под локоток. Не так давно он уже объяснялся по поводу своего отношения к карьере и был не прочь повторить все эти доводы сейчас. Посмотреть, так сказать, проверить, как они действуют, заодно и прощупать почву: не зря же она его окликнула? Могла просто пройти мимо – сам он вряд ли бы ее заметил. Хотя Карина, несомненно, расцвела… насколько возможно при такой неблагодарной внешности. Конечно, рядом со Скрипковской ее и поставить нельзя – но… стильная стрижка зрительно удлиняет лицо, а умело наложенный макияж увеличивает глубоко посаженные небольшие глаза. Высокие каблуки удлиняют ноги, да и в целом фигурка у нее сейчас лучше, чем в былые времена, решил он. Либо сидит на жесткой диете, либо регулярно делает липосакцию. А может, и на массаж, и в тренажерный зал ходит… девица она, помнится, весьма энергичная.

– Ты никуда не торопишься? Может, посидим где-нибудь?

– Вообще-то я боюсь пропустить важный звонок… а поскольку я общаюсь с этим человеком по скайпу, мне через час нужно быть дома.

Она заметила гримасу разочарования на его лице, а также то, что как сильно сама обрадовалась этому факту. Неужели она когда-то так много значила для этого человека? Что же касается ее лично, то она и сейчас рада его видеть, если уж быть честной до конца.

– Наверное, у тебя дома я буду лишним? – осторожно спросил Мищенко.

– Я живу одна. Так что если хочешь, можем немного посидеть у меня – мы никому не помешаем.

– А твоя работа?

– Поговорю пять минут, а ты в это время поскучаешь. Впрочем, я не настаиваю… – она мельком взглянула на изящные дорогие часики.

Ему нравилось, когда женщины носили часы, – можно, конечно, узнать время, просто достав мобильник, но часы на ухоженной дамской ручке – это всегда стильно.

Дом был новый. Должно быть, ее папаша не поскупился. Он в свое время усомнился в его намерениях и предпочел этой невзрачной толстушке такую же не вызывающую у него особых желаний Катюшу Скрипковскую – но уже обладающую жилплощадью в городе его мечты. Что ж, всем свойственно ошибаться… Да, здесь хоть и спальный район, но место вполне пристойное. Метро рядом, и до центра всего минут двадцать… это вам не какая-нибудь Рогань, до которой сначала час подземкой, а потом еще столько же пилить на автобусе!

Он вежливо помог Карине снять пальто и отправился в ванную мыть руки. Мельком оглядел себя в зеркале – ворот, конечно, не первой свежести, но с этой чертовой работой, на которую сам и напросился, трудно каждый день иметь чистую выглаженную рубашку… Зато мыть голову он не ленится каждое утро! Алексей провел ладонью по густым русым волосам, придирчиво осмотрел руки – нет ли грязи под ногтями – и остался доволен собой.

Карина, снявшая каблуки и стройнивший ее черный кожаный плащ, оказалась все той же Кариной шестилетней давности – разве что личико поухоженней да взгляд пожестче. Худой при такой врожденной комплекции она не будет никогда. Однако если ее саму это не смущает – что ж… «Если обломится со Скрипковской – выгорит здесь, – внезапно подумал он, наблюдая, как молодая женщина хлопочет на кухне. – Катька всегда ленилась готовить, а тут – смотри ты!» Домашние блинчики с домашним же творогом, да и вообще продукты, которые он успел рассмотреть в холодильнике, говорят о том, что хозяйка отнюдь не бедствует. Помнится, поесть Карина всегда любила. И выкраивала время для того, чтобы приготовить что-нибудь этакое даже на общежитской кухне. Катерина же только сосиски и умеет варить… зато теперь фигурка у нее – просто загляденье. У Карины же и талия скоро просматриваться не будет… ну и что? Свет клином сошелся, что ли, на ее талии? Если действовать с умом, всегда можно найти себе хоть десяток любовниц с модельной внешностью – но что в ней толку? Если нет ни жилья, ни перспектив сделать карьеру в большом городе, а потом, возможно, и в столице, много ли стоит внешность, к тому же частенько совсем не отягощенная интеллектом? Да, мозгов у куколок, только и следящих за своими ногтями, волосами и круглогодичным загаром, как правило, маловато. А здесь имеются более важные составляющие: жилье, ум, деловая хватка, а к ним – еще и хозяйственность, и умение идти на компромисс! Сам же он не станет повторять ошибки некоторых – жениться на девушке, склонной к полноте, а потом устраивать истерики по поводу того, что жена имеет формы, далекие от идеала. Зато в этом доме жить он будет спокойно, да и кормить его станут по высшему разряду.

Где-то подал голос компьютер, сразу же включенный хозяйкой, и она, быстро сунув гостю в руки лопатку, указала на сковородку:

– Леш, блинчики перевернешь, а то подгорят!

Это простое действие лучше всяких долговременных провожаний и многозначительных разговоров показало, что Карина уже по дороге сюда все обдумала и не прочь возобновить прерванные отношения. Скорее всего, у нее сейчас никого нет, даже приходящего любовника. В ванной он не заметил ни второй зубной щетки, ни мужского дезодоранта… и даже тапок подходящего размера, когда он возымел желание снять свои заляпанные ноябрьской грязью ботинки, чтобы не наследить на блещущем чистотой полу, у нее не нашлось! Этот факт должен значительно повысить его шансы на успех. С Катькой не выгорело именно потому, что сначала путался под ногами этот черный, кроме которого имелся еще и Антон Антипенко… вряд ли он просто ее друг – все, что Алексей наблюдал, как раз говорит об обратном. Наверняка они спят вместе… а жена или ничего не знает, или ей плевать – она сама та еще штучка! Да и мало ли семей сейчас так живут? Главное, чтобы были общие интересы… а там еще и бизнес, да и ребенок тоже…

Он дождался, пока низ блинчиков покроется аппетитной золотистой корочкой, и аккуратно перевернул их. Карина все разговаривала на какую-то совершенно непонятную ему тему, да он особо и не вслушивался, если честно.

– Все, теперь свободна, как ветер! Ну, молодец!

– Дальше сама будешь хозяйничать или помочь?

– А что ты умеешь? Ладно, можешь не перечислять. Я и так знаю. Макароны варить и картошку жарить. Да, еще яичницу!

– Обижаете, гражданин начальник. Лучше меня шашлыки никто не готовит!

– Да-а-а? Это интригует…

– А если честно, то могу и борщ сварить. Карин, а чем ты теперь занимаешься?

– Ай-ти технологии. Слыхал о таком?

– Ну-у… в общих чертах.

– Кто владеет информацией – владеет миром, – она хмыкнула, глядя, как он уписывает третий блинчик, щедро политый сметаной.

– Замечательно вкусно!

– Мерси за комплиман. Готовлю, хотя некоторые и говорят, что, живя в одиночку, готовить глупо. А по-моему, глупо питаться фастфудом.

– Это точно… Я уже три месяца как попало ем… нет, это райское наслаждение просто! Что ты такое в творог кладешь?

– Изюм, ваниль и бананы.

– А-а… вот оно что! Никому больше не говори. Потому что тот, кто владеет информацией, продаст твой рецепт задорого!

Что ей всегда нравилось в нем – так это хорошо подвешенный язык и чувство юмора.

– Ты на блинчики так не налегай, – вдруг сказал он.

– Не поняла? – Карина подобралась на стуле.

– Сегодня вечером приглашаю тебя на ужин. Я живу в «Мире», там внизу ресторан есть.

– Ну, такойский там ресторан, если честно!

– Карин, сделай скидку на то, что я целыми днями сначала на своих курсах, потом на службе пашу, а потом сразу к себе в номер и отрубаюсь… Так что где какой ресторан, я не комильфо… Или не копенга?

Он нарочно смешил ее – и она оценила это и рассмеялась от души, а не напоказ.

Ресторан в «Мире» действительно не потрясал воображение – ему гораздо больше пришелся по вкусу тот маленький уютный кабачок недалеко от дома Скрипковской. Он мог бы повести Карину туда, но… Вероятность того, что Катька появится там, как черт из коробки, и снова все испортит, все же существовала. А он еще комедию ломал у нее в последний раз, кольцо купил… прямо последний акт «Ромео и Джульетты» – дальше только занавес и аплодисменты! Ну, во-первых, он же не знал, что встретит Карину! И что та окажется не замужем, да и вообще не худшим вариантом. А наша опер-мадемуазель слишком уж набивает себе цену… разбаловали ее богатые любовники на «поршах»! Что ж, молодость проходит, красота тоже не вечна… а любовника и пристрелить могут! И Катька Скрипковская еще пожалеет о том, что так долго мариновала его в собственном соку! Вот теперь ей точно светит занавес, а ему – заслуженные аплодисменты.

Карина бесспорно жаждет возобновления отношений – кокетничает напропалую: и глазки закатывает, и прядкой играет… и даже ногу на ногу закинула и коленки выставила… хотя это уже и лишнее. Что ж, она свое получит, и даже с избытком – после ужина, у него в номере. Можно было бы и сейчас, здесь, но… это уж слишком по-общежитски. Пожрал и завалил в койку. Она будет не против хоть и прямо на кухонном столе – это было ясно написано на ее лице, и даже на коленках, которые она ему так наглядно демонстрировала. Ее томило желание мужского тела, но не просто тела: Карина хотела именно его, Леху Мищенко. Дите просилось на травку – но и он был вовсе не против! После своего вынужденного трехмесячного воздержания он был готов показать ей не только небо в алмазах – однако торопиться не стоило. Необдуманные и поспешные действия приводят только к краху отношений – это он усвоил очень хорошо.

Когда они выходили из дому и ловили такси, глазки у нее уже были совсем масляные и она так и кидала ими томные многозначительные взгляды. Не-ет, девушка, мы, провинция, еще поучим вас хорошим манерам! Все будет по высшему разряду: шампанское, цветы, танцы, охи-вздохи… и только потом долгожданный поцелуй… и они поднимутся к нему в номер. Сисек у нее никогда не водилось, задница тоже была так себе, но ночью, как известно, все кошки серы, и Карина вполне сойдет за полноценную замену кривляке Скрипковской.

* * *

– Скрипковская? Ты чем сейчас занимаешься?

– Да все тем же, Маргарита Пална, – вздохнула Катя.

– Завтра с утра заедь ко мне, мыслишки кой-какие с тобой обсудить хочу.

– А почему только со мной?

– Так надо, – отрезала Сорокина. – И вообще, давай меньше по телефону!

Однако лично у нее меньше не получалось: как только Катя положила трубку городского, как в кармане запел мобильный:

– Это старший лейтенант Скрипковская?

– Она самая. И можно просто Катя.

– Катя, вы мне свой телефон давали, помните? Я в баре работаю, ну, в парке который…

Точно, давала она свой телефон парнишке-бармену.

– А что случилось?

«Неужели уже прямо в баре кого-то задушили?!» – промелькнула у нее нехорошая мысль, но голос тут же развеял ее сомнения.

– Я ее видел!

– Кого?

– Эту, стриженую! Амалию! Она сначала у нас сидела, потом звонила кому-то – я не слышал кому… шумно очень было. Но лицо у нее такое было… очень недовольное. А потом она подхватилась и ушла… а я следом! Успел сменщика позвать – он как раз зачем-то зашел, то ли мобильник свой вчера под стойкой забыл, то ли планшет… Короче, я за ней потихоньку…

Вот это да! Бармен потихоньку отправился выслеживать подозреваемую! Это было не слишком хорошо, но, судя по всему, исправить уже ничего нельзя. Катя только спросила:

– А она вас не заметила?

– Нет, она очень быстро шла, не оглядывалась.

– И что, вы ее до самого дома довели?

– Нет… только до отделения милиции. Она туда вошла, а я за углом стал…

– Какое отделение милиции? – быстро спросила Катя.

– Которое по нашему парку… А потом она вышла. Через семь минут.

Он даже время засек! Ну, молодец…

– А во сколько это было, тоже помните?

– Ну да… Без двенадцати минут девять. Она вышла и закурила. А потом подъехала машина. И она в нее села. Все, больше я ничего не видел, потому что не на чем было за ней поехать…

Сыщики-разбойники прямо! Он собирался за ней поехать!

– А номер записали?

– Нет… темно совсем было. Я ее на мобильник снял, но, по-моему, не получилось ничего…

– А машина какая?

– По-моему, «тойота»… большая, темная. Черная или темно-синяя.

– За рулем кто был, не рассмотрели?

– Нет… стекла тонированные, тоже почти черные…

– Завтра утром сможете подъехать к следователю?

– Смогу. Как раз завтра у меня выходной.

Черт, как неудобно, что она забыла, как зовут этого парня! Славик? Стасик?

– Я еще вчера, когда домой вернулся, хотел вам позвонить, но ночь уже была… неудобно. А потом стал ваш телефон искать и не нашел. Он на работе оказался. Я только сегодня вспомнил, куда его сунул. И…

– Стасик, – наугад сказала она и, по-видимому, не ошиблась, потому что он не стал возражать. – Слушайте меня внимательно. Больше никуда не ходите – даже если эта Амалия снова придет. Просто сразу позвоните мне.

– Да я и не пойду, – растерянно сказал он. – Я ж теперь неделю выходной!

– Вы один живете?

– Нет… с родителями. Папа сейчас в командировке, а мама…

– Попросите ее дверь без проверки не открывать. А еще лучше – пусть несколько дней у кого-нибудь поживет. У вас еще какие-нибудь родственники есть?

– Бабушка. Мамина мама…

– Вот к ней пускай и поедет! И сами ни в коем случае не открывайте никаким посторонним. Даже если будут уверять, что из ЖЭКа, милиции, утечка газа или принесли телеграмму от вашей любимой умирающей тети…

– Да нет у меня никакой тети!

