Елена Сантьяго

Летящая по волнам

© Elena Santiago, 2013

© Blanvalet Verlag, München, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, München, Germany, 2013

© DepositPhotos.com / OlenaKucher, nejron, Noppharat_th, toxawww, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию: Santiago E. Wind der Gezeiten: Roman / Elena Santiago. – München: Blanvalet Verlag, 2014. – 512 S.

Часть первая

Барбадос

Весна 1652 года

1

Элизабет окутывала мгла. По черному небу неслись штормовые тучи, поглощавшие свет.

– Мамочка! – испуганно позвал ее Джонни.

– Тише, дитя мое. Все будет хорошо. Нам только нужно найти папу, и мы будем в безопасности.

Элизабет крепко взяла сына за руку, и они побежали дальше.

Буря бушевала. Ветки и песок кружились в воздухе, ничего нельзя было увидеть на расстоянии вытянутой руки. Ревущий ветер заглушал звуки, но Элизабет точно знала, что преследователи шли за ними по пятам – их разделяло всего несколько метров. Порывистый ветер хлестал по лицу, ноги спотыкались об обломки, которые вынесло штормом на берег.

– Остановитесь! – услышала Элизабет крик, донесшийся сквозь шквальный ветер. – Не бойтесь меня!

Но женщина понимала, что, если они остановятся, этот человек убьет и ее, и Джонни.

– Элизабет! – кричал Гарольд. – Не убегай. Я ведь люблю тебя!

Конечно, он лгал: злобный человек не способен любить. Все его чувства казались отражением ненависти, из-за которой он уничтожал любого, осмелившегося встать у него на пути.

Женщина обернулась и увидела блеснувший нож. Она подняла руку, пытаясь защититься, и вскрикнула.

В тот же миг возле нее очутился Дункан. Он обнимал ее.

– Ш-ш-ш. Все хорошо, любимая. Это всего лишь сон.

Элизабет, всхлипывая, наконец-то проснулась. Она прижалась к теплому телу Дункана:

– Я снова видела его! Он хотел убить меня и Джонни…

– Он гниет в могиле, Лиззи. Этот тип больше никому ничего не сделает.

Женщина сама видела, как Гарольд Данмор простился с жизнью в ту ночь, когда бушевал ураган. Но воспоминания все еще преследовали ее. Даже после смерти свекру удавалось проникать в ее сны и вселять в нее ужас.

Элизабет глубоко дышала, пытаясь успокоиться. Близость Дункана помогла ей взять себя в руки. Женщина постепенно расслабилась.

– Придет время, и мы уедем отсюда, – пробормотала она, прильнув к мужскому плечу. – Мы и так слишком долго здесь живем. Я ненавижу этот дом! Он проклят.

– Это всего лишь дом.

– Это его дом.

– Он умер.

– Все равно. Это здание душит меня.

– Осталось всего три дня, Лиззи. Они пролетят незаметно.

Дункан свесил ноги с кровати, отодвинул москитную сетку и зажег свечу. Когда он обернулся к Элизабет, мерцающий свет озарил его широкоплечую фигуру.

– Так лучше?

Женщина молча кивнула, понимая, что будут новые ночные кошмары. Но сейчас она была рядом с Дунканом, в безопасности. Сын спал в соседней комнате. Если небо будет к ним благосклонно, вскоре они будут баюкать еще одного ребенка.

Дункан приблизился к жене и зарылся лицом в ее волосы.

– Все будет хорошо. – Он произнес это так решительно, что Элизабет поверила ему.

Они вместе прислушивались к шуму ночной непогоды. Деревянные ставни хлопали от порывов ветра, дождевые капли монотонно стучали по отливу.

– Скоро наступит новый день.

Дункан погладил округлившийся живот жены, коснулся ее располневшей груди. Его глаза мерцали в свете свечи, в улыбке было что-то дерзкое.

– Наверное, заснуть больше не удастся? Как думаешь?

Элизабет кивнула и ощутила, как его возбуждение передалось и ей, когда Дункан решительно, но нежно уложил ее на подушки и поцеловал. Он всегда знал, как отвлечь жену от дурных мыслей.

2

Элизабет направила кобылу на холм и бросила взгляд на маленькую укромную бухту. Жемчужина тихо фыркнула и замотала головой, принюхиваясь. Где-то неподалеку, в кустарнике, зашуршало какое-то животное. Элизабет, успокаивая, похлопала лошадь по шее.

Солнце висело низко, окрашивая море в медный цвет. В тропических широтах темнота наступала почти мгновенно. Недолгая игра огненных красок заката, от оранжевого и красного до темно-пурпурного, – и окружающий мир представал в ином свете. Потом все внезапно исчезало, лишь на морской глади виднелись нежные фиолетовые блики.

– Времени почти не осталось, – произнесла за ее спиной Деирдре. – Еще полчаса – и стемнеет.

Элизабет еще немного помедлила.

– Наверное, это в последний раз. Тридцати минут мне хватит.

Она решительно повернула Жемчужину к вершине холма, а юная служанка-ирландка, которая вот уже несколько лет сопровождала хозяйку во время конных прогулок, направила вслед за ней мерина, который раньше принадлежал Роберту.

Элизабет поймала себя на неприятных мыслях. Роберт был мертв, как и его отец Гарольд, но тяжелые воспоминания о нем продолжали жить в ее памяти. Его многоженство, вспышки гнева разрушили их брак, заключенный по расчету, превратили их жизнь в цепочку ошибок и привели к ужасным последствиям – смерти Роберта.

Но все это осталось в прошлом. Элизабет и люди, которых она любила, пережили это. Если чаще напоминать себе об этом, тени прошлого исчезнут.

Элизабет коснулась обручального кольца, которое надел ей на палец Дункан, взяв в жены перед лицом Господа.

Она принадлежала этому мужчине. Вместе с ним она могла оставить позади ужасные события и место, в которое ее занесло. Через два дня они выйдут в море и покинут Барбадос. Вот тогда для Элизабет начнется новая, настоящая жизнь.

Она доехала до пляжа и слезла с лошади. Не раздумывая, женщина сбросила с себя одежду и зашла в теплую воду.

Солнце огненным шаром висело над горизонтом, и, когда Элизабет поплыла и нырнула, у нее захватило дух: под ней, на морском дне, запылали коралловые рифы.

Большинство кораллов напоминали цветы, остальные казались выпуклостями, зубцами, трубками и складками. Они лениво раскачивались, предоставляя убежище всевозможной морской живности.

Элизабет завороженно наблюдала за стайкой блестящих синих рыбок, которые молниеносно разлетелись от рифа в разные стороны, испугавшись хищника. Небольшая акула снова опустилась на дно между причудливыми кораллами, ожидая новую добычу.

Элизабет неторопливо обогнула риф и вынырнула, чтобы глотнуть воздуха. Ей уже удавалось оставаться под водой довольно долго, задержав дыхание. Все зависело от тренировок, и она себе в них не отказывала. Дункан считал ее увлечение несколько опасным. Он все еще боялся, что Элизабет по неосторожности сделает вдох под водой и это непременно приведет к гибели. Если бы все было так, как хочет он, она давно бы отказалась от ныряний; впрочем, по настоянию мужа Элизабет все же стала уделять своему здоровью и безопасности больше внимания, ведь она была беременна.

Чтобы не сердить Дункана, она ныряла в основном только когда он уезжал с Барбадоса, а в последние месяцы такого почти не случалось. Один раз Дункан отправился на остров Сент-Винсент, в другой – на Северные Антильские острова, почти до Багам. Но вот уже две недели как «Элиза» бросила якорь в бухте Бриджтауна. За это время Дункан подготовил на борту все, что было необходимо для их переезда в Англию.

Погрузившись в размышления, Элизабет качалась на волнах. Она лежала на спине, и течение медленно сносило ее в сторону. Небо залило яркими оттенками красного, море вокруг было словно расплавленное золото. Элизабет почувствовала, как толкнулся ребенок, и машинально погладила рукой округлый живот. Из-за неопределенности ее одолевали сомнения, и снова, как часто бывало в последнее время, женщина задумалась о будущем, которое ожидало ее семью.

Элизабет любила Карибы больше всего на свете, но на Барбадосе ни она, ни Дункан больше не хотели оставаться. Слишком много плохого случилось здесь за прошедший год, слишком враждебно были настроены по отношению к ним жители острова. Куда бы Элизабет и Дункан ни отправились, они чувствовали на себе липкие взгляды. Чересчур быстро после смерти Роберта женился на его вдове пользующийся дурной репутацией пират, и это вызывало у людей отвращение и зависть. А после того как Элизабет больше не могла скрывать свою беременность, начались пересуды. Пройдет еще немного времени, и сплетники наверняка заметят, что Джонатан – вылитый Дункан. Малышу исполнилось всего два года, но даже идиот сразу увидел бы, что мальчик как две капли воды похож на Дункана, а не на Роберта. Хорошо, что они уплывут отсюда прежде, чем кто-нибудь это обнаружит.

Элизабет привлекала к себе внимание еще при жизни Роберта: женщину, которая разъезжает в мужском седле, не покрывает голову и небрежно зашнуровывает корсет, люди вряд ли назовут благонравной. В их представлении Элизабет была ничем не лучше Клер Дюбуа – хозяйки французского борделя, расположенного в порту Бриджтауна.

– Миледи! – крикнула Деирдре. – Солнце уже заходит!

Элизабет вздрогнула. Она совершенно забыла о времени. Женщина быстро поплыла к берегу и, выбравшись на сушу, обеими руками отжала воду из волос. Деирдре протянула ей чистое полотенце, и Элизабет обмотала им голову. С прической можно будет разобраться позже. Другим полотенцем Элизабет вытерла тело и быстро натянула на себя одежду, которую Деирдре разложила на валунах.

Они так часто отправлялись на прогулку вдвоем, что все их действия были доведены до автоматизма. Элизабет за считаные минуты собралась в путь. Деирдре предусмотрительно зажгла две свечи в фонарях, потому что солнце уже зашло и последние солнечные лучи исчезли. Теперь женщинам придется преодолеть часть пути в темноте. Оставалось лишь надеяться, что Дункан еще не вернулся, иначе он наверняка отправит отряд на их поиски.

Элизабет поскакала вперед. Фонари давали очень мало света, и дорога была почти не видна. Правда, Элизабет так часто ездила по ней, что без труда преодолела бы этот путь и с закрытыми глазами, если бы понадобилось.

Деирдре молча ехала следом за ней. С той минуты как женщины отправились в обратный путь, они почти не разговаривали. Элизабет обернулась.

– С тобой все в порядке? – спросила она у служанки.

Деирдре молча кивнула и прихлопнула москита, который сел ей на руку. С наступлением сумерек мелкие жадные насекомые вылетали из зарослей сахарного тростника и нападали на все живое. Упрямый локон выбился из-под чепчика Деирдре и поблескивал в свете фонаря, висевшего на луке седла. Лицо молодой ирландки не выражало никаких эмоций. Элизабет знала, что ее тяготило: Деирдре все еще не приняла решения.

Элизабет разорвала ее долговой контракт, и теперь Деирдре была свободна и могла идти, куда ей вздумается, но нужно было определиться с целью. Элизабет предложила девушке уехать вместе с ней и Дунканом. Сначала в Англию, где Элизабет собиралась погостить в поместье своего отца и родить ребенка, а потом снова на Карибы. Тут было бессчетное множество островов, не заселенных фанатичными, злыми рабовладельцами. На одном из них жизнь наверняка будет лучше, чем на Барбадосе. Дункан уже начал подыскивать им новую родину, и Элизабет очень хотела, чтобы Деирдре отправилась с ними. Ирландка прибыла на Барбадос, чтобы работать служанкой по долговому контракту. Вдвоем они пережили множество бед, и Элизабет прикипела к Деирдре душой. Кроме того, девушка любила Джонни почти как собственного сына. Но был пастор Эдмонд, которого Деирдре любила еще больше и которого не хотела оставлять. Невозможно было не заметить, что ее терзали внутренние противоречия.

Элизабет не стала ходить вокруг да около. Она придержала Жемчужину и поравнялась с ирландкой.

– Деирдре, послезавтра мы отправляемся в путь. Я знаю, что тебя многое связывает с пастором Эдмондом и ты подумываешь о том, не остаться ли ради него на Барбадосе. Но тебе не следует забывать, что из-за этого ты можешь попасть в беду.

– Знаю, миледи, – ответила ирландка исступленно и упрямо.

– Во что превратится твоя жизнь, если ты останешься здесь? – продолжала Элизабет. – Ты хочешь снова поселиться в лесу вместе с Эдмондом? Постоянно быть в бегах, в опале, опасаться преследования? Ждать, пока его не схватят и не вздернут на виселице? И тебя тоже обязательно накажут за то, что ты поддерживала беглого батрака, нарушившего долговой контракт.

– Эдмонд не батрак, а священник, родом из хорошей семьи, – пылко возразила Деирдре. – Он ни в чем не виноват! Работорговцы похитили его прямо на улице Дублина и продали в рабство!

– Я уже слышала об этом. Но здешних жителей это не интересует; их не заботит, кто на них батрачит. Главное, что у них достаточно людей, чтобы обрабатывать плантации сахарного тростника; им все равно, откуда прибывают эти люди. Если кто-то умирает, его заменяет следующий – хоть негр, хоть ирландец. Со своими псами местные обращаются лучше, чем с батраками и рабами. Ты же знаешь, как сильно англичане ненавидят ирландцев, но еще больше они ненавидят католиков. Твоя жизнь рядом с этим человеком не станет более безопасной. Она будет такой же, как и у него!

Деирдре ничего не ответила, но в свете фонаря можно было заметить, как девушка прикусила нижнюю губу. Весь ее вид говорил о безнадежной, запретной любви к мужчине, которому она никогда не будет принадлежать; Деирдре не могла покинуть его просто так.

– Я тебе уже предлагала: пусть Эдмонд тоже отправится с нами, – произнесла Элизабет. – Из Лондона он мог бы вернуться на родину.

– Эдмонд не хочет возвращаться в Дублин, – ответила Деирдре с отчаянием. – Я умоляла его поехать с нами, но он утверждает, что его место здесь. Кроме него тут некому нести слово Божье обездоленным и нуждающимся.

Элизабет удержалась от язвительного ответа. Она считала, что молодой ирландке слишком нравится роль католической мученицы. Пройдет еще немного времени, и совет плантаторов решит, что пора организовать очередную карательную экспедицию. Рабы и батраки, трудившиеся по долговому контракту, часто убегали и прятались в джунглях, как Эдмонд. В год, предшествовавший большому урагану, люди толпами покидали плантации, чтобы поднять восстание. После этого плантаторы отправили в леса вооруженные бригады – выслеживать беглецов. Те с помощью легавых псов согнали негров и ирландцев, и в конце концов большинство из них повесили.

Эдмонду тогда повезло: он оказался одним из немногих, кто избежал этой охоты на людей. Но когда его поймают – а это лишь вопрос времени, – его жизнь не будет стоить и пенни.

Из темноты выступил Данмор-холл. Окруженный высокими стенами двор освещали факелы, воткнутые по обеим сторонам больших ворот. Гарольд Данмор выложил целое состояние на постройку этого поместья. Он мечтал, чтобы здесь выросло несколько поколений Данморов – династия, которую он основал. Ради этой мечты Гарольд даже убил своего сына Роберта, когда решил, что должен отвоевать у него Элизабет. При одной лишь мысли о безумствах свекра женщину бросало в дрожь.

Сид, один из подчиненных Дункана, охранял вход. Он открыл ворота и впустил Элизабет и Деирдре.

– Миледи. – Сид приложил трехпалую левую руку к шапке; на лице, изуродованном шрамами, появилась беззубая улыбка.

Пальцы и передние зубы Сид потерял во время весьма неприятной встречи с испанцами. Много лет назад те поймали и пытали его. Испанцы, в отличие от Дункана, не гнушались ничем, лишь бы раздобыть золото и серебро. Надеяться на пощаду могли только пленники из знатных родов. Всех остальных мучили, пока те не выдавали своих тайников.

– У Сида ничего не было, но испанцы ему не поверили, – рассказывал Дункан. – Сначала они выбили ему зубы. А потом принялись отрезать пальцы.

– И что заставило их ограничиться двумя пальцами? – изумленно спросила Элизабет.

– Я, – жестко ответил Дункан. – Мы случайно оказались там же, где и испанцы, их корабль предстал прямо перед нашими пушками. Один бортовой залп – и им пришлось сдаться.

После того как Дункан взял галеон на абордаж и освободил пленников, Сид здоровой рукой проделал с испанским капитаном и его палачом то же, что те сделали с ним самим. Элизабет невольно вспоминала об этом при каждой встрече с Сидом. Он выглядел таким безобидным и деликатным, но у мужчин, которые выходили в море, грань между доброжелательностью и безжалостностью была очень тонкой. И Дункан не был исключением. Он мог быть любящим отцом и нежным любовником, но перед лицом опасности способен был убить не моргнув глазом. В прошлом году во время бунта он на глазах у Элизабет за минуту отправил на тот свет троих, чтобы спасти ее жизнь. Так бы поступил и Сид, если бы потребовалось.

– Хозяин Хайнес беспокоится, – произнес Сид. В его голосе слышался упрек. – Мы уже собирались отправляться на поиски. Ваш супруг решил только прихватить свежего пороху…

В это время из дома вышел Дункан. В мерцающем свете факелов, которые горели по обе стороны крыльца, он напоминал воина, приготовившегося к атаке. На груди у Дункана перекрещивались ремни с патронами, на поясе висели пистолет, кинжал и секира.

Увидев Элизабет, Дункан облегченно вздохнул, но это мимолетное проявление чувств тут же сменилось непроницаемой маской.

– Ты ныряла, – произнес он, глядя на мокрое полотенце у нее на голове.

Женщине трудно было это отрицать: факты свидетельствовали сами за себя.

– Это было в последний раз, – ответила Элизабет, стараясь говорить миролюбиво. – Кто знает, появится ли у меня еще когда-нибудь такая возможность.

– Заходи, нам нужно поговорить, – резко потребовал Дункан, развернулся и исчез в доме.

Элизабет передала поводья Жемчужины Педди – старому конюху. Он отвел кобылу и мерина на конюшню. Деирдре пошла в свою комнату, а Элизабет с тревожным чувством направилась к патио, где ее ждал Дункан.

Он пристально посмотрел на жену, когда та вошла. Их уединение подтвердило опасения Элизабет. Муж взглянул ей в глаза.

– Я была очень осторожна и плавала совсем недалеко от берега. И Деирдре ни на секунду не сводила с меня глаз. Я недолго оставалась под водой. И к тому же у меня отличное самочувствие. Я совершенно здорова. И ничуть не навредила ребенку. До родов еще целых шесть недель.

Элизабет пыталась оправдаться, и в какой-то момент ей захотелось, чтобы эта проблема – ныряние – оказалась единственной, из-за которой им стоило волноваться. Дункан подошел и протянул к ней руку. Женщина замерла, и муж погладил ее по щеке. Ее кожа была такой нежной, что иногда он боялся к ней прикасаться. Дункан осторожно снял полотенце с головы Элизабет, и мокрые локоны рассыпались у нее по плечам. В свете свечи они отливали темным золотом. Дункан намотал один из них на палец.

– Я не стану устраивать тебе головомойку, – ответил он.

– Вот как? – Элизабет удивленно и немного недоверчиво взглянула на мужа. – Правда, не станешь?

– Правда. – Он немного потянул за локон и отпустил. – Я знаю, что ты хорошо ныряешь и при этом делаешь только то, в чем уверена. Не могу сказать, что мне это нравится, я бы желал, чтобы ты оставила это занятие. По крайней мере, до тех пор, пока не родишь ребенка. Он наверняка появится на свет с жабрами.

Дункан слегка улыбнулся, заметив, как жена с облегчением вздохнула.

– Тебе стоило бы предупредить о своих намерениях Фелисити, – тут же заметил он, хотя этот упрек был совершенно напрасным.

Элизабет нарочно ничего не сказала своей кузине, ведь тогда та сделала бы все, чтобы прогулка не состоялась. Заботливость Фелисити не знала границ. Была бы ее воля, Элизабет целыми днями, с утра до вечера, сидела бы в кресле, выходя из дому только для того, чтобы послушать церковную службу. Кузина считала, что для беременных конные прогулки смертельно опасны.

– Фелисити знала, что я хочу немного подышать свежим воздухом.

– А она знала, что ты будешь нырять?

Элизабет виновато покачала головой.

– Ты сказала ей, что вернешься домой еще засветло. А сейчас темно хоть глаз выколи.

– Мне очень жаль, что ты так обо мне беспокоился. Я просто позабыла о времени. Кроме того, сначала я намеревалась выехать из поместья пораньше, но Фелисити захотела непременно в моем присутствии еще раз перепаковать ящик с бельем. Она подумала, что сможет еще что-нибудь туда запихнуть…

Элизабет замолчала и вопросительно посмотрела на мужа.

– Ты выглядишь таким… встревоженным. Что случилось?

– Будет скандал. Заседал совет острова; кажется, они хотят нанести удар еще до нашего отъезда. Я должен явиться в суд и дать показания.

Элизабет затаила дыхание от ужаса. Дункан заметил, как на ее шее запульсировала маленькая жилка.

Он задумался. Как же рассказать об этом жене, чтобы она не волновалась? Но ничего путного в голову не пришло.

– Почему? – выпалила Элизабет.

– Им не нужен особый повод. Ты же знаешь, что думают обо мне на Барбадосе.

Здесь каждому было известно: у Дункана дурная репутация. Распространились слухи, что во время борьбы за независимость от английской метрополии он перебежал на сторону противника. Одни говорили, что Дункан оставался советником и эмиссаром совета плантаторов, другие – что он втайне поддерживал адмиралтейство Кромвеля (провел под покровом ночи его войска на остров) и тем самым приложил руку к тому, что восстание колонистов было подавлено, едва начавшись.

– Как они могут тебя в этом упрекать? – горячо возмутилась Элизабет. – Это же им самим пошло на пользу. Они должны быть благодарны тебе за то, что сохранили свои плантации! Да и вообще, иначе ни о каком совете не могло бы быть и речи. Только ты смог предотвратить разрушения и кровопролитие и уберег остров от злого рока. Адмирал Эскью с корабля «Реститьюшн» в пух и прах разнес бы из пушек здания Бриджтауна! А потом повесил бы мятежников, вместо того чтобы оставить им их должности и наделы.

Элизабет перечисляла неоспоримые факты, но не все на Барбадосе придерживались того же мнения. А между тем солдаты адмирала Эскью и пальцем не тронули губернатора, который считался зачинщиком восстания. В конечном счете ему пришлось уйти в отставку и покинуть остров. А его никчемный племянник Юджин, напротив, оказался в выгодном положении и стал служить адъютантом у нового губернатора.

– Могу поспорить, что за всем этим стоит Юджин Уинстон, – произнесла Элизабет. – Этот интриган и выскочка злится на тебя. Он сам хотел преподнести Барбадос адмиралтейству и получить все почести и славу.

– Не исключено. Но скорее он злится на меня за то, что я узнал о его планах и раскрыл их. А может, и потому, что я помял тогда его красивое жабо и сказал, что его умственные способности оставляют желать лучшего. А может, из-за моей угрозы врезать ему хорошенько…

Дункан усмехнулся, но невесело, вспоминая встречу с Юджином Уинстоном, который с тех пор страстно желал с ним поквитаться.

– Все плантаторы отзываются обо мне плохо. Кроме драгоценного лорда, который по непонятным причинам считает меня порядочным человеком. Он всегда был приветлив со мной и предупреждал о кознях.

Дункан старался говорить без злобы. Сейчас было неподходящее время для того, чтобы вспоминать о старой ревности к Уильяму Норингэму: когда-то давно тот был влюблен в Элизабет. Дункан подшучивал над молодым плантатором, называя его «рыцарем без страха и упрека». Элизабет познакомилась с Уильямом во время путешествия из Англии на Барбадос. Норингэм обожал ее, что немало огорчало Дункана даже по прошествии продолжительного времени. После смерти Роберта Элизабет ответила отказом благородному и состоятельному Уильяму Норингэму, предложившему ей руку и сердце, и отдала предпочтение жестокому пирату с темным прошлым. Это до сих пор казалось Дункану чем-то нереальным, хоть она уже некоторое время носила его кольцо на пальце и, кроме того, ждала от него второго ребенка.

Дункан положил оружейный пояс и бандольеру с патронами на край лавки и повернулся к Элизабет:

– По словам Норингэма, совет плантаторов решил меня опорочить.

Элизабет сердито заходила взад и вперед по патио. Тонкие восковые свечи на колоннах у входа отбрасывали мерцающий свет на ее лицо. Живот вздымался, словно шар, под струящимся платьем насыщенного бирюзового цвета – в тон ее глазам. Влажные волосы спадали до бедер, в глазах сверкали искры. Элизабет выглядела словно богиня плодородия, сошедшая со старинной картины, которую Дункан однажды видел в одном из венецианских дворцов.

– Они бы лучше тебя поблагодарили! – бросила разъяренная женщина. – Как совет может ставить тебе палки в колеса за то, что ты был лоялен к Оливеру Кромвелю? Если тебя из-за этого обвинят в измене, «круглоголовые»[1] в Лондоне решат, будто это знак к новому восстанию, и отправят сюда линейные корабли. Но на этот раз англичане не проявят столько терпения и снисходительности.

– Мне кажется, ты придаешь слишком большое значение моей скромной персоне. – Дункан улыбнулся краешком губ. – Подавляя мятеж, «круглоголовые» не только руководствовались принципами, но и думали о регулярных поставках сахара и об увеличении своего благосостояния. – Он покачал головой. – В конце концов, все вращается вокруг золота. И Барбадос – не исключение. Хозяевам плантаций нужно как можно скорее набить собственные кошельки. Проигранное сражение за независимость и восстание рабов ударили их по карману, к тому же ураган и неурожай… В настоящий момент на всем Барбадосе есть лишь два человека, у которых имеется много золота. Один из них – я. Или, точнее сказать, ты.

Это вызвало у Элизабет шквал негодования.

– Они глубоко заблуждаются, если думают, что мы отдадим его им просто так! – воскликнула женщина.

– Члены совета инсценируют судебный процесс, в конце которого огласят приговор: солидный денежный штраф. При этом предполагается, что ты отдашь эти деньги, чтобы я не торчал за решеткой. Они придумают, в чем меня обвинить. Измена, пиратство, контрабанда – все равно. Главное – это поможет им раздобыть достаточно золота.

– Но ты уже много лет не берешь корабли на абордаж! Более того, у тебя есть каперское удостоверение от Кромвеля и адмиралтейства. Контрабандой ты тоже не занимаешься.

– Вот именно что занимаюсь, причем постоянно. Во время торговых рейсов я несколько лет перевозил тонны серебра и оружия из Лондона на Барбадос, а по английским законам это, конечно, запрещено.

– Но это же было до восстания! Кроме того, плантаторы на Барбадосе от этого только выигрывали. Они ведь сами хотели заполучить серебро и оружие, они набивали твой корабль сахаром, чтобы ты привез им того и другого. Как они могут обвинять тебя в том, чего сами так настойчиво требовали?

– Любимая, тебе не стоит убеждать меня, что это вздор. Все шито белыми нитками. Плантаторам нужен лишь повод, чтобы наполнить свои кошельки. Но сейчас дело не в этом.

– А в чем же тогда? Погоди, я сама отгадаю. Дело в том, как нам обмануть их, прежде чем они успеют обмануть нас, да?

– Умная девочка. – Дункан улыбнулся жене. – Ты всегда знаешь, о чем я думаю.

– Для этого большого ума не нужно. У тебя уже есть какой-то план?

– А разве у меня когда-нибудь не было плана? Пойдем со мной.

Он протянул ей руки, и Элизабет без колебаний бросилась к нему в объятия. Глубоко дыша, женщина положила голову мужу на плечо, и Дункан несколько секунд с наслаждением обнимал ее.

Неподалеку журчал фонтан, в воздухе витал аромат плюмерии, кусты которой росли вдоль изгороди, и смешивался с соленым запахом океана, исходившим от волос Элизабет.

Дункан крепче обнял жену и почувствовал, как округлый живот уперся ему в ребра. Мужчину охватил порыв нежности. Он поцеловал Элизабет в губы, потом покрыл поцелуями ее щеки, а после нежно укусил за мочку уха.

– М-м-м, ты соленая.

– Это из-за плаванья в морской воде. Так что мы можем предпринять, Дункан?

– Мы ведь ни от кого не скрывали, что послезавтра собираемся отплыть с дневным приливом. Все на острове об этом знают. Значит, прежде члены совета пришлют отряд вооруженных солдат, чтобы меня арестовать, иначе золото утечет у них сквозь пальцы. Вероятно, солдаты придут завтра вечером, ведь известно, что в это время я нахожусь здесь, а моя команда – на корабле. Следовательно, нам нужно уехать раньше. Мы отправимся в путь сегодня ночью.

Дункан заметил, что Элизабет затаила дыхание. Отгадать ее мысли было проще простого.

– По-другому не получится, Лиззи. На прощание времени не остается. Ты можешь оставить письмо Анне и Уильяму Норингэмам. Роза передаст его завтра утром, когда пойдет их навестить.

Элизабет кивнула. Казалось, она смирилась с неизбежным, хоть и была недовольна.

– А что мы будем делать, если что-то пойдет не так? Предположим, солдаты явятся сюда раньше. Что тогда?

– На этот случай я тоже кое-что придумал.

Дункан вкратце рассказал жене о своем плане. Для этого требовалась помощь Уильяма Норингэма. Но Дункан знал, что тот сделает для Элизабет все, о чем она его попросит. После смерти Роберта Уильяму было очень досадно, что женщина его мечты уходит к другому мужчине, да к тому же к пирату с дурной славой. Но Норингэм был человеком незлопамятным, на это и рассчитывал Дункан, несмотря на внезапные приступы ревности к молодому привлекательному лорду.

– Потом мы перевезем все, что осталось, на «Элизу», – продолжал Дункан. – Всего два или три ящика. И Жемчужину, конечно. Я велю, чтобы в предрассветные часы «Элизу» вывели из гавани. И, прежде чем взойдет солнце и один из этих алчных сахарных мешков сообразит, что произошло, мы будем уже далеко в открытом море.

Элизабет вздохнула и высвободилась из объятий мужа.

– Ты уже сказал Фелисити, что мы уедем раньше, чем планировалось?

– Я предоставлю это тебе. – Несмотря на беспокойство, Дункан все же улыбнулся. – Она в последнее время очень увлечена сборами.

– Если так, наверное, я должна ей помочь.

Идя к лестнице, Элизабет встретила старую Розу.

– Миледи, вы ведь еще не ужинали. Я вам что-нибудь приготовлю. Мне принести еду наверх, в вашу комнату?

– Да, пожалуйста, – ответила Элизабет.

Она остановилась и посмотрела вслед удаляющейся служанке:

– Хозяин Дункан уже говорил с тобой сегодня по поводу нашего отъезда?

– Нет, миледи. Я знаю только, что вы отправляетесь послезавтра.

– Все изменилось. Мы уезжаем сегодня ночью.

Роза лишь кивнула, показывая, что поняла. В этом доме столько всего слышали и повидали, что преждевременный отъезд никого не мог удивить.

– Нам с Педди завтра отправляться к нашим новым хозяевам?

– Как пожелаете. Но только во второй половине дня, когда мы будем достаточно далеко. До тех пор ни с кем не говори о нашем отъезде, иначе могут быть неприятности. Позаботься также о том, чтобы Педди держал язык за зубами. Чем позже заметят, что мы уехали, тем лучше.

На это замечание Роза также ответила кивком и удалилась в кухню, чтобы приготовить ужин для Элизабет. Служанка не стала задавать вопросы и жаловаться. Элизабет знала, что на эту женщину можно положиться. Роза и Педди по-прежнему были ей верны. После смерти Гарольда эти двое оставались единственными слугами в доме. Остальные уже устроились в других усадьбах.

Несколько слуг вернулось на родину, в Англию, после того как Элизабет выплатила им жалованье и расторгла долговые контракты. Большинство батраков и служанок, а также все рабы Данморов перешли на службу к Уильяму Норингэму. В Саммер-хилл каждому из них нашлась работа. В ту ночь, когда бушевал ураган, Гарольд Данмор сжег поместье Норингэмов дотла – еще одна из его гнусностей. Дом отстроили, хотя и пришлось потратить на это много денег. Уильяму нужны были рабочие руки на полях сахарного тростника: Элизабет передала ему в управление Рейнбоу-фоллз. Кто-то ведь должен был позаботиться о плантациях. Элизабет показалось логичным, что эти земли будет обрабатывать Уильям; к тому же они граничили с его собственными наделами.

Данмор-холл Элизабет хотела продать: городской дом находился за много миль от плантаций, и Уильям не знал, что с ним делать. Кроме того, она ненавидела это здание, которое было молчаливым свидетелем того, как у ее свекра разыгралась мания величия. Плантации и городской дом достались в наследство его единственному потомку мужского пола – внуку Джонатану. О том, что Джонни не был потомком Гарольда по крови, знали лишь единицы, и Элизабет делала все возможное, чтобы это оставалось тайной. Дункан хотел, чтобы унаследованная земля досталась мальчику, Элизабет же часто думала, что на этих полях лежит проклятье. Рейнбоу-фоллз и Данмор-холл – Гарольд дал своим владениям громкие названия, но при этом постоянно терроризировал людей и сеял разрушения.

Дункан же смотрел на все прагматично.

– Поместье представляет собой определенную ценность, – сказал он. – Может быть, в один прекрасный день Джонни захочет стать ленивым богатым плантатором. Это лучше, чем судьба пирата, которого от могилы отделяет один заряд пороха.

Когда Дункан это произнес, на его лице заиграла дерзкая улыбка, от которой сердце Элизабет забилось чаще, словно в начале их отношений.

Она поднялась по лестнице, держа руку на пояснице. Элизабет только сейчас заметила, что день был долгим и напряженным. Может, ей и не стоило сегодня нырять.

Хоть ее беременность и протекала без особых осложнений, если не считать утренней тошноты в первые месяцы, объем ее тела увеличился точно так же, как когда она носила Джонни. Ей было тяжело двигаться. Элизабет особенно остро ощущала свою беспомощность, когда ей нужно было взобраться на лошадь или слезть с нее, хоть ее маленькую сивую кобылу и нельзя было сравнивать с громадным мерином, на котором ездила Деирдре. Плавать же было легко, ведь в воде вес тела уменьшался. Но это развлечение придется на время отложить. На самом деле весьма удачно, что вскоре ей предстояло совершить длительное морское путешествие: на «Элизе» все равно ничего не нужно будет делать. Элизабет будет просто сидеть и отдыхать.

Прежде чем войти в комнату к Фелисити, женщина постучала в дверь. Кузина стояла на коленях перед ящиками, которые необходимо было отправить на борт. Вокруг нее лежали предметы одежды – на табурете, кровати, комоде, полу. Когда Элизабет вошла, Фелисити тут же вскочила.

– Где ты так долго пропадала, Лиззи?! Я же волнуюсь…

Фелисити замерла. На ее лице застыли удивление и негодование, когда она заметила, что у кузины мокрые волосы. Девушка тут же уперла руки в упитанные бока.

– Ты плавала!..

Элизабет перебила кузину, прежде чем та успела осыпать ее своими скучными упреками:

– Фелисити, наши планы изменились. Нам нужно отплыть уже сегодня ночью.

Кузина уронила ночную сорочку на пол и застыла с открытым ртом, глядя на Элизабет. На округлом лице читалось лишь одно – испуганное недоумение.

– Что ты сказала?

– Мы отправимся в путь перед рассветом. Иначе Дункана могут арестовать.