– Вот это и хорошо! И если кто-нибудь посторонний заявится – по любому поводу, сразу звоните нам. Можете даже громко, прямо у двери. И никуда не выходите, только утром в прокуратуру. Адрес я вам сейчас дам…

– Я там был, помню…

– Нет, лучше сидите дома, а я попрошу служебную машину за вами прислать. Стасик, это очень серьезно! – пригрозила она на всякий случай. Черт его знает, что делала эта Амалия в отделении и кто ее потом подобрал на авто… Очень может быть, что это оперативная разработка Калюжного – но почему он ее ведет, не согласовавши с ними? Выслужиться хочет? Так ему это вроде и ни к чему… возраст пенсионный, а что до того букета – так вроде все выяснили. Правда, в его отделении числился пропавший Зозуля – но в виновность Зозули она сама не верит ни на грош, как и та же Сорокина. Или в отделении засел тот, кто действительно имеет отношение к трупам в парке? Сам серийник? И Калюжный пытается своими силами это выяснить? Но, возможно, эта Амалия приходила туда, чтобы просто справиться о пропавшем Зозуле? И даже совсем не Амалия это была, а другая, похожая на нее девушка? Стриженая блондинка, с которой встречался пропавший сержант?

Пока эти мысли вихрем кружили у Кати в голове, она еще раз скомандовала собеседнику:

– Стасик, и больше об этом происшествии никому! И еще раз вас прошу – в то отделение – ни ногой! И даже близко не подходите!

– Да понял я, понял…

Вот теперь она точно не заснет до утра… Слава богу, хоть Лешки в поле видимости нет с того момента, когда он принес ей это дурацкое кольцо и пригрозил увезти к себе в особняк из трех комнат с верандой. Кольца дома уже не было – она забрала его на работу и заперла в сейф, чтобы при случае отдать Мищенко. Но тот что-то и в кабинет ни разу с тех пор не заходил: Бухин вернулся из отпуска, и Лешка забрал все свои вещи. И больше она его не видела. Может, Мищенко теперь на ней новую тактику испытывает: не торопить с ответом, ждать, пока она сама его найдет и бросится ему на шею с криком: «Леша, я ваша на веки!»?

Ее рабочий день, несмотря на поздний вечер, и не думал подходить к концу: теперь еще нужно было позвонить Сорокиной и рассказать о бармене и Амалии, пришедшей в отделение – к кому? Она знала, что стоит только зацепить Маргариту, как та будет расспрашивать ее бесконечно, да и за барменом может послать прямо сейчас. Ладно, потерпит Сорокина до утра, допросы по ночам у нас запрещены… Она и не заметила, как сказала последнюю фразу в полный голос, а также того, что находится в кабинете уже не одна – на пороге стоит Игореша.

– А кого это ты еще допрашивать собираешься?

– Так, мысли вслух… Допросы ночью запрещены, а вот работа – нет. И потом если это не допрос, а просто беседа, то, значит, можно когда угодно и сколько угодно!

– Ну, все равно логично… А чего ты домой не идешь?

– А ты?

– Да навалилось всего… Бумажки в основном… Я ж совсем свою бумажную работу похерил, потому как бумажки и личная жизнь – две вещи несовместные. Это еще классик сказал. Только вот про мстительность этих самых бумажек он предупредить забыл. И гребу я теперь, гребу – а берегов все не видно! Так заработался, что и на время не смотрел! Теперь Лилька будет недовольна. У нас сегодня на ужин намечались драники, и она говорит, что холодными их есть нельзя. И разогретыми нельзя. И тесто на них сразу портится… короче, капризные они до чертиков, эти драники… и кто их придумал? Слушай, я Кирюхину такую книженцию оторвал! Супер-пупер просто! Называется «Вредные советы»! Сам читал, оторваться не мог. Скоро ж Новый год, надо о подарках загодя думать, сама понимаешь…

Она знала, что скоро Новый год. До него осталось каких-то полтора месяца. У нее уже был недавно один праздник – Тимов день рождения без Тима… И Новый год, скорее всего, она будет встречать в гордом одиночестве. Когда-то в отделе они даже пытались создать традицию – собираться на Новый год вместе. Она, Лысенко, Банников и Сашка Бухин… но ничего из этого не вышло. Банникова перевели в столицу, Сашка женился, а теперь, похоже, и Игорю есть куда пойти… впрочем, у нее до недавнего времени тоже было и куда, и с кем…

– Ну, я побежал… Может, тебя домой подбросить?

– Спасибо, тебе вообще-то в другую сторону, а я лучше пешочком пройдусь…

Хотя город и ночью освещали огни рекламы и прочая иллюминация, ей казалось, что ноябрьская сырая и ветреная темень, опускающаяся с низкого неба и скапливающаяся в подворотнях, в промежутках между домами, цепляющаяся за ветви деревьев, вместе с дыханием проникает прямо ей внутрь. Тьма заполняет там все – и вытесняет собой воспоминания, и чувства, и ощущения… и саму душу. И она, Катя, становится чем-то неживым, неодушевленным, страшным… существом, описанным в письме маньяка: киборгом, обтянутым кожей, – под которой, поскрипывая, вертятся шестеренки. Она поежилась, накинула на голову капюшон и подумала: «Нет! Я не сдамся! Я живая! Что бы ни случилось – нужно двигаться! Нужно идти дальше…». «А что, если?..» – подал свой голос кто-то, спрятанный глубоко внутри, но она тут же оборвала его: «Нет! С Лешкой Мищенко я уж точно стану мертвой… Уйдет Катя Скрипковская, и возникнет некая совершенно чужая Катя Мищенко… которую я не знаю, да и знать не хочу…»

* * *

– Леш, давай без десерта обойдемся, а? Я и так толстая…

– Карин, ты не толстая, а нормальная. Если честно, и я нормальный, здоровый мужик безо всяких там эстетских закидонов. И я терпеть не могу дохлятину на тонких ножках! Только извращенцы тащатся от всех этих модельных скелетов.

Может быть, десерт и в самом деле лишний? Он сам столько сейчас съел, что того и гляди уснет, не дожидаясь продолжения… Да, Карина определенно не вызывала у него бурных чувств – хотя сегодня вечером, оживленная, с блестящими после шампанского глазами она была еще вполне ничего. Но если она и дальше будет продолжать так жрать, то к сорока ее уж точно разнесет до шестьдесят последнего размера…

– Нет, я только кофе!

Ну, кофе так кофе. Кофе к тому же еще и бодрит, что совсем не лишнее.

– Еще потанцуем?

– Ну-у-у… я устала, – протянула она, кокетливо надув губки.

– Проводить тебя домой? Только давай сначала поднимемся ко мне, я зонт прихвачу, кажется, дождь собирается…

Дождя даже в проекте не намечалось, хотя ноябрьское небо и затягивали тучи, но синоптики обещали твердо: до конца недели – без осадков.

В лифт набилась куча народу, и Карину притиснули к нему. Он жил, считай, на самой верхотуре, и народ постепенно выходил, освобождая кабинку, но его спутница, похоже, и не думала отодвигаться. Чтобы показать, что ему это приятно, он приобнял ее за то место, где у нормальных баб прощупывалась талия. У Карины же талии определенно не существовало – но она очень умело скрывала этот недостаток, нося прямые платья и туники. Ладно, хоть во вкусе ей не откажешь, и то хорошо… бывает, некоторые особо спелые дыньки натянут все в обтяжку и выставляют на всеобщее обозрение по десять складок, как супоросые свиньи…

Тренькнул звоночек, двери разъехались, и они оказались в пустынном гостиничном коридоре. Нужно было действовать – здесь и сейчас. Ведь если он не перейдет в наступление, а действительно возьмет никому не нужный зонт и поедет провожать ее до дома, она может подумать, что их свидание было просто встречей старых знакомых… настолько старых, что ни о каких контактах, кроме пустого трепа, и речи быть не может. «Сейчас?.. или в номере?.. А если она не захочет заходить в номер? Да ладно… она уже и замужем побывала, да и нравы в наше время более чем свободные. Не за проститутку же ее примет, в самом деле, обслуживающий персонал? Да… что не за проститутку – так это точно! До жрицы любви Кариночка явно не дотягивает…»

Она сама облегчила ему задачу, зацепившись каблуком неизвестно за что – полы были, что называется, без сучка и задоринки. Он придержал ее за плечи, и она тут же приникла всем телом: шампанское, танцы, когда он так же тесно прижимал ее к себе, как и сейчас, несомненно, сделали свое дело. Она сама подняла к нему лицо, и ему не оставалось ничего другого, как поцеловать ее. Целоваться же Карина, оказывается, умела как никто… прежде-то он не замечал у нее такой прыти! Интересно, чему она еще научилась в его отсутствие? Надо бы проверить… и не откладывая на потом! Конечно, лучше бы на ее месте была другая, но… Да какая, собственно, разница, если все равно она нужна ему только для одного? Кроме того, ночью все кобылы вороные… кроме белых – на которых ездят исключительно принцы. Ну, он не принц и даже не претендует – тогда зачем ему искать себе королеву?

Она все не отпускала его, ловко орудуя языком, и он заводился все больше и больше: сунул руку ей под юбку, отчего она застонала и буквально повисла на нем. Процокали мимо чьи-то каблуки, и какая-то женщина даже прищелкнула языком от наблюдаемой сцены… Да ладно! Сама-то откуда и куда идет в такой час? Командировочные уже все спят, а по ночам, да еще и на каблуках, здесь разгуливают лишь ночные бабочки. Но все равно – нужно было или перемещаться к нему в номер, или отправляться к ней домой.

– Ко мне или к тебе? – шепнул он в ее горячее ухо, и она тут же нетерпеливо отозвалась:

– К тебе…

* * *

– Садись, Кать… поговорить с тобой хочу.

Только что Маргарита Сорокина отпустила свидетеля, видевшего неуловимую девушку Амалию, садившуюся в машину. Номеров нет, водителя никто не видел… Мобильник у свидетеля изъяли, но вряд ли из ночного снимка хоть что-то удастся вытянуть.

Одновременно грянул телефон на столе и в комнату заглянула озабоченная Марина:

– Маргарита Пална, вас главный к себе…

– Прокуратура! – рявкнула Сорокина в трубку. – Что?! Да… сейчас…

Она сунулась было по направлению к кабинету начальства, но потом махнула рукой и приказала все еще находящейся в кабинете Марине:

– Быстро давай организуй машину, в парке нашли новые трупы!

«Трупы? Почему – трупы? Он что, уже пачками их душить стал?» – мысли в голове у Кати не то чтобы путались – просто она в любом, не только рабочем разговоре мгновенно ловила всякие нестыковки и оговорки.

– Ладно, потом поговорим… – Сорокина натянула куртку, нахлобучила на голову шапку и подхватила свою видавшую виды сумку. – Поехали, – бросила она уже на ходу практикантке.

В парке было почти совершенно безлюдно – не считая выехавшей на место происшествия опергруппы, посторонних поблизости не наблюдалось. Лишь где-то вдали отчаянная парочка, укрывшись от непогоды под зонтом, направлялась неизвестно куда. Со свинцово-серого неба сыпалась крупа, и общая картина настолько походила на кадр из фильма ужасов, что впечатлительная Марина даже охнула.

Задушенная женщина, лицо которой было занавешено длинными белыми волосами, сидела под деревом, облокотясь спиной о ствол. Вся она была усеяна уже увядшими и поэтому почти черными лепестками роз со светящейся золотой каймой – а лишившийся лепестков букет был вложен ей в руки. Казалось, это она сама осыпала себя лепестками перед смертью. Поверх головы несчастной, на ветке раскидистого дуба висел еще один удавленник. Значит, не послышалось…

Тихонько подошедший сзади Нахапетов довел Марину буквально до обморока:

– Ну, что я вам говорил? Все сходится. Вот он – ваш Зозуля! Думаю, на этом наша серия и завершится. Поймать мы его не поймали, но вычислили точно! Снимайте, – он махнул рукой.

Пропавший без вести несколько недель назад сержант изрядно похудел с того момента, когда она видела его в последний раз… или это ей так кажется? Маргарита Сорокина склонилась над телом. Ладно… все что хотела – она увидела, теперь дело за заключениями экспертов.

– А почему она такая старая? – где-то в стороне спросила практикантка, и важняк из столицы солидным баритоном пояснил:

– Видите ли, Мариночка, я думаю, он уже был в таком состоянии, что не мог адекватно выбрать жертву. Сработал один, самый главный маркер – длинные белые волосы. Скорее всего, он не стал ее рассматривать пристально… в деталях, так сказать. У него был четкий план – убить последнюю жертву и повеситься… что он и сделал.

– Ты веришь во всю эту белиберду? – почему-то шепотом спросила Рита Сорокина у Кати.

Та лишь вздохнула. Версия была неплоха – для тех, кто смотрит поверхностно. В самом деле, каждый видит только то, что хочет увидеть… что ему удобно, что гладко укладывается в схему… Труп сержанта как раз прекрасно в нее укладывался. Точненько в ряд со всем тем, что нашли у него дома, – шнуром, блестками для цветов… Есть люди, которые обожают складывать пазлы, и у них части головоломки соединяются легко и непринужденно. Однако есть и другие, которые вбивают недостающие части на место молотком – все равно будут держаться.

* * *

– Я подозреваю, что она кричала не потому, что ей приснился очередной кошмар. Ей много раз снились кошмары, когда я была рядом, – и она реагировала совсем не так… Тут произошло что-то другое. Но что? У нас, как ты понимаешь, мышь не проскочит, и в доме, кроме меня, Антошки и этого ее Леши, никого не было…

– Так она с ним приехала?

– Как тебе сказать… – под пристальным взглядом гостя Наталья замялась.

Разговор получался не из приятных. Она чувствовала себя виноватой еще и потому, что была умной женщиной. То, что она увидела и услышала в ту роковую ночь, ей совершенно не понравилось. Наталья анализировала свои ощущения снова и снова, пока не пришла к, казалось бы, совершенно невероятному выводу: Катя подверглась насилию. И, если ее догадки верны хотя бы отчасти, то виноват в этом не кто иной, как она сама. Потому что в тот злополучный вечер именно она вела себя не слишком благопристойно. Пытаясь казаться легкомысленной болтушкой, она выпила лишнего, да еще и делала этому Мищенко какие-то двусмысленные намеки относительно подруги! Мало того – зачем-то отправила его ночевать в комнату рядом с Катей, хотя могла отвести гостю другие апартаменты – и даже на другом этаже! То есть выходило, что именно она спровоцировала его… совершенно не думая о последствиях.

Лично ей этот Леша даже понравился: открытый, живой, веселый. А что здравомыслящий и карьерист – так это для мужчины скорее плюс. И потом, она всей душой желала, чтобы у любимой подруги наладилась личная жизнь, чтобы Катя отбросила наконец прошлое и посмотрела на этого мужчину с другой стороны – и вот что из этого всего вышло! Бедная девочка… Наталья никак не могла забыть, как Катя плакала той ночью. И она ей так ничего и не рассказала! Даже когда недавно приезжала на день рождения. После того как немногочисленные гости разошлись, они вдвоем полночи просидели у камина. Но даже тогда подруга ни словом, ни взглядом не дала понять, что считает ее, Наталью Антипенко, виноватой в том, что случилось… а может, ничего такого ужасного и не произошло? Возможно, ей пока рано винить себя и каяться? Скорее всего, Мищенко просто вошел к ней, когда Катя уже спала, вернее, находилась в состоянии между сном и бодрствованием. Катя сама признавалась подруге, что обычно именно в этот момент с ней и случаются те самые приступы страшных видений и она кричит не своим голосом… Нет, не нужно себя уговаривать! Это был не просто визит с пожеланиями спокойной ночи. Она бы так не кричала. Она же все-таки опер! Ее работа связана и с риском, и с неприятными моментами. Нет, это несомненно было посягательство… а ей она ничего не рассказала по той самой причине, по какой молчит девяносто процентов жертв насилия, и причина эта – стыд. А теперь пришел черед стыдиться и ей: если бы она сама поняла все это прямо тогда, то… Алексей Мищенко так просто отсюда бы не укатил!

– Да, она приехала с ним… и с Лысенко. Но Игорь домой спешил… а этот Леша остался.

Как тяжело сегодня даются ей слова!

– Она его любит? Наташа, пойми, я явился не за тем, чтобы строить какие-то козни, чтобы разлучить их, или расспрашивать о ее личной жизни – я не имею на это права. Я просто хочу знать – она с ним счастлива? Если это так, я буду спокоен за нее. Просто… просто мне кажется, что он – не тот человек, который ей нужен. Хотя они и одного круга, у них есть общие интересы… Может быть, тебе покажутся высокопарными мои слова, но я не хочу, чтобы он разбил ей сердце! Потому что он мне не нравится. Я хирург, я привык полагаться на точные сведения: анализы, рентгеновские снимки, привык доверять своим глазам, наконец, но не интуиции – потому что это совершенно не мое. Но здесь что-то другое. Я просто чувствую, что он ее не любит… Тут что-то другое! – снова с жаром повторил он. – И еще: я не хочу, чтобы она обожглась и окончательно замкнулась в себе. Я слишком хорошо ее знаю. Несмотря на всю ее браваду, она ужасно ранима…

Господи, как он смотрит на нее! И видно, что ему, как и ей самой, трудно дается этот разговор. Однако то, что он сам приехал к ней, ее подруге, говорит о многом. И его визит, и то, как он переживает их разрыв, и даже то, что хочет, чтобы счастлива была именно она, демонстрируя при этом готовность поступиться собственным душевным благополучием, – все это говорило о том, что перед ней настоящий человек и настоящее чувство… А она пыталась пристроить свою Катеньку в руки того хлыща! Который заслуживал даже не пинка под зад – не-е-ет… одним пинком дело бы не обошлось, пойми они с Антоном сразу, что произошло в комнате у Катерины! И если Тимур не уловил этого из ее рассказа, то, возможно, не стоит дальше акцентировать на этом внимание? Он ведь начал расспрашивать ее о здоровье подруги. Мигрени, постоянно повторяющиеся ночные кошмары, перегрузки на работе… В последний свой приезд она выглядела такой потерянной, такой уставшей: с синими кругами под глазами, исхудавшая так, что впору в отделение для дистрофиков укладывать. И даже ее чудные волосы потускнели… Бедная моя девочка! А теперь на ее голову еще и этот Леша!

– Она его не любит, – ответила Наталья Антипенко уверенно. – Более того, мне кажется, что временами она его ненавидит… Была в их общем прошлом одна история. Но если она сама тебе ее не рассказывала, то я просто не имею на это права. Хотя она изо всех сил старается относиться к нему объективно. Он неплохой парень, но… Прости, наверное, я должна быть честной и рассказать тебе об этом – так вышло, что это я его пригласила. Зачем? Не знаю… просто затмение какое-то нашло. Иногда все мы совершаем необдуманные поступки, но я себя не оправдываю… Могла просто поговорить с ним где-то в городе – но я решила пригласить их вместе.

– Для чего? Если она, как ты говоришь, его ненавидит?

Такое неподдельное удивление было у него на лице, что хозяйка дома растерялась:

– Ну… я хотела сама убедиться… посмотреть… поговорить с ним. У нас с Катериной хоть и небольшой разрыв в возрасте, но я иногда испытываю к ней что-то вроде материнских чувств… поэтому я его и позвала. Я не думала, что этот дурацкий вечер закончится так плачевно…

– Наташа, так что все-таки с ней произошло? Я хочу знать правду! И мне кажется, ты все время что-то недоговариваешь… не нужно от меня ничего скрывать.

– Тимур, я пока сама точно не понимаю… и не хочу его очернять. Возможно, я не права… но знаю только, что она не стала бы так кричать просто из-за кошмара. Но что там действительно произошло – она не говорит. Ни тогда не сказала, ни недавно, когда была у меня. Мы очень быстро прибежали, когда услышали крик, но у нее в комнате никого не было! Балкон тоже был закрыт… да и холодно уже было. Антон говорит, что стучал к нему, к Алексею то есть, – он в соседней комнате был. – Наталья на секунду отвела глаза в сторону, но Тимур так и не спросил о том, почему Мищенко оказался по соседству. – Да, но он сразу не открыл, а когда открыл, сказал, что спал… в наушниках и ничего не слышал. И что вид у него действительно был сонный и удивленный. Или же он гениальный враль, или…

– Я убью его!

Она от испуга схватила его за руки:

– Ты с ума сошел! Тим, я тебе говорю – он спал! Но между ними наверняка что-то произошло… какое-то неприятное объяснение, может быть…

– Он пытался ее изнасиловать!

– Тим, она опер! И ее не так просто изнасиловать!

– Не нужно меня успокаивать! И останавливать тоже не нужно!

– Ты с ума сошел! – еще раз повторила Наталья. – Мало ей трупов на работе?!

– Ничего… – сказал он сквозь зубы. – Еще один как-нибудь стерпит…

* * *

Свидание получилось так себе. Ну, выпили, потанцевали… Честно говоря, она ожидала большего. Да и в постели Сергей Петрович Нахапетов оказался далеко не гигантом – быстро и незатейливо получив свое, он тут же потерял к ней всякий интерес. Марина даже обиделась, но виду не показала – кто она такая, чтобы высказывать свои претензии? Кроме того, она сама согласилась подняться к нему в номер, прекрасно зная, для чего они туда идут. Поэтому, вынырнув из-под одеяла, она мило улыбнулась, оделась и заявила, что провожать ее ни к чему – во-первых, живет она буквально через дорогу, а во-вторых… Во-вторых она так и не сформулировала – подкрашивала губы, а Сергею Петровичу, видимо, так понравилось «во-первых», что он даже из постели вылезать не стал, чтобы поцеловать случайную подругу на прощанье… да уж, воспитаньице! Или это так на него начальственное положение действует? Ну, допустим, никакой он ей не начальник, а она не его секретарша, с которой можно наспех проделывать такие штучки!

Марина поняла, что вечер, на который она возлагала столько надежд, пропал на редкость бездарно, и совсем расстроилась. Подхватила сумочку, хлопнула дверью и уныло отправилась восвояси. Было совсем поздно, и, кроме как домой, пойти было уже некуда. В коридоре какая-то парочка самозабвенно целовалась. Марина хотела отвести глаза – все же она была девицей воспитанной, а этот визит в гостиницу к сослуживцу – назовем его так! – был не более чем досадным недоразумением. Однако в мужчине было что-то очень знакомое, и она притормозила, а потом даже прищелкнула языком в восхищении: лихо забравшийся прямо посреди коридора под юбку к какой-то бабе был не кто иной, как еще один член их команды – Алексей Мищенко! Да они, наверное, тут к себе каждый вечер желающих водят… то-то дорогой Сергей Петрович так по-хамски с ней обошелся – привык, небось, к продажным утехам! Девица, с которой целовался Мищенко, на жрицу любви, однако, совершенно не тянула: толстая, коротконогая, а уж ляжки как у коровы! Хотя это, конечно, на любителя – кто любит арбуз, а кто – свиной хрящик. А рыжая Скрипковская небось уверена, что она у Мищенко одна-единственная! Да уж, если тебя после работы провожают и мороженки бегают покупать, это еще не значит, что на тебе свет клином сошелся! Небось эта, с ляжками, не такая недотрога и кривляка, как наша рыжая супероперша!

Парочка все не унималась, девка даже застонала в предвкушении, или это у нее все же профессиональное? Марина внезапно поняла, что держит в руке мобильный телефон – и не просто держит, а снимает сцену посреди коридора. Со всеми подробностями: задранной юбкой, рукой в трусиках, страстными поцелуями и прочими спецэффектами… Зачем? Ответ возник немного позже, когда она, стараясь не греметь каблуками, спрятала телефон и удалилась-таки восвояси, оставив тех двоих заниматься чем им хотелось.

Уже дома Марина, пересмотрев пикантные кадры, на всякий случай перегнала их на диск. Шантаж отнюдь не входил в ее планы, но… пока Марина добиралась домой – кстати, вовсе не «через дорогу», а пять остановок на троллейбусе, а потом еще и темными дворами, где вечно тусуется всякая шпана! – у нее созрела идея. Шпыняемой всеми практиканточке очень хотелось поставить на место эту выскочку и гордячку Скрипковскую – та небось спит и видит, что Мищенко по ней с ума сходит! Подумаешь, королева красоты, шарма, ума и сыска! Кошка драная! Подложить ей этот диск в сумку – а потом посмотреть, какая у этой красотки будет рожа!

Удовлетворения в постели Марине сегодня получить не удалось – но удовольствие от предвкушения лицезрения досады на лице противной оперши – это стоило дорогого… В том числе и нахапетовского хамства, и ночного возвращения опасными подворотнями.

* * *

– А почему такая секретность, Маргарита Пална?

– Да потому что дело закрыли! По прямому приказу сверху. Все! Убийца самоликвидировался, все довольны, все смеются! Граждане выходят из цирка и расходятся по домам! И этот… – Сорокина даже не захотела называть раздражавшего ее до колик Нахапетова по имени, – залетный гость свалил! Написал тут свое высоконаучное заключение, что все укладывается в схему, и – адью! А у нас после его писулек прям-таки тишь да гладь и божья благодать наступила! Урод безграмотный…

– А вы что думаете, – осторожно спросила Катя, – убийства будут продолжаться?

– Никаких убийств больше не будет! – отрезала Сорокина. – Кать, да ты глаза-то разуй… я тебя всегда умной считала, а ты очевидного не замечаешь!

Насчет очевидного – это Сорокина права. Она в последнее время не то что очевидного – вообще ничего не замечает. Потому что ходит как во сне. Все, что с ней случилось, – ночное происшествие у Натальи, потом странный визит Лешки с кольцом, которое она, кстати, до сих пор ему не вернула, – все это плохо сочеталось с работой, которую, если честно, после последнего эпизода душителя с розами она делала кое-как, спустя рукава. Дело маньяка закрыли – ну и ладно… Однако Сорокина, оказывается, так не думает.

Что думает следователь, Катю пока не слишком интересовало – но зачем-то Рита позвала к себе в кабинет именно ее! Да еще и заявила, что она нюх потеряла! Это было обидно, но… совершенно справедливо. Потеря профессиональных навыков из-за личных проблем – это совсем плохо. Не думала она, что с ней такое когда-нибудь произойдет! Нужно как-то выкарабкиваться из всего этого – и срочно, пока она окончательно не потеряла веру в себя. Да и с Лешкой больше видеться нельзя ни под каким предлогом. Он действует на нее просто угнетающе! Она в его присутствии совсем теряет волю… как кролик перед удавом. Мищенко тот еще демагог – любой факт может повернуть в свою пользу… да и вообще – надоело ей вникать в его хитроумные построения, надоело слушать, почему они непременно должны быть вместе. Его великая любовь, которая от времени только крепчала и становилась чистой, как слеза младенца, плюс чувство вины, которое тоже с годами только крепчало, как… – Катя хмыкнула, мысленно подыскивая определение поцветистее: ага, вот оно – «как выдержанное вино»! Бред собачий! Все эти глупости, на которые она чуть было не купилась, – прекрасные игрушки для истеричек, помешанных на дамских романах. А она, Катя, как-никак человек трезвомыслящий.

«Да уж, такой трезвомыслящий, что снова дала втянуть себя в какие-то непонятные отношения с Мищенко, – ядовито заметил внутренний голос. – А потом из-за своих же бурных фантазий приняла одного за другого! Да еще и не заехала ему по физиономии, как любая другая сделала бы, а впустила в дом, слушала и даже сочувствовала ему! Ах, какой Лешенька несчастный, как он страдает, прям иссох весь по ней! Ничего ему в жизни не нужно, кроме твоих рыжих прелестей! Черт его знает, страдает он или нет… и что ему действительно нужно? Ты этого и знать не можешь – потому что и в своих мыслях с трудом разбираешься – не то что в чужих! А еще твоя работа тебя так ничему и не научила. Как была ты неисправимой романтической дурой, так и осталась. И так тоскуешь по несбыточному, что сплошь и рядом видишь Тима…»

– …Кать, ну что, уразумела, чего я от тебя хочу?

Черт, она, оказывается, прослушала все, что ей говорила Сорокина!

– Может, для пользы дела еще кого-нибудь привлечем? – осторожно спросила она, чтобы Ритка хотя бы сразу не поняла, насколько она не в теме.