– Арестовать?! – пронзительно крикнула Фелисити. – Но почему? Что он натворил?

Элизабет коротко ей все объяснила, однако Фелисити была слишком растеряна, чтобы осознать ее слова.

– Что же нам теперь делать? – причитала она.

– Собираться, – лаконично ответила Элизабет. – А потом отправляться на корабль.

Но эта фраза не смогла успокоить Фелисити.

– А если его все же арестуют? Как мы тогда отправимся в плаванье?

Девушка боялась, что они, чего доброго, еще останутся на Барбадосе. Фелисити так страстно мечтала о своем женихе, что вот уже несколько недель с нетерпением ждала вожделенного отплытия.

Никлас Вандемеер был капитаном голландского торгового судна. Он был родом из Амстердама. После того как «Охвостье»[2] во время правления Кромвеля издало закон о том, что Нидерландам запрещено торговать с английскими колониями, Никласу пришлось в спешке покинуть Барбадос. Английские военно-морские силы получили новое предписание, и некоторые голландские торговые суда оказались захваченными. Дункан даже высказал предположение, что в этом году может начаться война.

С тех пор Фелисити очень боялась, что больше никогда не увидит Никласа. Она получила от жениха письмо, которое тот передал для нее с капитаном невольничьего корабля. Никлас описал, в каком бедственном положении оказался, и сообщил, что в ближайшее время едва ли сможет вернуться на Барбадос.

Элизабет, ее кузина и Дункан хотели отплыть в Европу еще в начале года, но незадолго до отъезда у Фелисити случился выкидыш. Повивальная бабка, которую они пригласили, предрекала даже, что девушка может умереть, если отправится в утомительное путешествие. Поэтому поездку пришлось отложить. Прошло много времени, прежде чем Фелисити оправилась после кровотечения и избавилась от уныния. Теперь с ней снова все было хорошо. Она опять смогла решиться на морское путешествие, которое желательно было бы совершить до того, как начнется ежегодный сезон штормов, и до того, как Элизабет придет время рожать.

Узнав о том, что отъезд намечается раньше запланированного срока, Фелисити засуетилась. Она испуганно бегала по комнате, искала платья, уверяя, что недавно подготовила их и разложила, и снова вываливала из ящика все, что только что упаковала.

– Все не поместится! – жаловалась девушка. – Нам нужно больше одежды!

– Этого ящика вполне достаточно. Он и так огромный. Просто сложи все, что туда влезет, а остальное оставим здесь.

– Ты в своем уме? Такие хорошие вещи…

Элизабет словно перенеслась на три года назад, в то время, когда они отправлялись из Англии на Карибы.

– На Рейли-Манор у нас вдоволь вещей. Не преувеличивай.

– Ты снова хочешь оказаться на корабле без чистых рубашек? Забыла, как дурно от нас пахло, когда мы плыли сюда?

Фелисити считала делом чести взять все, что, по ее мнению, было необходимо в путешествии. Элизабет скрепя сердце принялась помогать кузине, но вскоре сдалась.

– Ты наверняка превосходно справишься с этим сама, – произнесла она. – А я пойду предупрежу Деирдре.

3

Раньше в усадьбе Данморов молодая ирландка жила в доме для прислуги, но после смерти хозяина девушка перебралась в бывшую комнату Марты Данмор – свекрови Элизабет. Деирдре совершенно не смущало, что Марта умерла в той постели, в которой она теперь спала.

– Это первая кровать, которая у меня вообще когда-либо была, – ответила ирландка на вопрос Элизабет, не пугает ли ее это. – Прежде я ночевала на циновках или вообще на голом полу.

Деирдре поправила подол темно-синего платья.

– Вот видите, миледи! Раньше это платье принадлежало старой женщине, матери одного надсмотрщика из Спейтстауна. Она в нем умерла. Собственно, ее и хоронить должны были в этом платье, но могильщики сняли с нее всю одежду. Они на всем зарабатывают деньги. Я купила у них это платье всего за два пенни. – Качая головой, ирландка добавила: – Неужели я настолько глупа, что откажусь от мягкого матраца и хороших пуховых подушек только потому, что на них лежал мертвец?

После этого разговора Элизабет отчетливо поняла, насколько отличалась их жизнь. Ее оберегали, растили в роскоши. У избалованной дочери виконта всегда была еда, она одевалась в лучшие наряды. В семье же Деирдре кроме нее было еще восемь братьев и сестер, трое из которых умерли, а остальные жили либо воровством, либо проституцией. Лишь Деирдре не выбрала ни того, ни другого: она заключила долговой контракт и на долгие семь лет отправилась в колонию, чтобы работать служанкой. Девушке исполнилось всего пятнадцать, когда она приплыла на Барбадос.

Между благополучием Рейли-Манор, господской жизнью, к которой привыкла Элизабет, и трущобами на краю дублинских доков, где провела юность Деирдре, пролегала пропасть. Ирландке едва исполнилось девятнадцать, она была всего на два года младше Элизабет, но иногда казалось, что Деирдре прожила вдвое больше, если только представить, что ей пришлось вынести.

Деирдре задремала и испугалась, когда Элизабет вошла в комнату.

– Миледи?

Элизабет в двух словах сообщила о том, что произошло, а Деирдре лишь смотрела на нее округлившимися от ужаса глазами. Растрепанные пряди медно-рыжих волос свисали вдоль узкого лица, хрупкие плечи были напряжены. При свете тускло горевшего сального светильника, который принесла с собой Элизабет, с распущенными волосами Деирдре напоминала русалку. Даже во время испуга девушка выглядела привлекательно.

– У тебя нет времени на то, чтобы с ним проститься, – тихо произнесла Элизабет. – Ты должна решить сейчас.

Деирдре выпрямилась и внезапно приняла очень уверенный вид.

– Я уже все решила, миледи. Без Эдмонда я никуда не поеду.

Элизабет вздохнула; на душе у нее стало тяжело.

– Пообещай мне, что ты не отправишься снова в джунгли, – попросила она. – Уходи с Розой и Педди к Норингэмам, ты сможешь работать там прислугой. Уильям не станет запрещать тебе в свободное время ездить верхом. Мерина можешь оставить себе.

Элизабет знала, как Деирдре ненавидела жизнь в джунглях. Москиты, душный влажный воздух, скудная пища и прежде всего – постоянный страх, что их могут выследить плантаторы… После трагических прошлогодних событий девушка с благодарностью вновь стала вести хозяйство в доме Элизабет и с тех пор украдкой каталась верхом по холмам, в основном только по воскресеньям. Чаще она не решалась это делать, чтобы не привлекать внимания к себе, к цели своих прогулок. Но ее чувства к Эдмонду не угасали.

– Как бы там ни было, я оставлю тебе достаточно денег, – продолжила Элизабет. – Если ты все же передумаешь, то сможешь оплатить дорогу до Англии и добраться до Рейли-Манор. Там ты сможешь жить в мире и спокойствии, зарабатывая себе на хлеб, об этом я позабочусь, даже если сама уже буду где-нибудь в другом месте.

– Я благодарна вам, миледи.

– Ты не должна меня благодарить. Я до конца своих дней останусь у тебя в долгу.

Элизабет прекрасно помнила о тяжелых часах отчаяния, когда Гарольд отнял у нее Джонни и запер ее с Фелисити в комнате. Тогда она смотрела в глаза адской бездне. В ту ночь их освободили Деирдре и пастор Эдмонд. Этого Элизабет не забудет никогда.

Деирдре отбросила простыню в сторону. Когда девушка встала с кровати, ее серая ночная сорочка из хлопковой ткани опустилась до щиколоток.

– Джонни нужно собрать в дорогу, миледи. – Ирландка деловито направилась к двери. – Мне нужно упаковать его игрушки. После я разбужу и одену мальчика. А затем, может быть, что-нибудь ему спою, чтобы время до отъезда тянулось не так долго.

Элизабет стала уговаривать ее снова лечь в постель, уверяя, что сама со всем справится, но потом все же одобрительно кивнула. Она неожиданно поняла, что двигало Деирдре: девушка хотела посвятить оставшееся время ребенку, которого полюбила. Ведь, скорее всего, после этой ночи она его больше никогда не увидит.

– Хорошо, – тихо произнесла Элизабет. – Спой ему что-нибудь.

Она принялась за ужин, который Роза принесла к ней в комнату: немного сыра, холодное жаркое и кукурузный хлеб. Элизабет не смогла много съесть: опасность лишила ее аппетита.

Дункану приходилось сражаться с множеством врагов, но он мог застрелить их из пистолета или пушки. Сейчас же речь шла о более могущественных силах, которые невозможно было победить с помощью оружия.

Элизабет запила хлеб свежей родниковой водой и снова спустилась на первый этаж. Дункан курил трубку, стоя рядом с двумя мужчинами, которые, как и Сид, много лет были членами его команды. Оба моряка торопливо, но почтительно поклонились Элизабет.

Одного из них звали Олег; это был гигант с ладонями-лопатами и громадными мускулами на руках и ногах. Черные как смоль волосы он заплетал на затылке в косичку. Дункан говорил, что Олег родом из Киргизии – далекой степной страны возле Русского царства. На это указывали экзотические черты его лица – широкие скулы и раскосые глаза. Никто не знал, как его зовут на самом деле. Когда он попал на «Элизу», какой-то матрос назвал его Олегом, так это имя к нему и приклеилось. Киргиз не мог говорить, по крайней мере, еще никто не слышал от него ни единого слова. Ему не вырезали язык, как многим другим несчастным морякам, которых таким образом карали за нарушение закона, просто он был немой. Слова Олег заменял жестами и взглядами. А если это не помогало, то и действиями, которые отбивали у противников желание снова встретиться с этим человеком. На киргизе была обычная матросская форма: неопределенного цвета платок на голове, кожаные бриджи, широкая сорочка под засаленной жилеткой и высокие сапоги. Пояс и бандельер были изрядно нагружены. У Олега было два пистолета: по одному с каждой стороны. Поговаривали, что он умел одновременно стрелять из двух оружий, да так метко, как никто другой. Никто не мог состязаться с этим человеком в скорости.

Другой мужчина тоже был вооружен до зубов, хоть и выглядел не столь устрашающе, как киргиз. Его звали Джерри. Это был двадцатидвухлетний шотландец. Ярко-рыжие, торчащие в разные стороны волосы, веселое веснушчатое лицо – он был полной противоположностью Олегу. Тот же выглядел мрачным и бесстрастным, как затянутое свинцовыми тучами небо.

Джерри охотно и часто улыбался и отпускал шутки. Можно было сказать, что этот парень был голосом Олега. Каким-то непостижимым образом шотландец всегда знал, что хочет сказать немой исполин. По малейшему намеку Джерри догадывался, что имеет в виду Олег, и, если было необходимо, говорил об этом окружающим. Где был громадный киргиз, там неподалеку находился и молодой шотландец.

Дункан выпустил облачко дыма. Он держался спокойно, но Элизабет чувствовала его напряжение. Как правило, ее муж курил, только когда нервничал. В остальное время он не предавался этому пороку, зная, что Элизабет не переносит табачного дыма.

– Олег и Джерри отвезут последние ящики в гавань, как только вы закончите их паковать, – произнес Дункан. – А потом мы переправим на борт твою кобылу.

– Я хочу видеть, как Жемчужину будут везти на «Элизу».

– Тебе лучше позаботиться о Джонни.

– С ним Деирдре.

– Она поедет с нами?

Элизабет удрученно покачала головой.

Олег несколько раз резко взмахнул руками, и Джерри тут же перевел:

– Он интересуется, не хочет ли Деирдре снова жить в лесу со священником.

Элизабет удивленно взглянула на киргиза. Наверное, кто-то рассказал ему о Деирдре и об Эдмонде. Впрочем, это не объясняло такого живого интереса. По лицу Олега ничего невозможно было понять – оно, как всегда, оставалось непроницаемым.

– Деирдре отправится на плантацию лорда Норингэма и будет работать там прислугой, – ответила Элизабет.

Дункан и двое его подчиненных взглянули на дверь за ее спиной, и женщина обернулась. Там в проходе стояла Деирдре. Рубашка торчала из-под торопливо надетого платья, растрепанные волосы падали на лицо. Глаза девушки округлились от страха.

– Джонни плохо, миледи. У него жар.

Малыш был очень горячим. Деирдре сделала ему прохладный компресс и напоила мальчика отваром ивовой коры. Джонни глотал с апатичным видом. Обессиленный, он лежал, не понимая, где находится. Всегда такой бойкий ребенок, которого невозможно было утихомирить, теперь почти не открывал глаз. Деирдре сидела рядом с ним, отгоняя комаров. Москитную сетку они отбросили, чтобы лучше видеть мальчика.

Его лицо, освещенное канделябрами, раскраснелось, узкая грудь поднималась и опускалась. Джонни хрипло учащенно дышал.

Элизабет, как заведенная, шагала взад-вперед по комнате. Она сходила с ума от беспокойства. В этих тропических широтах люди часто становились жертвами лихорадки; особенно тяжело эту болезнь переносили дети. Джонни однажды уже болел; с тех пор у него периодически случались приступы жара, но мальчик быстро поправлялся. Однако такого, как в эту ночь, еще не было. Фелисити сидела возле кроватки, плакала и, всхлипывая, молилась за скорое выздоровление ребенка, пока Элизабет не велела ей отправиться в свою комнату.

– От того, что ты здесь поплачешь, Джонни лучше не станет и мы не сможем как можно скорее уехать с этого острова.

– Ты считаешь, я плáчу из-за того, что нам придется здесь остаться? – Фелисити снова всхлипнула и промокнула слезы платком. Она выглядела одновременно обиженной и испуганной. – Я люблю Джонни больше жизни! Я бы с радостью сама умерла от лихорадки, только бы ему от этого стало легче!

– Прекратите! – приказал Дункан, стоявший на пороге открытой двери. – Не говорите о смерти при Джонни.

Элизабет внезапно перестала ходить по комнате и с мольбой взглянула на мужа.

– Мы не можем взять его на корабль, Дункан.

– Мы и не станем этого делать. Пока он болен. Я уже велел своим людям возвращаться на «Элизу». Мы остаемся.

– Но тебе нужно уезжать! Иначе тебя схватят!

– Да, тебе непременно нужно уехать! – вторила кузине Фелисити. – В противном случае тебя посадят в тюрьму, и кто знает, что еще они решат с тобой сделать. Вспомни Чертенка, которому в январе отрубили руку за то, что он украл бутылку рома!

Она быстро добавила:

– Я поеду с тобой. Заодно ты сможешь отвезти меня в Голландию.

Дункан растерянно посмотрел на Фелисити, потом перевел взгляд на Элизабет.

– Я прикажу позвать врача.

– Пожалуйста, не зовите лекаря! – запротестовала Деирдре. – Он пустит Джонни кровь, а мальчику от этого сделается еще хуже.

Она обратилась к Элизабет:

– Мы должны позвать Миранду. Она умеет лечить травами.

Элизабет сразу же согласилась. Она доверяла Миранде. Португалка была нянькой Джонни в первый год его жизни, а кроме того, слыла опытной целительницей. Миранда помогла Фелисити встать на ноги после выкидыша.

– Я сам поскачу за ней, – произнес Дункан.

Его голос звучал глухо, но Элизабет уловила чувства, которые он пытался скрыть: беспомощность, над которой преобладал страх. Дункан не боялся ни смерти, ни дьявола, но он не мог смотреть на больного сына и сохранять при этом самообладание, – это отбирало у него все силы. Элизабет еще никогда не видела мужа в таком состоянии.

Когда Дункан уехал, она продолжила сновать по комнате, от стены к стене. Фелисити перестала всхлипывать и теперь бубнила себе под нос молитвы – неизбежные слова, в утешительном звуке которых было все же нечто грозное. Больше всего сейчас Элизабет хотелось заткнуть уши. Наконец она не вытерпела.

– Замолчи! – крикнула она кузине.

Но, взглянув на испуганное лицо Фелисити, тут же успокоилась. Однако Элизабет не извинилась. Ее кузина поднялась и, неуверенно ступая, вышла из комнаты, прижимая платок к заплаканному лицу.

Деирдре смочила еще один кусок льняной ткани холодной водой и обернула им ноги мальчика. Джонатан тихо всхлипывал; от его несчастного вида у Элизабет внутри все сжалось. Она подошла к кроватке и положила руку сыну на лоб. Кожа малыша была такой горячей, словно горела в огне. Ни один человек не сможет долго выдержать лихорадку! Страх ледяными когтями сдавил внутренности Элизабет. Деирдре тоже начала молиться, прося Богоматерь о милости. Наконец девушка подняла голову и взглянула на Элизабет. Еле слышно, словно не решаясь произнести эти слова, она прошептала:

– Джонни должен причаститься.

– Нет, – резко ответила Элизабет. – Он не умрет. Только не мой сын.

Ребенок в ее животе зашевелился, словно напоминая Элизабет о том, что не она решает, кому жить, а кому умирать.

– Дай Джонни еще отвара! – приказала она. – Он должен побольше пить. Миранда его спасет.

Элизабет отчаянно надеялась на это, ведь если Миранда им не поможет, то что же будет тогда? Она снова заходила по комнате. Четыре шага в одну сторону, четыре – в другую. От окна с закрытыми ставнями до кровати, по одному и тому же пути. Туда и сюда.

Свечи догорели. Минуты пролетали, словно хищные птицы, забирая жизнь ее сына, частичку за частичкой.

4

Португалка уже давно жила на Барбадосе, в нескольких километрах от Бриджтауна, в покосившемся от ветра деревянном доме. Женщина держала коз и несколько овец. До недавнего времени она нянчила детей плантаторов.

Дункан колотил в дверь до тех пор, пока заспанная Миранда ему не открыла. Когда он в двух словах объяснил, что случилось с Джонатаном, женщина сразу же согласилась поехать в Данмор-холл. Португалка не обращала внимания на тихое брюзжание своего лысого мужа, наблюдавшего за тем, как его тучная супруга заворачивается в накидку. Наконец с помощью Дункана женщина взгромоздилась на мерина, которого подвели к ней, держа под уздцы. Сам Дункан поскакал на Жемчужине, которая уже давно должна была находиться на борту «Элизы». Как и Элизабет с Джонни. Он безуспешно пытался побороть страх и отчаяние, которые сковывали его вот уже несколько часов.

Всю обратную дорогу Дункан пришпоривал Жемчужину. Факел в его руке рассыпáл искры на ветру. Рядом с ним скакала Миранда, охая при каждом ударе копыт. Она вцепилась в поводья с дикой решительностью. Сразу было понятно, что эта женщина ненавидит верховую езду. Да и к Дункану она особых симпатий не испытывала. Иногда португалка бросала на него недоброжелательные и опасливые взгляды, ведь его все еще преследовала дурная слава отчаянного пирата. Джонатана же Миранда любила с беззаветной преданностью. Она целый год кормила малыша и качала его на руках. Что бы ни случилось, эта женщина без колебаний сделала бы ради его здоровья все, что в ее силах.

Во дворе Данмор-холла Дункан помог спуститься с лошади вспотевшей и выбившейся из сил Миранде, едва не рухнув под ее весом. Без лишних слов он провел женщину в дом. Откашливаясь и тяжело дыша, португалка поднялась по лестнице. Дункан следовал за ней по пятам и обогнал ее. Из спальни им навстречу вышла Элизабет. Ее лицо застыло и побледнело. На какой-то миг Дункану показалось, что они опоздали. Он бросился мимо жены в комнату и вздохнул с облегчением: Деирдре как раз пыталась напоить мальчика отваром, который приготовила Роза.

Еще не все потеряно! Тучная Миранда прошествовала мимо Дункана в комнату. Он безропотно уступил ей место, наблюдая за тем, как португалка отгоняет от кровати Деирдре. Миранда ощупала малыша с головы до пят и с задумчивым видом прищелкнула языком. Спустя мгновенье она обернулась к Дункану.

– Ты, принеси воды, – бросила португалка с сильным акцентом. – Большую бадью. Из колодца. Быстро.

Дункан бегом спустился по лестнице и внизу приказал Сиду и Педди пойти в патио и там набрать воды из колодца. Втроем они таскали ведра в дом и выливали воду в подготовленную деревянную бадью. Мужчины дважды взбежали с полными ведрами наверх; наконец Миранда заявила, что воды достаточно. В одной из мисок, где обычно хранились овощи, она зажгла какое-то вещество, которое и распространяло едкий дым и зловоние. Если это и были травы, то такие, которых Дункан никогда раньше не видел и не нюхал.

Большое тело Миранды словно окутал туман. Она раздела Джонатана и взяла обнаженное щуплое тельце на руки. Ее круглое загорелое лицо лоснилось от пота. Женщина что-то шептала себе под нос на незнакомом языке – это точно был не португальский. И все же некоторые фразы казались Дункану знакомыми. Возможно, он слышал их на невольничьем рынке. Или в порту, где португальцы грузили на корабли негров. Это было странное, таинственное песнопение, полное гортанных звуков.

Ледяной озноб охватил Дункана, словно откуда-то потянуло сквозняком; дым заклубился по комнате. Миранда согнулась над бадьей, по-прежнему держа ребенка на руках.

Деирдре тихо застонала. Она стояла возле детской кроватки и крестилась. В какой-то миг Дункану захотелось сделать то же самое.

Миранда окунула Джонни в холодную воду. На поверхности оставалась лишь его голова с растрепанными черными локонами. Малыш стал хватать воздух ртом и жалобно закричал.

Позже Дункан не мог вспомнить, сколько раз повторялась ужасная процедура с окунанием. Тем временем ему вместе с Сидом и Педди пришлось принести еще свежей воды. Они вылили использованную воду из бадьи прямо в окно и наполнили ее заново. Джонатан больше не кричал, когда его окунали, но всякий раз его зубы стучали, а глаза были широко раскрыты. Вялость, вызванную лихорадкой, как рукой сняло. Малыш больше не находился в полудреме и стал узнавать людей вокруг себя.

– Мамочка… – жалобно пролепетал он.

В другой раз, когда Дункан вошел в комнату с полными ведрами, мальчик произнес:

– Папа… Джонни холодно!

– Все в порядке, – ответил Дункан. – Ты скоро поправишься!

Только под утро Миранда наконец перестала окунать ребенка в воду. Дункан не взялся бы сказать, что из всего этого было языческим обрядом, а что – лечением. Португалка разогнала рукой последние струйки дыма, глухо пробормотала под нос что-то на незнакомом языке и лишь потом завернула малыша в полотенце и прижала его к груди.

– Лимонный сок, – сказала она Деирдре, укачивая ребенка. – Но только горячий.

Молодая ирландка, стоявшая молча в углу комнаты, тут же помчалась вниз. Элизабет устало прислонилась к стене и подняла голову. В ее глазах читались мольба и страх.

– Он будет жить? – требовательно спросил Дункан у португалки.

Миранда небрежно кивнула, словно это было нечто само собой разумеющееся, как будто ей задали вопрос, воскресенье ли сегодня. Элизабет разрыдалась и сползла на пол, прижимаясь спиной к стене. Дункан в три шага очутился возле жены и обнял ее. Она безудержно всхлипывала; Дункану стоило неимоверных усилий не разрыдаться вместе с ней. Он торопливо отнес Элизабет в их спальню, которая находилась рядом, уложил жену на кровать и подождал, пока она успокоится. Когда Элизабет попыталась подняться, он остановил ее.

– Ты должна отдохнуть, – произнес Дункан.

– Нет, я хочу к Джонни. – Ее голос был едва слышен, глаза закрывались: давало себя знать нечеловеческое напряжение последних часов.

– Миранда позаботится о нем, он в надежных руках. Ты останешься здесь, и, если ты не сделаешь этого добровольно, я тебя заставлю.

Появилась Фелисити. Ее лицо покраснело от слез, глаза опухли.

– Я позабочусь о Лиззи, – сказала она.

Дункан ждал от нее вопроса, отправятся ли они теперь на корабль, но Фелисити лишь молча села на край кровати и взяла Элизабет за руку. Наверное, она и сама поняла, что об отъезде в эту ночь не может быть и речи.

– Хозяин Дункан. – На пороге комнаты появился Сид. – Можно вас на пару слов?

Выражение его лица заставило капитана собраться. Бросив взгляд на Фелисити и Элизабет и убедившись, что его помощь здесь больше не нужна, он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Что случилось? – тихо спросил Дункан.

– Внизу во дворе солдаты. Думаю, они хотят вас арестовать.

Солдат было шестеро, все были вооружены. Юджин Уинстон все продумал. На его круглом лице, свидетельствовавшем о превосходном аппетите, сияла злорадная улыбка, когда он развернул документ и деловито откашлялся:

– Дункан Хайнес, именем парламента сообщаю вам, что вы арестованы.

– И в чем же меня обвиняют? Я все же надеюсь, что мне выдвинули какое-нибудь обвинение.

В этот день, как обычно, Юджин Уинстон попытался скрыть свою полноватую фигуру и двойной подбородок с помощью дорогой одежды. Он разгладил жабо на груди, прежде чем снова обратиться к документу.

– Вас обвиняют в государственной измене.

– Ах, вот оно что. Значит, государственная измена. Как изобретательно. А кто составлял документ? Вы лично?

Юджин Уинстон поднялся на цыпочки. На нем были элегантные туфли с пряжками. Было видно, что он наслаждается собственным выступлением.

– Кто бы его ни составил, важно одно: чья подпись и печать под ним стоят. Как вы легко можете убедиться, и то и другое принадлежит губернатору.

Фредерик Дойл, новый губернатор, прибыл из Англии на Барбадос всего несколько недель назад и больше интересовался веселым обществом и разведением лошадей, чем политикой. Он постоянно устраивал балы и пил больше рома, чем следовало джентльмену. Полагающуюся ему по должности административную работу Дойл охотно перекладывал на другого человека, который был знаком с нуждами острова и уже служил у прежнего губернатора адъютантом, – Юджина Джеральда Уинстона. Настоящее правление на острове осуществлялось без участия совета свободных плантаторов, в котором состоял и лорд Уильям Норингэм. Юджину каким-то образом удалось сделать из выписанной советом повестки в суд ордер на арест.

Дункан обвел взглядом солдат и оценил свои возможности. Перед ним стояло шесть крепких, хорошо обученных мужчин. Все они служили в оккупационных войсках, которые после восстания ввело на остров адмиралтейство. В руках у некоторых из них были факелы, и в мерцающем свете взгляды солдат казались жестокими и бдительными. То, как они держали мушкеты, не оставляло никаких сомнений: они умеют обращаться с оружием.

Еще до того, как Дункан все детально рассмотрел, он оставил мысли о драке.

– Я пойду с вами, – вежливо ответил он Юджину.

Тот растерянно взглянул на него; очевидно, Уинстон рассчитывал на сопротивление. Или по крайней мере на гневные протесты.

– Я вернусь до вечера, – бросил Дункан, обернувшись к Сиду. – Ты знаешь, что нужно делать. Скажи миледи, что это простая формальность. Ей не стоит волноваться.

Услышав эти слова, Юджин сдержанно ухмыльнулся. Очевидно, он был целиком и полностью уверен в обратном.

– Наденьте на него цепи, – приказал он солдатам.

– Если вы это сделаете, я вас убью, Юджин, – спокойно произнес Дункан. – Первого. Голыми руками, прежде чем вы сообразите, как это произошло. – Он задорно рассмеялся. – Я же сказал, что иду с вами добровольно. Я не буду оказывать сопротивление. Даю вам слово.

Юджин сглотнул, и его кадык судорожно дернулся. Уинстон растерянно смотрел то на солдат, то на Дункана, словно желая убедиться в серьезности высказанной угрозы. Очевидно, в конце концов он решил, что не стоит испытывать судьбу.

– Ну хорошо, я рассчитываю на ваше слово, Хайнес. Солдаты, окружите его. И пристрели́те, если он попытается сбежать.

Уинстон с нахальным видом наблюдал за тем, как солдаты сопровождают Дункана к воротам. Упитанный и самоуверенный Юджин замыкал эту маленькую процессию. Дункан взглянул на его лицо и едва сдержался, чтобы не врезать по нему. В душе у капитана вдруг заклокотал гнев; Дункан готов был задушить любого, кто хоть пальцем к нему прикоснется. Если бы кто-нибудь в этот миг положил ему руку на плечо, то наверняка был бы убит. Но, конечно, после того, как умер бы Юджин.

Тот, казалось, догадывался о мыслях арестованного. Он держал дистанцию, что помогало капитану сосредоточиться и все спокойно обдумать.

Если бы Дункан вышел из себя, ситуация только ухудшилась бы. Он решил, что лучше поберечь силы. Хотя бы для того, чтобы не давать Элизабет нового повода для волнения. Прошедшая ночь и так отняла у нее много энергии. Элизабет нужно выспаться и отдохнуть. Да и малышу тоже. Он сам попытается сделать то же самое, вероятно, в ближайшие часы ему больше ничего не удастся предпринять; кроме того, он чертовски устал.

Рассветные сумерки сменились бледным дневным светом. Дункан в окружении солдат шел по утоптанной глиняной тропе в сторону гарнизона. Там его наверняка запрут в арестантскую камеру до тех пор, пока губернатор не соизволит с ним поговорить.

Дункан взглянул на гавань, где под светлеющим небом вырисовывалось множество кораблей с возвышающимися, словно лес, мачтами и парусами. Одним из этих суден была «Элиза»; она была так близко и в то же время так далеко. Еще бы несколько часов, самое большее сутки – и они убрались бы с этого острова. Черт бы побрал этого Юджина Уинстона с его жаждой мести!

Дункан молча проклинал этого прохвоста. Да и себя самого. Им овладело острое чувство вины. Он должен был все это предвидеть. Задолго до того, как против него сговорились униженные Кромвелем плантаторы из совета Барбадоса. Почему он не был настороже? Снедаемый мрачными мыслями, Дункан тяжело ступал за солдатами.

5

Уильям Норингэм шел между папоротниками и кустами гибискуса к мельнице, на которой производили сахар. Надсмотрщик заметил его приближение и начал подгонять рабов, но под палящим полуденным солнцем никто из них не ускорил шаг, даже когда Уильям оказался в их поле зрения. Рабы понимали, что плеть им не угрожает: их не станут подгонять ударами во время работы. Большинство и так старательно трудилось.

Некоторое время назад Уильям ввел хитроумную систему поощрений и привилегий, которая положительно влияла на производительность труда. Она включала в себя дополнительный рацион, обувь, одежду, кухонную утварь, швейные принадлежности, свечи – все, что хоть немного облегчало неграм жизнь. Рабы, которые уже долгое время трудились на одном месте и выказали усердие, могли получить небольшие наделы и выращивать там фрукты и овощи для себя. Беременным женщинам и больным разрешалось не работать, детей рабов не продавали и не отправляли в поле. На Саммер-хилл жило даже несколько негров, которые уже не были рабами.

Освобождая их, Уильям руководствовался правилами для ирландских работников, трудившихся по долговому контракту: те, кто прослужил семь лет, получали свободу и право идти, куда им вздумается. Он хотел внести эти правила в местный закон, но совет плантаторов помешал ему это сделать. Больше никто не желал добровольно отказываться от собственности и доходов. Кроме того, все и так считали Уильяма мягкосердечным чудаком и непрактичным простофилей, который из-за аристократического происхождения мало что понимал в суровых жизненных реалиях.

Устоявшееся общественное мнение гласило: чтобы получить хоть какую-то прибыль, негров нужно принуждать к работе с особой жестокостью. Владельцы плантаций, которые до смерти мучили рабов непосильным трудом, весьма удивлялись тому, с каким усердием трудятся работники в Саммер-хилл. Здесь было меньше смертей и болезней, чем на других плантациях острова, а учитывая размеры засаженной площади, урожаи оказывались выше.

Рабы и батраки, тяжело ступая, несли огромные вязанки сахарного тростника с полей на мельницу. Дробилку приводила в движение пара крепких волов, ходивших по кругу с утра до вечера. Выжатый сок стекал по деревянным желобам в сахароварню, где другие работники следили за дымящейся в котлах желтоватой жидкостью и очищали ее.

Мужчины и женщины перемешивали патоку в громадных чанах; на рабах были только набедренные повязки или тонкие хлопчатобумажные рубахи, которые липли к телам, вспотевшим от работы у больших, пышущих жаром кирпичных печей. Хижина представляла собой навес, и дым, смешанный со сладковатым запахом патоки, валил во все стороны.

Уильям перебросился парой слов с надсмотрщиком, который отчитался хозяину о количестве произведенной продукции и уведомил его, что несколько мачете выщербились и пришли в негодность.

– Нам нужно чаще их точить, – сказал надсмотрщик. – И еще неплохо было бы приобрести мачете про запас.

– Я закажу несколько штук кузнецу, – ответил Уильям.

Он задумчиво наблюдал за работниками, которые сгружали вязанки тростника на мельнице. Во второй половине дня Уильям ожидал еще одну партию тростника с соседней плантации.

Рейнбоу-фоллз, которая сейчас находилась под его управлением, была еще больше, чем Саммер-хилл, но в прошлом году восставшие рабы разрушили там мельницы, поэтому Уильям приказал доставлять собранный для переработки тростник сюда.

– Нам скоро понадобится еще одна мельница, – сказал он надсмотрщику.

– Лучше не заказывать их у кузнеца, – ответил тот. – Он не разбирается в латуни. Закажите лучше там, где брали эту.

Он указал на валки мельницы, зубчатые колеса которых совпадали с удивительной точностью – лучшая техника, которая была на острове. Уильям сдержанно вздохнул. Мельницу доставил ему Дункан Хайнес. Ее изготовили в Лондоне, как и другие предметы, которые не должны были попасть на Барбадос. Дункан привез на остров много полезных и ценных товаров из Европы, и Уильям купил кое-что из этого. Люстры и канделябры, которые раньше украшали гостиную его матери. Ковер в спальне сестры. Рулоны шелка и полотна. Серебряные столовые приборы. Картины и глобус для его кабинета. Всего этого больше не было – эти вещи сгорели вместе с усадьбой.

Уильям недовольно нахмурился, когда вспомнил тот злополучный день. Дом ему удалось отстроить заново, через несколько недель он будет совершенно готов, но ничто не сможет воскресить его мать.

Черная душа Гарольда Данмора будет вечно гореть в аду. Как только Уильям снова вспомнил о том, как нашел мать в луже крови, он сразу же опять ощутил в душе бессильную ненависть, которая не прошла даже после смерти Данмора. Снимая вечером рубашку, Уильям избегал прикасаться к тому месту на груди, куда попала пуля из пистолета Данмора, едва не отправив его на тот свет. Он не мог избавиться от кошмаров, в которых снова и снова видел, как, получив пулю, лежал на полу. Проклятый убийца склонялся над ним в дыму и жарком пламени. Уильям просыпался в ужасе от мучительного удушья, прижимая руку к груди.

«Все прошло, – ожесточенно думал он, – все ведь прошло! Я выжил, а он мертв и похоронен!»

Уильям споткнулся о камень и только сейчас заметил, что отошел от мельницы и направляется к усадьбе. Строительную площадку обнесли лесами, на которых работали мастера. Третий этаж рос кирпичик за кирпичиком. Когда он будет готов, строение непременно станет похоже на прежний дом: элегантное здание в греческом стиле с белой штукатуркой, с колоннами, поддерживающими навес над верандой, обращенной к морю, и защищенный от ветров внутренний дворик.

До окончания строительства Уильям вместе с сестрой жил в одном из бараков для работников. Совсем как много лет назад, в раннем детстве, когда они прибыли вместе с родителями на этот остров из Англии. Тогда первые плантаторы в поте лица расчистили несколько наделов, а капитал, заработанный выращиванием сахарного тростника, еще никому и не снился. В те времена они жили в рубленом доме, спали в гамаках, чтобы не кусали красные муравьи, которые валом валили из джунглей. Чтобы разогнать тучи москитов, разводили по ночам дымные костры, выедавшие глаза.