– Да хорошо было бы… Работы чертова прорва, и вдвоем мы ее не выгребем… тем более на меня опять навалили!

На Катю тоже обрушились залежи по тем делам, которые из-за маньяка временно ушли на задний план.

– Сашку Бухина? – предложила она.

– Бухина не хочу! – категорически заявила следачка. – Умный шибко! Вместо того чтобы делать что сказано, он вечно свое гнет!

– Да ладно, Маргаритпална… – быстро сказала Катя, – зато ему довериться можно!

– Нет!

Ну нет так нет… У Сорокиной время от времени случались «перегибы на местах», когда одни люди из ее личного окружения попадали в опалу, а на других она, наоборот, склонна была полагаться сверх всякой меры. Помниться, она и ее, Катю, раньше не слишком жаловала, а сейчас вот позвала. Так же и с Лысенко – два года назад они на таких ножах были – имени друг друга слышать не могли! А теперь ничего, работают… и даже успешно.

– Тогда Игоря?

– Его можно… – Сорокина рассеянно сорвала с растения, стоящего на подоконнике, лист и принялась задумчиво его жевать.

– А оно не ядовито? – осторожно спросила Катя, указывая на порядком общипанную зелень.

– Тьфу ты… – Ритка Сорокина тут же сплюнула в корзину для мусора. – Мне и в голову не приходило! А что, комнатные растения могут быть ядовитыми? – с сомнением спросила она.

– Ну, у меня мама ботаник… Она говорит, что многие растения ядовиты. Эти… в пятнах которые… диффенбахии… и еще другие – не помню точно, но знаю, что ядовитые и даже очень… Вспомнила: олеандр! Смертельно ядовитый, между прочим!

– На хрена тогда его в комнате держать?! – выкатила глаза следачка. – Тащат домой что ни попадя… Олеандр этот так особенно! А ты потом разгребай, кто кому его в суп покрошил! Ну, это у меня давно стоит. Оно, наверное, как раз ничего… не ядовитое. Кисленькое такое. Мне, Катерина, вот что обидно: в этом деле нас всех за ботаников считают! Я тебе, например, все по полочкам разложила, и ты сразу врубилась! А они – нет!

Кате стало совсем стыдно. Оказывается, Сорокина ей уже все рассказала и даже по полочкам разложила! И она уже и «врубилась»… думая при этом исключительно о своем. А теперь не знает, как и сказать Сорокиной, что ничего в ее хитроумном плане толком и не поняла. Да, давно надо было поганой метлой гнать из головы все эти сомнения, а в придачу к ним и идиотские комплексы – пока они не сожрали полностью остатки ее нервов и мозгов! Подумаешь – голая она в постели была! А Лешка Мищенко пришел и лег рядом! Конец света прямо и гибель Помпеи! Она и раньше голая с этим самым Мищенко в постели кувыркалась – и ничего. Даже нравилось! Правда, потом разонравилось, но факт есть факт… Поэтому ничего с ней особенного не случилось. И нечего было вселенские истерики закатывать и Наталью пугать! Наташка и посейчас переживает, видно, как говорится, невооруженным глазом… Так что там Сорокина говорит насчет этого маньяка? Который и не маньяк на самом деле вовсе… Надо же, оказывается, она еще что-то слышала и даже уловила!

– Маргарита Пална, а давайте Лысенко прямо сейчас позовем и еще раз вместе все обсудим? – хитроумно предложила Катя.

* * *

– Нет, Рит, это дело неподъемное для нас троих, – задумчиво сказал майор. – Сама посуди: улики собрать нужно? Нужно. Наружка понадобиться может? Очень вероятно. А где мы ее возьмем? В бюро добрых услуг? И потом – он же далеко не дурак, все ходы-выходы лучше нас с тобой знает… Если что-то будет сделано несанкционированно, он как пить дать вывернется. И потом – дело ж закрыто! Его небось уже и в архив сдали!

– Дело я в нужный момент затребую, – пообещала Сорокина. – И открою снова. По вновь выявившимся обстоятельствам!

– Каким обстоятельствам? – осторожно спросил Лысенко.

Если честно, ему очень не хотелось ввязываться во все это. Пойти на поводу у Ритки Сорокиной – значило похерить всю текущую работу и потихоньку, тайком ото всех, заниматься сомнительной самодеятельностью – из-за которой, конечно, с работы не вылетишь, но неприятностей нажить можно. И потом: у него теперь Кирка! Он не может торчать на службе сутками напролет – ему ребенка воспитывать надо! Иначе какая от него будет польза?

Может быть, отговорить Ритку от всей этой нелегальщины, пока не поздно? Нет, вот этого он как раз сделать не сможет… и не потому, что если Ритка упрется, то ее и краном не сдвинешь, – просто если она права, то настоящий маньяк, человек с опытом преступника и больной психикой, до сих пор находится на свободе. И если ему весь этот кошмар – одиннадцать убитых женщин – сойдет с рук, он будет и дальше безнаказанно делать такие вещи. Не сейчас – так через год, два, три, пять… И эта мина с часовым механизмом будет тикать себе и тикать… пока не рванет в каком-нибудь новом месте. А у него – малышка и женщина, которые ему дороги. Слишком дороги, чтобы хоть на минуту представить, что их путь и дорога этого человека могут где-то случайно пересечься…

– Кое-какие улики у нас уже есть, – веско проговорила следователь. – Но, как всегда, если руководству выгодно все спихнуть с рук, то одно идет в ход, а другого как будто и не существует!

Игорь вздохнул. Практика была известная. Одно замалчивалось, а другое, более выигрышное или понятное, либо вообще за уши притянутое, но надежное, подписанное десятком непонятно откуда взявшихся свидетелей, выплывало на первый план. И неважно было, что свидетели больше придумали, чем увидели, или что нужные сведения им подсказали и показали, ткнули пальцем в конкретного человека, – все это тут же, без сомнений и излишних реверансов протоколировалось и считалось таким же надежным и незыблемым, как и весь Уголовный кодекс. Кроме того, ни для кого давно не было секретом, что часто и густо свидетельские показания, или даже признания в совершенных преступлениях выбиваются из людей силой. Он сам слишком хорошо знает систему, причем знает ее изнутри. Потому-то Зозуля, так кстати подвернувшийся в деле маньяка, для системы беспроигрышный вариант, просто суперприз. И на него повесят не только эти одиннадцать убийств с розами, но и все висяки по городу… лет этак за пятнадцать. То есть и за те годы, когда этот злосчастный сержант с портфельчиком в начальную школу ходил. Кто и что будет сопоставлять, если подвернулся такой случай?! Да еще будут сожалеть о том, что нельзя будет присобачить до кучи и глухари, образовавшиеся после его смерти! Объективным и беспристрастным в их деле мог быть разве что компьютер… а люди всегда предвзяты и замечают только то, что им нужно. Выгодно. Подходит. То, что хочется. А остальное – с глаз долой, из сердца вон!

– Лады, – кивнул он. – Я подписываюсь на эту твою авантюру. Жаль, Колька уехал… он бы помог. Давай еще раз, Рит… все по порядку.

Они просидели втроем до самой ночи. Обсуждали, спорили, обдумывали каждый шаг, каждое действие, пока у Сорокиной на столе не взорвался бешеной трелью телефон.

– Прокуратура! – гаркнула она в трубку, но тут же лицо ее смягчилось: – С тренировки? Голодный? – ворковала следователь. – А уроки сделал? Что значит – есть нечего? А котлетки? Как кончились?! Папу мне дай!

Пока следователь проводила дознание, по какой причине и когда закончились котлеты, Игорь пихнул подругу локтем:

– Кирку мою посмотреть хочешь?

Девчушка и впрямь была очаровательная и, что самое смешное, очень походила на Лысенко. Такой же острый любопытный носик, голубые глаза… И светлые лысенковские волосы, и его же манера хитро щуриться. Катя хотела было сказать, что девчушка – просто копия он, но потом передумала. Игореша тут же раздулся бы, совсем как его любимые индюки, и тогда с ним вообще никакого сладу не стало бы – о своей драгоценной Кирке он мог говорить с утра до вечера, безо всякого перерыва.

– Это мы с ней уток на пруду кормим… Это на пони катаемся… Это она и Васька: она его прям дрессирует! Он что хочешь от нее терпит! Хороший кадр, да? У меня мобильник не зеркалка, конечно, но ничего снимает… Это я и Лилька, а Кирки не видно – она как раз за сиденьем спряталась, хотела выпрыгнуть и нас напугать! Колька снимал… А это она ему на руки влезла – а он прям растаял! Я тут на диск перекачал – хотел по дороге распечатать, а мастерская, в которой я раньше фотки делал, закрылась! Хотел Лильке на Новый год сюрприз преподнести – альбом с Киркиными портретами во всех видах – а тут такой облом! Придется новую искать.

– Давай я тебе распечатаю. Я завтра у Наташки буду, у нее такой принтер есть… сразу на фотобумаге печатает. Думаю, она не откажет.

– О, давай! – Лысенко обрадовался и вынул из сумки диск. – Только ты смотри осторожно… не поцарапай!

– Они там все котлеты сожрали! – отдуваясь, как после забега, сообщила Сорокина. – Всю кастрюлю! Говорят, их там мало было! Чушь собачья – я все рассчитываю на неделю! Точно, или к моему дружки на пиво заходили, или Сенька с хлебом потаскал! Вместо того чтобы супа нагреть и поесть горячего, приноровился котлеты на хлеб и всухомятку! А теперь что делать?

– Сосисок можно купить, – посоветовала Катя.

– Нет в них ничего живого, в сосисках этих, – сварливо отчеканила следователь. – Вот пусть теперь чего хотят, то и делают! Что я – двужильная на всех пахать? И дома, и на работе…

«И после работы, по собственному почину», – хотел было добавить Игорь, но смолчал. Во-первых, потому что уже пообещал Ритке помочь, а во-вторых… просто это было нужно сделать. Нужно, и все.

* * *

Нестыковок было море, но она решила начать с самых главных. А именно: какая машина приехала за Зозулей, после чего он как в воду канул? Сначала и она сама, постоянно просматривавшая материалы, добавлявшиеся в дело, да и Сорокина тоже не обратили на это сообщение особого внимания. Рита даже в протокол это не занесла – как не заслуживающую внимания мелочь. Однако потом, когда они вдвоем в который уже раз слушали записанную на диктофон беседу, Катя обратила внимание на этот, казалось бы, незначительный факт, ранее соотнесенный с совсем другим событием. Но теперь это была зацепка, и, возможно, именно она приведет их куда нужно. Хотя все равно дело было, как выразился Лысенко, «ну просто очень стрёмным». Да, то, во что они впутались, повернуться могло как угодно. Однако обратного пути уже не было. И для того, чтобы доказать, что они ввязались во все это не напрасно, им нужны были факты, а не догадки и домыслы. Те самые факты, которые называются «неопровержимыми уликами».

Погода была мерзкой: хмуро, пасмурно, с неба сыпало моросью, а ветер дул так, что она даже капюшон натянула поверх шапки. Однако, несмотря на поднятый капюшон, тут же перекрывший весь боковой обзор, Катя уловила очень неприятный момент: за ней следили. Слежка была непрофессиональной: не оборачиваясь и не предпринимая никаких специальных уловок, она давно приметила коренастую женскую фигуру, которая упрямо и прямолинейно таскалась за ней по пятам. Выходило, что не они одни решили заняться сверхурочной работой – и за ними тоже наблюдают? Причем наблюдают непрофессионально – но зачем? Нервы потрепать? Напугать? Чтобы они бросили эту, как выразился Игореша, самодеятельность? Или это относится совсем к другому делу, а не к тому, что так упорно старается дожать Сорокина?

Особо разбираться было некогда, но приводить хвост за собой к свидетельнице было нельзя ну просто категорически. Поэтому Катя нырнула в одну из подворотен, которую знала с незапамятных времен, и быстро вошла в подъезд, из которого был выход на другую улицу – но не прямой, а через лестничную площадку между этажами. Хитрый выход, одним словом. Даже войдя в нужное парадное, сразу его не заметишь. А потом, если и поймешь, куда ведет с лестничной площадки какой-то странный дополнительный пролет, – объект преследования уже до метро доскакал, сел в поезд и был таков!

– Когда это было, число помните? – чуть не с порога стала она допытываться у свидетельницы, тетки лет шестидесяти, любительницы собирать сплетни и подслушивать под чужими дверьми. Хотя сейчас такое нездоровое любопытство свидетельницы было только им на руку: и вопросов наводящих задавать было не нужно – одинокая, страдающая от недостатка общения тетёха сама тарахтела без остановки.

– Да чего ж я не помню? Помню… какое число, точно не скажу, а вот соседа моего как выпустили, так на следующий день за ним снова и приехали! В аккурат в семь утра! Я ведро как раз выносила, а они в машину садились.

– Сам он шел или вели его?

– Да зачем же «вели»? Сам… вроде как даже веселый был.

– А о чем они говорили, не помните?

– Все не слыхала – потому как они с одной стороны машины-то были, а я как раз с другой… остановилась, потому как камень в туфлю попал. Ну, думаю, надо вытряхнуть, а то пока домой дойду, и ногу разотру… и носки в клочья!

Кате и без реверансов было понятно, что этой бойкой пенсионерке с большими ушами и шныряющими по сторонам глазками больше всего в то утро хотелось подслушать и подсмотреть, – поэтому историю про камень, очень вовремя забравшийся в туфлю, старлей Скрипковская проглотила с непроницаемым видом и даже понимающе покивала.

– Тот, ну чью фотку вы мне показали, говорит: «Ты только документы подпишешь, что претензиев к нам не имеешь. А там, глядишь, через месяц все уляжется и мы тебя обратно в отделение возьмем, нам что, нормальные ребята не нужны, что ли? А пока оформим тебе хоть и за свой счет». Да, тот уже и дверцу открыл, а он навроде рыпнуться захотел – то ли забыл чего… Ну, а тот и говорит: «Да зачем нам твой паспорт, все ж копии в отделе кадров есть, мы по-быстрому все подпишем, и я тебя обратно сам привезу!»

– А Зозуля домой потом не вернулся, не видели?

– Вот чего не видала, того не видала… хотя на кухне долго сидела – сначала чай пила, потом завтрикала… Соседи все, считай, прошли: кто на работу, кто зачем; эти, с верхнего-то этажа, собаку свою страшнючую тоже на машине куда-то повезли… небось на выставку уродов, не иначе!

– Так что Зозуля больше домой не возвращался? – еще раз, на всякий случай спросила Катя.

– Он-то не возвращался… А этот, который его забрал, приходил, да!

– Когда? – насторожилась та половина Кати, которая была опером. Та же половина, которая все еще никак не могла включиться в работу, сидела, уныло перебирая бахрому плюшевой скатерти, и машинально заплетала ее в косички.

– Дак ближе к вечеру… Нет, уже и ночь, считай, была. Я как раз и сериал уже досмотрела, и ноги помыла. Слышу: шебаршат на лестничной площадке! Я сразу – смотреть… а ну как воры! Во втором подъезде две квартиры обнесли, так никто ничего и не видал!

– Это вы очень правильно делаете, – поощрила свидетельницу Катя. – Во многих странах даже программа такая есть – «Помощь соседей». Там все соседи присматривают за жильем друг друга, и если что подозрительное – сразу звонят в полицию!

– Да… а у нас позакрываются все и сидят, носу не кажут! Моя хата с краю, как говорится… Хоть до нитки все повыноси, никто и не почешется! Вон, во втором подъезде, говорю, даже уголок мягкий кожаный сперли, и мебеля старинные, тяжеленные, вчетвером с этажа не спустишь. И что? Повытащили на улицу средь бела дня и грузовиком вывезли, а никому и не надо! Хозяева с отпуску вернулись, а там – одне стены голые!

– Так что, – вернула Катя бдительную гражданку обратно, – и что там было? На площадке?

– На какой площадке?..

– Да на вашей! Когда там шебаршилось!

– А-а-а… это тот самый пришел, с которым сосед мой уезжал! Должно быть, он ему ключи дал, потому как смотрю: он дверь отпер – и шасть в квартиру!

– И долго он там пробыл?

– Дак с полчаса, не меньше… Мне все думалось: что он там делает? А потом скумекала – это он вещи собирает! Ваньку-то, соседа моего, никакие не документы подписывать повезли, а опять в камеру определили! А он же без ничего уехал, в одних спортивках, даже без пинжака! Наверное, тот, с ключами который, ему вещички кой-какие собрал, потому как с сумкой вышел.

«Или собрал, но, скорее, подбросил. И шнур, и позолоту, – подумала Катя. – А может, и то, и другое. Последний раз живого Зозулю эта тетка видела в спортивках, а повесили его в джинсах и куртке… причем в его собственных».

– А он с сумкой сразу пришел, не видели?

– Да почему ж не видела! Видела! Потому как во втором подъезде-то тоже здоровенные баулы несли, а куда – хоть бы поинтересовался кто!

– А точно это был один и тот же человек? – на всякий случай уточнила Катя.

– Да голову на отсечение! Только утром он в форме был, а уж ночью, когда приходил, – как все люди.

– Узнать вы его сможете?

– Так чего ж не смогу? Я ж еще не в маразме! А зачем? – вдруг насторожилась она.

– Документов кое-каких в деле не хватает… у Маргариты Павловны, – кротко улыбаясь, пояснила Катя.

– Для Маргариты Павловны я – что хошь! – раздулась от гордости бесценная свидетельница, которая и видела, и слышала, и точно могла опознать. – Такая женщина приятная! И карамельками меня угощала, и чаем с печеньем! И поговорить с ней за жизнь можно, такая женщина понимающая, не то что некоторые… Вот говорят – оборотни в погонах, а я теперь всем объясняю – у нас в милиции хорошие люди работают!

«Всякие работают… в том числе и оборотни, и упыри… и даже людоеды», – мрачно думала Катя, которая была старлеем. И даже та Катя, которая, казалось бы, думала совсем не о работе, в конце концов с ней согласилась.

* * *

– Ну, я считаю, можно уже потихоньку подниматься на поверхность… Кать, ну ты спишь, что ли? – обиженно спросила Сорокина, и она очнулась. – Я тут проверяла связи погибших женщин, и знаете, что всплыло?

Рита Сорокина не могла не доставить себе удовольствия выдержать драматическую паузу.

Однако Катя сорокинскую мизансцену не оценила, так как снова впала в сомнамбулическое состояние, связанное с тем, что она узнала в последние дни. Возможно, случись это раньше или позже, она бы и не обратила на это особого внимания, но сейчас у нее были слишком обострены все чувства. И ее буквально физически мучило сознание того, что человек, которого она знала, с которым не раз разговаривала и который был одним из них, – этот самый человек смог хладнокровно задумать, а затем осуществить убийство одиннадцати ни в чем не повинных женщин! Кому тогда можно доверять? Выходит, что никому?!

Этот факт так потряс фундаментальные основы ее мироощущения, что все личное как-то скукожилось, стеснительно ушло на второй план, а сама она решала и никак не могла решить один и тот же вопрос: может, бросить все это к чертовой матери? Нет, не левое расследование, на которое они с Игорешей подписались и которое вот-вот должно было подойти к концу, – но саму работу: эту чертову, паскудную работу в убойном отделе. Потому что это теперь разрушало ее саму. Как личность. Как человека. И особенно – как женщину. Ну, может быть, не разрушало, но деформировало точно… и не потому ли от нее и ушел Тим?! Может, он почувствовал, как она постепенно превращается в автомат, для которого убийство – самая страшная вещь на свете – это нечто обыденное… просто работа. Аванс, зарплата, премиальные, оплачиваемый отпуск. Может быть, за эти годы перед ней прошло столько преступлений, что она действительно непоправимо очерствела? Загрубела, окаменела душой – и, чтобы повернуть этот процесс вспять, понадобилось покушение на нее саму, а затем и разрушение представлений о профессиональной чести и порядочности – иначе в ней окончательно и бесповоротно атрофировалось бы нечто важное? Потому что она почти разучилась сострадать.

Нет, она не хочет превращаться просто в винтик, часть системы… она помнит, как ей было больно и как раньше она сочувствовала всем: и жертвам насилия, и родственникам погибших и даже свидетелям, которым пришлось пережить шок от увиденного! А что сейчас, сегодня? Пришла, отработала свое, хладнокровно осмотрела место происшествия, да еще и на безответную практикантку походя наорала… А потом поехала к подруге на день рождения, веселиться и пить вино! И даже аппетита не потеряла! Нормально ли такое? Или это просто-напросто издержки профессии? Говорят, с врачами со временем также происходит нечто подобное… особенно с хирургами. Однако в Тиме она этого не замечала. Или просто не хотела замечать? Почему она не спросила его об этом раньше, пока они еще не расстались? Почему не попросила совета? Не поговорила по душам? Почему отмахивалась, когда он настаивал, что эта работа в конце концов ее убьет – если не физически, то морально уж точно! Да потому что раньше, когда у них все было хорошо, она не хотела об этом задумываться – как и о многих других, очень важных и нужных вещах. Не хотела – и баста! Ей было удобно, комфортно, а остальные… они должны были подлаживаться под нее. И они подлаживались… жалели ее… и даже уважали ее выбор. А нужен ли он ей теперь, этот самый выбор? Сегодня, сейчас? Катя весь день размышляла над этим, так мучившим ее вопросом, но так и не смогла прийти к однозначному выводу.

Сорокина сидела надувшись – ей казалось, никто из присутствующих не оценил ее заявления. А между тем сколько работы провернула она сама! Ну, оперб – это, конечно, сила – без них никуда, но… чего это и Катерина, и Лысенко оба как воды в рот набрали?

Майор тем временем с отсутствующим видом начал рыться в сумке.

– Ты это имела в виду? – он равнодушно кинул на стол несколько снимков, и следователь буквально подскочила на стуле.

– А ты как до этого допер? – несколько разочарованно осведомилась она.

– Ну знаешь, я тоже не пальцем деланный… сколько лет уже только тем и занимаюсь, что подозреваю всякого во всех смертных грехах! И делаю выводы!

Вот-вот… Она, Катя, тоже подозревает каждого в чем-то неприглядном… и Тима… и Лешку… Но, возможно, нужно начинать все же с себя? Потому что не они – а она сама – безвозвратно изменилась! Стала не только равнодушной, черствой, но и излишне подозрительной. Однако время для самокопания явно было не самым подходящим, и потом ужасно интересно – что там нарыл Игореша? И совпадает ли это с выводами, сделанными ею самой?

– Представь себе, Ритуля, мне это тоже пришло в голову – что нужно хорошенько порыться либо по последней убитой, либо, в крайнем случае, по предпоследней… И я копнул! Дела давно минувших лет, преданья старины глубокой… И вот что выплыло: эта самая стриженая Амалия – сестра десятой жертвы, Элеоноры Янсен. И зовут ее вовсе не Амалия, а Эмилия! Эмилия Дашевская. Но, поскольку ее старшая сестра умудрилась трижды выйти замуж и каждый раз меняла фамилию, проследить их родственную связь было довольно проблематично… Где Янсен, а где Дашевская… и концов как будто не осталось. Однако я с этим справился!

Лысенко обвел присутствующих победным взором. Сорокина даже губы поджала – наверное, не ожидала от него такой прыти. Да и Катька выглядела ошеломленной – хлопала глазами совсем как Кирка, когда он рассказывал ей, отчего бывает гром. Или вот вчера, когда они с восторгом рассматривали снежинку через увеличительное стекло, Кирка смотрела на него так же ошеломленно, как будто он сам сотворил такую немыслимую красотищу! Ну ладно, можно сказать, он и здесь сорвал овации, теперь можно и продолжить:

– Так что, выходит, зря мы всем отделом этих Амалий по городу и даже области трясли! Когда справиться мог я один… если хорошенько подумать.

Катя тут же мысленно все сопоставила и хотела заметить, что, не будь у них десятой жертвы, то до родства убитой и ее возможной убийцы они могли бы не докопаться никогда. Тем более когда поиски той самой Амалии-Эмилии еще только начинались, ее сестра была вполне жива и здорова… Значит, вся бойня, в которой погибло одиннадцать жертв, была спланирована заранее и задолго до этого? И всего из-за одной женщины?!

– Ее сестра унаследовала от своего покойного мужа пусть и не огромное, но вполне солидное состояние. И кроме младшей любимой сестренки, у нее больше никого не было. Так что даже при отсутствии завещания наша дорогая Амалия – будем для пользы дела звать ее по-старому – получала все. Однако убить сестру пришло в голову вовсе не ей, а… Кать, угадаешь с трех раз, кому?

– Да ладно, – хмуро ответствовала Катерина. – Я, конечно, тоже кое-что накопала, но не буду тебе портить настроение. Пусть мне лучше зачтется десять к карме! Да в этот раз я и не работала толком… так, на подхвате только. Греби, Игорек, свои лавры по полной. Без этой твоей Амалии действительно ничего бы не сошлось. Скажу только, что все это дело круто замешано на одном прогоревшем бизнесе. Несмотря на то, что наша служба запрещает иметь какой бы то ни было левый доход, начальство частенько смотрит на это сквозь пальцы. У Игореши индюки…

– Это не бизнес, – быстро сказал Лысенко.

– Согласна. Это хобби. Домашние животные. Десять тысяч домашних животных. Или сколько их у тебя?

– Черт его теперь знает… – майор покрутил головой. – С учетом и контролем у меня полный швах! Недавно ж новые повылупились! Но когда это закончится, милые дамы, я вам презентую по одному! Причем привезу живьем. И делайте с ними что хотите!

– Ну и что? – тут же согласилась Сорокина. – Подумаешь, напугал! Я своего свезу в морг, они мне его там быстро выпотрошат!

– Вот поэтому, Ритка, я тебя и боюсь – с твоими мозгами и крепкими связями в морге. Вы, женщины, существа непредсказуемые… как эта самая Амалия. Говорите, все маньяки – мужики? Не-е-ет… И бабы бывают маньяками! Иначе как можно было каждый раз знакомиться с жертвой, улыбаться, располагать ее к себе, делать так, чтобы она полностью доверилась, а потом приводить и помогать ее убивать? Как?! Если она не маньячка, у меня это в голове не укладывается… Не укладывается, черт возьми! Чес-слово, я хочу сам с ней об этом всем поговорить. И поговорю!

– Когда мы их возьмем, вот тогда все точненько и узнаем, – зловеще улыбаясь, пообещала Сорокина. – Вот тогда и поговоришь! Завтра я со всеми нашими выкладками иду к начальству и прошу снова возобновить дело. По вновь открывшимся обстоятельствам. Которых мы уже накопали до хрена и даже чуть больше. Даже не прошу, а требую! Так что одним индюком ты от меня не отбояришься, понял?

– Да я-то понял, – пожал плечами Лысенко, – что у тебя напрочь отсутствует причинно-следственная связь!

– Как это? – опешила Сорокина, которая всю жизнь гордилась своими аналитическими талантами.

– А так это! Кто на кого тут сверхурочно пахал? Кто эту Амалию выследил? Кто про наследство раскопал? И с меня же теперь еще и индюки!

* * *

– Игорь, за мной хвост, – тихо сказала она в трубку, косясь на неясную тень, маячившую позади. Вчера «хвоста» точно не было… после того, как она благополучно избавилась от него в проходном подъезде, он больше не появлялся. Или она была слишком погружена в свои мысли и просто его не заметила? Однако сегодня ее снова подхватили у самой работы и теперь вели уже неотступно.

– Ты сейчас где?

– В адрес еду.

– По нашему делу?

– Нет… по своему собственному.

– А хвост кто, мужик?

– Женщина.

– Амалия? – даже по голосу было слышно, что Игорь заволновался, и она поспешила его успокоить:

– Нет. Точно не она. И ростом пониже и вообще… не она это.