Уильям не испытывал неудобств, ночуя в хижине, – его угнетало то, как тяжело от этого страдает Анна. После ужасных событий последнего года его сестра очень изменилась. Она стала замкнутой, молча сидела почти весь день и притворялась, будто вяжет или читает, хотя на самом деле размышляла и смотрела в пустоту. Она переживала смерть матери еще тяжелее, чем он. Уильям изо дня в день мог хотя бы отвлекаться на бесконечную работу.

Элизабет часто наведывалась в Саммер-хилл, чтобы навестить Анну. Но и ее визиты скоро закончатся, ведь они с Дунканом завтра уезжают и, наверное, больше никогда сюда не вернутся. Они хотели уплыть еще в январе, но из-за внезапной болезни Фелисити отъезд пришлось отложить.

Уильям радовался, когда Элизабет вынуждена была остаться здесь еще ненадолго. Он надеялся, что ее визиты помогут Анне прийти в себя. Однако состояние его сестры существенно не улучшалось. Постепенно Уильям начал думать о том, сможет ли она вообще избавиться от хандры.

Подойдя к хижине, Уильям заметил, что Анна, как обычно, сидит в своем кресле перед домом в тени фигового дерева. Обнаженные корни словно ширмой отгораживали его сестру от надоедливых взглядов. Подойдя, Уильям заметил, что вязанье лежало у Анны на коленях, но она не смотрела на него.

– Ты уже обедала? – спросил он в очередной безрезультатной попытке завязать разговор, хотя было очевидно, что Анна не желала ничего, кроме покоя.

– Селия что-нибудь мне принесет. Наверняка она сейчас придет.

В тихом голосе и выражении худощавого лица читалось безразличие. Аккуратно расчесанные и разделенные на пробор волосы были уложены по бокам в круглые «улитки», наглаженное платье и туфли из нежнейшего сафьяна служили доказательством того, что Анна все держала под контролем. Если бы она плакала, жаловалась или горевала о смерти матери, Уильяму было бы легче с этим справиться. А так он столкнулся с идеальным фасадом и полной душевной опустошенностью.

Пока Уильям раздумывал над следующим вопросом (не слишком ли жарко сестре на полуденном солнце и не знает ли она, когда к ним заглянет попрощаться Элизабет), появилась Селия. Она быстро и решительно шла со стороны кухни – единственного здания, которое уцелело после пожара.

– А вот и Селия с моим обедом, – сказала Анна.

Она отложила рукоделье в сторону, чтобы служанка могла поставить поднос с едой ей на колени.

– Жареная рыба с тыквой и лимонад, – произнесла Селия. – Попробуйте, леди Анна.

Хозяйка даже не взглянула на нее.

– Большое спасибо за твои старания, Селия. Что бы я без тебя делала? Может, и Уильям хотел бы чего-нибудь поесть? Для него что-нибудь осталось?

Уильям почувствовал, что на самом деле сестра хотела сказать: «Не стой здесь как истукан и не смотри на меня так!» Ее напряженные плечи свидетельствовали о том, что появление брата загнало ее в угол. А ведь он ничего не требовал от сестры, еще много недель назад оставив попытки расшевелить ее. Поначалу Уильям ободрял Анну, предлагая ей покататься верхом или позаботиться о больных работниках, чем его сестра прежде занималась, или отправиться в экипаже в Бриджтаун и навестить Элизабет. На все предложения Анна лишь едва заметно кивала, а иногда давала ничего не значащие ответы: «Да, наверное, скоро я так и поступлю». И, конечно, ничего не делала.

– Для милорда у меня на плите есть рагу из ягненка, – ответила Селия.

Молодая мулатка в ожидании застыла у дерева. На ней было обычное серое хлопчатобумажное платье без рукавов, подвязанное на талии веревкой. Темные кудрявые волосы она заплела в тугую косу на затылке. Носить чепчик Селия отказывалась из-за зноя, к тому же на кухне было еще жарче, чем снаружи. У мулатки было пропорциональное лицо, кожа цвета корицы и дикого меда и слегка раскосые глаза светло-янтарного оттенка. Она всегда ходила босиком, и вид ее изящных лодыжек и худых рук немного возбуждал Уильяма.

Он не мог бы сказать, когда именно стал воспринимать Селию как женщину. Возможно, после той ночи, когда она убила Гарольда Данмора – своего родного отца. С тех пор эта мулатка иногда казалась Уильяму совершенно чужой, словно он никогда не был с ней знаком. Было в ее лице и осанке нечто такое, от чего девушка казалась одновременно дикой и благородной, словно богиня мести из языческих мифов. Уильям давно замечал в ней нечто эдакое. Иногда в глазах Селии вспыхивали искорки, словно отблески далеких зарниц, и в эти моменты он спрашивал себя: может, так было всегда?

Уильям не разговаривал с ней о событиях той кровавой ночи. Ему казалось, что Селия, как и его сестра, хочет запереть прошлое внутри себя и больше никогда к нему не возвращаться. Однако, в отличие от Анны, мулатка вела привычную повседневную жизнь. Селия вставала с первыми петухами, готовила еду для работников, а также для Уильяма и Анны, прибирала в хижине и лечила больных собственноручно приготовленными лекарствами. В солнечные дни она сопровождала хозяина и его сестру в Сент-Джеймс на мессу. Тогда Селия надевала свое лучшее платье из голубого набивного ситца и подаренные Анной поношенные туфли, которые после возвращения домой сразу же снимала. По традиции во время посещения церкви мулатка прятала волосы под чепчик, который прикрывал и часть ее лица. Она держалась позади, чтобы как можно меньше привлекать к себе внимание. Любопытство и страсть к сенсациям со временем сошли на нет. Хотя кое-какие слухи все еще ходили: все знали, что Селия была дочерью сумасшедшего Гарольда Данмора и чернокожей рабыни и что она собственноручно вонзила кинжал ему в грудь, чтобы спасти Анну – свою хозяйку.

Но, к счастью, и эта сенсационная новость отошла на второй план и наскучила людям. Они перестали бросать на Селию любопытные взгляды, и шумиха постепенно улеглась. Девушку снова оставили в покое, и Уильям облегченно вздохнул. Прежде всего потому, что теперь едва ли кто-нибудь смог бы выведать еще более опасную тайну, которая могла бы привести Селию на виселицу: она была любовницей Акина – вожака восставших рабов. Те в прошлом году сеяли на острове смерть и разрушение, пока их не одолели в кровопролитных боях и не согнали в кучу, как разбежавшийся скот. Некоторых в наказание повесили прямо на месте. Акина, громадного негра из племени йоруба, постигла ужасная судьба: Гарольд Данмор посадил его в клетку и сжег живьем. Селии пришлось беспомощно наблюдать за этим.

Ей и Уильяму не повезло: их любимые люди погибли от руки одного и того же убийцы. Возможно, именно этот факт связал их сильнее, чем воспоминания о раннем детстве, которое они оба провели в Саммер-хилл.

– Положить вам, милорд? – нетерпеливо спросила Селия.

– Что? – растерянно произнес Уильям, отвлекшись от своих воспоминаний.

– Немного рагу.

– Ох, нет, я не голоден. Поем позже. Но от лимонада я бы не отказался.

Служанка развернулась, чтобы отправиться на кухню, но, пройдя несколько шагов, остановилась.

– Хозяин, недавно приезжал Пенн, – бросила она через плечо.

– Джордж? Что ему было нужно?

– Как обычно. Он навестил леди Анну и снова уехал.

На ее лице появилась гримаса отвращения. Селия отвернулась и ушла. Она терпеть не могла Джорджа Пенна.

Уильям тяжело вздохнул. Казалось, Анна позабыла о том, что была помолвлена с Джорджем, впрочем, как и о своей прежней нормальной жизни. Пенн беспомощно намекал ей на их общие планы, но Анна отвечала на это, как и на многое другое, лишь вежливой безучастностью.

Уильяма удивляло то, что Джордж вообще к ним приходит. Хоть он и стал навещать их реже, но пока что не предпринимал попыток расторгнуть помолвку, чего Уильяму в сложившихся обстоятельствах хотелось бы больше всего. Хотя бы потому, что он знал: его сестре Пенн не слишком симпатичен. В прошлом году его предложение было принято исключительно потому, что на Барбадосе не хватало достойных мужчин.

К тому же Анне скоро исполнится тридцать, что резко уменьшало ее шансы на счастливый брак. Джордж был вдовцом и уважаемым плантатором в расцвете лет. Он считался одним из немногих завидных женихов. Конечно, если забыть о том, что Джордж нажил двух детей с одной чернокожей рабыней. Он тут же продал ее с приплодом, когда решил сделать предложение Анне. Этим он сильно разозлил негритянку. Женщина не могла поверить, что кто-то способен продать собственных детей.

И все же Уильяму было немного жаль Джорджа Пенна. Он был честным малым, старательным и умелым плантатором, который хорошо обращался со своими работниками, в том числе и с неграми. Он просто хотел угодить всем, и прежде всего Анне. К тому же тот факт, что он не переставал ездить в Саммер-хилл, хотя Анна не проявляла к нему ни малейшего интереса, говорил в его пользу. Может, когда-нибудь эта пара все же будет вместе…

Услышав топот копыт, Уильям очнулся от размышлений. На повороте за хижинами он увидел белую лошадь, и его сердце замерло.

Элизабет приехала, чтобы попрощаться. Несмотря на то что ее мучили собственные заботы, у нее заболела душа, когда она увидела Уильяма под старой смоковницей. В его осанке было что-то унылое, и причина была совсем рядом: наполовину скрытая выступающими корнями, в своем любимом кресле сидела Анна и меланхолично ковыряла вилкой обед. При виде Норингэмов у Элизабет заныло сердце. Каждое движение Анны свидетельствовало о том, что она все еще сильно переживает последствия несчастья. Элизабет очень хотелось сделать что-нибудь для них, и прежде всего для Анны, но, как ни старалась, она не могла найти к подруге правильного подхода.

Фелисити считала, что Анне просто нужно время, и Элизабет не оставалось ничего иного, как поверить своей кузине. Фелисити знала, о чем говорила. До того как она приехала в Рейли-Манор, вся ее семья погибла во время резни, а саму девушку изнасиловали. Потребовались годы, чтобы оправиться от потрясения, но Фелисити пережила это.

– После такого некоторое время ощущаешь себя мертвой, – описывала она свои чувства. – Не хочется ни говорить, ни думать, ни выносить присутствие других людей рядом с собой. Постепенно становится лучше. Дай Анне еще несколько месяцев, и она придет в себя.

Элизабет с готовностью последовала этому совету, но у нее уже не было времени на ожидание. Они собирались уезжать, а Анна оставалась здесь, и, скорее всего, они простились бы навсегда. По крайней мере, так обстояли дела до того, как Дункана бросили в тюрьму.

Элизабет натянула поводья и хотела слезть с коня, но Уильям тут же оказался рядом и без лишних слов помог ей спешиться: крепко взял ее под руки и поставил рядом с собой. Его миловидное лицо снова засияло от радости.

Элизабет почувствовала, что его взволновал ее визит. Уильям никогда не умел скрывать свои чувства.

– Элизабет! Ты еще раз навестила нас перед отъездом! – Он взглянул на гостью, взяв ее за руки. – Я так рад!

– А ты как думал? Могла ли я исчезнуть, не сказав ни слова? – Элизабет не стала говорить о том, что это едва не произошло.

Она быстро одернула платье. Ей казалось, что из-за выступающего вперед живота она похожа на кита. Элизабет сильно вспотела, платье промокло и липло к телу. Недавно прошел дождь, один из тех сильных ливней, которые начинаются неожиданно и идут недолго, но после них воздух превращается в стену из липкой теплой влаги. Когда небо вновь показывалось из-за облаков и проглядывало солнце, совершенно невозможно было дышать, особенно если дождь прошел после обеда. Тропический зной укрывал все пеленой тумана и затруднял любое передвижение.

Элизабет положила руку на поясницу. Ей захотелось снова стать стройной. Однако она сразу же укорила себя за эгоистичные мысли. На самом деле у нее были проблемы посерьезнее, чем увеличившаяся талия и связанные с этим трудности.

– Где Деирдре? – немного встревоженно взглянул на нее Уильям. – Тебе больше нельзя выезжать одной.

– Она заботится о Джонни. Прошлой ночью у него был сильный жар, некоторое время мы даже опасались, что… Ну, теперь ему уже лучше, хвала небесам, но мне спокойнее, если за ним приглядывает Деирдре. А Фелисити… Ну, ты же знаешь, она боится лошадей.

Элизабет вздохнула, и в тот же миг в ее глазах отразилось отчаяние.

– Дункан в тюрьме.

– Что ты говоришь? – растерянно взглянул на гостью Уильям.

– Юджин Уинстон явился на рассвете вместе с дюжиной солдат и взял Дункана под стражу. Предположительно по постановлению губернатора.

– Этот жалкий интриган! – Уильям стиснул зубы от злости.

– Еще вчера я разговаривала об этом с Дунканом. Он думает, что плантаторы позарились на наше золото. Муж сказал, что это ты сообщил ему об этом.

– Именно я, – мрачно подтвердил Уильям. – Но, пожалуй, я не ожидал такой подлости со стороны Юджина Уинстона. На собрании совета о конкретном обвинении вообще речь не шла. Дальше разговоров плантаторы не продвинулись. Наверное, Юджин прознал об этом и взял ситуацию в свои руки.

– Да, все зашло слишком далеко. До того как ехать сюда, я получила известие с «Элизы». Эта крыса Уинстон приказал арестовать корабль, предполагая, что наше золото на борту. Солдаты уже начали обыскивать судно.

– Я смотрю на твое решительное лицо и понимаю, что на самом деле золота там нет.

– Ты прав. – Элизабет повернулась к Жемчужине и, открыв седельную сумку, достала оттуда увесистый мешок.

Уильям и тут пришел ей на помощь.

– Святые небеса, ты привезла его с собой!

Он поставил тугой тяжелый кожаный мешок у своих ног.

– В другой сумке еще один такой же.

Элизабет обошла кобылу и открыла вторую седельную сумку. Уильям вытащил оттуда еще один туго набитый мешок, положив его рядом с первым. Он взглянул на них и нахмурился. Здесь было больше золота, чем у всех плантаторов Барбадоса вместе взятых. На острове в основном расплачивались сахаром, табаком или индиго. Прежде, если партнеры достаточно доверяли друг другу, происходил обмен, но с этим давно было покончено. Золота и серебра на острове было так мало, что весть о богатстве Элизабет пробудила у плантаторов алчность.

Ее мезальянс с гнусным, вероломным пиратом Дунканом Хайнесом послужил хорошим поводом, чтобы выдвинуть против него обвинение и таким образом наложить лапу на это золото.

Анна поднялась со своего кресла и подошла к ним. Она даже не заметила мешков, лежавших у ног Уильяма.

– Элизабет… Как хорошо, что ты нас навестила. Я попрошу Селию принести тебе освежающий напиток.

Эти слова прозвучали вежливо и нейтрально, словно Элизабет была не ее лучшей подругой, а обычной гостьей.

Провожая Анну взглядом, женщина испытывала смешанные чувства – озабоченность и злость. Ей очень хотелось схватить подругу за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы та пришла в себя. Хотелось накричать на нее, объяснить, что, возможно, они с ней больше никогда не увидятся. Но Анна знала об этом. И, казалось, это ее совершенно не волновало, как и все остальное, что происходило вокруг.

Элизабет вновь обратилась к Уильяму.

– Анне не становится лучше, – тихо произнесла она.

Он в ответ лишь пожал плечами, а потом указал на золото:

– Что с этим делать?

– Ты должен сохранить золото для меня, чтобы Юджин и губернатор не добрались до него. Все, кроме той части, которая потребуется для реализации нашего плана. Честно говоря, это план Дункана, он придумал его на тот случай, если что-нибудь пойдет не так. Но для его осуществления понадобится твоя помощь.

– Ты можешь рассчитывать на меня в любое время, ты же знаешь. – Уильям указал на кресло: – Но сначала присядь, и мы спокойно об этом поговорим.

Селия, склонившись над плитой, помешивала рагу из ягненка, которое томилось в плоской кастрюле на слабом огне. Уильям сказал, что поест позже. Это означало, что аппетит у него появится, когда он справится с угнетенным состоянием, возникавшим после разговора с сестрой. Селия выросла вместе с Уильямом и знала, что он никогда не мог долго предаваться печали. И не потому, что был оптимистом, а скорее оттого, что не позволял себе слабости. Он считал, что человека всегда в какой-то мере охватывает сочувствие, если он видит мучения другого. Уильям делал все, что было необходимо. Каждый день он работал до изнеможения: вставал на рассвете и трудился до захода солнца. Он был везде, где кипела работа: на полях сахарного тростника, на мельнице, в сахароварне, на стройке.

Селия попробовала рагу и добавила немного перца, чтобы подчеркнуть вкус блюда. Уильям ценил ее стряпню, часто хвалил ее, и девушка радовалась, что хоть таким образом может сделать для него что-то хорошее. В последнее время у Уильяма было мало поводов для радости. Слишком редко рядом с ним были люди, которые понимали, что у него на душе. Не было никого, кто бы утешил и подбодрил Уильяма, когда он переживал смерть матери. Некому было восхищаться тем, что он успел сделать за последние месяцы. Никто, кроме Селии, не видел, скольких усилий ему стоило отстроить дом заново, управлять огромной плантацией и в то же время со всей ответственностью принимать участие в политической жизни острова.

Никто не замечал, как он прихрамывает при ходьбе. Спасаясь во время пожара, Уильям выпрыгнул из окна. Нога зажила, но он слишком рано приступил к работе. Уильям просто не мог себя беречь, ему необходимо было постоянно обо всех заботиться. Как, например, сейчас о леди Элизабет, хотя ей это было нужно меньше всего. Уильям бросил сердце к ее ногам, а она взяла его, растоптала и оставила кровоточить. Почему он не понимал, что совершенно ей безразличен?

Из кухни, у которой не было двух торцевых стен, Селия хорошо видела хижины и место перед ними с узловатой старой смоковницей. С тихой ненавистью девушка наблюдала за тем, как леди Элизабет опустилась в кресло Анны, а Уильям присел перед ней на корточки, чтобы ей не приходилось задирать голову. Его нога наверняка болела, но вежливость, очевидно, была для него на первом месте.

Анна пришла в кухню и поставила на стол тарелки с почти нетронутой едой.

– Обед был очень вкусный, спасибо, – вежливо произнесла она. – У нас гости – приехала Элизабет. Думаю, мы предложим ей чай и немного выпечки.

«Ну конечно, – с сарказмом подумала Селия, – мы предложим миледи выпечку. Это самое малое, что мы можем сделать, чтобы продемонстрировать свое гостеприимство».

Селия недавно испекла целый противень особых кексов, потому что знала: Уильям их любит. В прошлом месяце прибыл торговый корабль и привез какао-бобы – дорогой деликатес, который пользовался все большей популярностью. Нужно было размолоть бобы с кокосовым маслом, миндалем, сахаром и смешать их с мукой, и тогда можно печь вкусные кексы. Селия положила парочку на поднос и, немного подумав, добавила еще один. Если бы она положила всего два кекса, Уильям наверняка не притронулся бы к ним и оставил все для Элизабет. Мулатка налила чай в кувшин, сняла с огня кастрюлю с рагу и повесила вместо нее котел с водой.

Наблюдая за служанкой, Анна стояла у сервировочного столика. Она в растерянности оперлась на тяжелый кедровый стол и соединила перед собой руки, словно для молитвы. Было в этом жесте что-то странное, детское. Если бы мать Анны была еще жива, они наверняка бы вместе с леди Харриет сидели на веранде господского дома и пили чай. И не лежало бы у них на коленях никакого вязанья, и шла бы веселая болтовня обо всем на свете. Потом Анна, может, отправилась бы в спальню вздремнуть или позвала бы служанку, которая умела шить, и стала бы с ее помощью подгонять по фигуре новое платье. А уже совсем под вечер, когда тени удлинились бы, снова сидела бы с леди Харриет на веранде, на этот раз с книгой. Анна наслаждалась бы окончанием дня, пока к ужину не пришел бы Уильям. Он в своей забавной манере рассказал бы матери и сестре о том, что произошло сегодня в поле. Втроем они сидели бы долго, до самой темноты. Сама Селия бесшумно появлялась бы на веранде время от времени и спрашивала, не нужно ли господам чего-нибудь.

– Пожалуйста, принеси еще чаю, дитя мое, – произнесла бы леди Харриет. Или: – Нет, спасибо, у нас есть все, что нужно. Можешь отправляться в постель, дитя мое.

Уильям взглянул бы на нее и мило улыбнулся. А Селия сделала бы книксен и удалилась.

Теперь она больше не делает книксенов. Больше не опускает голову и ни перед кем не преклоняет колен. Она стала свободной.

Почти два месяца назад в один прекрасный вечер Уильям шел по пляжу, опираясь на костыли. Он присел там, на утесе, чтобы полюбоваться морем. Когда зашло солнце, Селия отправилась за ним, чтобы спросить, как обычно, не нужно ли ему чего-нибудь. Уильям взглянул на нее покрасневшими глазами:

– Селия, а тебя кто-нибудь когда-нибудь спрашивал, что нужно тебе?

Она лишь удивленно помотала головой.

– В будущем тебе больше не придется задавать мне этот вопрос, Селия. Я уже давно хотел тебе сказать… С этого момента ты больше не рабыня. Ты свободна.

Да, она была свободна. Селия горько улыбалась, когда в сопровождении Анны несла чай и кексы к смоковнице и не в первый раз задавалась вопросом, что для мулатки означает свобода. Возможность уехать с Барбадоса? Эта мысль родилась очень просто, но с кем ей ехать? Акин хотел увезти ее отсюда, далеко-далеко, в страну своих предков, но теперь он был мертв. У Селии не осталось никого, кроме Уильяма и Анны, поэтому она жила здесь. К тому же сейчас она была нужна этим двоим, ведь у них тоже никого больше не было. Странно.

Осознание этого помогло ей сделать выбор. Селия получала за свою работу деньги наравне с остальными служанками – слишком мало для жизни, но слишком много для смерти. Она знала, что Уильям с удовольствием платил бы ей больше, но ураган уничтожил бóльшую часть последнего урожая. Средств в Саммер-хилл было в обрез. Ко всему прочему, нужно было заново отстраивать дом. Нужно было кормить десятки рабов, батраков и слуг; многим давно требовалась новая одежда и обувь, но с этим можно было подождать, пока не продадут следующий урожай. Конечно, можно было бы поискать свое счастье в порту, где молоденьким женщинам всегда были рады. Клер Дюбуа, известная хозяйка бриджтаунского борделя, уже несколько лет предлагала Селии работать у нее.

Селия едва не плюнула от отвращения. Вместо этого она холодно улыбнулась и подала гостье чай с кексами. Элизабет выглядела взволнованной и усталой. Ее волосы растрепались, щеки раскраснелись от жары, платье безнадежно помялось и пропиталось пóтом. Но ни усталость, ни беременность не могли уменьшить ее красоту. Грация амазонки, белокурые волосы, бирюзовые глаза, кожа, нежная, как персик… Неудивительно, что Уильям так долго думал о ней. Элизабет одним своим присутствием без труда добивалась того, чего не мог сделать никто. И уж тем более с помощью какого-то банального рагу и кексов. Элизабет приносила Уильяму радость, заставляла его глаза светиться.

Под внимательным взглядом Элизабет Селия чувствовала себя неуклюжей и беспомощной. В прошлом году они пережили судьбоносные события, когда вместе позаботились о том, чтобы Гарольд Данмор отправился в ад. В тот миг, когда Элизабет выстрелила в него, а Селия вонзила кинжал в его черное сердце, между ними не было ощутимой разницы. Не было черной и белой кожи, нищеты и богатства. Только две женщины, которые сражались за свою жизнь и победили. Вместе. Но потом Элизабет вновь вернулась к своей выстеленной шелковыми простынями постели в Данмор-холле, а Селия – к циновке в негритянской хижине на краю поля, на котором рос сахарный тростник.

– Чай и выпечка, миледи, – с холодной вежливостью произнесла девушка.

– Спасибо, Селия.

Элизабет взяла чашку и сделала глоток, не сводя глаз со служанки.

– Я как раз разговаривала с хозяином Норингэмом. В том числе и о тебе.

– Обо мне? – удивленно и недоверчиво переспросила Селия, отвечая на этот ясный взгляд, который, казалось, проникал ей в самую душу.

Уильям откашлялся и встал в полный рост. Он потер ногу. Было видно, что она болит, и это разозлило Селию. Почему Уильям никогда не обращает внимания на себя?

– Селия, мы с леди Элизабет уже когда-то обсуждали это, и сейчас вот тоже… Сначала я думал, что это можно не принимать в расчет, но потом изменил свое мнение.

– Какое мнение?

Мулатке стало не по себе. Ей не нравилась серьезность, с которой он говорил.

– Ты можешь сопроводить леди Элизабет во время путешествия в Англию.

Ошарашенная этой новостью, Селия уставилась на Уильяма.

– В Англию?

– Ты же знаешь, что мы хотим туда уехать, – сказала Элизабет. – Мой муж, моя кузина, мой сын. Нам потребуется служанка, и мы подумали, что ты отлично нам подошла бы.

– Но у вас ведь уже есть служанка. Деирдре.

– Деирдре, скорее всего, останется на Барбадосе.

Селия молча приняла эту информацию к сведению, лихорадочно размышляя о том, почему Уильям изменил решение. Если он действительно с самого начала не хотел отправлять ее в путешествие с Элизабет, то почему передумал?

«Он желает избавиться от меня, – подумала девушка. – Но почему?» И сразу после этого у нее промелькнула мысль, которая ударила ее, словно пощечина. Как она могла не замечать этого? Гарольд Данмор – злейший враг Уильяма. Этот человек отнял у него мать и дом, едва не убил его сестру. И этот человек – ее отец. В жилах Селии течет его кровь, хочет она того или нет. Уильям пытался не придавать этому значения. Но, возможно, со временем понял, что больше не в состоянии это терпеть. Он просто не хотел ее видеть. Всякий раз, когда они встречались, Селия напоминала ему об убийце.

Ее ужас от осознания этого вдруг сменился приступом ярости: «Что он о себе возомнил? Я свободна или нет?»

– Мой отъезд неизбежен или я могу решать сама?

– Конечно, ты должна сама принять решение, – ответил Уильям. – Мы просто подумали, что для тебя будет лучше переехать отсюда в страну, где нет рабства. Элизабет будет хорошо с тобой обращаться…

– Вы считаете, что в Англии мне будет лучше, чем здесь? – Селия постаралась скрыть сарказм, но ей это не удалось.

– Ну конечно. – Уильям был неприятно удивлен. – Там тебе будет лучше, чем у нас. Сама подумай! Тут ты надрываешься с утра до ночи. Не брезгуешь никакой работой, ни слишком тяжелой, ни слишком грязной; ты постоянно трудишься и никогда толком не отдыхаешь. Ни разу ничего ты не попросила для себя. Ты заботишься только о других.

Селия пристально взглянула на него. Эти слова звучали так, словно Уильям описывал себя. Он видел ее точно так же, как и она его. Это вызвало у девушки изумление.

– У меня тебе придется заниматься стиркой и заботой о моем маленьком сыне, – сказала Элизабет. – На самом деле у нас тоже нелегкая жизнь, но рядом с тобой всегда будем я и Фелисити. Во время путешествия мы станем делить обязанности между собой. А на Рейли-Манор у нас есть отдельная прислуга для черной работы. Тебе не придется там тяжело трудиться, и ты всегда будешь сыта.

И она добавила, поясняя:

– Рейли-Манор – это мой родной дом в Англии, где я родилась и выросла. Мы хотим немного пожить там, может, до следующего года, а потом снова вернемся на Карибы и подыщем другой остров, где и поселимся. Ты сможешь к нам присоединиться, если пожелаешь, или же остаться в Англии, как тебе будет угодно.

– В Англии все совершенно по-другому, – глухо произнесла Анна за спиной Селии.

Она оперлась о корни дерева и задумчиво смотрела в пустоту.

– Зимой там идет снег и иногда по всей стране дует пронизывающий ветер. Людям приходится укутываться в толстые накидки из шерсти, чтобы не замерзнуть. Вечерами англичане разводят огонь в камине. А когда ложатся спать, им не нужно бояться ни москитов, ни муравьев. По воскресеньям мать иногда брала меня за руку, и мы прогуливались по городу. Там возвышаются дома, над крышами которых вьется дым. По улицам ездят экипажи со слугами в ливреях, а у лошадей на уздечках крошечные колокольчики. Там нет рабов и полей с сахарным тростником. Все совсем… иначе. – Она умолкла и подняла глаза. Ее лицо было печальным. – Там мы были счастливы. Ты помнишь, Уильям?

– Анна, я был тогда еще маленьким, – вымученно улыбнулся он. – Я совершенно ничего не помню.

– Но я старше тебя, и мне многое запомнилось, – ответила Анна. В ее голосе послышались нотки отчаяния. – Мы были счастливы.

– Сегодняшняя Англия тебе, возможно, вовсе бы не понравилась, – произнесла Элизабет. – Там действительно довольно холодно, по крайней мере, по сравнению с Барбадосом.

– Да, это так, – кивнул Уильям. – Во время последних визитов туда эта страна показалась мне серой и унылой. Дома в городе стоят вплотную друг к другу, в воздухе витает дым, на грязных улицах – толпы попрошаек.

– В сельской местности гораздо лучше, – возразила ему Элизабет. – Там хорошо жить. Если бы ты побывал не в Лондоне, а в Рейли-Манор, ты бы понял, что я имею в виду. Открытый горизонт, заросшие травой поля. Весной наступает чудное время, все зеленеет и цветет. Леса и усадьбы залиты солнечным светом… – Она запнулась. – Ах, когда я говорю об этом, то замечаю, как истосковалась по своему старому дому!

– Да, – тихо произнесла Анна. – Люди должны иметь возможность вернуться домой.

Элизабет поддержала внезапный порыв подруги:

– Анна, ты ведь тоже можешь поехать с нами!

– Ее дом здесь, – запротестовал Уильям. – Новое здание вот-вот будет готово. Тогда мы заживем как подобает. Скоро мы сможем позволить себе нанять портниху, которая сошьет моей сестре много красивых нарядов.

– Уильям, я не думаю, что речь идет об этом, – сказала Элизабет.

Казалось, он хотел возразить, но лишь опустил голову. Через некоторое время Уильям вновь задумчиво поднял взгляд, машинально взял один из кексов и, раскрошив его в руке, посмотрел сначала на Элизабет, потом на Анну и неожиданно кивнул.

– Возможно, там тебе действительно будет лучше, – произнес он, обращаясь к сестре. – Если все это на некоторое время… В новом окружении у тебя появятся новые мысли. И там ты будешь вращаться в обществе. Рядом с тобой будут Элизабет, Фелисити, малыш… Да, да, думаю, что это пойдет тебе на пользу.

Уильям заметно повеселел. Чем дольше он говорил об этом, тем больше нравилась ему эта мысль. Селия заметила, что Анна возбуждена, – этого не случалось уже долгое время. Ее обычно бледные щеки порозовели, и лицо вдруг вновь стало оживленным.

– Тогда мне нужно быстро собирать вещи, не так ли? Вы ведь уезжаете завтра! Или послезавтра?

Элизабет и Уильям переглянулись, словно не хотели раскрывать тайну. Тут Селия заметила два туго набитых кожаных мешка, которые лежали в пыли в нескольких шагах от кобылы Элизабет.

Вопрос Анны словно послужил сигналом. Элизабет неуклюже поднялась с кресла.

– Пора. Мне нужно ехать.

Она подошла к подруге и сердечно обняла ее за плечи:

– Я очень рада, что ты хочешь отправиться вместе с нами. Почему бы тебе не упаковать вещи сегодня? Прикажешь отправить их в Данмор-холл?

– Я отвезу их в экипаже, – ответил Уильям. – Тогда мы сможем и попрощаться.

Он выглядел печальным.

Селия смотрела то на него, то на Элизабет. Эти двое говорили о чем-то, пока она не подошла, и хотели сохранить это в тайне. Наверное, речь шла о содержимом мешков.

– Но как же быть с тобой? – обернувшись, спросил Уильям у Селии. – Ты тоже отправишься в Англию?

На секунду девушке захотелось согласиться только для того, чтобы посмотреть, как изменится выражение его лица. Воспримет ли Уильям ее отъезд с облегчением? А может, в его глазах отразится разочарование или даже озабоченность? Ведь он останется совершенно один! И может, для нее действительно будет лучше начать новую жизнь на новом месте? Здесь, на Барбадосе, она навсегда останется рабыней. Селия не знала другой судьбы. По документам она была свободной, по мнению Уильяма – тоже. Но в глазах остальных она была не больше, чем животное, участь которого белые могут решать, как им заблагорассудится.

Момент неопределенности, казалось, превратился для Селии в вечность. Выражение лица Уильяма никак не изменилось. Девушка выдержала его испытующий взгляд и медленно покачала головой:

– Нет, милорд, не думаю, что хочу уехать с этого острова. Так мне подать вам рагу или нет?

6

Дункан провел самое скучное утро за долгие годы. Он сидел на перевернутой бадье в камере гарнизона. Ему нечем было заняться, кроме как смотреть через решетку на облупившуюся оштукатуренную стену напротив. В тамбуре сидели трое часовых и играли в карты. В ответ на его громкие требования принести что-нибудь попить один рекрут молча протянул Дункану походную флягу, а потом так же молча ее забрал. Фляга опустела слишком быстро, и Дункан вспотел всеми порами тела. Он уже снял камзол и вытянул из-за пояса рубаху, иначе давно бы задохнулся от жары.

Когда около полудня появился капрал и отпер дверь, Дункан едва сдержался, чтобы не обругать его на чем свет стоит. Арестованного отправили в резиденцию губернатора в сопровождении трех бравых солдат.

В скромно обставленной комнате за высоким конторским столом с недовольным видом сидел его превосходительство Фредерик Дойл. Слева и справа от него восседали шесть членов Палаты представителей колонии. Во время восстания Дункан иногда мельком видел их, но лично не знал никого. Их присутствие означало лишь одно: это был не просто допрос, они хотели устроить судебный процесс прямо тут.

Хотя Дункан недавно весь пропотел, сейчас у него внутри все застыло. Он недооценил Юджина. Этот тип действительно задействовал все рычаги и тщательно подготовился, иначе не смог бы собрать этот трибунал.

Когда Дункана подвели к столу, Дойл взглянул на него с заметным отвращением. Должность председателя суда, которую губернатор занимал как представитель английского парламента, казалось, не радовала его. Болезненно раскрасневшееся лицо было покрыто бисеринками пота. Тяжелая, украшенная вышивкой и инсигниями одежда стала в такую жару настоящим орудием пыток.

Юджин Уинстон пребывал в более бодром расположении духа. Адъютант сидел за конторкой рядом с судейским столом, приготовив писчие принадлежности, – явно намеревался записывать все мыслимые преступления, которые отягощают жизнь и душу Дункана Хайнеса. Очевидно, параллельно с ролью судебного писаря Уинстон выполнял также функции государственного обвинителя, потому что велел Дункану поднять правую руку. Но тот проигнорировал его приказ.

– По уставу положено, чтобы подсудимый при зачитывании обвинения держал руку поднятой, – сердито произнес Дойл. – Если вы своим отказом оскорбите суд, вас за неуважение могут тут же вывести на место казни и там повесить.

Дункан с неохотой поднял руку, и Юджин приступил к своим обязанностям.