– Ну так и не шифруйся, – облегченно вздохнул Лысенко. – Веди себя, как будто никого и нету. Только осторожно, конечно, не расслабляйся и близко ее не подпускай. Так, на всякий пожарный. А когда обратно будешь возвращаться, зайди в «Макдональдс» возле конторы, а оттуда уже мне позвони. Чем черт не шутит… Хочу на твой хвост сам взглянуть. Только до Управления его не веди, ладно?

– Сама понимаю…

Несмотря на предупреждение, на обратном пути она все же отвлеклась, и преследующая ее фигура приблизилась к Кате чуть не вплотную, назойливо сопя чуть ли не в ухо. Должно быть, после недавнего фиаско, когда объект скрылся в подъезде, а затем как сквозь землю провалился, ее боялись упустить из виду.

«Да, не забыть бы про «Макдональдс» – а то что-то я снова ужасно рассеянная… прям с улицы Бассейной! Черт, действительно я этот самый рассеянный и есть! Я ж ни вчера, ни позавчера, и вообще на этой неделе так и не попала к Наташке и не распечатала Игорю фотки! Неудобно как… он, наверное, ждет». Катя покрутила головой – где-то здесь, возле метро, должна была быть мастерская… точно, вот она!

– Все по одной, пожалуйста! – сказала она, вынимая из сумки диск.

– Хорошо! – приемщик, молодой парень, отложил в сторону газету с кроссвордом. – Вам на когда?

– Мне прямо сейчас и срочно! – заявила она, плюхаясь на стул, с удовольствием вытягивая гудящие ноги и пристраивая рядом мокрый зонт.

– Айн момент!.. – Он заправил диск, как-то странно хмыкнул, а потом спросил: – А те, что не совсем резкие, тоже печатать?

Фотки, которые совсем недавно ей показывал Игорь, были, как помнится, вполне качественные, но на всякий случай она решила взглянуть еще раз:

– Покажите…

Приемщик развернул монитор, и перед ее изумленным взором предстал… Лешка Мищенко, целующийся с неизвестной девицей! Конечно, это было не порно – порно, скорее всего, произошло потом, но снимки были весьма пикантные. Особенно ей понравилась Лешкина рука, шарящая в кружевных труселях, и поза, в которой находилась явно сгорающая от страсти неизвестная девица. Пока она хлопала глазами, работник фотоиндустрии вежливо потыкал ручкой в монитор:

– Вот, смотрите – тут качество не очень.

– Вижу… – Она уже вполне пришла в себя и почему-то ужасно развеселилась. – Тогда давайте эту, эту… и, пожалуй, вот эту! Эта мне больше всего нравится! Я ее даже в рамочку вставлю! С сердечками! Да, еще вот, – от неожиданного открытия Катя едва не забыла, зачем вообще сюда зашла. – А вот с этого диска, пожалуйста, все. И разложите их по разным конвертам, хорошо?

– Само собой, – приемщик тонко улыбнулся, давая понять, что видывал и не такое.

– Игорь, я сажусь в метро и минут через тридцать буду у «Макдональдса». Встретишь?

– Да, конечно, – отозвалась трубка.

Ее хвост был рядом, в этом же вагоне, но она нарочно прикрыла глаза, демонстрируя усталость и не позволяя себе даже мимолетного взгляда в сторону преследовавшей ее тени… хотя тень, несомненно, была женской. Несмотря на бесформенную куртку, джинсы и ботинки, которые могли принадлежать кому угодно, и глубоко надвинутый на глаза капюшон, походка, повадки, движения, мимика – все выдавало в шпионе, приставленном к Кате, женщину. Однако сейчас ее занимало совсем другое: откуда в ее сумке взялся диск с компрометирующими Мищенко фотографиями? Стоп, почему сразу «компрометирующими»? Он – свободный человек, – вспомнила она разговор, состоявшийся не так давно у них с Натальей. И может, пока не связал себя брачными обязательствами, гулять и встречаться с кем захочет. Тем более их двоих – ее саму и Лешку – ничего не связывает… кроме давней истории и кольца, лежащего в сейфе. Которое он, несомненно, принес, чтобы морочить ей голову… и как-то оправдать свое поведение. Стоп, стоп, снова не в ту степь: а что такого он сделал? Хотел оказать девушке внимание и доставить посильное удовольствие, только и всего! Да, именно так и получается, если отбросить все эмоции и посмотреть на проблему совсем с другой стороны. Катя фыркнула и улыбнулась, не раскрывая глаз. Организм у Мищенко молодой, здоровый, и если даже ей от долгой разлуки пригрезилось, что рядом с ней Тим и они вот-вот, как и в прежние времена, займутся любовью, что тогда говорить о Лешке! Наверное, у него уже спермотоксикоз, у бедняги… Девица на фотографиях явно не блистала красотой, а может, ракурс был не слишком удачным… но зато эмоции неподдельны и хлещут прямо через край! Невооруженным глазом видно, что им обоим до смерти хочется одного и того же: завалиться в койку. Просто не дошли немного… а может, она любит такой экстрим? Или же это инициатива господина Мищенко, который то двери не закрывает, то обнажает интимные места прямо в коридоре! Катя снова фыркнула. Кто же это снимал? Уж не Лысенко ли? Нет, ему она ничего не рассказывала… хотя он мог и сам догадаться. Или просто зашел к Лешке… зачем? Допустим, взять какие-то документы… нет, неправдоподобно. Игорь и Лешка нигде не пересекались. Лешка в последнее время больше был при Нахапетове, и в гостинице они жили рядом, в соседних номерах, он как-то упоминал. Кстати, снято, похоже, там же, в гостинице… и, судя по качеству, мобильником. Игореша тоже снимает мобильником! Что, спросить его самого? Просто так, в лоб? А если это не он? И попросит показать фотки? Он же не отцепится, пока не добьется своего! Ладно, пойдем другим путем. Как диск мог попасть к ней в сумку? Да как угодно – она ж ее бросает где ни попадя… а в ней табельное оружие, между прочим! «Ну, допустим, я сумку абы как не бросаю, – обиделась Катя сама на себя. – Я ее всегда в пределах досягаемости кладу! А если посторонние рядом, то вообще из рук никогда не выпускаю! А расслабляюсь разве что в кабинете…» Ага! В кабинете! У нас в кабинете только я и Бухин… Сашка? Тоже маловероятно – что ему делать в гостинице? Судя по всему, время вечернее – лампы горят. Или даже ночное. А Сашка по вечерам бежит домой – у него там двойняшки. Да, у Лысенко теперь тоже ребенок! И он сейчас так и норовит уйти пораньше. Кроме того, вчера в сумке диска не было… или был? Там у меня такой бардак, что можно десять дисков подбросить, и мину противотанковую, я и не замечу! И если бы Лысенко мне этот диск, который с его малявкой, не дал, я бы и второй не нашла… так и таскала бы его за собой, пока Лешка не пришел требовать от меня окончательного ответа… а шиш вам теперь, дорогой мой зампрокурора с верандой и трехкомнатным особняком в садочке! Впрочем, шиш вам, мой боевой товарищ Леша, светил сразу, и ничего другого и не намечалось.

Ладно, оставим нашего любвеобильного местечкового героя-любовника в покое и пораскинем мозгами, пока еще есть время, а то выходить скоро. О господи, что ж я тупая такая… я же эту сумку только на днях взяла! Потому что та, другая, была уж слишком гламурная – а я решила, пока мы с Сорокиной будем работать, в старой куртке походить… для пользы дела. И сумку тоже взяла старую, скромную. И она пустая была: я в нее сама все переложила. И кошелек, и удостоверение, и пистолет… и все бумажки лишние выкинула! Значит, этого диска там не было и быть не могло! И на подозрении остаются только вчерашний и позавчерашний день, когда я сидела не в кабинете. Ага! Это уже намного легче! Так… позавчера я была у Сорокиной – и больше нигде. Значит, все-таки Лысенко? Потому как там, кроме меня, его и Ритки, больше никого не было. И зачем, спрашивается, ему это было нужно? Можно, конечно, отдать диски на экспертизу и узнать, одним и тем же мобильником это снимали или разными… а можно не позориться перед экспертами и просто Игорешу спросить. Ладно, чего это я уперлась в Лысенко? А если не он, то кто? Сорокина? Вот уж нет! Во-первых, она бы в гостиницу не пошла. Если бы ей был нужен Мищенко, она бы его сама вызвала. А если она к Нахапетову ходила? Глупости… она его терпеть не может. Тем более что он и уехал давно. И Рита Сорокина не стала бы ждать две недели, а потом тайком совать мне диск в сумку. Она бы мне его сразу показала, в тот же день, в доказательство того, что все мужики – сволочи. А вчера и позавчера в кабинете точно никого больше не было… кроме Марины. Она все время заходила… то одно приносила, то другое. А ей-то это зачем?! Ну, эта версия уж совсем неправдоподобная… Где я – и где Марина? И Лешка вроде на эту Марину и не смотрел никогда… зато Нахапетов весьма смотрел! Тогда не у него ли в номере они и развлекались? Очень возможно! А зачем ей тогда Лешка? Господи… это она таким образом обо мне позаботилась! Бедная, деликатная девочка… постеснялась просто подойти и рассказать! Все же видели, как Лешка за мной ухлестывает. Всем он голову задурил своей безответной любовью… кроме меня! Да и мне, если честно, едва удалось увернуться: если бы не Тим, я, может быть, и поверила бы в Лешкины глупости… Нахлынули старые чувства и затопили с головой и все прочей требухой – в том числе и с лакированным сердцем с золотой каемочкой! Как же, держи карман шире! Ой! Мне выходить!

Лысенко уже маячил у входа в общепит, и, проходя, она чуть заметно кивнула на преследовавшую ее фигуру. Катя встала в очередь, а женщина уселась за столик в углу, откуда можно было без труда обозревать зал, и не сводила с нее глаз. Игорь тут же пристроился на стуле рядом, развалившись и вытянув ноги, заблокировав, таким образом, проход напрочь. Катя купила мороженое и рванула к дверям. Женщина тут же вскочила, но Лысенко и не думал шевелиться.

– Позвольте?

Майор с незаинтересованным лицом глухонемого начал рыться в карманах.

– Эй… – незнакомка постучала его по плечу. – Мне пройти надо!

– Зачем? – выпучив глаза, тупо поинтересовался он.

– Ноги прибери! – прошипела особа в надвинутом на глаза капюшоне.

– Да они мне не мешают!

Женщина двинула столиком, уронила стул, на грохот стал оглядываться народ, но майор сидел, неколебимый, как скала.

– Каждый делает что хочет, – наконец изрек он. – Один сидит, другой ходит… целыми днями. За сотрудником уголовки ходит, – уточнил он. – Причем при исполнении. Зачем?

– А ты кто такой?

– Друг, – кратко ответствовал майор.

– Много у нее, я смотрю, таких друзей!

– А тебе-то что?

– Не твое собачье дело…

Катя стояла на улице, совсем рядом, и через стекло наблюдала ярко освещенную картинку, жалея лишь об одном – что не слышит разговора. Есть в такую погоду мороженое на улице, под валящимся на голову мокрым снегом, было чистым самоубийством, но она машинально откусывала его огромными кусками и глотала…

Наконец Лысенко отпустил свою жертву, и та, вылетев на улицу, чуть не в упор наткнулась на предмет своего любопытства: а именно на старлея Скрипковскую.

– Ну что? – поинтересовался Лысенко, ухватывая женщину сзади за воротник и стаскивая у нее с головы капюшон. – Может, теперь ты нам скажешь, что тебе от нее нужно?

– Да ничего мне от нее не нужно!

Катя вдруг узнала неотступно преследовавшую ее в течение последних дней девицу: это была та самая, которая сидела у Тима на койке, а он лежал с закрытыми глазами. Вот эта, длинноволосая ведьма, бьющаяся сейчас в руках у Лысенко с перекошенным от злости лицом, и наклонялась к Тиму, чтобы его поцеловать!

– Оставь ее в покое, – холодно сказала она. – Это любовница Тимура Отаровича.

– Что?! – девица даже перестала сопротивляться. – Кто любовница? Я?!

– Это твоего Тима, что ли? – у Лысенко тут же заблестели глаза.

– Он давно уже не мой, – устало сказала Катя.

– Конечно, не твой! – запальчиво выпалила растрепанная брюнетка, так хорошо запомнившаяся Кате. – Такой не твой, что сначала ходил сам на себя не похож, даже мне ничего не хотел рассказывать! Поэтому я за тобой и пошла – хотела посмотреть, кому ты теперь голову морочишь! И понять, что ты ему еще сделала! Потому что в последнюю неделю он вообще стал никакущий! Довела мужика! Он вчера даже оперировать отказался! Конечно, как можно оперировать, когда у тебя перегар на все отделение, круги под глазами и руки дрожат! А потом ввалился ко мне, хряпнул спирту, прямо неразбавленного, и заявил, что он его убьет!

– Кого? – Лысенко в сбивчивых выкриках брюнетки все никак не мог связать концы с концами.

Та запальчиво выдернула у него из рук свой локоть, за который майор ее придерживал – мало ли чего? И вообще эта психическая ему не нравилась.

– Мищенко твоего, а кого ж еще! – девица злобно ткнула в Катю пальцем.

Катя охнула. Лысенко, которого не так легко было пронять, поинтересовался:

– И что? Убил?

– Пока только морду набил! Сломал ему челюсть и сидит сейчас в КПЗ!

– Где сидит? – обомлела Катя.

– В отделении! В камере! И никого к нему не пускают! А там ему ваши сволочи дело шьют, как пить дать! А у него, между прочим, у самого лицо разбито, и бровь рассечена, и… Еще там его бить будут, я знаю! Вы ж все заодно, все! А ты, – она всем корпусом развернулась к Кате, и ее раскрасневшееся от гнева лицо перекосилось, – та сучка еще! Выставила его из дому ни за что ни про что – а все потому, что у тебя другой объявился!

– Спокойно! – сказал Лысенко, хотя прекрасно видел, что до спокойствия тут, как говорится, как до Киева огородами. – Ты сама кто ему будешь? Мать? Тетка? Милосердная сестра?

– Подруга детства, – буркнула та. – Мы с семи лет дружим. А теперь и работаем вместе. Ему в тот день, когда эта красавица заявилась, – она дернула плечом в сторону Кати, – плохо было. Он опаздывал, а ступеньки мокрые были. Он и поскользнулся, шею потянул, а назавтра у него была операция плановая… у ребенка. Я ему массаж сделала, потом иголки поставила… рефлексотерапевт я. А тут она нарисовалась! Дверь нараспашку – не постучала даже – «чем это вы здесь занимаетесь»? Фу ты, ну ты! А потом ка-а-к грохнет! Он за ней на улицу кинулся, прямо с иголками неснятыми! А ей только этого и надо было – предлог, чтобы от него отделаться! Потому что у нее однокурсник какой-то появился, старая любовь, которая лучше новой, он мне сам потом рассказал! Да ты, дура милицейская, ты ж мизинца его не стоишь!..

Катя почувствовала, что у нее буквально подкосились ноги.

– Я… я не видела, что он… что у него иголки… – пролепетала она.

– Не видела она! Слепая! Как… как курица! – неожиданно изрекла Тимова подруга детства, которая, видимо, была о Кате самого невысокого мнения. – Как тебя только на твоей работе такую слепошарую держат!

Однако Кате сейчас было не до оправданий и разбирательств.

– В каком он отделении?! – выпалила она.

Лысенко уже доставал телефон, наверное, чтобы звонить в то самое отделение, номер которого им сейчас сообщили, но она не могла больше ждать. Нужно было не дозваниваться – а ехать туда прямо сейчас! Она рванула с места, когда Игорь догнал ее:

– Давай я с тобой…

– Нет. Я сама!

– Да хоть машину возьми! Все быстрей будет! И солидней…

* * *

Приходченко без лишних препирательств вырулил со двора Управления и взял курс по указанному адресу. Она все ерзала на сиденье рядом и так выразительно вздыхала, когда они попадали в очередную пробку, что наконец водитель не выдержал:

– Та шо ты крутышься, як ота собака у човни? Шо такэ трапылось? Маньяка вже споймалы, трясця його матэри…

– Нет, не поймали, – машинально сказала Катя, но Приходченко, слава богу, понял ее слова совсем по-другому:

– Ну, не споймалы… сам повисывся. Ну й що? Та погано, канешно… як бы ты його пиймала, то тоби б капитана далы б без усякых там розмов, а отэпэр – чи дадут, чи дулю з маслом… – Водитель закашлялся, искоса глянув на пассажирку – не обиделась ли Катя на его «дулю». Однако сейчас ей было не до политеса. – А чого нас чорты у тэ отделение нэсуть? – поинтересовался он. – Та й ще отак срочно? Мэни б заихать тут нэдалэчко… по дилу! Окэй?

– Нет, – отрезала Катя, и на этот раз он посмотрел на нее совсем неодобрительно: напомнил на свою голову, что капитана обещали, а теперь очень возможно, что и не дадут! Значит, теперь она на него обижаться будет.

Однако Приходченко питал к Кате необъяснимо нежные чувства: время от времени он сокрушался, какая она худая, и предлагал зайти в точку питания по дороге, а то и пытался накормить собственными бутербродами. Так случилось и в этот раз:

– Зовсим ты худюча стала… як ота шкилетина! Давай отуточки станем, я тоби пыцю, чи шо, куплю…

Катя, ужасно растроганная «пыцей», подозрительно шмыгнула носом и взмолилась:

– Пал Петрович, миленький, давайте быстрей, а?

– Завжды ты бигаешь, як скажэна… – Приходченко недовольно просигналил кому-то, а Катя вдруг спросила:

– А помните, Пал Петрович, мы в больницу заезжали?

– Чого ж я нэ помню? Це як твий выскочив голый й увэсь у голках, як той йижак?

– Ну да… – она растерянно замолчала.

Оказывается, даже Приходченко заметил, что Тим был весь утыкан иголками, а сама она – увидела только то, что хотела… И в истории с маньяком все было точно так же: каждый видел исключительно свое. И когда Зозулю нашли висящим на дереве возле очередной жертвы, Нахапетов только и разглядел, что неприятное и тягомотное дело, по которому его все время дергали и заставляли отчитываться, наконец закончилось. Кстати, большинство из них поняли и почувствовали то же самое. И вздохнули с облегчением. И только Сорокина, которая к тому моменту уже подозревала совершенно другого человека, получила подтверждение своей версии – все же остальные просто закрыли глаза на то, что сержанта явно сначала удавили, а только потом повесили! Все присутствовавшие тогда у тела могли бы обратить внимание на этот факт – если бы очень захотели. Но никому это не было нужно, кроме дотошной Сорокиной. Большинство устроила другая версия. Более понятная и простая.

Вот и она, Катя, увидев Тима с этой черноволосой, пошла по пути самого простого и подходящего объяснения… тем более с ней это уже случалось и раньше. И она подсознательно наложила эту ситуацию на ту, а образ Тима механически подменила Лешкиным. И тут же получила подтверждение тому, чего боялась, – решила, что Тим ей не верен. Хотя раньше она в нем никогда не сомневалась, но после Лешкиного приезда, когда она снова стала ворошить прошлое, его призраки стали ею управлять…

– Ну, спишылы, спишылы, а тэпэр чого сыдымо?

Оказывается, они уже стоят у дверей нужного отделения! Катя буквально выпрыгнула из машины и… почти прямо за дверью наткнулась на Тима. «Должно быть, Лысенко все же дозвонился сюда раньше, чем мы доехали», – подумала она и проглотила комок, внезапно возникший в горле. Потому что перед ней стоял Тим. С горящими черными глазами, всклокоченными волосами, в свитере, кое-где испачканном кровью, и с огромным синяком на покрытой двухдневной щетиной скуле. Тим в распахнутой куртке и кроссовках, в которых отсутствовали шнурки.

Наверное, она таки заревела, потому что не она повела Тима к машине, а он подхватил ее под руку и осторожно свел со ступеней вниз.

– Ото такэ! – у Приходченко буквально отвалилась челюсть от наблюдаемого зрелища. – Шо воны з ным там робылы? Га? Катэрыно?

– Ничего… Сам подрался. – Тим открыл заднюю дверь и бережно, как будто это не у него, а у нее болели скула, ребра и ушибленная о голову Мищенко рука, усадил Катю в машину.

– Ну, сам так сам! Поихалы, што ли? Додому вас одвезу? Ферштейн?

Катя снова плакала – теперь оттого, что Тим целовал ее разбитыми губами, а у нее недоставало сил от этого отказаться.

* * *

Всю ночь они с Тимом то смеялись, то плакали – нет, плакала только она! – и говорили, говорили… Как будто не виделись не два с чем-то месяца, а, по меньшей мере, два года. Или даже двадцать два. Катя боялась закрыть глаза и уснуть, все еще не веря, что он снова здесь, в ее доме… нет, в их общем доме! Они вновь вместе и могут словно бы невзначай касаться друг друга… или обниматься – не невзначай, а потому что это так здорово – ощущать тепло любимого человека. К которому можно подойти и прижаться просто так… без повода… в любой момент. Ей было ужасно стыдно, что она могла усомниться в нем… в его преданности и верности. И еще она втихомолку жалела, что не видела, как Тим врезал Лешке Мищенко… хотя и хорошо, что не видела. Потому что могла не выдержать и вмешаться – и тогда благородный поединок стал бы обычной потасовкой с бабьим визгом и чьей-нибудь расцарапанной физиономией! Тим ничего не захотел ей рассказывать о драке – и, наверное, правильно сделал…

Катя с сожалением рассматривала его зашитую бровь, то и дело протягивая руку, чтобы прикоснуться к любимому… удостовериться, что он рядом… что ей это не грезится и что через минуту, когда она вдруг заснет, а потом проснется, Тим не превратится в кого-то другого… Нет, вот об этом ей даже думать не хочется! И если Тим обходит стороной потасовку с Мищенко, значит, она тоже имеет право молчать о том, что может ему совсем не понравиться…

Утром Тим не пустил ее на работу – у нее вдруг резко поднялась температура, а горло резало так, что она сначала с трудом глотала, а потом и вовсе потеряла голос. Через силу, сипя, Катя объяснила, что выйти на службу не сможет. Бухин посочувствовал и даже хотел послать к коллеге свою маму – отоларинголога, – но она со слышимой даже через хрипы гордостью объявила, что теперь не одна… и врач рядом имеется! Кроме того, должна была прийти еще и участковый терапевт, выписать больничный.

Тим тоже остался дома – хлопотал вокруг нее как наседка, каждые полчаса мерил температуру, бегал в аптеку за лекарствами, которые сам же и прописал, не дожидаясь участковой тетки. Катя сидела в постели и наслаждалась: и его присутствием рядом, и чаем с лимоном, и даже этой так некстати настигшей ее ангиной… Потому что ей не хотелось никуда идти. Ни на работу. Ни к Сорокиной. Она не хотела сейчас видеть никого, кроме любимого, включая даже маму и Наталью…

Катя совершенно расслабилась, особенно после того, как Тим собственноручно надел на нее купленные в магазинчике рядом с аптекой пушистые носочки, и совсем забыла, что должно было сегодня произойти. Наступило наконец время «Ч». Настоящий конец дела о маньяке. Дела, в которое она сама вложила толику труда и усилий. И во время официального расследования, но гораздо больше – после. Но никто, наверное, об этом так и не узнает. И не видать ей капитанских погон… да и черт с ними! Главное в жизни – совсем не они…

Она безо всяких сожалений выкинула из головы все, что не касалось их двоих: только ее и Тима. Поэтому-то ее и застал врасплох поздний звонок Лысенко – когда, не помышляя ни о какой работе, она блаженствовала в постели с компрессом на горле, под бдительным оком Тима.

– Взяли, – усталым голосом доложил майор. – Обоих.

В голосе друга было столько скрытого удовлетворения и столько усталости, что она осторожно высвободилась из Тимовых рук и села прямо. Оказывается, она осталась все той же Катей… или почти той же! Потому что ей внезапно захотелось знать подробности. Все. Сразу. И обсуждать это здесь и сейчас!

– А улики? – прохрипела она.

Она по-прежнему оставалась опером. Даже здесь и даже сейчас. Больше того: именно здесь и именно сейчас! А все потому, что знала: слабым местом в их негласном расследовании были те же улики – без них бы все развалилось. В особенности по отношению к их главному обвиняемому. Непосредственному душителю. Улик против него практически не было. А косвенные он, как профессиональный юрист, отмел бы сразу.

– И улики нашлись…

– Игорь, говори! – потребовала она. – У меня температура! Так что там?

Температура или же ее срывающийся в фистулу голос подействовали на Лысенко, но он не стал дальше тянуть кота за хвост, как любил и умел делать, а доложил сразу:

– Она все снимала. Весь процесс. Качественно и со вспышкой. Так что улик достаточно. Потянут на пожизненное. И место, где они держали Зозулю, уже тоже нашли. Подвал на даче у нашего оборотня в погонах.

– А как он позволил ей сохранить эти снимки? Разве он не понимал, что… – она осеклась и мучительно закашлялась.

– Я думаю, в этом она его просто обманула. И вообще, попробуй отнять у человека его хобби…

– Например, индюков!

– Господи, ну и голос у тебя! Ты выздоравливай, а индюков я и сам отдам с удовольствием! Да, так что до фотографий – думаю, он требовал, чтобы она их уничтожила, но она считала, что умней всех… еще и потешалась, небось, над тупыми ментами! А чего, собственно, ей было бояться – особенно после того, когда они узнали, что дело закрыли? Ладно, теперь Сорокина ими занимается вплотную. А я еду домой. Устал, как собака… Может, тебе привезти чего? – спохватился он. – Мандаринок хочешь?

– Нет… и не приезжай пока, а то еще бациллу подхватишь и свою любимую Кирку наградишь! Кроме того, у меня тут Тим, – прибавила она не без гордости.

Тим действительно был тут, совсем рядом, наблюдал, как она разговаривает… сидел в кресле в новом свитере – том самом. Он все-таки дождался его! Ей нельзя было разглашать тайну следствия, но она с удовольствием совершила еще одно служебное преступление – рассказала Тиму все о деле, которое они наконец раскрыли. С начала и до конца. Со всеми подробностями. Ей было больно говорить, но, несмотря на его протесты, она говорила и говорила. Потому что он ее слушал! И еще потому, что по парку теперь действительно можно было ходить и не бояться! И еще: Тим понял, почему им было важно вычислить настоящего убийцу. Подполковника Калюжного.

– У него был большой бизнес. Он скупал недвижимость, а потом перепродавал, потому что цена все время росла. Но перед самым кризисом он очень много нахапал и взял огромный кредит, и тут цена на квартиры резко упала… да и спрос тоже. И ему пришлось мало того что отдать все накопленное, так еще и влезть в долги. Однако у него была козырная карта за пазухой – эта самая Амалия, которую он, что называется, прибрал к рукам – отмазал от статьи по превышению границ необходимой самообороны. Наш подполковник как знал, что она ему понадобится. Она убила напавшего на нее насильника… кстати, в том же парке. Очевидно, это и навело их на мысль. Да, еще: эта девица к тому же когда-то окончила психфак. Да и вообще Дашевская оказалась девушка грамотная, как я уже говорила, и крайне разносторонняя. А спалились они потому, что она увлекалась садо-мазо. Будучи при этом еще и лесбиянкой. Игорь говорит, дома у нее нашли целую коллекцию снимков – она обожала снимать своих партнерш. И скорее всего именно она получала от удушения женщин настоящее удовольствие!

Катя заметила, как поморщился Тим, и тут же спросила:

– Тебе неприятно, что я все это тебе рассказываю?

– Нет… что ты. Это же твоя работа! Которую ты действительно любишь, кстати.

– Совсем некстати… – протянула Катя. – Совсем некстати… Работа – это только работа. А люблю я только одного человека. И этот человек… – она немного помолчала, а потом все же закончила: – Ты. И только ты.

– Это хорошо?

– Я думаю, это очень хорошо.