– Дункан Хайнес, вас обвиняют в измене. Вы тайно способствовали высадке на Барбадос войск, которые были посланы для подавления восстания свободных плантаторов. Поэтому армия, созданная для защиты Барбадоса, потерпела поражение.

Нахмурившись, Дункан слушал, как Юджин зачитывает обвинение, красноречиво говорит о безбожности и бессовестном корыстолюбии, о подлых интригах, о богохульстве и оппортунистической беззастенчивости. Коротко говоря, исходя из выдвинутых обвинений, Дункан Хайнес был самым скверным изменником на земле.

– Все это просто смешно, – ответил Дункан, когда у Юджина наконец иссяк словесный поток. – Разве никто не видит, что здесь сейчас происходит?

Но этот вопрос он мог бы и не задавать. Конечно, каждый в этой комнате понимал, зачем затевался этот спектакль. Всех собравшихся посвятили в это, и теперь было видно, как они ерзают на стульях и избегают смотреть Дункану в глаза.

– Вы признаёте себя виновным? – поинтересовался Дойл.

– Вы упустили из виду, что на Барбадос прибыли не враги, а войска, которые были отправлены законными правителями страны, чтобы восстановить действие английского правопорядка.

– Вы признаёте себя виновным или нет? – повторил губернатор.

Его немолодое лицо покраснело еще больше. Видимо, ему очень хотелось побыстрее покончить с этим фарсом.

Дункан уставился на него:

– Я невиновен.

– Тогда следует привести доказательства, – сердито потребовал Дойл. Он обратился к Юджину: – Есть свидетели со стороны обвинения?

– Так точно, как и предписывает закон, – доложил Юджин.

Его круглое мальчишеское лицо блестело от пота и светилось самодовольством.

Слушание дела продолжилось. Привели двух мужчин, которых Дункан никогда не видел. Их вызывали по очереди, и те под присягой заявили, что видели, как Дункан отправил тайное письмо на флагманский корабль английского флота. Когда мужчины давали показания, они смотрели в пол и шаркали ногами. По лицам было видно, что их мучат угрызения совести, но свидетели отвечали без запинки. Вероятно, Юджин щедро их вознаградил. Если бы позади не стояли солдаты, Дункан вцепился бы ему в глотку. Впрочем, за такое несдержанное поведение на него могли бы надеть кандалы прямо здесь и отправить его на виселицу.

– Это великолепно! – воскликнул подсудимый, когда губернатор велел увести свидетелей.

Дункан указал пальцем на Юджина:

– Если ты, ничтожество, серьезно думаешь, что можешь…

– Молчите, пока вам не дадут слово! – рассерженно перебил его Дойл. – За это преступное деяние вам грозит смертная казнь!

По его поведению было видно, что он готов сразу же повесить Дункана, не обращая внимания на то, что речь шла всего лишь о золоте, ради которого они собрались в этой комнате.

Юджин понял серьезность положения и вмешался, ведь если обвиняемый будет болтаться на виселице, то выкупить Дункана за золото у его жены уже не получится. Тогда все их старания пойдут прахом.

– Теперь нам нужно перейти к оглашению приговора, – торопливо произнес адъютант, аккуратно сложил бумаги на конторке и взглянул на губернатора.

Тот сердито кивнул и склонился над документом, в котором, бесспорно, был изложен приговор суда.

– Дункан Хайнес, собравшийся здесь суд считает вас виновным в измене.

Он откашлялся и отчасти с надеждой, отчасти с нетерпением обвел взглядом присутствующих.

– Можете ли вы назвать причины, по которым наказание не должно вступить в силу?

Дункан посмотрел в глаза Дойлу. Это был момент, когда ему следовало оправдываться и просить заменить виселицу штрафом. Милость суда: золото против свободы. Это была торговая сделка, к которой они его подводили.

– Нет, – холодно произнес Дункан. – Я ничего не скажу: каждое произнесенное слово было бы напрасной тратой драгоценного времени.

Дойл взглянул на него. Озадаченность на его лице молниеносно сменилась неистовым гневом. Преступник имел наглость отказаться от сотрудничества!

Юджин почуял надвигающуюся беду и громко засопел, но губернатор продолжил свою речь. Его голос дрожал от возмущения:

– Я выношу вам следующий приговор: вы должны понести наказание. Вас повесят, затем вам выпустят кишки и четвертуют. Приговор должен быть приведен в исполнение через три дня, в полдень. И пусть Господь смилуется над вашей душой.

7

Стук в дверь отвлек Клер Дюбуа от дела, которое приносило ей деньги. Она неохотно подняла голову.

– Что там такое? – спросила женщина.

– Мадам, к вам посетитель.

– У меня уже есть посетитель.

– Она говорит, что речь идет о жизни и смерти.

– Она?

Из-за закрытой двери послышался шепот:

– Это миледи.

На Барбадосе была лишь одна миледи. Элизабет Хайнес все еще называли именно так, хотя она два года назад второй раз вышла замуж, а ее бывший муж едва ли был аристократом. Но дочь виконта, наверное, никогда не опустится до уровня людей среднего класса.

– Пусть подождет в моей комнате.

Шаги служанки удалились по коридору, и Клер вновь склонилась над клиентом.

– Прости за заминку.

– Кто такая миледи? – поинтересовался он.

Этот мужчина не мог знать Элизабет Хайнес, ведь он был на Барбадосе впервые – преуспевающий молодой торговец с английского судна.

– Разве на этом острове есть настоящие леди?

– Нет, это всего лишь прозвище одной моей знакомой, которая иногда старается выдать себя за нечто большее, чем есть на самом деле. А теперь покажи мне, как сильно ты меня хочешь.

Клер знала, как понравиться мужчинам. Они охотно платили назначенную цену за то, чтобы их приняли в этой комнате. В доме Клер жаловали не всякого. Она могла позволить себе встречаться только с теми мужчинами, которые сулили ей прибыль: членами совета, богатыми плантаторами, зажиточными торговцами и судовладельцами.

Дела ее шли лучше, чем когда бы то ни было. В прошлом году ее заведение было полностью разрушено штормовым приливом, который принес с собой ураган. Но Клер построила на его месте новое, еще более красивое и вместительное. Комната, в которой она принимала своих «кавалеров», располагалась над трактиром, как и в старом здании. Снизу доносились крики кутил – успокаивающий звук: если гости шумят, значит, они много пьют и набивают деньгами кассу.

Здесь, в комнате наверху, воздух был такой тяжелый, хоть ножом режь. Все еще стояла невыносимая жара, хотя солнце уже зашло за горизонт. Сквозь полузакрытые ставни проникал бледный сумеречный свет. Простыни пропитались пóтом – их нужно было срочно поменять. Свечи в углу почти догорели, фитиль начал чадить.

Клер встала и потянулась. Мужчина рядом с ней что-то возразил, но она не обратила на него внимания. Он получил то, за что заплатил.

– Ты должен уйти, – произнесла она.

– Почему? День только начался.

Мужчина протянул руку и хотел схватить ее за грудь, но Клер игриво ударила его по пальцам:

– Оставь это. И выметайся сейчас же. Можешь заглянуть на следующей неделе, если хочешь. Но сообщи об этом заранее.

Мужчина снова хотел возразить, но Клер не позволила этого, закрыв ему рот рукой. Торговец умолк и, ворча, принялся одеваться. Хозяйка борделя тщательно умылась за шелковой ширмой, потом надела свежее нижнее белье, поверх него – корсет из китового уса и тонкое муслиновое платье сиреневого цвета. На первый взгляд могло показаться, что этот оттенок не шел к ее рыжим волосам, но на самом деле он подчеркивал их медный блеск, а кроме того, нежный румянец на ее щеках.

Клер послала молодому «кавалеру» воздушный поцелуй и отправилась в свою спальню по соседству, где никогда не принимала мужчин. Комната была обставлена скромно: узкая кровать, простой комод и одно кресло, в котором, поджидая Клер, сидела Элизабет. Ее лицо было серьезным и бледным. Гостья хотела было подняться, но Клер махнула ей рукой:

– Не стóит. Сидите.

Она позвонила в колокольчик, вызывая горничную.

– Я велю принести вам чего-нибудь освежающего.

– Это ни к чему, – ответила Элизабет, но выражение ее лица свидетельствовало об обратном.

Она выглядела крайне изнуренной. Под глазами у нее залегли синяки, словно ее несколько дней мучила бессонница. Вероятно, так и было, ведь всего через два дня мужу Элизабет предстояло держать ответ перед Создателем.

До сих пор Клер успешно старалась не думать об этом. Ее с Дунканом Хайнесом больше ничего не связывало. Были времена, когда она делала для него все что угодно. Но то, что объединяло их когда-то, осталось в прошлом. Впрочем, он для нее всегда значил больше, чем она для него. Клер на самом деле думала, что сможет начать с ним новую жизнь, но для Дункана она оказалась всего лишь эпизодом. Любая другая женщина на ее месте чувствовала бы себя точно так же. Дункану просто нужен был человек, чтобы отвести душу, отвлечься от женщины, которую он любил на самом деле, но которая была замужем за другим. Для этого Клер подходила идеально. Но только для этого.

– Что привело вас ко мне? – поинтересовалась хозяйка борделя у Элизабет, хоть и догадывалась, каким будет ответ.

– Мне нужна ваша помощь. Как вы наверняка уже слышали, послезавтра Дункана должны казнить.

Когда Элизабет произносила эти слова, ее лицо и голос оставались спокойными. Она удивительно хорошо владела собой.

– Об этом знает каждый на острове, – заметила Клер. – Многие считают, что Дункан это заслужил. Он мародер и пират, морской разбойник.

– Вы тоже так думаете?

– Мне неизвестно, почему так важно то, о чем я думаю.

Клер заметила, что ее французское произношение проявляется сильнее, чем обычно, – признак волнения. В последние годы она практически полностью избавилась от акцента и пускала его в ход только в постели, потому что мужчинам, которые пользовались ее телом, это нравилось.

– Вы уже помогли нам однажды, вы не могли об этом забыть. Защитили нас от Гарольда…

Клер поморщилась. Она неохотно вспоминала о том, что Гарольд Данмор был когда-то одним из ее клиентов. Тогда она не позволяла себе быть слишком разборчивой. Чем богаче мужчина, тем больше у него недостатков. А Гарольд Данмор был очень богат, и Клер еще ни разу в жизни не встречала такого отвратительного существа. Когда открылось то, на что он был способен, она приютила Элизабет и ее маленького ребенка у себя под крышей. Конечно, Клер сделала это, чтобы угодить Дункану, потому что в то время еще испытывала к нему чувства. Но дни летели, и хозяйка борделя вырвала пирата из своего сердца. Она была не из тех женщин, которые плачут по мужчинам, и уж точно не из тех, чье счастье зависит от других.

– Его не просто повесят, – произнесла Элизабет. – Дункана признали виновным в государственной измене. Они снимут его с виселицы, прежде чем он умрет. Ему, живому, вспорют живот и вырвут кишки, а потом его привяжут к двум лошадям и разорвут. Юджин Уинстон преисполнен ненависти и наверняка будет следить за тем, чтобы приговор исполнили точно, до мелочей. Вы хотите увидеть, как Дункана постигнет такая смерть?

И все же она владела собой не так хорошо, как казалось: Клер заметила судорожно сцепленные пальцы.

Горничная принесла лимонад. Это дало Клер возможность подумать над ответом. Она протянула Элизабет один из стаканов, а сама отпила из другого.

– Я не слишком разбираюсь в казнях и не стану на такое смотреть.

– Вы же знаете, что я имела в виду не это.

– Alors[3], что же вы желаете услышать? Захочу ли я что-нибудь предпринять, чтобы это предотвратить?

– Именно так, – спокойно произнесла Элизабет.

Клер оценивающе взглянула на гостью.

– Вы ведь когда-то его любили, – добавила Элизабет.

– Это давно прошло. Все чувства, которые я к нему испытывала, остались в прошлом. Его судьба мне совершенно безразлична. Каждые две недели кого-то вешают, среди этих людей попадаются и те, кого я хорошо знала. С какой стати мне вмешиваться в данном случае?

Клер со стуком поставила стакан на комод. В зеркале на стене напротив она заметила, что ее лицо исказилось. Хозяйка борделя невольно взмахнула рукой и едва не затушила сальный светильник на комоде.

– Я хочу его спасти и сделаю для этого все, – сказала Элизабет. Ее голос слегка дрожал. – Мы обе знаем, что вас всегда интересовали хорошие сделки. Это значит, что вы одна из самых предприимчивых женщин на острове. Вы ведь владеете не только этим… домом, но и другими предприятиями, например сахарной мельницей, солеварней, лавкой и несколькими рыбацкими шхунами. По всему Барбадосу на вас работают люди, живут за ваш счет и преумножают вашу прибыль. Вы известны не только тем, что ваше состояние все время увеличивается, но и тем, что постоянно ищете новые источники дохода.

– Вы хорошо информированы.

– Но не так хорошо, как вы. Никто, кроме вас, не знает столько о других людях. Прежде всего о людях, которые имеют власть на Барбадосе.

На острове едва ли нашлась бы тайна, о которой Клер не была бы осведомлена. Что может быть выгоднее, чем торговля информацией о темных сторонах других людей? Такие знания наделяют властью, которую едва ли можно измерить с помощью золота. И когда появлялся шанс завладеть такой информацией, Клер делала для этого все возможное. Это стало ее девизом, ведь только тот, кто знал больше остальных, мог извлекать выгоду из фактов.

Более трех лет назад Клер приплыла на этот остров на одном корабле с Элизабет, только вот их возможности изначально были разными. Элизабет – дочь богатого именитого аристократа и жена преисполненного надежд сына плантатора, обладающая фантастическим приданым. У Клер же была всего лишь пара элегантных платьев и немного денег от продажи драгоценностей. Тело было ее главным капиталом.

Клер внимательно следила за своей гостьей. Постепенно француженка начала догадываться, о какой помощи просит ее Элизабет. Но что-то внутри нее противилось дальнейшему разговору. Обида, которую нанес ей Дункан и которую, казалось, она в себе победила, внезапно снова всплыла, словно эти постыдные ощущения Клер пережила только вчера. У нее на языке вертелись резкие слова. Она хотела прогнать Элизабет прочь, а вместе с ней – и воспоминания об этом хладнокровном улыбчивом донжуане.

Но спустя мгновение порыв ненависти сменился азартным любопытством. Клер умела издалека чуять хорошую сделку, еще до того, как о ней заговорят. А тут пахло очень хорошими деньгами.

– Перейдем к делу, – наконец произнесла она. – Почему вы пришли ко мне?

Элизабет обхватила подлокотники кресла и нагнулась вперед. Живот, похожий на огромный шар, лежал у нее на коленях. Голос звучал так же деловито, как и в самом начале.

– Я хочу у вас кое-что купить – вашу помощь и осведомленность. И я хорошо вам за это заплачу.

8

Деирдре спрыгнула с мерина, немного не доехав до конечной цели, и повела его дальше, держа под уздцы. Дорога шла в гору. Копыта коня постоянно соскальзывали, он то и дело останавливался.

Здесь были густые нетронутые джунгли. Ближайшие поселения находились за много миль от этого места. После недавнего ливня от земли поднимался пар. Прозрачная влага капала с длинных нитей мха, повсюду свисавших с деревьев, словно волосы. Деирдре постоянно приходилось отодвигать в сторону лианы, которые цеплялись за нее на каждом повороте. Тропа сильно заросла. Кроме того, она была узкой и скользкой, на каждом шагу девушка поскальзывалась и с трудом удерживала поводья.

Деирдре с облегчением вздохнула, когда наконец увидела красные утесы. По этому ориентиру она поняла, что почти добралась до места назначения. За расколотой каменной глыбой ирландка проехала вперед еще немного, до кривого скального дуба, и привязала коня к выступавшему корню. Отсюда было уже совсем близко. Еще один крутой отрезок пути вверх, на холм, потом за громадными папоротниками – налево, в заросли, и наконец с холма еще шагов сто вниз, в лощину, где Эдмонд построил хижину между скалистых утесов.

Раньше он скрывался в другом месте, но во время восстания его обнаружили охотники за рабами, после чего он нашел себе новое убежище в нескольких милях от прежнего. Мессы, которые он правил в этой глуши по воскресеньям, почти никто не посещал. Ирландские батраки и служанки опасались наказания за приверженность к католической вере. Лишь изредка кто-нибудь решался уйти тайком с плантации хозяина, чтобы исповедаться или причаститься. Несмотря на это, Эдмонд безропотно нес свою службу. Его веру ничто не могло поколебать.

Пробираясь сквозь заросли, Деирдре услышала условный свист. Хижину Эдмонда можно было заметить, только став прямо перед ней. Она была сколочена из нескольких досок, щели между которыми были законопачены землей и мхом.

Эдмонд сидел на поваленном стволе и брился с помощью ножа, который Деирдре недавно ему принесла. Маленькое зеркальце мужчина закрепил в развилине.

– Деирдре! – радостно улыбнулся он. – Ты пришла как раз вовремя, чтобы подержать зеркальце. Оно постоянно падает, и я уже дважды порезался.

Кровь действительно сочилась из свежих ранок: одна была под правым ухом, другая – возле носа. Девушка приподняла юбку и промокнула подолом порезы, а потом взяла у Эдмонда нож.

– Давай я. А то ты так сам себя зарежешь.

Ирландку всегда умиляло то, что Эдмонд уделял большое внимание личной гигиене, несмотря на тяжелые жизненные условия. Он не только каждый день брился, но и чистил зубы с помощью тряпочки и пасты, которую Деирдре для него готовила. А две рубахи, которые у него были, Эдмонд стирал каждую неделю в близлежащем ручье.

Деирдре иногда подстригала священника и штопала его камзол, если возникала такая необходимость. Она регулярно приносила ему еду, как и на этот раз: сыр и хлеб из кукурузной муки, несколько вареных яиц – настоящие деликатесы, которыми Эдмонд разнообразил свой скудный рацион.

Соскабливая щетину, девушка наблюдала за тонкими запястьями пастора. Когда же он наклонился, чтобы лучше видеть свое отражение в зеркале, она заметила, как сильно выступают его ребра. За последние недели поста Эдмонд совсем отощал. Словно в этой глуши было недостаточно мучений! Он вбил себе в голову, что, соблюдая аскезу, почитает Господа. Пастор почти ничего не ел. К счастью, до Пасхи оставалось всего несколько дней.

Деирдре закончила брить его, сложила нож и осмотрела результат своей работы. Лицо Эдмонда выглядело молодым, свежим и беззащитным. Ему исполнилось двадцать пять, но иногда Деирдре казалось, что она старше его. Пастор напоминал ей простодушного ребенка. Он свято верил в человеческую доброту, хотя суровая судьба уже много раз доказывала ему обратное. Одежда, которую Эдмонд так тщательно стирал, износилась до дыр. Его постоянно кусали комары, лицо обгорело под ярким солнцем. Деирдре достала для него москитную сетку, но Эдмонд зачастую забывал прятаться под ней перед сном. При виде его девушку все чаше мучили угрызения совести. Тощий, одинокий, находящийся вдали от всего, что могло бы хоть немного облегчить ему жизнь… Если бы она осталась с Эдмондом здесь, в лесу, и разделила бы его участь, он не находился бы в таком жалком состоянии. Она бы каждый день следила за тем, чтобы он ел вдоволь. Возможно, тогда она смогла бы убедить его оставить такую жизнь и вернуться в Дублин, на родину. Там у него было блестящее будущее.

Отец пастора был богат и занимал высокое положение в обществе. В Дублине у Эдмонда была бы настоящая церковь, а не хижина в джунглях, которую он именовал церковью. Впрочем, сил Деирдре не хватило бы на то, чтобы жить с ним в столь жалких условиях. Бог должен ей помочь, она ведь любит Эдмонда больше всего на свете, пусть он и был рукоположен в священники. (Возможно, за это чувство Деирдре будет однажды гореть в аду.) Но ее желание спать в чистой постели и регулярно есть было сильнее любви.

С одной стороны, она проклинала себя за малодушие – ей было больно видеть, как Эдмонд страдает; с другой – она испытывала облегчение. Каждый день, проведенный рядом с Эдмондом, она пожирала его глазами, и ей казалось, что он спасает ее душу.

Для того чтобы успокоить свою совесть, Деирдре принесла ему несколько книг, которые выпросила у леди Элизабет, – приключенческие романы о храбрых рыцарях и отважных мореплавателях, доставшиеся миледи в наследство от первого мужа. Хоть что-то хорошее осталось от этого негодяя! Эдмонд очень обрадовался неожиданной возможности почитать, его лицо просияло от восторга.

С тех пор девушка желала одного: снова увидеть его таким же счастливым.

Удрученная, Деирдре вертелась вокруг Эдмонда, держа в руках маленькое зеркальце.

– Сегодня я пришла сюда, чтобы проститься с тобой, – наконец произнесла девушка. – Я хочу уехать с леди Элизабет.

– Ты хочешь… Ох…

Эдмонд сглотнул и умолк. На его лице отразились печаль и страх. Деирдре проклинала себя. Зачем нужно было рубить с плеча и портить последний вечер? Но она приняла решение, каким бы тяжелым оно ни было. Когда-нибудь об этом ведь нужно было сказать! До последнего момента Деирдре была уверена, что останется с Эдмондом, несмотря на лишения. Но потом ей стало ясно, что таким образом она принесет себя в жертву. Разум в конце концов победил – девушке захотелось уехать с острова. Если ради этого придется расстаться с Эдмондом, то так тому и быть. Ее сердце разрывалось, но решение было окончательным. Стоило бы как-нибудь помягче сказать ему об этом, но Деирдре не знала, как это сделать. Кроме того, еще неясно, уедет ли она с Барбадоса следующей ночью. Элизабет поклялась перед Господом, что они смогут это сделать, даже если ей придется лично отправиться к тюрьме и застрелить часовых.

Миледи затеяла отчаянную игру и многим рисковала, чтобы спасти от петли своего мужа – Дункана. Деирдре не знала подробностей плана и даже не хотела их знать, потому что чем больше ей будет известно, тем сильнее она станет волноваться. Ирландка предложила хозяйке свою помощь, как делала всегда, когда чувствовала, что это необходимо. Но леди Элизабет лишь сказала, чтобы Деирдре собрала вещи и с наступлением темноты была готова к отъезду. И она сделает это, только бы Бог ей помог. Деирдре резко отвернулась от Эдмонда и подняла льняной мешок, который привезла с собой. В нем лежала еда для них обоих, прощальный ужин. Не глядя на Эдмонда, Деирдре достала из мешка хлеб, сыр и яйца, выложила все на платок и открыла кувшин с вином, который тоже прихватила с собой.

– Выпей. Тебе станет легче.

Девушка протянула священнику кувшин, и Эдмонд машинально выпил. Он принялся за еду, которую она ему протянула. Деирдре очистила яйцо, Эдмонд откусил и стал жевать, полузакрыв глаза. Он был словно одурманен.

– Эдмонд, ради всего святого! – не выдержала она. – Я не могу… Я не переживу, если оставлю тебя здесь одного! Ты умрешь от голода! Если раньше тебя не найдет поисковая команда.

– С Божьей помощью я выстою.

– Не выстоишь! – Деирдре почувствовала, что ей на глаза наворачиваются слезы. – Почему Господь должен тебе помогать? Чтобы ты сидел здесь, в джунглях, и молился в одиночестве? Таков был твой план – стать отшельником, постоянно жить в страхе, опасаясь, что тебя повесят? Разве ты не знаешь, что каждый день вырубают участки леса и распахивают землю? Поля сахарного тростника разрастаются все шире. Через несколько месяцев здесь вообще ничего не останется и тебе негде будет прятаться.

– Я могу уйти в пещеры.

Деирдре знала о пещерах, они располагались неподалеку, но вряд ли могли бы служить полноценным укрытием.

– Там, внизу, темно и мокро. И пещеры будут мне надежным убежищем, пока поля не засадят тростником.

Деирдре с мольбой взглянула на него:

– Эдмонд, разве ты не видишь, что тут у тебя нет будущего? Конечно, ты считаешь, что все хорошо, веришь, что поступаешь правильно, но на Барбадосе ты будешь в опасности! Они подбираются все ближе. Думаешь, они тебя пощадят? Неужели ты хочешь расстаться с жизнью? Кому от этого будет лучше? Пожалуйста, скажи мне, Эдмонд!

Священник молчал. Сначала он испугался, услышав об отъезде Деирдре, но потом страх уступил место упрямству. А там, где было недостаточно упрямства, вступали в силу железные принципы его веры. Эдмонд был твердо убежден, что на то воля Всевышнего, чтобы он выдерживал лишения в джунглях, наполнял свои дни молитвой и ждал, когда католические овечки из паствы Господней вновь прибегут с близлежащих плантаций. Тогда бы он вновь правил мессы, принимал исповеди и заботился о грешных и обездоленных – в этом заключался его долг.

Деирдре встала с поваленного дерева, отвернулась от Эдмонда и заплакала. Всхлипывая, она обхватила себя руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. Как же она теперь будет жить без него?

– Ради всего святого, Деирдре!

Эдмонд смущенно положил руки ей на плечи. Он стоял позади девушки, и она чувствовала его дыхание у себя на шее.

– Ты действительно так волнуешься за меня?

«Нет, идиот ты эдакий! – подумала она. – Я люблю тебя и боюсь, что мое сердце разорвется от горя, если ты не уедешь со мной». Но охваченная безутешной скорбью девушка не проронила ни слова, просто молча кивнула и продолжала рыдать.

– Может, ты и права, – вдруг услышала она. – Наверное, я действительно никому не помогаю, сидя здесь. В последнее время сюда никто не приходит. Только ты. А если и ты покинешь Барбадос, тогда…

Эдмонд умолк и вздохнул.

Деирдре перестала плакать и с надеждой обернулась к нему. Священник избегал смотреть ей в глаза, но на его лице отражалось сомнение, мучившее его.

– Плохо, если я тебя больше никогда не увижу, Деирдре.

– Так поехали со мной!

– Я не хочу возвращаться в Дублин. Там отец сразу же возьмет меня в ежовые рукавицы. Мою жизнь в Ирландии нельзя назвать легкой.

– Но нам незачем возвращаться в Дублин, если ты не хочешь. Мне там тоже не нравилось. Точнее сказать, там был настоящий ад. Мы можем остаться в Рейли-Манор, так называется английское поместье леди Элизабет, дом с большим наделом земли. Мы могли бы обрабатывать участок…

– Я слуга Господа, Деирдре. Я не могу возделывать пашню.

– Ты мог бы… выращивать лошадей.

– Ах, Деирдре. – Эдмонд покачал головой. – В этом нет смысла. Я стал бы для всех обузой. А цель моей жизни в том, чтобы нести слово Господа на земле. Лишь так я исполню свое предназначение.

В его лице читалось смирение. Деирдре поняла, что Эдмонд предпочтет страдать из-за их расставания, нежели покинуть это убогое убежище. Он боялся, девушка это понимала. Боялся неудачи! Пока Эдмонд оставался на Барбадосе, он мог уговаривать себя, что все будет как в прошлом году, когда он действительно укрывал у себя людей. Эдмонд не мог смириться с тем, что те времена остались в прошлом.

Но потом в голову Деирдре вдруг пришла мысль, от которой все прояснилось. Девушка, путаясь, постаралась как можно скорее ее высказать:

– Эдмонд, я знаю, что мы можем сделать! Леди Элизабет и хозяин Дункан не хотят долго оставаться в Рейли-Манор. Они планируют вернуться на Карибы после рождения второго ребенка. Они намерены подыскать остров, на котором смогут спокойно жить. Хозяин Дункан уже осматривал Антильские острова. Они с миледи обсуждали то, как выглядят эти земли. Эдмонд, почти на всех Антильских островах живут аборигены! Хозяин Дункан их видел. Он говорит, большинство из них настроены миролюбиво, но все они язычники и никогда не слышали о слове Божьем. Эдмонд, если ты поедешь с нами, то сможешь обратить их в истинную веру!

Деирдре так воодушевилась этой неожиданной идеей, что улыбнулась сквозь слезы и схватила священника за руки:

– Скажи «да», пожалуйста!

Она знала, что Эдмонд согласится, еще до того, как уголки его рта растянулись в нерешительной улыбке.

– Ты действительно считаешь, что я мог бы… Эта мысль на самом деле очень…

Пастор подыскивал слова, медленно кивая. Его глаза заблестели, чего Деирдре давно не видела, плечи расправились.

– Ты права. Там мне будет чем заняться. Проповедовать слово Божье на острове, где о нем никогда не слышали… Какая еще служба Господу может быть полезнее?

Деирдре запрыгала от счастья. Она схватила Эдмонда за руки и заплясала вокруг него. Он поворачивался вслед за ней, смеясь, но потом решительно удержал девушку на месте. Она, шатаясь, остановилась и прижала ладони к разгоряченным щекам. Деирдре не могла поверить, что еще минуту назад была такой несчастной, а теперь ее сердце переполняла безудержная радость. Но потом она сделалась серьезной.

– Ты должен сейчас же отправиться со мной, Эдмонд. Если все пойдет как надо, уже сегодня ночью мы тайком отправимся в путь.

– Не беспокойся, я позабочусь о том, чтобы меня никто не узнал. В шляпе и накидке я никому не буду бросаться в глаза.

– Ох, нет! Мы все держим в тайне не из-за тебя. Во всяком случае, не только из-за тебя. Это необходимо для того, чтобы целым и невредимым вывезти с острова хозяина Дункана. Иначе завтра в полдень его казнят.

9

Дойл с хмурым видом листал документы, которые утром принес ему на подпись адъютант Юджин Уинстон. Губернатор не мог думать ни о чем другом, лишь о грядущем дне. Если бы все это было уже позади! Только бы во время этого злосчастного процесса не потерять самообладания! Губернатор подозревал: все, что случилось из-за его вспыльчивости, сулило ему еще немало неприятностей. Его разум помутился от жажды золота. Стоило все хорошенько обдумать, прежде чем в это ввязываться. Не Юджину, конечно, придется расхлебывать последствия этой казни, а ему самому. Дойл молча, но от всей души проклинал тот день, когда адъютант подсунул ему проклятый обвинительный акт, в котором речь шла о том, чтобы приговорить Дункана Хайнеса к смерти. Один только неслыханный упрек чего стоил! Юджин утверждал, что юридическое толкование законов позволяет им вынести обоснованное обвинение. Но Дойл-то понимал, что это умышленное искажение правды. Если об этом знал он сам, то и всем остальным это скоро станет ясно. Среди прочих есть и те, кто воспримет эту казнь весьма неодобрительно. Предавая мятежников, Дункан Хайнес действовал в интересах Английской республики[4], руководствуясь прежде всего договоренностью с адмиралом Эскью.

Джордж Эскью был не просто должником Хайнеса. Это был человек влиятельный, наделенный властью, он напрямую общался с Оливером Кромвелем. Несомненно, достаточно нескольких гневных фраз в адрес губернатора Барбадоса, чтобы эта глупая интрига, затеянная Юджином, быстро выплыла наружу и повлекла за собой цепочку неотвратимых последствий. Тогда Дойла ждет участь его предшественника: его с позором снимут с должности и, униженного, отправят в Англию.

Дойл дорого заплатил за это место и привилегии, поставив на карту все, что у него было. Возвращение в Англию не входило в его планы. Еще больше губернатора терзал страх, что вскоре его жизнь бесповоротно изменится. А начиналось все многообещающе: благодаря теплому климату исчезли боли в суставах. Казалось, солнце творит чудеса. К тому же у Дойла было двое черных слуг, которые выполняли все его желания…

Погрустнев, губернатор отодвинул стопку бумаг в сторону и открыл табакерку. Но, как только он насыпал кучку табака, дверь распахнулась и вошел Юджин.

Даже если адъютант и постучал, то сделал это так тихо, что его невозможно было услышать. От страха Дойл выронил все еще открытую табакерку, и ее содержимое рассыпалось на безупречно чистые свежевыглаженные бриджи. Он в ярости смахнул табак с колен. Юджин вежливо поклонился и поинтересовался здоровьем губернатора. Об этом хитрец никогда не забывал.

Дойлу больше всего сейчас хотелось швырнуть табакерку ему в голову, но такие порывы лучше было сдерживать. Без адъютанта он бы безнадежно утонул в многочисленных документах. Иначе, к сожалению, не скажешь. Чтение всех этих решений и распоряжений совета утомляло губернатора. Если бы Юджин не пересказывал ему кратко их содержание и не подкладывал бумаги на подпись, у Дойла наверняка не осталось бы ни минуты свободного времени.

– Мне уже лучше, – проворчал губернатор. – Казнь этого мародера засела у меня в печенках. Я подумываю, не перенести ли ее на пару недель. Пусть еще немного посидит на скудном пайке, тогда, глядишь, одумается и попросит о пощаде. Которую мы ему в конце концов великодушно и пожалуем. Ведь в первую очередь мы хотим заполучить золото.

– Конечно, – согласился Юджин. – Но это было бы жалко и непоследовательно. Это означало бы, что узника можно и отпустить. Вынеся Хайнесу приговор, вы продемонстрировали свою власть и способность претворять в жизнь собственные намерения. Вы явили силу воли и независимость.

– Вы действительно так думаете? – Лесть смягчила Дойла, но не уменьшила его сомнений. Он осведомился: – Это значит, что вы настаиваете на проведении казни в соответствии с первоначальным планом?

– Непременно. Нет никаких причин переносить исполнение приговора.

– Если не принимать во внимание тот факт, что золото утекает из наших рук. – Дойл, прищурившись, взглянул на Юджина. – Я слышал, вы уже приказали обыскать корабль этого пирата.

Адъютант слегка покраснел.

– Только чтобы убедиться, что матросы не улизнут.

Дойл откинулся на спинку стула и заметил оставшиеся следы табака на бриджах. Губернатор в раздражении смахнул их и с упреком взглянул на Юджина.

– Не вздумайте воплощать свои планы в жизнь за моей спиной, – холодно произнес Дойл.

– Я бы никогда не посмел этого сделать! – горячо заверил его Юджин. – Напротив, я как раз хотел предложить вам новый план, с помощью которого мы все же сможем добраться до золота.

– Кого вы имеете в виду под словом «мы»?

– Разумеется, я имел в виду только вас, – поспешно произнес Юджин. – Члена парламента, человека, обладающего высшей властью от Английской республики на острове. Единственного справедливого представителя Англии на острове Барбадос. Я всего лишь скромный адъютант и рад содействовать тому, чтобы ваша власть крепла.

– Золото принадлежит леди Элизабет, это ее личное состояние. Если четвертованный Дункан Хайнес будет лежать под землей, у нас больше не останется рычагов давления.

– Мы можем позаботиться о новых рычагах.

– Еще одно обвинение? Она ни в чем не позволит себя обвинить.

– А вот это еще вопрос. Как насчет того, чтобы предъявить ей обвинение в колдовстве?

Юджин слегка прищурился, словно прислушиваясь к собственным словам. Он напоминал одну из медлительных, неповоротливых ящериц, которые грелись на солнце, но при малейшей опасности исчезали.

– Колдовство? Вы шутите, наверное.

– Я мог бы найти свидетелей того, что эта женщина практикует черную магию.

– Конечно, вы могли бы это сделать. – Дойл усмехнулся, но в его душе уже снова тлел алчный огонек наживы.

Элизабет Хайнес действительно вела себя как ведьма. Ездила верхом в мужском седле, распустив волосы, не соблюдала традиций. Эта женщина была дикой, непредсказуемой и, конечно, способной на дьявольские поступки. Она была… нет, это абсурд. Нет, на подобную глупость он точно не согласится.

– Элизабет Хайнес в положении! – запротестовал Дойл.