– Кать, знаешь… я за это время много о чем передумал. В том числе и твоей работе…

«Если сейчас он скажет, что я должна бросить работу… то я ее брошу! И… будь что будет… будь что будет…» Что случится, если она бросит работу, и чем станет заниматься, Катя додумать не успела, потому что Тим продолжил:

– Человек не может без своего предназначения. Хотя скажу честно: эта история с маньяком уж слишком жуткая.

– По-настоящему страшно то, что ради одной жертвы – сестры Дашевской, Элеоноры, получившей богатое наследство, они убили еще десять совершенно непричастных женщин! – воскликнула Катя. – Чтобы спрятать одно убийство, они без колебаний забрали еще десять жизней. А сколько еще исковеркали!

По ее горящим отнюдь не от лихорадки глазам Тим понял, что это ей действительно небезразлично. И всегда будет небезразлично. И что ему, похоже, придется с этим смириться. Навсегда. Или, по крайней мере, до той поры, пока она сама не скажет «хватит».

– Само насилие над человеческой личностью ужасно… тем более насильственное лишение жизни. Тем более – из корыстных побуждений. И даже если ты мне сейчас скажешь, что для убитых все заканчивалось мгновенно…

Тим ничего такого сказать не хотел… более того, убийство всегда представлялось ему чем-то особенно омерзительным… окончательным разрушением как чужой, так и собственной жизни. Хотя, как помнится, он кричал, что собирается убить этого придурка Мищенко, да еще и напугал до полусмерти Катину подругу! Ну, морду набить… но не убивать же его, в конце концов!

– Ты пойми, – между тем продолжала Катя. – Даже если для убитых все закончилось… опустим рассуждения о загробной жизни, потому что я не знаю, есть ли она и кто покарает убийцу там. Но здесь этот кошмар не закончился – ведь у каждой из жертв остались родители, мужья, дети… И вот на это им было абсолютно плевать! Эти женщины для них были просто… просто расходным материалом, и ничем больше! И они очень хитро и хладнокровно обставляли все так, чтобы убийства списали на никому не ведомого маньяка – который после убийства Элеоноры просто сгинул бы бесследно – ну, мало ли, что могло с ним случиться? Пропал и пропал… Мы бы только вздохнули с облегчением. Но тут Калюжному очень кстати подвернулся еще и этот дурак Зозуля – сержантик его отделения, и им в голову пришло просто блестящее завершение дела! Потому что Зозуля вдвоем с напарником, чтобы не лишиться премии за еще один висяк, перевезли труп одной из женщин на территорию другого отделения. А букет забыли в том самом брезенте, в который завернули тело, и он все это время так и лежал в служебной машине. И Ритка Сорокина совершенно случайно его нашла. Прямо в присутствии Калюжного. Представляю, какой у него был шок! Но он хитрая бестия: быстро сообразил, что даже этим можно воспользоваться с выгодой для себя. Вот тогда-то злополучный Зозуля и попал под подозрение. Хотя Ритка с самого начала говорила, что это не он – бедняга был просто анекдотически безграмотный… Однако у него дома нашли и шнур, и блестки для цветов, и мобильник той самой несчастной, которую они подбросили к чужому отделению.

– А кто писал письма?

– Эта самая девица их и стряпала. Амалия Дашевская. Она была профессиональным психологом и знала, как нужно их писать. Обрисовала такой жуткий портрет маньяка, что у всех волосы дыбом встали! У Сорокиной на практике была такая милая девушка, Марина – она как раз и заметила, что письма какие-то слишком страшные… просто избыточно изобилуют всякими ужасами – и прямыми посылами не просто на убийцу, но именно на маньяка. Но на это тогда никто не обратил внимания. А ведь наши штатные психологи именно по ним составляли портрет серийника! Вот мы и старались – из шкуры вон лезли, искали организованный несоциальный тип, да еще и без особых примет!

– Ну, в конце концов вы же его нашли!

– Если бы не упрямство Сорокиной, никто бы больше и заниматься этим не стал. Зозуля якобы повесился – как раз прямо у последнего трупа, к тому же написав прощальное письмо, чтобы сомневающимся совсем уж все стало ясно. Да и улик перед этим оставлено было выше крыши… слишком много, понимаешь? Они подбросили их у трупа сестры Дашевской. Наверное, это было не слишком умно, вот так прямо в лоб, но они тогда уже совсем обнаглели… да и не считали нас достойными соперниками. Ведь мы, как слепые котята, тыкались во все стороны. Проверяли пожарных, спасателей, охранников, шерстили местное население… только Калюжного под самым носом у себя не замечали. Но Игореша все-таки зацепился именно за этот труп. Потому что там было все: и отпечатки пальцев, и кровь, и волосы подозреваемого во всех этих убийствах, и даже сперма. Бог знает, как они добыли это… я имею в виду сперму. Скорее всего, накачали Зозулю наркотиками, а Дашевская ему помогла. Ну, а после того как Зозуля якобы повесился, некоторые и впрямь приняли все это за чистую монету. Особенно те, кто хотел так думать. Надзирающий за делом тут же укатил с докладом в столицу – маньяк ликвидирован, все кончено… небось еще и благодарность там отхватил! А дело сдали в архив. Они на это и рассчитывали. Калюжный слишком хорошо знал родную систему. А еще он знал, что маньяка ловить особенно трудно… потому что его и жертву ничего не связывает. Совсем ничего. Они просто чужие люди, случайно пересекшиеся в одной-единственной точке…

Они с Тимом тоже когда-то были совершенно чужими людьми, случайно пересекшимися в одной-единственной точке. С которой все и началось. Вся длинная история их отношений – или пока она у них еще не слишком длинная? И наверное, ей нужно как-то загладить свою вину перед ним? Потому что она, как ни крути, действительно виновата… Она придумает как… она будет стараться…

Пока же Катя не нашла ничего лучшего, чем продолжить:

– Знаешь, в обычных преступлениях всегда можно проследить если не прямую, то косвенную цепочку, а тут ничего подобного не было, да и быть не могло!

Да, профессиональное в ней не могла истребить даже эта свирепая ангина: пока Тим ходил на кухню за очередной порцией чая с лимоном и медом, Катя тут же припомнила собственную логическую цепочку, связавшую неизвестно откуда появившийся в ее сумочке диск и подбросившего его человека. И она так и не успела поблагодарить эту робкую и чувствительную практикантку Марину!.. Ну, ничего… если практика у нее не закончится в ближайшие дни, она еще успеет сказать ей спасибо.

– Вот, теплый, но не горячий. Пей.

– И тебе тоже спасибо, добрый человек!

– А кому еще?

– Да так… вспомнила кое-что. Не вовремя я как-то заболела…

– Зато у тебя хороший личный врач! – Тим сунул ей под мышку градусник, хотя это было явно лишним – температуру он ей мерил каких-то полчаса назад.

– Это точно! Знаешь, Тимка, еще когда нашли Шульгину, я подумала: кто-то же сообщил об этом журналистам раньше, чем приехала опергруппа. Кто? Кто прежде всего это знал? Только те, кто ее нашли… патрулирующие парк. Ну, тут утечка могла произойти на любом уровне. А вот кому это было нужно? Думаю, сам Калюжный их и вызвал. Не называя себя, конечно. Ему было просто необходимо, чтобы возник скандал и слухи о маньяке поползли по городу.

Катя немного покривила душой: подумать-то она тогда об этом подумала, но озвучить не успела. И ни с кем больше не поделилась своими умозаключениями! А потом и вовсе забыла о них. Потому что была слишком занята собственными проблемами. Но остальные-то работали! И еще как работали! Просто землю носом рыли! Но, наверное, все-таки не так как нужно было, да и не в том месте…

– Знаешь, Тим, очень трудно поймать черную кошку в темной комнате – особенно если там этой кошки нет!

– Я все понимаю, Кать… даже больше, чем ты думаешь. Но ты сейчас отдохни, хорошо?

Она кивнула, но все продолжала думать о своем: возможно, Калюжный с Дашевской не успели бы завершить свой страшный план и большинство жертв остались бы живы – если бы они сразу нашли те небольшие зацепки, которые были так очевидны! И прежде всего то, что кто-то вызвал журналистов – почему никто из группы сразу этого не выяснил? Неужели они и впредь будут совершать одни и те же ошибки… и те, кто совершает самые страшные преступления, зачастую будут оставаться безнаказанными? Статистика говорит, что да – так оно и есть…

– Тим… – начала она и осеклась.

Зачем переживать о том, чего ты все равно не можешь изменить, как ни старайся?..

– У тебя совсем голос пропал, – Тим заботливо подоткнул одеяло и пощупал ее лоб. – Горячий, – сообщил он, взял термометр с тумбочки, строго на него посмотрел и нахмурился.

– Ты завтра идешь на работу? – спросила Катя, пытаясь улизнуть от очередного измерения. В самом деле – не так уж она и больна, чтобы с ней вот так носиться! Хотя это, несомненно, было даже приятно…

– Завтра еще нет. Отпросился. Хирург не должен своим видом пугать больных! И вообще, завтра я хочу лечить только одну больную. Которая стояла с непокрытой головой под снегом и ела мороженое!

– А ты откуда знаешь?

– Я все знаю!

– Это она тебе рассказала? Твоя… подруга?

Ей все еще трудно было привыкнуть к тому, что коварная брюнетка оказалась всего-навсего его коллегой, да еще и подругой детства.

– Конечно. Томка мне все уже доложила. Пока ты тут днем отсыпалась. На самом деле она не только верная соратница, но еще и моя троюродная сестра.

– Ты извинись перед ней за меня, хорошо?

– Нет уж… ты девушка решительная, пистолет в сумке носишь, так что сама и извиняйся! А я Томку боюсь. Она мало, что иголки в живых людей втыкает, так еще и всякими восточными штуками увлекается. У нее черный пояс по карате. Ладно, шучу… Китайской гимнастикой она занимается – но это тоже очень круто. Вот поправишься, мы ее пригласим. Хорошо? А сейчас молока с медом – и спать.

– Тим, я не могу сразу все… чай с лимоном… мед с молоком… я этого не вынесу…

– А меня ты вынесешь? – спросил он, пристраиваясь рядом и кладя ее голову к себе на плечо.

– Тебя – в любых количествах…

Он тихо лежал рядом, слегка баюкая ее, как ребенка… а за окном снова была ночь… их вторая ночь после счастливого обретения друг друга. Она уже засыпала, когда заговорил Тим, видимо все еще переваривающий страшную повесть о маньяке, оказавшемся даже и не маньяком вовсе, а волком в овечьей шкуре… Или даже не в овечьей, а в собачьей – ведь он был призван защищать мирных доверчивых овечек, а не убивать их!

– Знаешь такого писателя – Честертона? – тихо спросил Тимур.

– Ну конечно… На полке где-то даже книжка стоит.

– У него рассказ есть – чтобы убить любовника своей жены, один военный, начальник этого самого любовника, послал его в бой… откуда невозможно было уйти живым. И погибло очень много людей… может, тысяча, может, больше. И тот самый человек, которого очень любили, тоже погиб… И там была такая фраза, которую я запомнил: «Мертвый лист лучше всего прятать в мертвом лесу». Это совсем как то, что произошло у вас…

Она прижалась к нему изо всех сил, будто хотела спрятаться, а он – он внезапно понял: она, которая выбрала себе такую трудную, мужскую профессию и каждый день ходит в бой, из которого может и не вернуться, – она и есть та самая, единственная… его женщина. И никакой другой ему не нужно. И она, его Катя, – она была и бойцом, и той, которая беззаветно ждала из боя… две женщины в одной, такой любимой. Смелой и ранимой одновременно. Прожившей два месяца рядом с тем самым пресловутым мертвым лесом – не выдуманным, а вполне настоящим. А его не было рядом. Но все-таки прежде всего она была женщиной… слабой и беззащитной – несмотря на гордое звание старшего лейтенанта убойного отдела и пистолет, который таскает в своей сумке.

И еще он понял, что должен, просто обязан быть рядом с ней. Несмотря ни на какие возникающие время от времени разногласия, размолвки или даже то, что она всегда будет кому-то нравиться. И какой-нибудь Лешка снова пришлет ей букет. Обязательно пришлет. И даже с открыткой. А бить морду каждому такому лешке – кулаки сотрутся… гораздо важнее сделать ее счастливой. Чтобы она всегда смотрела на него такими глазами, как вчера. И как сегодня. И чтобы у них было завтра. И послезавтра. И чтобы они оба знали об этом и не сомневались. Чтобы им принадлежала вся жизнь. С живым лесом. Живыми листьями. Которые есть их отношения. Их любовь. Их маленькие радости. И не нужно ничего из этого убивать, даже самую малость. Никогда.

Она уже спала. Но он знал – когда она проснется, он скажет ей все это. Хотя он не был мастером говорить. Но он постарается. Потому что она этого заслуживает. И начнет он прямо сейчас.

Тимур тихо встал, стараясь не потревожить спящую Катю, и раскрыл свою сумку – ему передала ее днем у аптеки все та же замечательная сестра Томка. «Нужно, чтобы они подружились, – подумал он. – Потому что на самом деле они ужасно похожи»…

Доктор Тодрия вынул из бокового кармана сумки самый мощный антидепрессант, который имелся в его арсенале: маленького, нежно-розового поросенка. У поросенка был закрученный штопором хвостик, а на спине почему-то росли крылья. И еще этот поросенок умел говорить: «Я люблю тебя». И издавать смешные поцелуйные звуки.

Он поставил поросенка на тумбочку, так, чтобы Катя увидела его сразу, как только проснется. «Я люблю тебя. И мне тоже нужна только ты, – сказал он тихо. – Очень. Очень нужна. И я буду говорить тебе это часто. Даже чаще, чем этот поросенок».

Она спала чрезвычайно крепко. Но он почему-то совершенно точно знал, что она его слышит.

Примечания

1

Буч (от англ. butch) – термин среды однополых отношений, обозначающий партнершу, исполняющую мужскую роль. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Фэм (от фр. femme – женщина) – термин среды однополых отношений, определяет роль в лесбийской паре.

Content

Наталья Костина
Только ты

Примечания