– Конечно. Но ведь она беременна ребенком сатаны, – добавил Юджин, словно предвидел такую отговорку.

– Закончим с этим. – Дойл опомнился прежде, чем успел еще больше погрязнуть в этих немыслимых интригах.

Нахмурившись, он взглянул на человека, который стоял перед ним, скрестив руки: коренастый, слишком полный для своего возраста, одетый в щеголеватый костюм. Жабо, бархатный камзол, изящные кожаные туфли, которые годились скорее для бала, чем для строгих рабочих кабинетов. Черт его знает, откуда у этого молодого человека появились такие предпочтения в одежде. Но самым смешным предметом гардероба были ярко-желтые панталоны – их цвет просто резал глаза.

– Я не хочу больше ничего слышать об этих безобразиях. Оставьте меня. Ах да, и переоденьте штаны. Этот цвет просто ужасен. Если позволите дать вам совет: подыщите нового портного.

Юджин покраснел еще сильнее.

– Я приму это к сведению, – сухо ответил он.

– Зачем вы вообще заходили? – спросил Дойл.

Он больше не желал скрывать свое дурное настроение, которое было вызвано по большей части визитом адъютанта.

– Я принес вам конфиденциальную информацию. Гонец прибыл с этим известием прямо в резиденцию.

Юджин вытащил запечатанное послание из рукава и протянул его Дойлу. Тот сломал печать и развернул письмо, пока адъютант в ожидании стоял позади него, заглядывая через плечо.

Дойл разъяренно прикрыл письмо рукой:

– Убирайтесь отсюда, Уинстон. Читать я еще могу самостоятельно.

– Как прикажете.

Юджин обиженно поклонился и вышел из комнаты, а Дойл продолжил читать письмо. Наконец он испуганно опустил бумагу. Ему стало тяжело дышать. А потом губернатор стал лихорадочно думать.

10

Река Конститьюшн блестела в лунном свете. Тихо журча, она струилась по долине, разливаясь у самой бухты, прежде чем впасть в море. Мост, который был переброшен через нее, когда-то дал название городу – Бриджтаун. Сначала этот мост построили из дерева индейцы, а позже переделали колонисты. Болота в этой местности за последние десятилетия высохли.

Через двадцать пять лет после прибытия поселенцев город был отстроен. Повсюду быстро, словно грибы из-под земли, вырастали дома. Были здесь и церковь, и крепость, и резиденция губернатора, и гавань, окруженная деревянными доками, причалами и складами.

В переулках у гавани теснились трактиры, кабаки и игорные дома. Глубокой ночью жизнь в городе продолжала бить ключом. При свете факелов бродили пьяные, в основном моряки, которые после исполненных лишений путешествий по нескольку недель или даже месяцев пользовались любой возможностью удариться в крайности.

Откровенно одетые и накрашенные женщины стояли в прокуренных трущобах. Какая-нибудь из них непременно балагурила с жаждущими ласки матросами, а на углу громко торговались о цене за любовь.

То тут, то там сидели, прислонившись к каменной стене, пьяные кутилы, заснувшие прямо на месте.

Улочка между домами была скользкой после вечернего ливня и из-за навоза, оставленного стадом свиней, которых сгружали днем с судна. Оглушающе визжа, свиньи убежали от пастуха в поля. Вонь стояла немилосердная, несмотря на то что с моря дул сильный ветер.

Вечером заметно посвежело. Несколько матросов, вернувшихся из трактира Клер Дюбуа, говорили, что ночью будет шторм. Клер боялась тропических бурь и, как всегда, безотлагательно приступила к действию, опасаясь, что налетит ураган. Она упаковала свое драгоценное имущество в ящики и приказала зарыть их на возвышенности. Во время последнего урагана, который принес с собой высокий прилив, вещей у нее сохранилось не много. Клер потеряла не только дом, но и свои наряды, множество дорогих ковров – такого с ней больше не должно было случиться.

Пока за отправкой вещей следил Жак – громадный бретонский охранник и подручный работник, – сама Клер позаботилась о том, чтобы Юджин Уинстон не смог ничего предпринять. А он тем временем лежал в постели, сонный от рома, который пил накануне. Средство, которое она подмешала в напиток, подействовало быстро. Позже он и не догадается, сморило ли его после утомительного акта любви или от выпивки. Осоловело моргая, Юджин попытался подняться, когда Клер вошла в комнату.

– Что… что случилось? – промямлил он заплетающимся языком. – Нужно… мне нужно вставать?

– Конечно нужно, но ты можешь еще полчасика отдохнуть, если хочешь.

Француженка легко толкнула Юджина обратно на подушки и накрыла его полное белое тело простыней.

– Ты на сегодня последний посетитель. Мне кажется, ты очень устал, мой любимый. Наверняка у тебя был трудный день. Поспи немного. А позже мы снова увидимся.

Юджин провалился в глубокий сон в покоях Клер.

А губернатор тем временем приказал доставить к себе в резиденцию приговоренного к смерти Дункана Хайнеса – для допроса. Когда губернатор, сняв молодого лейтенанта с поста, велел ему привести Дункана, тот ответил, расправив плечи:

– Как пожелаете.

Он очень удивился такому приказу, но не возразил.

После того как в кабинет к губернатору привели Хайнеса, закованного в цепи, Дойл приказал часовым подождать за дверью. Лейтенант посмел высказать мнение, что заключенный может быть опасен. Дойл сердито указал на саблю у себя на поясе:

– Неужели я выгляжу так, будто не в силах оказать сопротивление закованному в кандалы человеку?

Лейтенант сразу же извинился и вышел с солдатами за дверь.

Дункан неподвижно стоял посреди комнаты, наблюдая за тем, как Дойл роется в ящике письменного стола. Наконец губернатор вытащил ключ.

– Как вы будете объяснять то, что вызвали меня на ночной допрос? – поинтересовался Дункан. – Об этом будет спрашивать не только ваш рьяный адъютант.

– Скажу, что ваша предстоящая казнь не давала мне заснуть. Судьба вашей супруги и вашего еще не родившегося ребенка пробудила во мне сочувствие. Поэтому я хотел предложить вам написать ходатайство о смягчении наказания. Речь может идти, например, просто о повешении. – Дойл неискренне улыбнулся. – Любой знает, что я не люблю жестокость.

– Но ведь вы сами приговорили меня к смерти.

– Вы не оставили мне другого выхода. Своим наглым, дерзким поведением вы заслуживали такого наказания.

Губернатор расправил плечи. На его немолодом лице отразилось искреннее возмущение.

– Вы сами подписали себе смертный приговор. Кроме того, человек, совершивший государственную измену, заслуживает казни. Таков закон.

– К счастью, закон не запрещает вам принять мое предложение, чтобы разрешить эту дилемму.

– Предложение? Вы хотите сказать, взятку!

– Называйте как хотите. Но речь идет об изрядной куче золота, которое вы сможете прикарманить так, что никто об этом и не узнает. Вам не придется никому давать в этом отчет – ни совету плантаторов, ни Юджину Уинстону. Никто никогда не узнает о ваших тайных… пристрастиях. Можете спокойно соглашаться, лучшей сделки невозможно придумать.

Дойл вряд ли мог бы с этим спорить. Он мог поклясться, что ни один человек не знал о его тяге к молодым чернокожим паренькам. Ведь невозможно было устраивать эти любовные встречи с большей осторожностью. Оба его раба не проронили бы ни единого слова. Они ведь знали: иначе их сразу вздернут на виселице. И, ко всему прочему, прислуживая в доме губернатора, они вели сказочную жизнь, не сравнимую с адским трудом на плантациях. Негры точно не стали бы болтать, ставя на карту все.

Но если не они его выдали, то кто? Как бы то ни было, кто-то об этом прознал. Значит, его тайна известна не только Дункану Хайнесу, но еще минимум одному человеку, который написал письмо. Оно не было подписано, но было ясно, что этот чертов мародер не мог его составить, ведь в камере у него нет принадлежностей для письма. Весьма вероятно, что именно его жена отправила это послание. Почерк красивый, написано без ошибок и на дорогой бумаге. Да, сомнений нет, это написала Элизабет Хайнес. И, в общем, было бы неплохо, если бы они с пиратом куда-нибудь исчезли. Тогда его тайна останется нераскрытой. В будущем нужно будет просто быть осмотрительнее.

Губернатор задумчиво разглядывал ключ, который держал в руке. По всему выходило, что сделка с Хайнесом сулит ему неплохой выигрыш. А если пораскинуть мозгами, то такое решение избавляло его, Дойла, от целого ряда проблем, связанных прежде всего с казнью пирата и ее последствиями.

– Кандалы, – обратился к нему Дункан. – Снимите их наконец.

– Я могу рассчитывать на то, что вы исчезнете и никогда больше не появитесь на этом острове?

– Само собой, – ответил Дункан.

– И что впредь вы будете молчать о нашем… уговоре?

– Это основа нашего соглашения, не правда ли?

Дункан с любопытством наблюдал за губернатором.

– Мне ударить вас, чтобы все выглядело более правдоподобно?

– Господи боже, только посмейте! Хватит и того, что я скажу. Никто не осмелится сомневаться в моих словах.

– Ну, если вы так уверены… А теперь снимите кандалы, пожалуйста.

Дойл нервно усмехнулся и отомкнул цепи дрожащими пальцами.

– Вот, теперь вы свободны. Постарайтесь побыстрее убраться отсюда.

– Меня уже и след простыл.

Дункан потер запястья и размял мускулистые руки. Дойл вытащил из-за письменного стола пакет – сложенную накидку и шляпу с низко опущенными полями.

– В этом вы сможете неузнанным добраться до гавани.

Он протянул одежду Дункану.

– Снаружи стоит фонарь со свечой, можете его забрать. Следите за тем, чтобы вас никто не заметил, пока не доберетесь до корабля. Я позаботился о том, чтобы из гавани увели стражу. После этого, надеюсь, я больше никогда вас не увижу.

– Эта надежда взаимна, – ответил Дункан.

С кошачьим проворством он оказался у черного хода и распахнул дверь. Дункан высунул голову наружу, осмотрелся по сторонам и прислушался к темноте.

– Полагаю, у вас не больше часа, – сказал Дойл. – Дольше знающий свой долг лейтенант за дверью стоять не будет – наверняка он проверит, все ли в порядке.

– Одного часа мне хватит. А вам, надеюсь, на всю оставшуюся жизнь хватит золота, которое принесла вам эта сделка. – Дункан оглянулся через плечо. – Остерегайтесь Юджина Уинстона.

– Этого молодого наглеца я еще проучу, – ответил губернатор.

Но Дункан Хайнес уже исчез под покровом ночи.

11

Элизабет старалась не обращать внимания на ноющую боль в спине, когда привязывала Жемчужину у забора возле причального мостика. Женщина потерла кулаком спину в надежде, что неприятные ощущения скоро пройдут.

Она стояла у загона, в который согнали африканцев перед продажей. Ни один плантатор на Барбадосе не обходился без рабов. Даже филантроп Уильям покупал их, хоть и старался хорошо с ними обращаться. Негров с прибывающих кораблей всегда сгоняли сюда, чтобы белые покупатели могли их осмотреть, прежде чем заплатить хорошие деньги. Плантаторы беспрепятственно могли убедиться в «качестве» своей новой собственности: они проверяли мускулы рабов, измеряли их рост, осматривали зубы и половые органы. Только вчера португальские работорговцы привезли еще несколько десятков негров и высадили их на берег, подгоняя плетками и палками. Продавцы живого товара не обращали внимания на то, кто перед ними, – мужчины или женщины. Среди рабов были и дети, Элизабет сама это видела, когда направлялась к таверне Клер Дюбуа. Женщину охватил ужас, когда она услышала щелчки плетей и плач. Еще долго ей чудились мучительные стоны, несмотря на то что Элизабет была уже далеко от этого места. Она с трудом удержалась, чтобы не вырвать плеть из рук надсмотрщика и не проучить его, хорошенько ударив его самого так же, как он хлестал беззащитных негров. Но Элизабет сдержалась, опасаясь сорвать свой план. Жизнь Дункана была важнее всего – не стоило привлекать к себе лишнего внимания. Люди Уинстона всегда находились поблизости. Они не сводили глаз с «Элизы», словно подозревая, что кто-то пронесет на борт золото и улизнет на этом корабле.

Элизабет приходилось остерегаться того, что кто-то может наблюдать за портовым кварталом и разгадать ее замысел. И сейчас она вела себя осторожно, хоть в эти поздние часы людей обычно было мало. Здесь, у забора, никого не было, рыночная площадь опустела, в близлежащих домах погасли окна. Шум далеких портовых переулков утих. Близился конец собачьей вахты. Их побег должен был вот-вот состояться.

Послышался шорох. Элизабет обернулась. Из-за забора, из темноты, появился Уильям и быстро подошел к ней. Он нес сальный светильник, скрывая его за накидкой. Этого скудного света как раз хватило на то, чтобы разглядеть напряженное лицо Уильяма.

– Лиззи, – шепнул он, – все в порядке?

– Да, – ответила она так же тихо.

На самом деле ей было не по себе. Она положила руку на шею Жемчужине и изо всех сил старалась не заплакать. Ничего не помогло! Кобылу взять с собой было невозможно. Это подвергло бы всех опасности. Для этого «Элизу» пришлось бы пришвартовать у набережной и краном погрузить лошадь на палубу. А это привлекло бы к ним излишнее внимание и наделало бы шуму. Жемчужине придется остаться на Барбадосе.

– Жизнь хозяина Дункана важнее, – произнес боцман Джон Иверс убежденно и так решительно, что никаких возражений быть не могло.

Но Элизабет в любом случае не стала бы с ним спорить: страх за жизнь мужа чуть не лишил ее рассудка. Дункан приказал Джону Иверсу выйти вместе с Элизабет и Джонни в море, если его побег не удастся. Элизабет присутствовала при этом разговоре. «Не важно, как все пройдет, – сказал Дункан. – Просто доставь мою семью в безопасное место».

Элизабет не знала, хватит ли у нее сил покинуть остров без мужа. Возможно, в конце концов она сделала бы это ради детей. Но от одной мысли об этом ее сердце рвалось на части.

Уильям подошел к Элизабет и взял ее за руки.

– Что случилось? – шепнул он, заметив, что она дрожит.

– Я боюсь.

– Все будет хорошо. Дойл взял деньги и выполнит свою часть уговора, чтобы избежать позора. Полчаса назад он вызвал Дункана к себе в кабинет. Я наблюдал за этим из укромного места. Не беспокойся, Лиззи.

– Я смогу вздохнуть спокойно, только когда мы выйдем из бухты.

– Это произойдет уже совсем скоро. Но не забывай о главном: здесь остаток твоего золота.

Уильям снял с пояса два мешка, которые стали чуть легче, чем несколько дней назад, и перебросил их через забор. Часть золота перекочевала в карманы губернатора и Клер Дюбуа. И еще немного оставил себе Уильям. Элизабет настояла на этом, потому что знала: после несчастий прошлого года ему живется несладко. Сначала Уильям протестовал, но потом в нем заговорил деловой человек. Он признал, что эта ссуда не простая любезность, а необходимая экономическая мера. Управление поместьем Рейнбоу-фоллз, которое Уильям принял от Элизабет, требовало немалых денежных вложений, пока урожаи не принесут доход.

Женщина с мольбой взглянула на него:

– Уильям, Жемчужина должна остаться на острове. Это ужасно, но иначе никак нельзя. Ты можешь взять ее к себе в Саммер-хилл?

– Конечно. Я буду хорошо о ней заботиться.

– Она не привыкла к шпорам, и кнут я никогда не использовала.

– Я буду обращаться с ней бережно.

– В этом я не сомневаюсь. Ты иначе не можешь. Ведь ты сама доброта и кротость. Я не знаю, чем заслужила твою заботу.

Элизабет сглотнула, стараясь не заплакать; слезы вот-вот готовы были покатиться по ее щекам.

– Лиззи, только не плачь! Все будет хорошо!

Уильям смущенно привлек женщину к себе.

Она всхлипывала на его груди, а он осторожно прижимал ее к себе и гладил по волосам, словно расстроенного ребенка. Несмотря на выпирающий живот, Элизабет казалась в его объятьях такой маленькой, хрупкой, невесомой, словно лист на ветру. Ее сила вдруг испарилась в мгновение ока. Все время она была хозяйкой положения. Люди думали: ничто не в состоянии ее потрясти. Элизабет спокойно и осмотрительно воплощала свои планы в жизнь. Она следила за погрузкой и заботилась о том, чтобы никто не поднял шума. Несколько часов назад она успокаивала Фелисити, убеждала Анну и помогала Деирдре упаковывать оставшиеся пожитки.

Незадолго до полуночи Джон Иверс в стороне от мола забрал на лодке Фелисити, Анну, Джонни, Деирдре и пастора Эдмонда и перевез их на корабль. Он вот-вот отплывет от «Элизы», чтобы на этот раз переправить на борт Элизабет и Дункана. Все было подготовлено. Не было лишь самого Дункана. Но сейчас, когда для удачного осуществления замысла оставалась самая малость, парализующий страх вдруг лишил Элизабет сил. Она больше не могла думать, лишь безутешно всхлипывала.

– Ничего не бойся! Что бы ни случилось, ты можешь на меня рассчитывать. Я никогда не оставлю тебя в беде. Я готов отдать за тебя жизнь и убить любого, кто осмелится тебе угрожать.

– Лучше уж я этим займусь, – послышался голос из темноты у них за спинами.

К ним вышел Дункан, завернутый в темный плащ; его лицо скрывали низкие поля шляпы.

Элизабет вскрикнула, прикрыв рот рукой, и высвободилась из объятий Уильяма. В два шага она очутилась рядом с Дунканом и обняла его. Женщина все еще всхлипывала, но на этот раз от счастья.

– Ты свободен, – повторяла она снова и снова. – Ты свободен!

– Так давайте позаботимся о том, чтобы я таким и оставался.

Дункан расцеловал жену в обе щеки, а потом прильнул к ее губам. Наконец он повернулся к Уильяму:

– Спасибо, старый друг. Я перед тобой в неоплатном долгу.

Уильям едва заметно кивнул. Он немного смущенно посмотрел на них и облегченно вздохнул. Ему было очень неловко, что Дункан увидел, как он обнимал Элизабет, хоть Хайнес и не обратил на это абсолютно никакого внимания.

– Итак, нам нужно отправляться.

Дункан повесил на плечи мешки с золотом и обнял Элизабет за талию, а потом еще раз повернулся к Уильяму:

– Может, еще увидимся. Где-нибудь, когда-нибудь…

– Если так будет угодно судьбе. А пока присматривай как следует за моей сестрой.

– Непременно.

Дункан замялся:

– А если… мне доведется… Я хочу сказать, если по каким-либо причинам я отправлюсь к дьяволу, тогда ты… В общем, чтобы Лиззи и дети…

Он осекся и не смог договорить, но Уильям все понял.

– Я отдам за них все, что имею, даже жизнь, – просто ответил он. – Если вам что-нибудь понадобится, я к вашим услугам. Даю слово чести.

– Прощай, Уильям, – тихо произнесла Элизабет. – И спасибо за все.

– Прощай, Лиззи. Я тебя никогда не забуду.

От боли расставания у Элизабет перехватило дыхание. Она хотела бы в последний раз взять Уильяма за руку, взглянуть в его лицо, чтобы лучше его запомнить. Но на это не оставалось времени. Дункан увлек Элизабет за собой.

Только когда они добрались до конца причала, женщина оглянулась через плечо. Уильям неподвижно стоял рядом с Жемчужиной. Они были едва различимы. Спустя несколько мгновений их поглотила тьма.

Пока они спешили к лодке сквозь ночь, Дункан говорил мало. Элизабет запыхалась от быстрой ходьбы. Она спотыкалась, потому что было темно и потому что живот мешал ей видеть, куда она ступает. Дункан все время поддерживал жену, тусклым светильником озаряя, насколько это было возможно, узкую протоптанную дорожку. Они обогнули портовый квартал и шли, стараясь держаться подальше от переулков. На краю бухты за покосившимися складами их ждал Джон Иверс с лодкой. Он вытащил ее на берег и взгромоздился на валун.

– Как раз вовремя, – проворчал Джон.

Дункан помог Элизабет забраться в лодку, а потом они вместе с Джоном столкнули лодку в воду и запрыгнули в нее. Джон сразу же сел на весла, а Дункан держал светильник, прикрывая его, чтобы в порту их никто не заметил.

– Ты уже привязал к «Элизе» буксир? – спросил Дункан.

– Так точно, все сделано, – заверил его Джон. – Люди уже сидят в шлюпке.

Его худое, испещренное морщинами лицо в отблесках светильника казалось вытесанным из камня. Крепкие плечи и руки двигались с точностью часового механизма. Огни мачтовых фонарей на кораблях, бросивших якорь в гавани, остались позади. Дункан, Элизабет и Джон выходили в ночное море.

Ветер крепчал и гнал на нос лодки пенные волны. Она то ныряла, то поднималась, окутанная пеленой брызг. Скоро все промокли до нитки. Когда же они наконец увидели перед собой «Элизу», Элизабет застонала от облегчения. Ей уже некоторое время казалось, что корабль отнесло течением и Джон направил лодку мимо него, далеко в открытое море. Женщина прижала под накидкой обе руки к пояснице, где болело больше всего. Эти приступы длились дольше, чем предыдущие. Элизабет напряглась. Бушующий ветер заглушал ее мучительные стоны.

Дункан сидел к жене спиной и не замечал, что Джон Иверс озабоченно поглядывает на Элизабет. Он сильнее налегал на весла. Лодка почти достигла корабля.

– Зайди вдоль левого борта, – приказал Дункан. – Возможно, это позволит нам выиграть еще несколько минут.

Иверс послушно обошел корабль со стороны, направленной к берегу.

Лодка со скрежетом ударилась о корпус фрегата. Сверху, из-за леерного ограждения, показались лица. Спустили веревочную лестницу. Дункан встал и подхватил ее. Когда он протянул руку, чтобы помочь Элизабет подняться и подвести ее к лестнице, внезапный порыв ветра отбросил край накидки, который ударил женщину по лицу. Тяжелая ткань приглушила болезненный стон, вызванный очередными схватками. Несколько секунд Элизабет судорожно держалась за канаты забортного трапа, пока лодка раскачивалась под ней. Дункан стоял сзади и поддерживал жену обеими руками.

– Ты сможешь забраться? – крикнул он.

Элизабет кивнула и неуклюже принялась карабкаться. Дункан поднимался прямо за ней. Когда они забрались наверх, Олег подхватил Элизабет под мышки и поднял ее над леером, словно женщина весила не больше перышка.

Придерживая полы накидки, Элизабет, шатаясь, сделала несколько шагов по палубе. Потом чьи-то крепкие руки схватили и поддержали ее.

– Миледи! Слава богу! – воскликнула Деирдре.

Ветер растрепал ее волосы, юбки развевались, но она уверенно стояла на палубе и поддерживала Элизабет. Тут же возле них появился пастор Эдмонд. Вдвоем они отвели беременную женщину в капитанскую каюту. Когда Элизабет входила в сопровождении Деирдре и Эдмонда в освещенную свечами комнату с низким потолком, она услышала за спиной команды Дункана.

– Поднять якорь! – крикнул он привычным властным тоном. – Поднять лодку! И потушите на борту все чертовы фонари до единого! А потом гребите!

Все его внимание теперь было сконцентрировано на «Элизе». Он должен был вывести корабль из бухты – все остальное было не важно.

Они все еще находились в зоне досягаемости для крепостных пушек. Один меткий выстрел мог отправить их корабль на дно. Дункан объяснил Элизабет, что это самая опасная часть побега. Он не питал к Дойлу ни малейшего доверия.

– Возможно, его канониры все это время держали наш корабль на прицеле. Если так, то не пройдет и часа, как «Элиза» будет лежать на морском дне и мы вместе с ней. Это отличная возможность прикончить нас обоих. Больше ему такой не представится. Если я правильно оценил губернатора, он непременно ею воспользуется, как раз когда мы будем выходить в море.

В каюте за большим столом сидели Анна и Фелисити. Здесь Дункан раскладывал морские карты и любил обедать. Когда вошла Элизабет, девушки тут же вскочили.

– Лиззи, ну наконец-то ты здесь! – с облегчением воскликнула Фелисити. – Хвала Господу!

Она держала на руках Джонни. После перенесенной болезни тот все еще выглядел слабым и бледным, но уже активно интересовался происходящим.

– Мамочка!

Мальчик протянул ручки к Элизабет, но та не смогла его поднять. Она почувствовала, как начинается очередная схватка. Женщина оперлась о стену, стиснув зубы.

– Что с вами, миледи? – обеспокоенно спросила Деирдре.

– Все хорошо, – сдавленным голосом ответила Элизабет.

Деирдре с сомнением взглянула на хозяйку и хотела что-то сказать. Но тут ворвался Сид и затушил висевшую под потолком масляную лампу. В каюте тут же воцарилась непроглядная темнота.

– Сейчас же все садитесь, чтобы никто не упал.

– Почему ты погасил свет? – испуганно спросила Фелисити.

Она ненавидела темноту. У нее регулярно случались приступы страха, если ночью рядом с ее кроватью не горела свеча.

– Иначе мы станем для них легкой мишенью, – коротко пояснил Сид и выскочил наружу.

Покачивающийся на волнах корабль медленно сдвинулся с места. Буксирные концы, которые Иверс закрепил на носу «Элизы», натянулись.

– Гребите! – в который раз услышала Элизабет крик Дункана. – Гребите же!

Женщина ощутила опасность, бесплотную, неясную угрозу. Она была реальна, словно копоть и вонь от масляной лампы, которую Сид потушил, или как громкий скрип канатов и взволнованные крики на палубе.

Потом прямо над ней, на палубе, раздались вой и шипение, а сразу за ними – громкий треск дерева. Корабль содрогнулся от тяжелого удара. Женщины в каюте закричали от страха. На палубе орали мужчины.

– Гребите! – в который раз крикнул Дункан. – Гребите!

Вновь послышался свист пушечного ядра, сопровождаемый глухим и далеким взрывом черного пороха – где-то в четверти мили, на острове. На этот раз удара не было – канониры промахнулись.

Элизабет крепко ухватилась за верхнюю часть комода, где Дункан раньше хранил свое белье и другие личные вещи. Теперь там лежала одежда ее и Джонни. Даже при сильной морской качке этот комод не двигался с места, потому что был прикреплен к полу. Эта мысль пришла женщине в голову, когда она ждала следующего выстрела. Но его не последовало. Крики на палубе стали тише, слышался только голос Дункана – он раздавал приказы своим людям. Элизабет знала, что муж сейчас стоит на капитанском мостике, прямо над ней, на корме корабля. Он не мог ничего видеть, так же как и она. Но Элизабет не сомневалась, что Дункан смог бы вести фрегат с закрытыми глазами. Ее муж вырос на кораблях. «Элиза» долгие годы была ему единственным домом, а Карибское море – миром, в котором он жил.

Элизабет прислушивалась к шуму ветра и хлопанью парусов. И вдруг она осознала, что Дункан непременно доставит их в безопасное место. Им в который раз удалось улизнуть.

Следующая схватка была самой болезненной за все это время. Элизабет вскрикнула, почувствовав резкую боль.

– Лиззи? Моя дорогая Лиззи, что с тобой? – Это была Фелисити. От волнения ее голос звучал пронзительно. – Деирдре, что с ней? Она же не собирается…

В темноте к Элизабет протянулись руки. Ирландка осторожно обняла ее.

– Миледи, вам стоит прилечь.

Деирдре провела хозяйку вдоль стены к кровати с альковом. Элизабет опустилась на матрац.

– Когда у вас начались схватки, миледи?

Деирдре ощупала ее живот.

– Вечером, – еле слышно ответила Элизабет.

Ей все время удавалось держаться. Перерывы между схватками были долгими и нерегулярными, так что она сначала даже надеялась, что все обойдется. Но недавно, во время переправы на корабль, боль накатила с такой силой, что всякие сомнения отпали: роды шли полным ходом.

– Лиззи? – послышался голос Анны. – Я могу тебе чем-то помочь?

– Нам нужен свет, – ответила Деирдре.

– Сейчас.

Кто-то, спотыкаясь, бросился через каюту к двери. Когда она распахнулась, внутрь ворвался влажный воздух. Снаружи доносились отрывистые команды Дункана:

– Шлюпку перевести за корму. А потом забирайтесь на борт, только живо. Поднять фок и брасопить реи!

На ревущем ветру Дункану приходилось отдавать команды все громче, перекрикивая хлопанье парусов.

Эдмонд принес лампу в каюту, и тусклый свет упал на ошеломленные лица.

– Что произошло?! – воскликнула Фелисити дрожащим от волнения голосом.

Сидевший у нее на коленях малыш широко открыл глаза, его нижняя губа дрожала.

– Мамочка? – испуганно позвал он.

У Элизабет как раз началась очередная схватка. Женщина дышала неглубоко и часто, пока боль не улеглась. Говорить она не могла.

– Будет лучше, если вы с Джонни спуститесь на пушечную палубу, – сказала Деирдре, обращаясь к Фелисити. – Эдмонд, проводи дам и мальчика вниз. Об остальном позабочусь я.

– Но ребенок пока что не должен появиться на свет, еще слишком рано! – в ужасе воскликнула Фелисити.

Она разрыдалась. Тогда Анна, утешая и уговаривая, подняла ее со скамьи и взяла у нее Джонни, который тоже начал плакать.

Элизабет хотелось их всех утешить, особенно сына, который, наверное, очень испугался. Но ее чувства уже притупились. Мысли водили в голове хороводы и путались. Ничего больше не имело значения. Ее поле зрения сузилось до раскачивающейся лампы, которую Эдмонд повесил вместо той, что затушил Сид. Потом он вышел вместе с Анной, Фелисити и мальчиком. Элизабет смотрела на деревянные половицы, когда Деирдре помогла ей сесть на кровати, чтобы можно было снять промокшую одежду. Элизабет безвольно поддалась, словно это была и не она вовсе, а другая женщина, которая мучилась от болей, сидя на кровати. Но потом она вдруг снова стала собой, только заключенной в тело, которое разрывала боль. Элизабет казалось, что ей глубоко в спину воткнули нож. Запрокинув голову, женщина жалобно стонала, пока Деирдре не сунула ей между зубов кусок ткани.

– Это поможет, миледи.

Элизабет подчинилась и глубоко вдохнула, когда схватки немного утихли.

– Все будет хорошо, миледи, – успокаивала ее Деирдре. – Ребенок скоро появится на свет, и тогда все закончится.

Но Деирдре сказала неправду, Элизабет это почувствовала. Она помнила, что первые роды проходили совсем иначе. Когда она это поняла, ей вдруг стало ясно, что, возможно, в эту ночь она умрет. Но это ничего не значило. Джонни и Дункан спасены. Это главное.

Ночное небо было затянуто низкими штормовыми тучами. Вокруг царила непроницаемая тьма. Дункан приказал зажечь один за другим палубные огни; в их свете он оценил повреждения, вызванные пушечным ядром. Вертлюжную пушку вырвало с приличным куском леерного ограждения и еще разбило часть фальшборта – сравнительно безобидное попадание. Починка могла подождать до завтрашнего дня. В эту ночь «Элизе» нужно было уйти как можно дальше от Барбадоса. Корабль двигался по компасу, лавируя против ветра, который дул сильными порывами с северо-запада. Это был не ураган – они бывают только летом. Но буря сильно трепала «Элизу». Судно поднималось и опускалось на огромных волнах. Море вздымалось перед носом устрашающими горами, пена высоко взлетала, превращая палубу в скользкий каток.

С капитанского мостика Дункан видел, как Фелисити, Анна и пастор покинули каюту, направившись к спуску на пушечную палубу, где были обустроены спальные места для пассажиров. Анна, которая несла Джонни на руках, оступилась. Дункан тут же крикнул, чтобы все крепко держались. Но штормовой ветер уносил его слова в море. Они добрались до люка. Эдмонд помог женщинам спуститься.

Дункан захотел навестить Элизабет и передал командование Джону Иверсу. Он уже начал спускаться по лестнице, когда услышал крик. В два прыжка Дункан, спотыкаясь, преодолел последние ступени и наконец добрался до каюты.

Элизабет лежала в одной рубашке на кровати и стонала. Масляная лампа мигала и коптила. Лицо его жены исказилось от боли, под глазами залегли темные круги. Волосы висели мокрыми прядями, а нижняя губа была искусана до крови. Но страшнее всего было выражение ее глаз. Элизабет напоминала измученное, загнанное животное с мутным взглядом и находилась в полубессознательном состоянии. Возле нее на коленях стояла Деирдре, державшая хозяйку за руку.

Когда Дункан ворвался в каюту, ирландка поднялась.

– Ребенок выходит? – выпалил он.

Его голос охрип от страха. Когда служанка молча кивнула, Дункан набросился на нее:

– У тебя есть опыт в этом деле?

– Я часто видела роды. Моя мать рожала три раза. Дважды я помогала во время родов. Но я не акушерка.

Дункан опустился на колени и обхватил лицо Элизабет ладонями. Ее глаза были полузакрыты; казалось, она никак не реагирует на его появление.

– Что с ней? – спросил он у Деирдре.

– Она не в себе.

– Что это значит?

– Я не знаю, как иначе это сказать. – Девушка пожала плечами. – Схватки причиняют ужасную боль. Мужчине тяжело это объяснить. Просто представьте, что вам разрезают тело изнутри. Вот что чувствуют роженицы, по крайней мере, так говорила моя мать. Если схватки слишком сильные, тело еще может это вытерпеть, но рассудок нет. Мужчины от такой боли просто упали бы в обморок. Но природа позаботилась о том, чтобы женщина не потеряла сознание во время родов. Она должна держаться до самого конца. Все ее тело состоит из сплошной боли. А разум… – Дерде махнула рукой. – Она его ненадолго лишилась.

– Она и Джонни так рожала?

Деирдре покачала головой и опустила глаза, хватаясь за стены каюты, чтобы удержаться во время боковой качки корабля. Девушка сделала знак Дункану отойти вместе с ней в сторону. Он нерешительно последовал за ирландкой.

– Ребенок лежит неправильно, – прошептала она.

– Что значит «неправильно»?

Дункан тщетно боролся с паникой, еще немного – и он поддался бы ей. Капитан почувствовал, что его голос стал пронзительным, и безуспешно пытался успокоиться.

– Объясни мне. Объясни мне все!

– Я смогла нащупать ребенка. Голова у него должна быть внизу, а он лежит поперек. Поэтому роды проходят неправильно. Миледи испытывает сильнейшие боли, но дальше дело не продвигается, потому что ребенок не может выйти. Тогда, с Джонни, все было быстро, когда схватки достигли такой силы, как сейчас. Миледи нужно было только тужиться, чтобы малыш вышел.

Узкое веснушчатое лицо Деирдре побледнело, а взгляд стал встревоженным.

Дункан окаменел. У него внутри похолодело.

– Ты хочешь сказать… Нет, ты же не думаешь, что?..

Девушка молча кивнула и опустила взгляд. Дункану захотелось закричать и таким образом избавиться от страха и ярости. Он сжал кулаки и глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки. С кровати донесся протяжный стон, который мгновение спустя превратился в жалобный вопль.

Дункан тут же бросился к жене, обнял ее, беспомощно почувствовал напряжение ее тела и с ужасом увидел, как вздулись, словно канаты, вены у нее на шее, и услышал страшный крик. Он, оцепенев, сидел рядом с ней, пока схватки не утихли и Элизабет вновь устало не опустилась на подушки. Когда Дункан услышал, как Деирдре тихо бормочет под нос «Ave Maria», его больше ничто не могло удержать. Мужчина вскочил и забегал по каюте взад и вперед. Должен же быть какой-то выход! И вдруг Дункан замер. «Олег! Нужно спросить у киргиза. Он не только хорошо сражается, но и владеет искусством врачевания, вылечил много тяжелых ран».

Дункан видел, как он исцелил людей с заражением крови, желтой лихорадкой и кровавым поносом. Если кто-то и мог сейчас помочь Элизабет, то только киргиз! Он должен помочь, не важно как!

На нижней палубе, где бóльшая часть команды отдыхала после вахты, пытаясь вздремнуть, Дункан отыскал матроса-великана. Когда капитан разбудил его и велел следовать за ним, киргиз и глазом не моргнув отправился в каюту. По пути Дункан кратко описал ситуацию.

Деирдре отпрянула, когда Олег без долгих церемоний склонился над кроватью в алькове и громадными ручищами ощупал живот Элизабет. Вдруг корабль оказался между волнами и накренился на левый борт, отчего Деирдре оступилась и едва не упала. Но Олег молниеносно протянул руку и, крепко схватив молодую ирландку, уберег ее от падения. Этот эпизод в очередной раз доказывал удивительную координацию его движений. Дункан и раньше это замечал. Громадный мужчина сделал Деирдре какие-то знаки, после чего она кивнула и бросилась к двери.

– Ты куда? – спросил Дункан.

– Ему нужен Джерри, который будет говорить за него.

– Но ты ведь и сама его понимаешь.

– Я не могу все время смотреть на Олега, когда забочусь о миледи.

Девушка поспешила наружу и вскоре вернулась с Джерри, который выглядел заспанным и растрепанным. Увидев Элизабет, он в испуге и почтении приложил руку ко лбу. Роженица вскрикнула от боли. Джерри в ужасе переводил взгляд с Олега на кровать, но потом все же взял себя в руки и стал внимательно наблюдать за движениями гиганта.

– Ему нужен тонкий канат, но он должен быть очень чистым. И эта горничная должна делать все, что он говорит. Хм, все, что я говорю. Сам Олег этого сделать не сможет, потому что у него слишком большие руки.

– Канат! – воскликнул Дункан. – Я принесу!

Он хотел выбежать, еще не подозревая, где в этот момент сможет найти тонкий и одновременно чистый канат, но Деирдре остановила его:

– Подождите.

Девушка вскочила и, подбежав к комоду, достала одну из ночных сорочек Элизабет, кружевной вырез которой был стянут шнурком. Деирдре вытащила шнурок и, вопросительно глядя на киргиза, подняла вверх. Олег быстро осмотрел шнурок и кивнул. Он взял Элизабет на руки и отнес ее к столу. По одному его требовательному хрипу Джерри в один миг смел на пол вещи, о которых совершенно забыли в лихорадочной спешке побега: деревянный поднос с хлебными крошками, книгу, швейные принадлежности, игрушечный кораблик Джонни…

Олег опустил Элизабет на стол, и по мановению его руки Джерри бросился к кровати и принес две подушки. Одну Олег подложил женщине под голову, другую – под таз. Джерри застенчиво отвернулся, когда Олег задрал ночную рубашку Элизабет до бедер. Однако киргиз дал приятелю подзатыльник и начал быстро жестикулировать. Джерри вытаращил глаза и несколько раз сглотнул.

– Ты же это не серьезно?

Олег лишь сурово взглянул на него в ответ и умело завязал петлю на конце шнурка, после чего Джерри еще раз сглотнул и повернулся к Деирдре:

– Вам следует проверить, достаточно ли… хм… открыто женское отверстие. А потом вы должны залезть туда рукой. По его команде. Очень медленно и осторожно. Вы должны затянуть петлю на ноге ребенка.

– О господи! – прошептал Дункан.

Олег продолжал «говорить» руками – и на этот раз его поняли все.

– Иначе она умрет, – продолжал Джерри. – Это единственный шанс. Ребенок не сможет родиться, если вы не накинете петлю.

– Я не знаю, смогу ли это сделать! – в отчаянии воскликнула Деирдре. – Однажды я видела такое. Это делала повивальная бабка, она достала ребенка. Но роженица потом умерла, ребенок тоже. И если миледи… Нет, я не могу! А вдруг не получится? Не хочу брать грех на душу!

– Ты должна попробовать! – закричал на нее Дункан, словно сойдя с ума. – Элизабет умрет, если ты хотя бы не попытаешься это сделать. Тогда ты точно будешь виновата!

Деирдре испуганно всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Олег сделал несколько жестов, и Джерри перевел:

– Вам нужно только закрепить петлю. Все остальное закончит Олег.

Элизабет застонала во время очередных схваток, и Дункан измученно закричал ей в унисон, словно сам ощущал невероятную боль.

– Имей сострадание! – заорал он на Деирдре.

Снаружи выл штормовой ветер, качка нарастала, и корабль швыряло все сильнее. Дункан крепко держал Элизабет, иначе та скатилась бы со стола. Олег подошел к Деирдре и положил руку ей на плечо. Широко раскрытыми глазами она смотрела на великана. Он взглянул в глаза девушки, и казалось, в какой-то миг часть его решимости перешла к ней.

Деирдре, дрожа, вздохнула и взялась за петлю на конце шнурка. Держа девушку за руку, Олег показал ей, как накладывать петлю, а потом дал знак Джерри. Шотландец внимательно посмотрел на киргиза, а потом объяснил, что нужно делать:

– Хозяин Дункан, вы должны держать миледи. Я вам помогу. Я возьмусь за одну ее ногу, а вы за другую. Миледи должна лежать спокойно. Олег подержит ее плечи и руки. – Шотландец обернулся к Деирдре. – А ты после очередной схватки должна засунуть руку внутрь, набросить петлю и закончить, пока не началась следующая схватка.

Дункан без колебаний приступил к выполнению распоряжений. Вместе с молодым шотландцем они вцепились в ноги Элизабет, а та извивалась и кричала от очередного приступа схваток, которые начинались уже через короткие интервалы.

Олег держал туловище Элизабет, мешая ей шевелиться. Деирдре стояла перед широко раздвинутыми бедрами роженицы и ждала приказа киргиза. Девушка провела кончиками пальцев по натянутой коже живота, почувствовала очертания ребенка и попыталась определить место, куда ей сразу же нужно будет направить руку. Одновременно она старалась покрепче стать двумя ногами, чтобы сопротивляться качке.

Потом схватки пошли на спад и Олег дал знак. Когда Деирдре глубоко вздохнула и приступила к тому, что обговаривалось ранее, Дункан закрыл глаза. Он, кроивший черепа и рубивший конечности, не мог наблюдать за тем, что происходит с его женой. Дункан держал ее за ногу и слышал жалобные стоны, но смотреть на нее был не в силах. Когда он открыл глаза, Деирдре вынула руку из промежности Элизабет. Конец шнура и пальцы служанки были в крови. На столе растекалась лужа и капала за край.

– Околоплодные воды… – пролепетала Деирдре. – Они отошли. Но я набросила петлю на ногу.

Снова начались схватки, как и ожидалось. И тут в дело вступил Олег. Он действовал решительно. Левой рукой киргиз потянул за шнур, осторожно и в то же время настойчиво, а правой поверх живота толкал и сдвигал ребенка, пока тот не лег как надо.

Потом все пошло быстрее. Во время следующих схваток показалась ножка, затем выскользнуло крошечное тельце с подогнутой другой ножкой, которая сразу же распрямилась. После этого появилась пульсирующая пуповина.

– Это девочка! – крикнул Джерри и, растерявшись, добавил: – Но ее голова осталась внутри! Почему вы не вытащили ее целиком?

– Этого нельзя делать, – ответила Деирдре. – Все произойдет само собой. Еще один приступ схваток – и ребенок появится полностью.

Дункан не мог ни думать, ни говорить. Его охватило оцепенение. Он ошарашенно наблюдал за тем, как во время последних схваток, которые последовали почти сразу, Элизабет выдавила из себя ребенка. И спустя мгновение девочка издала пронзительный и рассерженный крик. Деирдре взяла ее со стола, обернула платком и дала Олегу. Этот сверток почти исчез в его громадных руках. Лицо Деирдре было серьезным и сосредоточенным, когда она перерезала пуповину и потом осторожно потянула за нее. От неуверенности девушки не осталось и следа. Но страх все еще был заметен на ее лице.

– Хвала Господу! – пролепетал Джерри, когда между ног Элизабет выскользнул большой окровавленный комок с пуповиной на конце.

– Что это такое, черт побери?

– Это послед, – ответила Деирдре.

Она перевернула комок, внимательно осмотрела его, потом переглянулась с Олегом и кивнула. На ее лице было написано невероятное облегчение. Служанка склонилась над Элизабет и крепко надавила обеими руками на ее живот, отчего наружу вылился поток крови. Джерри в ужасе застонал, а Дункан едва не потерял сознание.

– Она истекает кровью! – вымолвил он.

– Нет, все нормально.

Голос Деирдре дрожал от пережитого напряжения. Девушка перекрестилась.

– Это просто чудо. Богоматерь услышала наши молитвы.

Деирдре начала молиться, когда снаружи штормовой ветер, завывая, стал бить пеной и брызгами в дверь каюты, а волны бросали корабль, как щепку. Страх все еще сковывал Дункана, когда Элизабет совершенно неожиданно протянула руку к ребенку. Женщина была бледна как смерть, но в сознании, глаза у нее были ясные.

– Помолиться ты сможешь потом. А сейчас я хочу увидеть свою дочь, – сказала она.

Часть вторая

Доминика

Начало лета 1652 года

12

– Я тоже хочу пить молочко, – сказал Джонни, наблюдая за тем, как Элизабет прикладывает Фейт[5] к груди.

С тех пор как они прибыли на Доминику, ее ненаглядный сын рос на глазах. Иногда Элизабет казалось, что за день он научился произносить несколько предложений. Прежде всего в свои два с половиной года Джонни выражал собственные желания со всей решительностью. Если он не получал того, чего хотел, то поднимал яростный крик, от которого дрожали стены.

– Пойди к Деирдре, она даст тебе молочка.

– Но я хочу твое молочко, а не от Бетти.

Бетти, молочная коза, была привязана за домом. Джонатан обычно охотно пил козье молоко, но в этот раз, очевидно, решил пойти на принцип. Он хотел того же, что давали его сестре.

Элизабет тихо вздохнула. Она надеялась, что сын легко воспримет прибавление в их семье, но пока что об этом и речи быть не могло. Иногда Джонни демонстрировал вызывающую умиление братскую любовь, прижимал и целовал малышку и, казалось, был переполнен нежностью. В другие дни он капризничал и делал все, чтобы привлечь к себе внимание. Джонни был слишком мал, чтобы понять: Элизабет всегда будет любить его. Он видел перед собой лишь хнычущий прожорливый сверток, который мать с утра до ночи держала у своей груди, и чувствовал обиду из-за этого.

Деирдре и Фелисити были с Джонни дни напролет, но и это не помогало. Мальчик хотел, чтобы мать принадлежала только ему. Он добивался этого с усердием, по которому можно было судить о силе его ревности.

– Сокровище мое, ты уже слишком большой, чтобы пить молочко из груди. Так делают только маленькие дети.

– Но я хочу! – жалобно, с отчаянием запричитал мальчик.

– Нет, Джонни, – нежно ответила Элизабет.

Ее сердце разрывалось, но в эту секунду она не могла и не хотела идти на поводу у сына. Джонатан взглянул на нее с глубокой обидой. Его глаза блестели от навернувшихся слез, нижняя губа дрожала.

Элизабет протянула к нему свободную руку:

– Подойди сюда, мой малыш. Сядь мне на колени. Тогда ты будешь возле моего сердца. Так же, как и Фейт. Я очень тебя люблю.

Она подняла сына и усадила его на колено, и он сразу с облегчением прильнул к ней, почти уткнувшись носом в ее обнаженную грудь, к которой присосалась Фейт, словно голодная улитка.

– Фейт проголодалась, – произнес Джонни.

Казалось, он был полностью удовлетворен тем, что мать его держит на руках.

– Да, проголодалась. Она ведь еще маленькая, ей нужно расти.

Фейт было почти шесть недель, а она была почти такой же крошечной, как Джонни при рождении. Однако малышка с первого дня проявляла удивительную волю к жизни. Она родилась более чем на месяц раньше положенного срока и была легкой, как пушинка. Зато Фейт делала все, чтобы как можно скорее восполнить этот недостаток. Элизабет давала малышке грудь в любое время дня и ночи, как только слышала голодный плач. Тишина стала для женщины чем-то непривычным. Джонни кормила грудью Миранда, но на «Элизе» и здесь, на Доминике, кроме Элизабет, не было никого, кто мог бы справиться с этой задачей. Это очень утомляло; прежде всего, Элизабет не высыпалась. Тем не менее она радовалась, что все так хорошо закончилось. Фейт росла и развивалась. Ее ножки, ручки и щеки стали округляться. Девочка выглядела абсолютно здоровой, в этом не возникало никаких сомнений.

– Она похожа на тебя, – сказал Дункан. – Ты в детстве наверняка была такой же жизнелюбивой и энергичной.

Элизабет рассмеялась, услышав столь забавное замечание, но подумала, что муж прав. Все ее братья и сестры умерли: троих братьев унесла оспа; одна сестра скончалась почти сразу после родов, а другая – от заражения крови. Еще две умерли в младенчестве. Лишь ее саму, казалось, судьба пощадила. Элизабет не страдала ни от лихорадок, ни от других болезней. Даже ужасные роды она пережила без последствий. И все же никто не мог предсказать, сколько продлится ее счастье. В тот миг, когда она смотрела на сына и дочь, осознавая, насколько благосклонны к ней до сих пор были небеса, ее охватила тревога при мысли о том, каким хрупким может быть это счастье, какое множество опасностей ему угрожает.

В ту ночь, когда на свет появилась Фейт, шторм швырял «Элизу» почти до самого утра. Он нес судно с бешеной скоростью, и несколько раз оно чуть не перевернулось. Один из матросов упал за борт, а шлюпку, которая была привязана за кормой, унесло волнами. Бушприт был сломан, многие метры парусов разорваны.

После тяжелых родов Элизабет находилась на грани жизни и смерти. Женщина думала, что сейчас решается ее судьба, что скоро она может оказаться на дне моря. Но высшие силы распорядились иначе. При первых проблесках дня на горизонте показалась земля – остров Антильского архипелага, который Дункан сразу же узнал, ведь он бывал тут. Это была Доминика. То, что шторм не унес их далеко в открытое море, а прибил к берегам этого зеленого острова, стало очередным доказательством Божьей милости.

– Я не помешаю?

В комнату вошел Дункан, и Элизабет ему улыбнулась. Мужчина взял сына на руки и высоко поднял его. Джонни радостно взвизгнул, позабыв о ревности. Когда у Дункана находилось время на сына, малыша больше ничто не интересовало. Мальчик снова радостно завизжал, когда Дункан расцеловал его.

– Папа, ты колючий!

– О да! Это правда, я сегодня еще не брился.

Дункан потер рукой щетинистый подбородок, посадил мальчика и склонился над Элизабет. Жена быстро и жадно ответила на его поцелуй. Она ощутила страсть, которая опять разгорелась между ними. Взглянув мужу в глаза, Элизабет заметила в них желание. Она ответила молчаливым обещанием. Длительное воздержание распалило их обоих. Они жаждали разделить ложе, несмотря на то что обстоятельства этому не способствовали. Из-за Фейт супруги редко бывали наедине. Но они готовы были использовать любую возможность, прежде чем Дункан снова выйдет в море, в этом Элизабет могла бы поклясться. Его предстоящий отъезд тяготил женщину, словно надвигающаяся туча. Пройдет много недель или даже месяцев, прежде чем ее муж возвратится. Элизабет пугало такое длительное расставание, да так сильно, что она вообще избегала говорить об этом. Будь ее воля, она бы просто не отпустила Дункана.

Они могли бы построить на Доминике дом: на острове были для этого все условия. Но Элизабет понимала, что Дункан не может здесь остаться. Если они хотели и дальше жить в мире и спокойствии, не опасаясь преследования, ему нужно было восстановить свое доброе имя. Для этого в Лондоне, там, где это необходимо, он должен рассказать о случившемся с ним на Барбадосе. Адмирал Эскью наверняка позаботится о том, чтобы смертный приговор, вынесенный Дункану, аннулировали. Тогда все узнали бы о дерзкой попытке незаконно, из корыстных побуждений поколебать власть Английской республики.

Элизабет подумывала о том, чтобы сопровождать Дункана в этом плавании, а не сидеть на острове, но ее муж был против. Он заявил, что, пока Фейт не исполнится хотя бы год, он не может брать дочку в столь длительное и опасное путешествие. Элизабет в конце концов согласилась с Дунканом, как бы тяжело ей ни далось это решение. В ее памяти были все еще свежи лишения, которые ей пришлось испытать во время плавания из Англии на Барбадос. Неутолимая жажда, жара, невыносимая грязь, однообразная пища, опасность штормов и штилей… Было бы слишком эгоистично подвергать таким тяготам крошечного человечка. Дункан был опытным капитаном, одним из лучших, но и он часто попадал в море в такие ситуации, из которых выбирался только благодаря везению. К тому же путешествия с Карибов в Европу зачастую были более трудными, чем в обратном направлении. В этом были виноваты ветра и течения – плавание могло затянуться. Это была еще одна причина, по которой Элизабет следовало оставаться с детьми на Доминике и дожидаться возвращения мужа.

Дункан протянул руку и кончиками пальцев погладил светлые волосы младенца – так осторожно, как только мог. С Джонатаном он весело играл при любой возможности, но до Фейт боялся даже дотронуться, опасаясь навредить столь хрупкому созданию. Элизабет часто вручала ему малышку, так было и на этот раз.

– Вот, подержи ее немного. Она сыта и наверняка обрадуется тому, что отец ее взял на руки.

Элизабет протянула мужу ребенка. Дункан взял девочку. В его глазах были любовь и благоговение. Когда малышка вытянула ручки и сладко зевнула, он не мог не умилиться. Это выглядело очень забавно. Фейт ответила отцу очаровательной беззубой улыбкой. Девочка научилась улыбаться всего несколько дней назад. Дункан пришел в восторг. Он не уставал наклоняться над дочкой и улыбаться ей, чтобы она ответила ему тем же.

– Какая же ты красивая! – удивленно говорил ей Дункан. – Такая же сердцеедка, как и твоя мама!

Он внимательно посмотрел на малышку.

– Господи, Лиззи, она действительно день ото дня становится все больше похожа на тебя!

– А мне кажется, она похожа на тебя.

– На уродливого старого мужика? Ты хочешь обидеть нашу девочку?

Элизабет улыбнулась, прищурившись:

– Ты же знаешь, что восхитительно выглядишь. Наверное, ты просто напрашиваешься на комплименты?

– Ерунда. Но, если серьезно, Фейт – твоя копия.

Элизабет с улыбкой покачала головой:

– Только потому, что она блондинка? У нее твои глаза, а еще у нашей дочери ямочка на подбородке.

– Да?

Дункан еще раз пристально посмотрел на дочку, осторожно поцеловал ее в лоб и передал малышку Элизабет, потому что Джонни начал тянуть его за штанину.

– Папа! – захныкал мальчик.

Дункан поднял Джонни и посадил его к себе на колени:

– Иди сюда, сынок. Сразу после того, как мы поедим, появится работа для настоящих мужчин. Ты можешь мне помочь. Нам нужно выгрузить кучу дерева. Сегодня снова пришли два полных плота.

– Только не позволяй ему безобразничать, – сказала Элизабет.

– Не беспокойся, я присмотрю за ним. Мы все равно почти закончили. Осталась одна шлюпка – и грузовой отсек будет полон.

После прибытия на Доминику Дункан и его команда не теряли времени зря. Они позаботились о том, чтобы доставить в Англию ценную тропическую древесину. Во время путешествий Дункан никогда не забывал о прибыли, поэтому было великолепно, что шторм вынес их сюда. В густых лесах Доминики росли экзотические деревья, древесина которых весьма высоко ценилась в Англии. Например бай-дерево, из него делают ценнейшее масло. Или кампешевое дерево – из него получают краситель.

Доминика была почти не заселена и вся покрыта джунглями – настоящий рог изобилия. Многочисленные ручьи перерезáли остров, это значительно упрощало доставку древесных стволов с гористых участков Доминики к побережью.

Несколько недель Дункан и его люди тяжело работали. Деревья, которые они выбрали, должны были принести им кругленькую сумму. Дункан радовался такой богатой добыче, и ему не терпелось приступить к делу. Его прекрасное настроение заражало всех.

Но Элизабет все же опасалась предстоящего расставания. С Фелисити и Анной ей тоже придется попрощаться, ведь они обе собирались уплыть вместе с Дунканом. Фелисити не терпелось добраться до Амстердама – к своему жениху Никласу Вандемееру – и наконец-то выйти за него замуж. У Анны же не было определенных планов. Она просто хотела еще раз увидеть свою английскую родину, об остальном девушка пока не думала.

– Мисс Джейн велела сообщить, что скоро подаст обед, – произнес Дункан.

– Ох, это хорошо. Я ужасно проголодалась.

Элизабет поднялась с кресла, на котором сидела, когда кормила дочку грудью, и немного размялась. Как всегда в полдень, она чувствовала усталость, но голод взял верх над изнеможением. От предвкушения ее рот наполнился слюной. Элизабет положила спящую малышку в колыбель, стоявшую рядом с ее кроватью, и вместе с Дунканом и Джонни вышла из комнаты.

Анна, Деирдре и Фелисити были уже на веранде. Вместе с мисс Джейн они накрывали на стол и приносили еду.

– Садитесь!

Округлое лицо мисс Джейн заметно порозовело от работы у костра; ее ситцевое платье пропиталось пóтом и плотно облегало тучное тело.

– Попробуйте мясо, пока оно не исчезло в прожорливых мужских глотках!

Матросы, которых Дункан отправлял валить лес, обедали снаружи, возле открытой летней кухни. Человек двенадцать сидело на грубо сколоченных скамьях, в дыму заваленного листьями костра, над которым коптились мясо и рыба. Этот способ приготовления они позаимствовали у местного населения, аборигены называли его «буккан». Так готовили вкусные мясные и рыбные блюда. Мореплаватели переняли этот метод у жителей Антильского архипелага еще много лет тому назад.

Люди Дункана сами добывали себе пропитание: отправлялись на корабельной шлюпке рыбачить, в лесах стреляли из арбалетов в диких свиней. Фрукты, овощи и мелкий рогатый скот им привозили аборигены, которые иногда приплывали по реке в бухту на своих каноэ. Батат, бобы, ананасы, орехи и кукурузу индейцы обменивали на безделушки: пару пуговиц, кусок полотна, пригоршню гвоздей или бисерин. Моряки никогда не забывали принести часть еды мисс Джейн, перед домом которой разбили лагерь и чьими мостками пользовались как причалом. Они регулярно снабжали ее мясом и рыбой, получая взамен достаточно эля, который хозяйка варила сама.

Джейн Дуглас, вдову уэльского торгового капитана, несмотря на ее сорок лет и полноту матросы называли просто «мисс Джейн». Все любили ее за веселый характер и энергичность. Ее услужливость и гостеприимство не знали границ, а великодушная заботливость, с которой она приняла Дункана, Элизабет и остальных, просто поражала. Джейн Дуглас настояла, чтобы Элизабет и дети перебрались к ней в дом. Ее собственная дочь в прошлом году умерла от лихорадки, и мисс Джейн радовалась тому, что в ее обители снова кипит жизнь. В двух спальнях своего рубленого дома она обустроила место для Элизабет и детей. Дункан, Эдмонд и остальные мужчины спали во временных хижинах, которые построили неподалеку. У Деирдре, Анны и Фелисити был собственный маленький деревянный дом. У всех, таким образом, был кров над головой, всем было хорошо у мисс Джейн. Женщина не преминула окружить Элизабет заботой, чтобы та как можно скорее оправилась после тяжелых родов. Хозяйка получала соответствующее вознаграждение, но часто напоминала о том, что готова оказать помощь и безвозмездно.

Дом мисс Джейн был расположен в маленькой деревеньке у устья реки, которую переселенцы называли Индейской. У этого места не было устоявшегося названия. Для настоящей общины здесь жило слишком мало людей – стояло всего несколько хижин и мостки-причал.

По сравнению с прежними прибежищами дом, в котором жила Элизабет и ее дети, казался довольно просторным – покойный муж мисс Джейн хотел, чтобы его жене было комфортно. Он был зажиточным человеком – торговал с двумя батраками деревом, что приносило достаточно денег на жизнь. Три года назад мистер Дуглас внезапно умер от апоплексического удара.

Доминика была не похожа на Барбадос. Сюда не приплывали крупные торговцы. Корабли чаще всего бросали здесь якорь по пути из Европы в Карибское море, чтобы пополнить запасы и набить пустые трюмы тропическим деревом.

Тут не было таких обширных плантаций, как на Барбадосе, лишь несколько полей, принадлежащих индейцам. Но на торговле деревом можно было заработать хорошие деньги. Горстка бесстрашных (в основном французских и нескольких английских) переселенцев обустроилась в защищенной от ветров западной части острова. Оттуда они вели торговлю с грузовыми судами, которые становились здесь на якорь. При этом было не важно, какие суда причаливали – французские, голландские, английские или даже испанские, – главное, что мореходы прибывали с мирными намерениями.

Официальный протекторат над островом последние годы переходил от англичан к французам. Однако из-за неудобного побережья и гористого ландшафта остров мало подходил для колонизации. Он не представлял для европейских стран особого интереса. Это был всего лишь перевалочный пункт для кораблей, направляющихся по карибскому маршруту: из Европы в Вест-Индию. Поэтому Доминика представлялась Элизабет тем самым островом, на котором в будущем, как она мечтала, станет жить ее семья. Тут не было чернокожих рабов или измученных ирландских батраков, которых жестокие хозяева заставляли работать на полях. Аборигены Карибского моря облюбовали этот остров и мирно обитали в своих деревнях; также здесь жили и белые люди.

Элизабет сидела вместе с Дунканом за большим столом на веранде дома мисс Джейн. Сначала она поухаживала за мужем, а затем взяла себе с подноса хрустящую жареную рыбу и плошку риса. После этого Элизабет положила еду в тарелку Джонни, который сидел на коленях у Деирдре и ел своей маленькой ложкой. Как всегда, обед был превосходным. Элизабет дважды брала добавку. Пили вино из трюмов «Элизы», свежий эль и холодную родниковую воду. Элизабет охотно утоляла жажду водой, от эля и вина она чувствовала усталость, а этого сегодня ни в коем случае нельзя было допускать. Дункан под столом касался ее бедра. Иногда жена украдкой смотрела на него, и тогда в глазах мужчины мелькали искорки. Страсть закипала в душе Элизабет, и в один миг от прикосновений Дункана желание стало таким сильным, что у нее перехватило дыхание. Как давно она не была в его объятьях!

Пока Элизабет ела, ее муж неожиданно протянул руку под столом и дотронулся до ее колена. Женщина чуть не поперхнулась. Она испуганно огляделась, но никто ничего не заметил. Напротив нее сидели Фелисити и Анна и оживленно о чем-то болтали. Спустя несколько недель после прибытия на остров Анна заметно расцвела. На ее прежде удрученном лице появился румянец, а в глазах – блеск. Анну все еще время от времени охватывала меланхолия, но девушка почти никогда не оставалась одна. Рядом с ней всегда были другие женщины, которые подбадривали ее. Анна постепенно возвращалась к жизни.

Фелисити рассказала ей об ужасных эпизодах своей биографии. После этого они постепенно сблизились. Элизабет с облегчением наблюдала за этой зарождающейся дружбой. И не только потому, что воспринимала этих девушек как сестер. Важно было, что они находят между собой общий язык и будут делить одну каюту во время путешествия на борту «Элизы».

Кузина Элизабет, казалось, испытывала то же самое.

– Дункан, ты уже решил, когда мы отправляемся в путь? Ты ведь скажешь об этом заранее, правда? Нам, и мне, и Анне, нужно еще упаковать вещи.

Дункан задумался. Элизабет заметила, что ее муж не очень-то хотел говорить об этом с другими. Он даже ей еще не сообщил о том, когда собирается отчаливать. Элизабет лишь знала, что это случится скоро. Она понимала, что сама в любой момент могла бы спросить его об этом, но пока что они оба избегали этой темы. Вдруг у нее внутри все сжалось. Элизабет подозревала, что ответ Дункана ей не понравится.

– Через три дня.

Он повернулся к жене, словно просил ее о понимании. Но она лишь опустила глаза. Онемевшими пальцами женщина отодвинула тарелку. Обед, который еще секунду назад казался ей таким вкусным, неожиданно стал совершенно несъедобным.

13

В кухне Деирдре положила в корзину немного рыбы и кукурузного хлеба и отправилась к хижине Эдмонда. Она не видела, чтобы он ел вместе с остальными. Священник часто сторонился окружающих, грубых мужчин, матросов, которые не желали говорить о слове Божьем. Они подчинялись лишь приказам капитана, за которым пошли бы в самое пекло. Только некоторые из них были католиками, но даже они не считали нужным молиться. Большинству хватало воскресной мессы, однако и она не должна была продолжаться слишком долго.

По дороге к хижине, которую Эдмонд делил с матросами, Деирдре сопровождали жадные и тоскливые взгляды. Девушка не обижалась за это на мужчин, хоть и старалась не смотреть по сторонам, чтобы не давать повода для напрасных ожиданий. Кто-нибудь из них мог вообразить себе то, к чему она не была готова.

На Барбадосе было достаточно девушек, готовых услужить морякам, но здесь, на Доминике, в безымянных поселениях, состоявших из нескольких деревянных домов и хижин, вряд ли можно было найти портовых девиц, как в Бриджтауне. Некоторые матросы пытались соблазнять аборигенок, но безуспешно. Чтобы обменять товары, к лагерю белых приходили в основном местные мужчины; женщины, которые изредка появлялись вместе с ними, всегда держались в стороне. Кроме улыбок, от них ничего нельзя было добиться.

Некоторые поговаривали, что на острове уже случались вооруженные стычки между аборигенами в отдаленных друг от друга деревнях, где жило несколько тысяч человек. Но, наверное, эти конфликты происходили довольно давно. Люди, которые разговаривали с Деирдре, не помнили, чтобы индейцы нападали на поселения в западной части острова.

Туземцы, которые тут жили, были робкими, низкорослыми, с коричневой кожей. Большинство людей Дункана считали, что это карибы, которые в глубине джунглей совершают каннибалистические ритуалы. Но мисс Джейн объяснила: с тех пор как они с мужем здесь поселились, им не встречался ни один каннибал. Пока никто не пытался отнять у индейцев землю, те вели себя вполне миролюбиво. Воевали они лишь с испанцами, и то более ста лет назад.

Эдмонд не упускал ни единой возможности поговорить с аборигенами или хотя бы приблизиться к ним. Пастор пытался общаться с местными жителями с помощью жестов. Эдмонда ничуть не смущал тот факт, что его усилия пока что не увенчались успехом. Он был решительно настроен нести слово Божье на этом острове. Если для этого было необходимо выучить местный язык, он готов был пойти и на это.

– Знаешь, что я слышал? – обратился Эдмонд к Деирдре, когда та подходила с корзиной к его хижине. – До моего появления на этом острове уже был один священник! Он бывал в деревнях туземцев и даже составил небольшой словарь карибского диалекта.

– Да что ты говоришь!

Девушка, распаковав корзину, положила еду на принесенную с собой дощечку и протянула ее Эдмонду. Он поблагодарил и без лишних слов принялся уплетать за обе щеки. Заметив, как он проголодался, Деирдре не могла сдержаться, чтобы не упрекнуть его в излишней самоотверженности и гордыне. Долгое время Эдмонд жил в джунглях совершенно один. Приняв решение во что бы то ни стало сблизиться с дикарями, он отбросил застенчивость, но упорно избегал общества белых соплеменников. Священник неоднократно отказывался ужинать на веранде мисс Джейн вместе с Деирдре и остальными соплеменниками, хотя его часто приглашали.

Он сидел в тени раскидистого дерева, с ветвей которого свисал испанский мох. Вместо стула Эдмонд использовал старую перевернутую бочку. Положив дощечку с едой на колени, он восхищенно рассказывал о французском священнике, который многие годы прожил на Доминике. Во время разговора он проглатывал кусочки пищи. Деирдре старалась внимательно следить за повествованием, но ей самой очень хотелось кое о чем сообщить Эдмонду. Девушка слушала его рассказ, едва сдерживая нетерпение.

– За долгие годы работы этот пастор написал труд о карибском языке и об обычаях аборигенов. К сожалению, не на латыни, как я надеялся, а на французском, которым как назло я совершенно не владею.

– Мисс Фелисити разговаривает на французском как на родном. Ее воспитательница была родом из Франции. Впрочем, у нее уже не будет времени на то, чтобы перевести этот труд для тебя, ведь в следующую субботу ей нужно уезжать. Насколько я знаю мисс Фелисити, она использует каждую минуту, чтобы упаковывать вещи.

Девушка умолкла и напряженно наблюдала за реакцией Эдмонда. Как он воспримет новость о предстоящем отъезде? Хочет ли по-прежнему вернуться в Европу?

Но Эдмонд был слишком занят своими мыслями (возвращение в Ирландию, очевидно, к ним не относилось).

– Она все равно не смогла бы это перевести, – подумал он вслух. – Ведь у меня нет этого словаря. Во всяком случае, пока еще нет. Но все же я тешу себя надеждой, что мне удастся его раздобыть. После этого пастора (его, кстати, звали Бретон) на Доминику приезжало еще два французских священника, и я уверен, что он оставил им копию своего труда. Один из них до сих пор живет здесь, южнее, в деревне, где даже построена настоящая церковь. Наверное, скоро я туда отправлюсь и все выясню, если это не слишком далеко. Но остров-то должен быть не так уж велик. Предполагаю, потребуется совершить один дневной пеший переход, не больше. Некоторые слова из местного наречия я уже знаю, но мне хочется овладеть им как следует.

Преисполненный энтузиазма, Эдмонд развел руками:

– Если мне удастся выучить язык карибов, я смогу обратить их в истинную веру! Деирдре, я просто сгораю от нетерпения, мне хочется как можно скорее приступить к выполнению этой задачи!

Деирдре уже проклинала себя за то, что привезла его сюда.

– Эдмонд, ты вообще-то слышал, что я тебе сказала? – настойчиво спросила она.

– А что? – Он с удивлением взглянул на девушку.

– «Элиза» выходит в море в следующую субботу. Мы должны решить, ехать нам с ними или нет. Миледи снова спрашивала меня о том, как мы собираемся поступить, – ты и я. Отплываем мы или остаемся?

– Конечно остаемся, – решительно ответил Эдмонд.

Казалось, ему было совершенно непонятно, зачем Деирдре снова и снова поднимает эту тему.

– Мое предназначение – жить именно тут! И я благодарен тебе… – Его глаза блеснули. – Если бы ты не заставила меня понять, какие возможности открываются в этих землях для священника, я бы и сегодня все еще сидел в одиночестве в джунглях на Барбадосе.

Если смотреть на ситуацию с этой точки зрения, он, конечно, был прав. Нынешняя жизнь Эдмонда была гораздо лучше. Прежде всего, она была не такой опасной. Ему не нужно было голодать или батрачить. Власти не преследовали его. Здесь Эдмонд мог беспрепятственно проповедовать свою веру. Одним словом, он был свободным человеком. И все же Деирдре была убеждена, что на родине Эдмонда ждала гораздо более счастливая жизнь. Пастор говорил о своих родственниках мало добрых слов, однако девушка была уверена, что его семья радушно приняла бы истово верующего сына, если бы он вернулся. Но Эдмонд и слушать об этом не хотел. И она оставила попытки спорить с ним на эту тему.

Вздохнув, Деирдре взглянула на Эдмонда. Узкое лицо с юношескими чертами, неиссякаемая способность удивляться, простодушная доброта… Щемящая, почти болезненная тоска разлилась у нее в груди. Эдмонд был таким сильным и одновременно таким слабым; он умилял ее, и Деирдре всем сердцем тянулась к нему. Как бы она хотела обнять его и поцеловать маленькую поперечную морщинку у него на лбу! Ее любовь была совсем не сестринской. Иногда, проснувшись ранним утром от шума дождя, Деирдре представляла, как лежит в объятиях Эдмонда. В такие моменты ей казалось, что она ощущает, как крепко обнимает и целует его. Струи дождя текут по их телам, словно милостивый знак небес, словно благословение их любви. Но это были всего лишь грезы, которые часто повторялись. Иногда они были такими яркими, что девушка вспоминала о них целый день.

Эдмонд был пастором, он посвятил себя Богу, отрекся от плотской любви и брачных уз. Но Деирдре знала, что иногда священникам давали особое разрешение. Она никогда не говорила об этом с Эдмондом. Возможно, ее мысли напугали бы его, но они не выходили у девушки из головы. Почему он должен оставаться священником? На Карибах у Эдмонда не было ни прихода, ни общины. Здесь, на острове, не было никого, кто укорил бы его за желание вернуться к мирской жизни. Никого бы не взволновало, если бы он просто отказался от своего обета. Деирдре уж тем более ни в чем его не упрекнула бы. Напротив, она хотела этого больше всего на свете. Если Эдмонд так стремился остаться на Карибах, то почему бы не в роли простого ирландского поселенца, без груза целибата?

Деирдре знала, что он хочет ее, он ведь тоже мужчина. Всякий раз, приходя к нему, она читала желание в его глазах. Ее красота волновала Эдмонда, и он не мог этого скрыть. Он часто краснел, когда Деирдре улыбалась, а если она подходила к нему ближе, его дыхание учащалось. Девушка не сомневалась, что сможет сделать Эдмонда счастливым. Но он сам был настолько далек от этой мысли, что никогда даже намеком не выказывал стремления к этому.

– Ах, Эдмонд! – Деирдре вздохнула и убрала дощечку с остатками пищи.

В уголке его рта осталась крошка. Ирландка машинально протянула руку и смахнула ее. Когда ее пальцы коснулись его губ, по спине у Деирдре побежали мурашки. Казалось, Эдмонд ощутил то же самое. Яркий румянец залил его щеки и шею, выглядывавшую из воротника рубашки, заштопанной, но всегда чистой. Пастор откашлялся.

– Конечно, я не могу решать за тебя, Деирдре. Если ты хочешь вернуться в Дублин, я не стану тебя отговаривать.

– Ты действительно считаешь, что я могла бы уехать без тебя?

Эдмонд пожал плечами и ничего не ответил.

– Конечно, я останусь с тобой, – произнесла девушка.

Румянец на его щеках стал еще ярче, и Эдмонд молча кивнул.

– На самом деле я рада, что ты намерен остаться, – сказала Деирдре. – Ведь я тоже не хочу отсюда уезжать. Хоть и думаю, что в Дублине тебе было бы лучше. По крайней мере, лучше, чем здесь. Но мне и тут хорошо. Кроме того, я не хотела бы бросать миледи одну с детьми. И, в общем, здорово, что ты останешься. Ведь мы оба за это время стали добрыми друзьями.

– Да, несомненно, – хрипло ответил священник. – Я тоже очень рад, что ты остаешься.

Больше он ничего не сказал, но Деирдре знала: это самое откровенное выражение симпатии, которое можно было ожидать от Эдмонда.

– Еда была очень вкусной, – выпалил он, стараясь перевести разговор на другую тему.

Пастор указал на пляж и, замявшись, произнес:

– Сейчас очень жарко, но не согласилась бы ты… немного прогуляться со мной вдоль моря?

– Да, конечно. С удовольствием. – Деирдре указала пальцем на свою широкополую соломенную шляпу: – Кроме того, я хорошо защищена от солнца.

– У меня тоже есть шляпа.

Эдмонд вскочил и исчез в хижине и через некоторое время появился со сплетенным из тростника предметом, который больше напоминал миску, чем головной убор.

– Только взгляни! Я сам ее сделал. Большой киргиз показал мне, как плести…

– Олег?

– Да. У него очень умелые руки.

«Знаю, – хотела ответить девушка, – он может одной рукой завязать петлю». Но потом Деирдре решила промолчать, иначе пришлось бы рассказать Эдмонду обо всех ужасных подробностях тяжелых родов. О том, что она запустила руку в живот миледи. Об этом Деирдре до сих пор вспоминала с ужасом и благоговением. На какой-то миг они с Олегом стали повелителями жизни и смерти. Между ней и громадным молчаливым мужчиной возникла странная связь, взаимопонимание. Деирдре казалось, что она может слышать его мысли, словно он произносил их вслух. Они вместе спасли ребенка и его мать. На то, очевидно, была воля Божья. В этом девушка была уверена.

Но Эдмонд, скорее всего, назвал бы чертовщиной то, что делали они с Олегом. Лучше, чтобы он об этом вовсе не знал. Хозяин Дункан запретил Джерри болтать об этом. Он не хотел, чтобы его жена стала объектом для сплетен. Олег вообще не разговаривал, и Деирдре тоже решила помалкивать. Никто не должен был узнать о случившемся. Она знала женщин, которых обвиняли в чародействе по совершенно безобидным причинам. Всегда найдется человек, который решит очернить соседа, наговорив что-нибудь судье. Для того чтобы вынести обвинение, достаточно и ничтожного повода…

Эдмонд надел шляпу. Тростник свисал ему на лицо, и Деирдре не могла не рассмеяться – выглядел священник забавно.

– Думаю, на шляпника мне еще долго учиться.

Пастор лукаво улыбнулся; в этот момент он был просто неотразим. Деирдре изо всех сил сдерживалась, чтобы не обнять его. По дороге к пляжу она ненадолго взяла священника под руку, и он не нашел в этом ничего предосудительного. Эдмонд на секунду замер, быстро огляделся по сторонам, но никого не заметил. Постепенно ирландец расслабился, и они вместе отправились на пляж.

Море раскинулось сверкающей бирюзовой гладью от края до края песчаной бухты и протянулось до горизонта под лучистым безоблачным небом. Позади вздымались крутые горные цепи, переливаясь всеми оттенками зеленого. Эти вершины странным образом напоминали Деирдре невысокие холмы Барбадоса. Она слышала, что большинство из них извергают дым. А в глубине острова есть даже озера с кипящей водой, над которыми клубится пар преисподней.

На Доминике не было таких роскошных пляжей, как на Барбадосе. Эта бухта оказалась одним из исключений. Во многих местах здесь в море уходили отвесные утесы, побережье было скалистым, а водоемы изобиловали неожиданными мелями.

«Леди Элизабет придется отказаться от ныряния», – подумала Деирдре, идя с Эдмондом по песку и наслаждаясь этой неожиданной совместной прогулкой.

Он зашагал быстрее и вдруг показался ей очень целеустремленным, словно отлично знал, куда именно хочет попасть. А потом девушка заметила лодку.

Олег, удобно устроившись на утесе над бухтой, наблюдал за игуаной. Древнее животное покинуло насиженное место под ветвями дерева и отправилось на поиски корма. Олег следил за тем, как зеленая ящерица сняла улиток со скал, а потом опустошила содержимое птичьего гнезда. До этого киргиз был уверен, что игуаны питаются растениями, но эта вместе с фруктами и листьями не пренебрегала и животной пищей. Она даже включила в свой рацион дохлую лягушку, лежавшую неподалеку.

Киргиз завороженно наблюдал за тем, как ящерица величиной с невысокого человека ловко карабкается на огромные скалы – очевидно, в поисках очередной поживы. Крутой подъем требовал недюжинных способностей к лазанью. Но ничто не дается без трудностей: игуана соскользнула и плюхнулась на песок с высоты в добрых десять футов. Падение, казалось, не причинило ей никакого вреда. Ящерица сразу поднялась и рефлекторно схватила пролетавшую мимо бабочку размером с кулак. Насекомое исчезло в разинутой пасти, а игуана уже присматривала следующую жертву.

Внезапно животное замерло. Оставаясь абсолютно неподвижной, ящерица сливалась с окружающим пейзажем. Олег последовал ее примеру, когда услышал голоса. Пастор и Деирдре. Они приближались, бредя по пляжу. Игуана почуяла опасность и бросилась наутек, развивая завидную скорость. Она мчалась на всех четырех, но, к немалому удивлению Олега, спустя несколько мгновений поднялась на задние лапы и последние метры до моря пробежала таким образом. Для животного это был единственный путь к отступлению. Позади него возвышались крутые скалы, а сбоку на пляже лежало карибское каноэ. Большая ящерица с плеском бросилась в волны и, извиваясь, быстро уплыла прочь.

Олег впервые видел, как плавает игуана, и удивился ее скорости. В воде животное казалось более ловким, чем на скалах.

Но счастье отвернулось от ящерицы. Спасаясь от мнимой опасности, она упустила из виду настоящую. Просвистевшее в воздухе копье пронзило тело игуаны. Вода окрасилась красным. Ящерица забила хвостом, пытаясь уплыть. Но ее движения быстро становились вялыми. Когда молодой индеец, бросивший копье, весело забежал в воду и потащил свою чешуйчатую добычу и оружие к лежавшему на берегу каноэ, конвульсии уже прекратились. Темнокожий маленький охотник вытащил мертвую ящерицу на пляж. Восторженно крича, его соплеменники принялись рассматривать добычу. Игуаны считались деликатесом. Олегу тоже довелось попробовать их мясо. Оно было нежное и вкусное.

Внизу по берегу к индейцам приближались Эдмонд и Деирдре. Олег не мог видеть их лиц – они были скрыты под шляпами. Священник в своем головном уборе выглядел немного смешно, но он и сам об этом знал – ему и раньше приходилось носить шляпу. Все ирландцы становились красными как раки, если в жару не прикрывали свою светлую кожу от солнечных лучей. Деирдре же шляпа была очень к лицу. Медно-рыжие волосы спадали блестящими локонами из-под полей. Девушка была образцом элегантности. Во время работы она облачалась в серую бесформенную одежду, но на этот раз, как обычно по воскресеньям, на ней было платье из светлого ситца с корсетом, который подчеркивал тонкую талию и округлую грудь. Без сомнения, девушка принарядилась ради священника. Движения Деирдре были осторожными. Казалось, она не сама идет, а пастор тянет ее за собой.

Олег видел, как карибы отвернулись от убитой ящерицы и окружили Эдмонда и Деирдре. По позам аборигенов можно было сказать, что шестеро мужчин пребывали в ожидании, когда Эдмонд попытался разъяснить им что-то с помощью размашистых жестов. Сначала священник указал на себя, потом на Деирдре. Олег слышал обрывки фраз, но не понял, о чем шла речь, – Эдмонд стоял слишком далеко, и шум моря заглушал его голос.

Вдруг один из дикарей – самый старший, возможно вождь, – подошел к Деирдре и протянул к ней руку. Олег настороженно поднялся. Он решительно выбрался из своего укрытия и принялся слезать по каменистому склону.

Деирдре отпрянула, когда туземец схватил ее за волосы. Но тот упрямо не отпускал ее локоны, потирая их между пальцев. Он что-то сказал остальным, на что те рассмеялись. Эдмонд несколько растерянно наблюдал за происходящим, но не решался вмешиваться. Он продолжал объяснять аборигенам, кто он и чего от них хочет, используя несколько слов из их родного диалекта и язык жестов.

Индейцы не обращали на пастора внимания. Казалось, их интересует только Деирдре. Особенно того, кто щупал ее волосы и, очевидно, остался доволен. Мужчина спросил о чем-то Эдмонда. Тот приложил ладонь к уху, показывая, что ничего не понял. Дикарь нетерпеливо повторил вопрос и, словно подчеркивая свое нахальное требование, указал сначала на Деирдре, а потом на себя.

– Я не понимаю, – удивленно ответил пастор.

– Эдмонд, нам лучше уйти. Мне не нравится, как этот человек на меня смотрит.

Деирдре не поняла ни единого слова из сказанного дикарями. Но для их взглядов перевод не требовался. Темнокожие аборигены вселяли в нее страх. Они были невысокого роста, но у них были крепкие, мускулистые руки и ноги. Круглые лица с плоскими носами были татуированы. Из-под смолисто-черных свисающих волос блестели темные глаза. Одеяние мужчин состояло из кожаных шнуров, которые обвивали их тела, и из кусков грубого полотна, прикрывавших причинное место. Все были вооружены – каменными ножами, копьями, луками со стрелами, примитивными топорами. У одного был даже арбалет, выменянный, вероятно, у какого-то белого поселенца.

– Эти мужчины настроены дружелюбно, – попытался успокоить девушку Эдмонд. – Не волнуйся, они не причинят тебе никакого вреда. Наверное, они еще никогда не видели человека с такими рыжими волосами, как у тебя. Если бы я только знал…

Он повернулся к аборигену, который снова хотел протянуть руку к Деирдре. Девушка отступила на несколько шагов назад.

– Во-ло-сы, – протяжно произнес Эдмонд. Он снял шляпу, подергал за прядь и проделал то же самое с Деирдре. – Волосы.

Потом он обратился к девушке:

– Нужно использовать любую возможность, чтобы обучить их словам из нашего языка. Ведь как иначе они смогут произносить наши молитвы?

– Во-ло-сы, – произнес дикарь.

Он вытащил что-то из мешочка, висевшего на шее. Между пальцев аборигена блеснул предмет, который он поднял и протянул Эдмонду, а потом снова указал на Деирдре.

– Это золотой дублон, – удивился пастор. – Что же он хочет этим сказать?

Лицо Эдмонда вдруг просияло:

– Деирдре, мне кажется, этот абориген хочет получить твой локон! Они постоянно что-то выменивают.

Любезно улыбнувшись, священник повернулся к туземцу:

– К сожалению, она ничего не сможет тебе дать. – Он указал на волосы Деирдре и одновременно с сожалением покачал головой. – Никаких волос, – произнес пастор.

Но дикарь не мог примириться с отказом. Он недовольно зыркнул на Эдмонда и о чем-то быстро, гортанным голосом заговорил со своими соплеменниками.

Деирдре недоверчиво вслушивалась. Она ничего не понимала, но была начеку. Внезапно заметив Олега, девушка испуганно отскочила – она не слышала, как он подошел. Киргиз бесшумно приблизился к ней сзади и встал рядом, за ее спиной. Аборигены уставились на азиата, но явно не собирались отступать. Тогда Олег обнял Деирдре и притянул ее к себе. Девушка вдруг оказалась прижатой к большому, разогретому на солнце телу.

Киргиз сердито фыркнул и ткнул свободной рукой себя в грудь. Когда туземец предложил золотую монету ему, Олег покачал головой. Кариб пожал плечами, развернулся и забрался в каноэ. По его команде аборигены бросили ящерицу в лодку, столкнули лодку в море и запрыгнули в нее сами. Все взяли по веслу и в едином ритме начали грести. Каноэ заскользило с нарастающей скоростью, быстро удаляясь вдоль береговой линии.

Эдмонд разочарованно глядел вслед лодке.

– Так глупо, что ты слишком быстро захотела уйти. Я бы с удовольствием поговорил с ними еще немного.

На лице Олега отразилась смесь сочувствия и презрения. Он сделал несколько жестов, за которыми внимательно следила Деирдре. Наконец она кивнула.

– Да, – ответила девушка. – Я тоже так думаю.

– Что ты тоже думаешь? – поинтересовался Эдмонд. – Что он сказал? Ты понимаешь его жесты?

– Конечно, – рассеянно ответила Деирдре.

«Как хорошо, что Олег случайно оказался рядом!» – подумала она.

– Так что он сказал? – не унимался Эдмонд.

– Что дикари хотели меня купить. Если бы Олег не сделал вид, будто я принадлежу ему, аборигены забрали бы меня с собой.

– Я бы никогда этого не допустил!

– Возможно, они убили бы тебя, если бы ты попытался бороться с ними.

– Что за ерунда, Деирдре? Я же говорю, это дружелюбные люди! Иначе я не привел бы тебя сюда. В это время дня они обычно приходят в это место, чтобы порыбачить или совершить обмен. Я хотел, чтобы ты с ними познакомилась, чтобы ты увидела, какие они дружелюбные и любопытные. Почти как дети.

Олег фыркнул, и Деирдре интерпретировала это по-своему.

– Мне они не кажутся детьми, Эдмонд.

– Они даже не попытались нас схватить.

– Потому что испугались Олега.

По крайней мере, это утверждение священник не стал оспаривать. Рядом с аборигенами киргиз казался великаном. У него на поясе висели сабля, пистолет и абордажный кинжал – все на виду и под рукой. Если кто и выглядел как воин-победитель, то это Олег. Киргиз продолжал жестикулировать.

– Что он говорит? – спросил Эдмонд. В его голосе послышалось раздражение.

– Он считает, что это не те карибы, которые здесь живут. Олег думает, что они приплыли с другого острова.

– Как по мне, они выглядят как и все прочие, которых я видел до сих пор. Они говорят точно так же.

– И все-таки, Эдмонд, это похоже на правду. Мисс Джейн рассказывала, что в последнее время сюда все чаще приплывают карибы с других островов. Испанцы, французы, англичане выживают их с других островов Антильского архипелага. Там появляются новые колонии, плантации, а аборигенов гонят прочь. Мисс Джейн говорила, что индейцы не позволяют себя порабощать. Они скорее будут есть землю, пока не умрут. Поэтому либо белые люди их убивают, либо индейцы убегают и ищут для себя новую родину. Мисс Джейн утверждает, что сюда приплывают и черные рабы, которые прячутся в горах. На Доминике они пока что могут чувствовать себя в безопасности: на острове царит мир между туземцами и белыми. Здесь не сажают сахарный тростник.

Деирдре умолкла. Олег развернулся и зашагал по песку прочь. Эдмонд с сожалением покачал головой.

– Он всегда видит в людях только плохое, – произнес пастор.

На языке у Деирдре вертелся ответ: здоровое недоверие может спасти человеку жизнь. Но все же она промолчала, ведь вера Эдмонда в человеческую доброту была непоколебима. Его никогда не удалось бы переубедить.

– Давай вернемся, – произнесла девушка.

Совместная прогулка была окончательно испорчена.

14

Под присмотром Дункана матросы закрепляли деревья и погрузочным краном поднимали их по одному на палубу «Элизы». Капитан приказал распилить стволы, но и после этого они были все же довольно длинными и тяжелыми. Особенно дорогим было кампешевое дерево. Из этого ценного растения добывали сок, из которого потом получали синий краситель.

Стоя рядом с Дунканом на сходнях, Джон Иверс вытирал пот со лба. Его угловатое лицо светилось удовлетворением. Боцман не мог дождаться, когда же судно вновь выйдет в море. Он не был приспособлен для жизни на суше. Когда ноги Джона ступали по палубным доскам, у него поднималось настроение. Раньше Дункан чувствовал то же самое, он редко подолгу жил на берегу. Но с тех пор, как у него появилась семья, все изменилось. Теперь у Дункана наметилась цель: построить дом для детей и Элизабет. Раньше он и подумать не мог, что у него могут возникнуть такие чувства. Вся его жизнь отныне была подчинена желанию защитить Элизабет и сделать ее счастливой. Даже матросы думали, что сердце их капитана стало мягче. Но Дункана никогда не волновало, что о нем думают другие. Несмотря на подшучивания, он пока что не собирался оставлять «Элизу», по крайней мере добровольно.

Конечно, в будущем он был намерен вести другую жизнь. Она не будет так тесно связана с опасностями, как жизнь контрабандиста и пирата. Но ему нужно заработать достаточно, чтобы обеспечить достойное существование жене и детям.

– Следи за канатом! Он поизносился и может порваться, – крикнул Дункан матросу, который как раз завязывал веревку на шестифутовом обрезке ствола.

Мужчина тут же взял другой канат. Может, кто-то из команды и считал капитана мягкосердечным, но его приказы выполнялись беспрекословно.

– Посмотри-ка, какой-то корабль входит в бухту, – произнес Джон.

Он приложил ладонь козырьком, защищаясь от солнца.

– Это фрегат. Кажется, английский.

Дункан вытащил из-за пояса подзорную трубу и посмотрел в нее. Он увидел парусник, знававший лучшие времена. Корпус был изъеден соленой водой, надстройка побита древоточцем. Наверху, на мачте, развевался английский флаг.

– Ты прав, – ответил капитан. – Я еще никогда не встречал эту посудину, но она идет под флагом Английской республики.

Они вместе наблюдали за тем, как судно вошло в бухту и встало на якорь неподалеку от «Элизы». На воду спустили шлюпку. Трое мужчин спустились в нее по веревочной лестнице, один из них сел на весла и направил шлюпку к берегу.

– На одном из них униформа, – тихо произнес Джон Иверс, предупреждая Дункана. – Он мог приплыть прямо с Барбадоса!

– Тогда капитан вряд ли осмелился бы бросить якорь в непосредственной близости от наших пушек, – возразил Дункан.

У него промелькнула та же мысль, что и у Джона, но он сразу ее отбросил. Не только у корабля, но и у моряков вид был такой, словно они проделали многомесячное путешествие. Люди были усталыми, оборванными и удрученными. Соображения Дункана тут же подтвердились.

Самый старший из троих – тощий мужчина лет сорока пяти с выцветшими глазами и седыми волосами, собранными в хвост на затылке, – первым ступил на землю. За ним последовали остальные. На худощавом мужчине была грязная выцветшая куртка с многочисленными пятнами, которая все еще напоминала униформу Парламентского флота. Двое других были одеты как обычные моряки.

Расслабившись, Дункан сунул большие пальцы за пояс и стал наблюдать за тем, как незнакомцы приближаются. Подойдя к нему, тощий мужчина остановился и вопросительно взглянул на него:

– Сэр, может быть, вы могли бы мне сказать, к какому острову мы причалили? – Его голос монотонно скрипел, такой же бесстрастный, как и взгляд.

– К Доминике.

На лице моряка читалось облегчение.

– Хвала Господу, что это не испанский остров! – Он указал через плечо на обветшавший фрегат. – Я думал, за такое ужасное плаванье мне придется спустить шкуру с этого капитана-простофили. Мне уже показалось, что мы никогда не доберемся до суши. Наш корабль много недель дрейфовал во время штиля. У нас не осталось ни капли воды.

– Такое часто случается в этих широтах, – вежливо ответил Дункан.

Незнакомец расправил плечи:

– Простите мое недостойное поведение, сэр. Я забыл представиться. Меня зовут Артур Говард. Я командир этого корабля и военный комендант.

– Вы здесь, чтобы пополнить запасы провизии и воды? – спросил Дункан, благоразумно избегая называть свое имя. В том случае, если этот человек отправится на Барбадос, никто не должен узнать, с кем он встречался по пути.

– О нет. Я останусь здесь. Точнее сказать, я хочу основать со своими людьми укрепление. – Он бросил взгляд на холмы. – Может, оно уже есть здесь где-нибудь?

– На острове имеется лишь один гарнизон, и он находится южнее, полдня ходьбы отсюда. Вы сможете его увидеть, если поплывете вдоль побережья. Но, впрочем, гарнизон заброшен. Раньше там располагались английские солдаты, потом французские. Последний командир, как я слышал, был человеком осторожным, осмотрительным. Команда гарнизона бесцельно сидела там долгое время, а потом солдат отозвали. Большинство из них вернулось на родину, несколько человек поселилось на острове. Насколько я знаю, несколько лет назад Англия и Франция пришли к соглашению и остров стали рассматривать как нейтральную территорию. С одной стороны, он не слишком приспособлен для возделывания плантаций, с другой – здесь живет много карибов. И их прибывает сюда все больше и больше: индейцев прогоняют с других Антильских островов. Где-то же им надо вести мирную жизнь.

– Времена мира прошли, – произнес Артур Говард. – Между Англией и Нидерландами идет война. В последние несколько месяцев на море часто случались стычки.

– Я слышал об этом. Но как это связано с Доминикой?

Артур Говард уставился блеклыми глазами на Дункана.

– Английская республика намерена лучше охранять свои владения на Карибах.

– Парламент снова претендует на этот остров? Мне об этом ничего не известно.

– В Европе за последние несколько месяцев произошло много событий. Вполне может случиться, что Франция поддержит чью-то сторону в этой войне, как это уже раньше часто бывало. Испанцы тоже на это способны, как мы уже знаем по своему печальному опыту. Англии нужно защищаться от сильных врагов. Это может привлечь противников, которые не преминут воспользоваться представившейся возможностью. Всем ведь известно, что с ослабленным соперником справиться проще.

Комендант указал на возвышающиеся над бухтой горы:

– Это пока еще нейтральные земли, но, если мы не позаботимся об этом, вскоре ситуация может измениться.

Он немного снисходительно взглянул на Дункана.

– Англия может потерять свое влияние на Карибах гораздо быстрее, чем думают люди, которые живут тут на островах и ничего не знают о кровавых битвах на родине.

Дункан начал обдумывать этот сердитый ответ. Тон Говарда ему не понравился. Но Дункан все же предпочел промолчать. Какое ему дело до того, какую тактику избрали на другом конце света английские бюрократы? Может, просто позволить этому парню спокойно занять заброшенный гарнизон? Он и сам скоро поймет, что охранять тут нечего: ни испанцы, ни голландцы, ни французы не приплывут сюда, чтобы завоевать этот остров.

– Есть здесь где-нибудь поблизости пресная вода? – поинтересовался Артур Говард. – Я хотел бы напоить своих людей, прежде чем мы преодолеем пешком остаток пути.

– Пресную воду вам долго искать не придется.

Дункан указал на устье реки, расположенное в четверти мили от того места, где они находились:

– Вон там вы точно ее найдете.

Он постарался, чтобы его слова прозвучали не слишком язвительно. Артур Говард почему-то показался ему подозрительным – это был один из тех людей, которые с первого взгляда вызывают у собеседника неприязнь. После вежливого обмена ничего не значащими фразами разговор был закончен. Дункан продолжил заниматься погрузкой оставшейся древесины, а Артур Говард приказал доставить с видавшего виды корабля на берег бочки для воды.

– Своеобразный малый, – произнес Джон Иверс, наблюдая за Артуром Говардом, который скрипучим, но зычным голосом раздавал команды своим подчиненным. – Ходит так, будто палку проглотил, но готов в любой момент ее достать и поколотить любого.

– Карибское море иногда выносит на берег авантюристов всякого рода, – сказал Дункан. – Этот тип заблаговременно исчезнет, как только заметит, что, браво сражаясь здесь за Английскую республику, он не пожнет ни славы, ни чести. Этот остров не годится для того, чтобы вести войну или организовывать военную гавань. Да и что тут защищать? На здешней земле слишком тяжело выращивать сахарный тростник.

– А для тебя это было бы отличным поводом, чтобы на нем поселиться? Никакой работорговли, никаких плантаторов, никаких английских бюрократов. – Джон с любопытством взглянул на капитана. – Парни поговаривают, что ты подыскиваешь укромный уголок для своей семьи. Ты подумывал тут остаться?

– Возможно.

Больше Дункан ничего не сказал. Элизабет уже задавала ему вопросы по этому поводу. Ей нравился этот остров. Сам же капитан пока не мог решить, что он об этом думает. У Доминики было выгодное месторасположение, ветер гнал сюда корабли по пути на Карибы. Но для планов Дункана Антигуа тоже подходил, может быть, даже больше. Там, в глубокой бухте, располагалась естественная гавань, прекрасно защищенная от частых тропических штормов. Для постройки верфи эта бухта подошла бы идеально. Элизабет обязательно полюбит песчаные пляжи Антигуа. Еще нигде на Карибах Дункан не видел такого белого и мелкого песка. Вскоре ему придется принять решение, но прежде в Англию в целости и сохранности нужно доставить Анну и Фелисити. А потом позаботиться о том, чтобы Эскью опротестовал этот ужасный смертный приговор.

Вспомнив о случившемся, Дункан ощутил дыхание мрака. Прежде, думая о путешествии в Англию, он был полон энергии и оптимизма. Но за последние два дня его оптимизм заметно поиссяк. Вместо него в сердце поселилось щемящее чувство – плата за предстоящее расставание с семьей.

Вечером при свечах сидели на веранде мисс Джейн. Пили испанское красное вино, которое подливала вдова. Она раздобыла его у торговца, предложив тому бочонок кокосового масла, который выменяла у карибов.

Дункан рассказал о солдатах, которые хотели занять гарнизон, после чего мисс Джейн сообщила о новых прибывших.

– Эти люди высадились на берег вскоре после обеда, а потом поплыли дальше на север. Тридцать человек в одном каноэ, я видела их собственными глазами. Это была долбленая лодка, очень длинная, я редко встречала что-нибудь подобное.

– В последнее время карибы все чаще приплывают сюда с других островов, – вставила Деирдре.

Она сидела на скамейке у перил, окружавших веранду. От влажного вечернего воздуха волосы ирландки вились еще сильнее. Деирдре все время прихлопывала ладонью комаров, которые по непонятным причинам вились над ней больше, чем над кем бы то ни было из присутствующих. Возле девушки сидела Элизабет; в ее глазах отражались огоньки свечей. Она то и дело поглядывала на Дункана, и, хотя старалась не выдавать своего волнения, ей казалось, что каждый на веранде знает, как она хочет остаться наконец с мужем наедине. Дункан сидел прямо напротив нее, в каких-то трех шагах, на грубо отесанном стуле, который сделал собственноручно покойный муж мисс Джейн. Дункан взглянул на Элизабет, и у нее чуть сердце не остановилось от этого взгляда. В нем было и возбуждение, и голод. Остальные болтали, но Элизабет не вслушивалась в слова.

– На сей раз это были не только карибы, – сказала мисс Джейн.

Она несколько раз качнулась взад-вперед на своем кресле-качалке, обмахиваясь большим пальмовым листом, а после пригубила еще красного вина.

– Среди них были и негры – беглые рабы с других островов. Кажется, они действуют заодно с туземцами.

– Сдается мне, из этого не выйдет ничего хорошего, – сказала Анна. В ее голосе слышалась озабоченность. – Беглые рабы питают к белым лютую ненависть и могут подстрекать индейцев.

– Они наверняка просто хотят жить мирно, – возразила Фелисити.

Она выглядела немного удрученной. Фелисити снова и снова повторяла, что не ожидала такого скорого отъезда. Всякий мог заметить, насколько горечь прощания с Элизабет и детьми затмевала для нее предвкушение встречи с Никласом Вандемеером. Фелисити плакала по любому поводу и никак не могла успокоиться.

– Ты не видела, что негры сделали с нашим надсмотрщиком и его семьей, – сказала Анна.

Ее голос слегка дрожал. Она почти никогда не говорила о резне, которую устроили восставшие рабы в Саммер-хилл, но сейчас не смогла сдержаться.

– Они убили даже его беременную жену и детей!

– Я ведь знаю об этом! – Фелисити повернулась к Анне и взяла ее за руку. – Негры в гневе лишили людей жизни. Но те, кто желает здесь поселиться, наверняка просто хотят свободы. Они не станут все ставить на карту и нападать на белых. Зачем им вообще это делать? На острове достаточно места. Тут нет плантаций, на которых нужны рабы. Кроме того, завтра мы все равно уплываем. В Англии нет негров.

Она попыталась успокоить Анну улыбкой, но та в ответ лишь покачала головой:

– Ты думаешь, я беспокоюсь за себя? Я думаю о Лиззи и детях.

Элизабет услышала свое имя и вынуждена была отреагировать. Она неохотно отвела взгляд от Дункана и посмотрела на подругу:

– Анна, на самом деле тебе не стоит переживать из-за меня и детей. Олег, Джерри и Сид присмотрят за нами.

Дункан еще несколько дней назад решил, что эти трое останутся на острове, чтобы защищать его семью.

– Да, туземцы относятся к Олегу с уважением. Они боятся его. Я сама это сегодня видела.

Это решительное замечание Деирдре привлекло к молодой ирландке всеобщее внимание. Девушка смущенно опустила глаза и сделала вид, будто ей срочно нужно отогнать москита. Элизабет заметила это и слегка посочувствовала ей. По вечерам Деирдре с удовольствием сидела вместе с ними. Ей нравились эти спокойные часы угасающего дня, но из-за своего положения девушка не привыкла поддерживать беседу. Элизабет уже давно предложила ирландке называть ее просто «Лиззи», как делали Анна и Фелисити. Но Деирдре не могла привыкнуть к таким переменам. Она упрямо обращалась к ней «миледи», а как только Дункан входил в комнату, делала книксен, что всегда должна была делать служанка при появлении хозяина дома.

– Раз на Доминику приплывает все больше карибов и негров, то, может, это и к лучшему, что здесь объявился этот английский полковник, чтобы поддерживать порядок, – заметила мисс Джейн.

Ее седые пряди подрагивали, потому что она постоянно обмахивала лицо пальмовым листом.

– Как его, кстати, зовут, хозяин Хайнес?

Дункан встал и потянулся.

– Артур Говард. Я пройдусь немного вниз, к пляжу, разомну ноги.

И, повернувшись к жене, добавил:

– Ты не хочешь составить мне компанию, любимая?

Элизабет глубоко вздохнула. По ее щекам разлился жаркий румянец. Она стыдливо отвернулась, но тоже поднялась.

Не оглядываясь, Элизабет спускалась с мужем по ступенькам веранды. Дункан вежливо взял ее под руку и повел прочь от дома.

Они прошли немного по протоптанной глинистой тропе вниз, к морю. Дункан прихватил с собой один из фонарей. Беспокойно пляшущее пламя свечи слабо освещало окрестности, можно было видеть лишь на пару шагов вперед. На заднем плане раздавался монотонный стрекот цикад. Где-то закричала ночная птица. Элизабет прислушалась к пронзительному звуку и не проронила ни слова.

– Ты такая молчаливая, – произнес Дункан некоторое время спустя. – Тебе, наверное, было неловко?

– Да, – призналась Элизабет. – А тебе?

– Не очень. Другие супружеские пары уходят в дом и делят ложе там. Для нас это временно недоступно, ведь у нас нет общей спальни. Поэтому нам остается только дикая природа.

– Но теперь все узнают, чем мы занимаемся прямо сейчас…

– И что тут такого? Ты ведь хочешь этого не меньше, чем я, правда?

– Конечно! Больше всего на свете! Только вот… – Элизабет попыталась подыскать слова. – Они там все сидели и смотрели на нас, и…

Она не смогла сказать ничего, что бы в достаточной степени выражало ее смущение.

Дункан смотрел на все это с прагматичной точки зрения, но он не позволял себе ничего лишнего.

– Ты же моя жена. И это наша первая совместная ночь наедине после очень долгого перерыва. И одна из немногих перед предстоящей разлукой, мы ведь еще долго не увидимся.

– Не говори так. Я не хочу думать о том, что ты скоро уплываешь.

– Тогда и не думай об этом. Лучше поцелуй меня.

Они дошли до небольшой пальмовой рощи. Дункан поставил фонарь рядом с покосившимся деревом и притянул Элизабет к себе. Ее сердце бешено колотилось и стучало у нее в ушах так громко, что заглушало даже шум моря.

Элизабет заметила, что муж подготовил место для двоих, – соломенный тюфяк и покрывало. Дункан крепко обнимал ее, а она представляла, как он перед наступлением темноты пришел сюда с мешком соломы. Ей снова стало неловко. Наверняка его мог кто-то заметить. Но женщину переполняла любовь, такая неистовая, безграничная, что она больше ни на что не обращала внимания. Дункан был прав: она его жена и принадлежит ему телом и душой.

На глаза Элизабет навернулись слезы. Она крепко зажмурилась и обняла мужа, боясь его потерять. Вскоре их будут разделять тысячи миль. Атлантический океан не только был огромным, он еще и таил многочисленные опасности. Бури, рифы, пираты, морские сражения… Не стоило забывать и об ужасном смертном приговоре, который висел над ее мужем словно проклятье. Так много трудностей и опасностей подстерегало его на пути! На миг Элизабет закрыла глаза и затаила дыхание. Она не решалась даже думать об этом. Как ей жить дальше, если Дункан не вернется? Его руки скользили по ее телу. Он целовал ее шею. Элизабет ощущала тепло и твердость его плоти. Наконец все страхи были забыты и она утонула в страсти, кипевшей в ее душе. Элизабет страстно поцеловала Дункана, задыхаясь от возбуждения.

– Лиззи, – произнес он, стягивая одежду с ее плеч и пытаясь расстегнуть корсет. – О господи, как давно это было! Я не знаю, смогу ли сдержаться.

– Тогда не сдерживайся.

Он встал на колени и увлек жену за собой на тюфяк из соломы, повалил на спину, задрал юбки, а она лихорадочно обеими руками снимала с него сорочку, ощущая под пальцами обнаженную кожу. Лаская жену, Дункан громко застонал, почувствовав влажность ее лона.

В тот же миг все произошло будто помимо его воли. Все случилось очень быстро, когда Дункан вошел в Элизабет, так бурно и неудержимо, словно ураган, не знающий преград. Она вскрикнула, дрожа, подняла бедра и ощутила его глубоко внутри себя. Возбуждение было таким сильным, что прошли считаные мгновения – и женщина достигла вершины наслаждения. У нее внутри все, казалось, сжалось в крошечную точку, а потом лопнуло и рассыпалось мириадами сверкающих звезд. Понадобилось время, чтобы она смогла отдышаться. Дункан осторожно вышел из нее и лег рядом. Одну руку он положил под голову жены, а другую – властно и одновременно бережно – на ее тело.

– Я причинил тебе боль? – тихо спросил он.

Элизабет услышала озабоченность в его голосе и едва заметно покачала головой. Говорить она не могла.

– Мне очень жаль, – сказал Дункан. – Все случилось слишком быстро. Я хотел быть нежным, но у меня не получилось…

– Не стоит корить себя за это, – пробормотала Элизабет.

Ее голос дрожал, да и тело все еще трепетало после бурных ощущений. Она чувствовала себя так же, как в тот раз, когда судьба свела их с Дунканом в старом коттедже на берегу моря.

– Не стоит корить себя за это, – повторила Элизабет громче и уверенней. – Я ведь сама этого хотела.

Она повернула к мужу голову и уткнулась лицом ему в шею. Она нарочно прижалась губами к его пульсирующей артерии. Частый пульс говорил о том, что возбуждение еще не улеглось. Тело Дункана было влажным и слегка соленым. От него доносился запах кожи, свежего пота и ни с чем не сравнимый аромат тропической древесины, насыщенный и соблазнительный, как джунгли во время дождя. Женщина с наслаждением глубоко втянула знакомый запах.

Некоторое время они лежали молча, так тесно прижавшись друг к другу, что между ними не поместилась бы и соломинка. Элизабет прислушивалась к постепенно успокаивающемуся дыханию мужа.

– Дункан, – нерешительно начала она, – мы никогда не говорили… о том, как родилась Фейт. Ты же видел, как… Ты все видел. Ты не… ты не испытываешь отвращения к… – Элизабет подыскивала подходящее выражение, – к моей женственности? – немного неловко закончила она фразу.

Дункан еле слышно рассмеялся. Элизабет прижималась ухом к его шее, и этот звук напомнил ей тихие раскаты грома.

– Я не смотрел, – добродушно произнес ее муж.

– Ох! – воскликнула Элизабет, немного обидевшись на такой ответ.

Она ожидала услышать кое-что другое. Дункан поднял руку и нежно провел по ее волосам.

– Если бы ты знала, что Олег и Деирдре с тобой проделывали, то тоже зажмурилась бы.

Женщина немного отстранилась, чтобы взглянуть ему в глаза. В беспокойных отблесках свечи она с трудом различала черты его лица, но то, что заметила Элизабет, подтвердило ее догадки: он подшучивал над ней. Дункан озорно взглянул на жену.

– Святые небеса, Лиззи! Ты правда думала, что я испытываю отвращение к твоей женственности? – Он повторил все слово в слово, и его тон не оставлял сомнений в том, что ее опасения были напрасными.

– Большей чепухи я никогда не слышал, правда. – Голос Дункана стал более серьезным. – Я не все время закрывал глаза. Когда Фейт появлялась на свет, я смотрел на нее. Сначала показалась ножка, потом тельце и другая ножка, а после – все остальное, кроме головки. Понадобилось еще немного времени, и я чуть не закричал от ужаса, опасаясь, что она застряла. Но потом дочка все же появилась, такая невероятно крошечная, но целая и здоровая. В тот момент я подумал, что кто-то перед Богом замолвил за меня доброе словечко, иначе Он не проявил бы такую милость.

Грудь Дункана поднялась, и он глубоко вздохнул. Его голос был хриплым, когда он продолжил:

– Лиззи, учитывая обстоятельства, при которых ты рожала нашу дочку, для меня это было самое большое чудо, какое только происходило в моей жизни. И ничто в будущем не сможет его превзойти. Вот если бы я смог увидеть, как появлялся на свет наш сын… Я не мог быть в тот момент рядом с Джонни. Это и только это действительно очень волновало меня. А все остальное… Любимая, ничто из того, что происходило на столе в моей каюте, не могло затмить твою красоту, твою неотразимую прелесть. Я как никогда схожу по тебе с ума. И то, чем мы только что занимались, было невероятно.

Потом, подумав, он добавил:

– Плохо лишь то, что все так быстро кончилось. Но ночь ведь только начинается…

Элизабет облегченно вздохнула.

– Ты действительно считала, что я желал бы тебя меньше, если бы увидел все, что происходило во время родов? – поинтересовался Дункан.

– Да, я так думала. Очевидно, я ошибалась. – Переполненная нежностью, Элизабет погладила его грудь и плоский твердый живот. Когда ее пальцы коснулись мужского достоинства, Дункан снова испытал возбуждение.

– Вот видишь? – произнес он со спокойной иронией. – Достаточно даже того, что мы об этом говорим.

Он обхватил лицо жены ладонями:

– Лиззи, ты для меня всё. Я люблю тебя так сильно, что подчиненные за моей спиной уже шуточки отпускают и делают ставки на то, отправлюсь ли я в последнее плаванье на «Элизе», прежде чем окончательно превратиться в сухопутную крысу.

– Из тебя никогда не получится сухопутной крысы. – Элизабет хихикнула, но потом вдруг снова сделалась серьезной.

Дункану не свойственно было говорить о своих чувствах. Она знала, что он любит ее, но те случаи, когда Элизабет слышала от него эти слова, она могла бы пересчитать по пальцам одной руки. Когда Дункан завел речь о своей любви, женщину переполняли одновременно и радость, и печаль. Боль, которую сулил его отъезд, уже сейчас мучила ее. Элизабет отказывалась размышлять о том, как плохо ей будет, когда он все же уплывет.

– Не думай о моем отъезде, – попросил ее Дункан. – Думай о сегодняшнем дне. Думай о нас.

– Как мне пережить тот момент, когда «Элиза» будет медленно уходить за горизонт?

– Я уплывал уже много раз.

– Но это были путешествия в пару сотен миль. Ты ведь не пересекал океан. Не было никаких военных кораблей и смертного приговора. А Фелисити с Анной я, возможно, больше никогда не увижу! Мысли об этом не дают мне покоя.

– Мы ведь расстаемся не навсегда. Наверняка мы снова увидимся.

Элизабет задумчиво взглянула на мужа. Его лица уже не было видно в темноте. Свеча освещала лишь абрис его головы, которая словно тень нависла над женщиной. Над плечом Дункана сияла полная белая луна, такая невероятно большая, что, казалось, стоит лишь протянуть руку – и коснешься ее. Мерцало бесконечное множество звезд, словно некий великан щедрой рукой разбросал бесчисленные бриллианты по черному бархату. Никогда Элизабет не видела такой большой луны и такого количества звезд, как на ночном тропическом небе.

– Я часто думаю о своем отце, – произнесла она. – Я сказала ему тогда «прощай», и меня увез экипаж. Отец стоял на обочине и смотрел мне вслед. Я выглядывала из окна и махала рукой, пока видела его. И даже потом, когда его фигура уже давно исчезла из виду. Я плакала, мне было тяжело с ним расставаться. Но я совершенно не думала о том, что, возможно, больше никогда его не увижу. Какой же глупой я тогда была!

– Ты просто была молодой.

Тут Дункан был прав. Элизабет вспомнила о своей ребяческой уверенности. В семнадцать лет она покинула Англию. Конечно, ей было больно расставаться с отцом. Но в глубине души Элизабет считала, что разлука не продлится долго. Она увидит отца не позже, чем через год. Ведь добралась же она на корабле до Карибов всего за несколько недель! Если бы только она знала тогда то, о чем знает теперь, то никогда бы не оставила отца одного! И прежде всего не стала бы выходить замуж за Роберта…

В моменты, когда Элизабет, окутанная любовью, лежала в объятьях Дункана, она иногда страстно мечтала повернуть время вспять. Женщина как-то сказала об этом мужу, но он лишь рассмеялся и ответил, что тогда бы они никогда не встретились на Барбадосе.

– Нужно играть теми картами, которые сдает тебе судьба, – сказал он. – Иногда, чтобы добиться успеха, кто-нибудь решает достать крапленые карты.

Эта фраза характеризовала его как нельзя лучше. В прошлом году Фелисити была о Дункане невысокого мнения и хмуро утверждала, что, мол, у него всегда имеется пара лишних козырей в рукаве, шулерство у него в крови. Сначала Элизабет посмеивалась над ее словами, но потом поняла: что-то в этом есть. У Дункана были задатки азартного игрока. Но только не в тех случаях, когда речь шла о детях. Тут он был сама осторожность, избегал излишнего риска, если была такая возможность. Если бы он и к себе так относился!

– О чем ты снова задумалась? – тихо спросил Дункан.

– Ах, Дункан… – пролепетала Элизабет.

– Так много проблем? Давай я заставлю позабыть тебя обо всем.

Он погладил жену по щеке, ответил поцелуем на ее улыбку, потом поцеловал еще раз с нарастающей страстью. Спустя несколько мгновений желание вновь взяло верх. Дункан сдержал свое слово: в ту ночь Элизабет больше не вспоминала о скором расставании. Она лежала в его объятьях, и они любили друг друга так, словно это был последний день их жизни.

15

Элизабет осталась стоять на пляже, оглядываясь по сторонам. Это была ее первая прогулка после приезда на Доминику; ей хотелось понырять. Дункан уплыл еще шесть недель назад и теперь не мог ей помешать. Олег, Джерри и Сид – единственные из его подчиненных, оставшихся на острове, – мастерили под навесом новую шлюпку. Деирдре тоже была занята. Элизабет вообще не сказала ей о своих планах. Вместо этого женщина нарочно подождала, пока ирландка не отправится с корзиной к хижине пастора Эдмонда, чтобы пообедать вместе с ним. Вокруг не было никого, кто мог бы отговорить Элизабет от прогулки. Мисс Джейн она сказала, что хочет часик побродить по пляжу, размять ноги, и это, в общем-то, было сущей правдой. Мисс Джейн всегда охотно присматривала за Джонни и Фейт и на этот раз тут же предложила свою помощь.

Элизабет отправилась дальше, к северу, по холмистой, густо заросшей местности, пока не добралась до соседней безлюдной бухты. Тут не было ни хижин, ни причала, ни загонов для скота. Вокруг на сколько хватало глаз была нетронутая природа. На заднем фоне возвышались крутые склоны гор, заросшие густыми джунглями и отороченные снизу цветущими тропическими кустарниками. На берегу песчаный пляж окаймляли отдельные скалы. Море вытянулось в захватывающую даль до самого горизонта, где слилось в золотую линию со сверкающей синевой неба.

Элизабет сбросила платье и обувь, высвободилась из тесного корсета и заплела волосы в тугую косу. Медленно опускаясь в воду, женщина вздохнула от приятного чувства. Небольшие теплые волны плескались о ее ноги. Сорочку она завязала узлом между бедрами, иначе та при первом же погружении задралась бы вверх и обмоталась вокруг головы. Элизабет не стала раздеваться догола: у нее не было уверенности в том, что за ней никто не следит. Поселок был всего в пятнадцати минутах ходьбы, а до ближайшей деревни туземцев нужно было добираться около часа.

Но аборигены обладали удивительной особенностью: они иногда появлялись неожиданно, словно из-под земли. Они плавали на своих каноэ по рекам и вдоль побережья и, завидев белых поселенцев, тут же предлагали им товары для обмена. Утром несколько туземцев приходило в поселок с рыбой, крабами и свежими фруктами. Они гордо выгрузили на пляже свое добро и принялись торговаться с коком, приплывшим на португальском паруснике. Аборигены выменяли у него небольшой рулон набивного ситца, бухту каната, пригоршню разноцветного бисера и несколько иголок. Но больше всего карибы настаивали на роме. Кок наполнил им до краев маленькие рюмки, которые туземцы с удовольствием опустошили прямо на месте.

Мисс Джейн тоже иногда меняла самодельную водку на товары аборигенов.

– Только не нужно давать им слишком много спиртного: туземцы плохо переносят алкоголь, – как-то сказала она Элизабет. – Кроме того, чем меньше они знают об этом напитке, тем дороже его ценят.

Элизабет не знала, что думают об этом аборигены. По ее мнению, такая торговля была им невыгодна. Пастор Эдмонд был категорически против того, чтобы продавать местным жителям алкоголь.

– Это все равно что спаивать детей, – твердил он мисс Джейн с порицанием.

Но прагматичная вдова в ответ лишь пожимала плечами и говорила, что на этом богом забытом острове каждый должен сам заботиться о себе. К всеобщему облегчению, Эдмонд против обыкновения не стал заводить спор по поводу обращения с туземцами. Вместо этого он воспользовался возможностью пообщаться с аборигенами, что сейчас удавалось ему гораздо лучше, чем вначале. В другом поселении, до которого было полдня пути, Эдмонд все-таки разыскал наследие французского миссионера – своего рода словарь, в котором описывались понятия из языка туземцев. Почти полный перевод рукописи с французского на английский Эдмонду помог сделать провансальский торговец, корабль которого две недели стоял в бухте на якоре. Теперь пастор старательно учил то, что записал французский миссионер.

Жестикулируя и коверкая слова, Эдмонд опробовал свои новые знания на аборигенах и немного их этим развеселил: очевидно, его произношение оставляло желать лучшего.

Элизабет огляделась в последний раз, все глубже заходя в воду. Пустой пляж освещало яркое солнце, вокруг не было ни души. Женщина решительно и глубоко вдохнула и нырнула. Муслиновая сорочка вздулась большим пузырем вокруг ее тела, но тонкая ткань быстро намокла и совсем не мешала нырять. Жемчужные пузырьки воздуха поднялись перед лицом Элизабет, когда она умело поплыла вперед.

Погрузившись глубже, она впервые за много недель почувствовала себя свободной и почти счастливой. Яркие краски подводного мира тут же вскружили Элизабет голову. Вид разветвленных кораллов, ярких рыб и прозрачная теплая вода, казалось, совершенно вытеснили мысли из ее головы. Где-то далеко осталась боль разлуки, которая вот уже несколько недель камнем лежала у Элизабет на сердце, унеслись плохие воспоминания о сопровождавшемся слезами прощании.

Когда Дункан, Анна и Фелисити уплывали на «Элизе», Элизабет смотрела вслед кораблю, пока тот не скрылся из виду. А потом заперлась у себя в комнате, оставив детей на Деирдре, – женщине никого не хотелось видеть. Громкое всхлипывание Фелисити, которую держала за руку Анна, последний прощальный взмах с палубы «Элизы», печальный взгляд Дункана – все это слилось для Элизабет в мрачную картину, которая так болезненно и глубоко врезалась ей в память, что до сих пор стояла перед глазами.

Только здесь, под водой, казалось, печали разом исчезли. Все потеряло важность, кроме огромной причудливой раковины на морском дне или необычайно длинной светло-желтой рыбы чуть дальше. Элизабет осторожно коснулась похожих на анемоны отростков на скале, удивленно посмотрела на круглую, покрытую мелкими горбиками рыбу, которая на первый взгляд поразительно напоминала камень. Женщина завороженно наблюдала за приближением большого осьминога, который, проплывая мимо, молниеносно дернул длинными щупальцами, схватил и проглотил доверчиво дрейфующую рыбку.

Напоследок Элизабет насладилась яркой панорамой морского дна, а потом спокойно начала подниматься на поверхность. Вода вокруг нее была кристально чистой, прозрачной, кроме того места, где солнечный свет заслоняло черное пятно. Еще до того, как голова Элизабет появилась на поверхности, женщина ощутила угрозу, и возникшее чувство быстро превратилось в панический страх.

Цена обложила добычу благоухающими ветками, плотно связала их и взвалила на спину. Белые люди, которым она хотела продать эти листья, варили их, собирали выделявшееся масло и натирали им кожу, чтобы приятно пахнуть. Учитывая исходившее от них зловоние, это была разумная затея, но самые вонючие из них почему-то меньше всего думали об этой процедуре. От них несло гнилыми зубами, едким старческим пóтом и грязной одеждой. Тем не менее они считали своим исконным правом приставать к туземкам, как будто те только и ждут, когда их приласкают белые мужчины.

Цена сочувствовала тем, кто по собственной воле отдавался вонючим белым за разноцветный бисер или железный нож. От парочки женщин она слышала, что это якобы случилось по любви, и даже видела детей, появившихся на свет после таких связей. Чаще всего туземцы сторонились этих малышей, не говоря уже о белых, которые относились к метисам даже хуже, чем к каллинаго[6]. Цена радовалась, что после того, как шесть лун назад ею насильно овладел белый мужчина, ребенок не появился на свет. Ее живот уже округлился от ненавистного плода, развившегося из семени, которое излил в нее пьяный моряк. Но несколько дней назад у нее начались преждевременные схватки. Цена отправилась к морю и выдавила из себя зло. Когда все закончилось, она выбралась из воды и ушла не оглядываясь. Как только у нее снова начались месячные, девушка вернулась в деревню и стала жить как раньше.

Вдруг она услышала голоса, доносящиеся со стороны моря, и спряталась в кустах. Некоторое время назад Цена заметила лодку, ветер быстро гнал ее к берегу, надувая паруса. В лодке сидели двое мужчин. Один правил, держа румпель, другой следил за парусами. Это были белые люди.

Цена оцепенела, когда узнала одного из них. Уродливое бородатое лицо, растрепанные седые волосы, бочкоподобная фигура в засаленном кожаном жилете. Она надеялась, что никогда больше не увидит этого человека. Рука девушки сжалась на рукоятке ножа, привязанного к ноге. Это был каменный клинок, но он отлично рубил ветки, да и рыбу прекрасно потрошил. Девушка быстро проверила, под рукой ли острога.

Парус обвис, лодка замедлила ход. Оба мужчины перегнулись через борт, словно заметили там нечто удивительное. А потом и Цена увидела среди волн голову. Это была женщина, которая жила у мисс Джейн! Тяжелая густая коса болталась позади нее на воде, словно толстый канат. Загорелая, но без следов солнечных ожогов кожа блестела от соленой воды и казалась темнее, чем у остальных белых. Лицо женщины исказилось от панического страха. Она быстро поплыла к берегу, напрасно пытаясь улизнуть от мужчин. Один из них уже вложил весла в уключины и опустил их в воду. Женщина плавала хорошо, но лодка шла быстрее, она все приближалась и приближалась. Мужчины улюлюкали и хохотали. С таким же смехом седобородый напал на Цену, грубо, отвратительно. Она никогда не забудет этого. От хохота мужчин у Цены начались рвотные позывы, которые она с трудом смогла подавить.

Женщина была уже совсем близко от берега, она ощутила под ногами песок и попыталась выбраться из воды. Тонкая сорочка прилипла к ее телу. Увидев это, бородатый непристойно завопил. Цена знала, что предстоит пережить этой женщине. Мужчины убьют ее. Но прежде изнасилуют, и, возможно, не раз, всеми мыслимыми отвратительными способами. Белые мужчины жаждали плотских утех, но им было трудно найти себе женщин на этом острове.

Цена ощутила, что такое их похоть, на собственной шкуре. Плоть светловолосой женщины, видимо, обоим морякам казалась воплощением их желаний. Она была красивее, чем прочие белые женщины, которых Цена видела раньше. Если бы не загорелая кожа, женщина выглядела бы так же, как золотые сияющие ангелы на картинках молитвенника. Но это продлится недолго, скоро она превратится в окровавленный, использованный кусок мяса. Когда бородач напал на Цену, он просто оставил ее потом лежать. Он даже не потрудился убить ее. Да и зачем? Никакого наказания за осквернение женского тела его не ожидало. Насильнику было совершенно безразлично, жива она или мертва.

Но в случае со светловолосой женщиной он позаботится о том, чтобы та ничего не рассказала, иначе те трое мужчин, которые остались с белой женщиной на острове, непременно жестоко отомстят бородачу. Один из них был величиной как два матроса, а его руки были толщиной с бревна. Он бы раздавил бородатого, как муху.

Цена присела на корточки и, спрятавшись, наблюдала за происходящим сквозь ветви кустарника. Светловолосая женщина была совсем недалеко от нее. Кашляя и размахивая руками, она добралась до того места, где оставила одежду на песке. Ее тут же настигли мужчины. Бородатый схватил женщину за плечо и дернул назад. Другой мужчина вытянул руки вперед, чтобы поймать ее. Светловолосая женщина попыталась вырваться, но ей не удалось. Цена услышала ее пронзительный крик.

Нож! Ей нужно добраться до ножа! С диким криком Элизабет высвободилась из хватки мужчины. Ее сорочка разорвалась, когда женщина бросилась в сторону. Обрывок муслиновой ткани остался в его кулаке. Элизабет отступила назад. Другой мужчина схватил ее за косу, но ему не удалось удержать мокрые и скользкие волосы. С громким хохотом он погнался за женщиной. Мужчины обошли Элизабет с двух сторон. Пути к бегству не было, впереди простиралось море, позади был крутой склон, поросший кустарником. Краем глаза женщина видела на песке беспорядочно брошенные вещи – ее платье и корсет. Под одеждой лежали туфли, и где-то там был нож, без него Элизабет никогда не выходила из дома. Только в конце беременности она на какое-то время перестала брать его с собой, а после отъезда Дункана вновь стала носить его под юбкой, в маленьком футляре на подвязке. Такой же нож показала ей Клер Дюбуа, когда они вместе плыли из Европы на Барбадос.

«Женщина должна уметь себя защитить, – коротко сказала Клер. – Если у нее нет мужа или телохранителя, ей непременно придется носить с собой оружие. И оно должно быть как можно более надежным».

Бородач что-то загорланил по-португальски или по-испански, Элизабет не смогла понять из-за странного произношения. Он был пьян, от него несло водкой, а также разило рыбой и пóтом. Жилетка моряка была сшита из плохо выделанной кожи, а изношенные штаны превратились в лохмотья. От другого мужчины пахло не намного лучше, и внешность у него была не менее отталкивающей: громадная проплешина, по бокам которой виднелись остатки всклокоченных волос. У него были редкие зубы, сгнившие, как и каблуки его башмаков.

Элизабет видела эту парочку в поселке несколько дней назад, эти мужчины были из команды затонувшего невольничьего корабля.

Она сразу поняла, что они хотят с ней сделать, в тот же миг, когда мужчины появились на лодке. Искаженные похотью лица, хриплый смех, затуманенные ромом взгляды – одной секунды было достаточно, чтобы увидеть в налитых кровью глазах свою смерть и так же быстро броситься наутек, уплывая от опасности. Но она плыла слишком медленно…

– Иди сюда, сокровище мое, – залепетал на скверном английском один из моряков.

Он прыгнул и схватил Элизабет, прежде чем она успела увернуться. Мужчина налетел на нее и, потеряв равновесие, сбил с ног. Падая на Элизабет, он хрипел и смеялся. Очевидно, ему нравилась собственная неловкость. Моряк грубо схватил женщину за волосы и заставил откинуть голову назад, а другой взялся за ее грудь, коленями пытаясь раздвинуть бедра. Элизабет задерживала дыхание, пока у нее не потемнело в глазах. Ее правая рука была зажата между телом насильника и ее собственным, левая была за спиной. Воняющее рыбой и перегаром дыхание ударило Элизабет в нос. Она почувствовала, как ей в ногу уперся возбужденный половой орган. Когда мужчина немного переместился, чтобы войти в нее, Элизабет наконец удалось высвободить руку и сунуть ее в кучу одежды, лежавшую возле ее головы. Матрос приподнялся и взял свой орган в руку. Он был недостаточно возбужден для того, чтобы совершить гнусный акт. В тот же миг Элизабет нащупала нож, выдернула его из футляра и без колебаний ударила им обидчика в лицо. Она целилась в глаз, но маленький клинок скользнул по скуле и вспорол мужчине щеку.

Вскрикнув, моряк отвернулся и неуклюже поднялся на ноги; это дало Элизабет возможность нанести ему еще один удар. В этот раз она была точнее – ударила в шею сбоку, и, когда рывком выдернула нож, кровь фонтаном хлынула из раны. Матрос оторопело схватился за горло, почувствовал под пальцами влагу, а затем отвел руку. Ничего не соображая, он взглянул на свои покрасневшие пальцы, потом уставился на пульсирующую тонкую струйку, которая била у него из шеи под подбородком в ритме сердечных ударов. Мужчина пошатнулся, медленно, словно его внезапно охватил паралич.

Другой моряк воскликнул что-то неразборчивое и с диким криком кинулся на Элизабет. У нее не осталось времени, чтобы увернуться. Мужчина выхватил свой нож – большой сарацинский кинжал. Ударив Элизабет коленом, он заставил ее опуститься на землю, схватил ее за косу, запрокинул голову женщины назад и приблизил клинок к ее шее. Элизабет закрыла глаза, чтобы в последний миг перед смертью не видеть перед собой мстительную рожу своего убийцы. Но ожидаемая боль так и не последовала, лезвие кинжала не коснулось ее кожи. Женщина услышала сдавленный крик и открыла глаза. Мужчина уставился на нее, его рот был широко открыт. У моряка был беспомощный вид. Его глаза выпучились, а потом закатились под лоб. Тело обмякло и рухнуло на песок.

Элизабет отшатнулась от него, всхлипывая и с трудом поднимаясь на колени; она увидела между лопаток мужчины торчащую острогу. Всего в шаге от них стояла темнокожая женщина ростом едва ли выше двенадцатилетней девчонки. Она выкрикнула несколько резких незнакомых слов, подошла к лежащему на песке мужчине, который хватал воздух ртом, словно карп, выброшенный на берег, и сильно ударила его в бок. Его руки и ноги дернулись. Изо рта потекла кровь, окрасив седую растрепанную бороду в алый цвет.

Элизабет, шатаясь, поднялась на ноги. Ей было плохо, все вокруг кружилось. Вдруг она склонилась, и ее вырвало рядом с умирающим матросом. Другой лежал всего в двух шагах. Он больше не подавал признаков жизни.

Молодая индианка нагнулась, выдернула из спины бородача копье, перевернула ногой тело на спину и внимательно посмотрела в лицо. Девушка произнесла несколько слов на своем языке, потом взяла кинжал умирающего и опустилась рядом с ним на колени. Элизабет в безмолвном ужасе наблюдала за тем, как девушка схватила половой орган матроса и двумя решительными ударами отделила его от тела. Мужчина застонал, но смерть была близка, и он не смог даже поднять руку, чтобы защититься. Сразу после этого бородач издал последний хриплый стон, а туземка пошла к воде с окровавленным ножом и копьем, чтобы их отмыть.

Элизабет едва держалась на ногах, от пережитого смертельного ужаса у нее подкашивались колени. Спотыкаясь, она отошла на несколько шагов и опустилась на песок. Молодая индианка приблизилась к ней и указала на трупы.

– Убирать, – произнесла она четко, но с сильным акцентом.

– Что ты имеешь в виду?

– Убирать.

Индианка жестами показала, что нужно копать. Элизабет вздохнула. Собрав волю в кулак, она попыталась прийти в себя.

– Ты считаешь, мы должны их закопать?

Индианка кивнула. В первый миг этот план показался Элизабет полной ерундой: они ведь действовали в целях самозащиты. Оба матроса оказались насильниками и убийцами, их все равно ждал бы заслуженный конец на виселице. Ни один человек не упрекнул бы ни ее, ни индианку. Но потом Элизабет еще раз хорошенько подумала. Поднимется недовольство, если узнают, что индианка убила белого. Команда невольничьего корабля состояла из безбожников и мерзавцев. Они могли увидеть в этом убийстве отличный повод, чтобы, грабя и убивая, напасть на ближайшую деревню туземцев. И не было никого, кто мог бы помешать им это сделать. Странный полковник Говард, который со своими солдатами поселился в старом гарнизоне на юге, сам плохо отзывался о туземцах: «Все эти дикари – людоеды. Их нужно стереть с лица земли, как паразитов».

Он произнес эту фразу недавно, когда в сопровождении нескольких солдат пришел с инспекцией в деревню и представился живущим там поселенцам и торговцам. Полковник также нанес визит мисс Джейн и выпил у нее на веранде кружку эля, окидывая окрестности странным безучастным взглядом. Элизабет тайком наблюдала за ним из окна и внезапно ощутила к этому человеку необъяснимую неприязнь.

Молодая индианка стояла рядом с ней в ожидании. Она была полностью обнажена, если не считать короткой набедренной повязки из грубой хлопчатобумажной ткани и пояса из светлых раковин. Густые черные волосы прикрывали маленькую грудь. Лицо было круглое, с миндалевидными глазами и плоским носом. На лбу – прямая челка. Когда ее откидывал ветер, над бровями можно было увидеть татуировку – маленькие синие точки, у которых, казалось, имелось какое-то особое значение. Этот знак был похож на руны, начертанные на полированном камне, висевшем на кожаном шнурке у девушки на шее.

Элизабет тут же осознала, как мало ей известно о туземцах. Она жила на Доминике уже несколько недель, но все еще совершенно ничего не знала ни об острове, ни о его коренных жителях. Элизабет также понятия не имела о языке, вере, обычаях и традициях карибов. Правда ли, что они каннибалы? Или все это слухи, которые нарочно распустили люди Артура Говарда, чтобы безнаказанно уничтожить коренное население карибского острова? Как бы там ни было, эта молодая женщина спасла ей жизнь. Элизабет была у нее в долгу.

– Меня зовут Элизабет. – Женщина подняла руку и приложила ее к груди. – Лиззи. – Так было короче и легче произносить. – Я – Лиззи. А ты?

Девушка скопировала ее жест: положила руку на грудь и слегка улыбнулась. Ее зубы были безупречно белыми.

– Цена, – произнесла индианка немного гортанно, но вполне понятно. Она указала на Элизабет и произнесла: – Лиз-зи.

Элизабет нерешительно улыбнулась:

– Точно. Ты говоришь на моем языке?

– Мало. Немного слов. Больше на французском.

– Где ты ему научилась?

– Белый, – коротко сказала девушка и указала на двух убитых мужчин. – Убрать. Сейчас.

Элизабет испуганно оглянулась на трупы. Потом неохотно оглядела окрестности в поисках подходящего места, где можно было бы вырыть могилу.

Цена уже приступила к делу. Она начала копать руками песок между кустов у подножья каменной стенки, отбрасывая камни. Девушка усердно рыла все глубже и глубже и кивком головы велела Элизабет делать то же самое. Вместе одними лишь руками они выкопали неглубокую могилу. Вдвоем перетащили трупы в яму, зарыли в песок и привалили камнями и ветками.

Преодолевая отвращение, Элизабет старалась действовать целеустремленно и эффективно. Ей хотелось убраться отсюда как можно дальше, но сначала нужно было замести следы. После того как тела мужчин были засыпаны, она попыталась взглянуть на могилу глазами случайного прохожего. Место, скрытое в густом кустарнике, с расстояния в несколько шагов казалось абсолютно неприметным. Но это не помогло ей вернуть себе самообладание. Элизабет глубоко дышала, чтобы подавить вновь подкативший к горлу приступ тошноты.

Цена забросала песком окровавленные следы, оставшиеся в тех местах, где умерли мужчины. Элизабет сняла с себя сорочку: на ней остались брызги крови, которые невозможно было отстирать на скорую руку. Недолго думая женщина зарыла сорочку недалеко от могилы. К счастью, ее платье осталось чистым, это избавляло Элизабет от необходимости давать пространные объяснения Деирдре и просить ее позаботиться о стирке.

Элизабет уже натянула платье и надела туфли, как вдруг вспомнила о проклятой лодке. Женщина быстро обернулась к воде, но оказалось, что течение отнесло лодку уже довольно далеко.

– Черт побери! – воскликнула Элизабет. Ее уже не беспокоило то, что ко всем прочим ее промахам добавится еще и сквернословие. – Если кто-то обнаружит лодку, этих двоих наверняка станут искать.

Цена проследила за ее взглядом и покачала головой:

– Белые не искать. Подумать, большая рыба приплыть и съесть.

– Ты имеешь в виду акулу?

Элизабет помолчала и наконец кивнула:

– Ты права. Кроме того, оба матроса были сильно пьяны. Они легко могли свалиться за борт. Что им здесь было нужно?

– Женщина, – сказала Цена.

Ответ прозвучал лаконично. Элизабет неловко кивнула. Ей было неприятно, что она сама до этого не додумалась. Конечно, мужчины последовали за ней. Они узнали, что она отправилась одна на прогулку за пределы деревни. Негодяи просто сели в свою лодку и спокойно гребли за ней вдоль берега.

Элизабет сглотнула, но комок в горле не исчез. Этого не должно было случиться. Двое мужчин были убиты из-за нее. И пусть они были подлецами, у них была лишь одна жизнь, и теперь она оборвалась.

Женщина присела на скалу и подперла голову руками. У нее в висках пульсировала боль. Желудок судорожно сжимался, но в нем уже не было ничего, что могло бы выйти наружу. Когда индианка встала перед Элизабет, та устало подняла голову.

– Все хорошо? – спросила Цена.

Элизабет пожала плечами. Все было плохо.

– Злой человек, – сказала Цена сердито, и Элизабет удивленно взглянула на нее. Цена поджала губы, ее глаза горели ненавистью. – Он так же сделать со мной.

Туземка описала все красноречивыми жестами. Элизабет беспомощно смотрела на девушку.

– Кто? Тот, с бородой?

Цена кивнула.

– Он сделать ребенка. – Туземка указала на свой живот.

– Бородач тебя изнасиловал и ты от него забеременела? Когда это случилось?

– Шесть лун назад. – Цена указала на воду: – Там получился. Три недели назад.

– Ты говоришь, что у тебя… А ребенок?.. Где?..

– Рыбы съесть, – равнодушно ответила Цена.

Потрясенная Элизабет с трудом пыталась подыскать слова, но вдруг замолчала. Против солнца показались приближающиеся силуэты. Цена отступила на несколько шагов в кустарник. Элизабет спрыгнула с утеса, готовая пуститься наутек. Но потом с облегчением вздохнула. Это была Деирдре! Ее сопровождали Олег, Джерри, Сид и Эдмонд.

– Это мои люди, – объяснила она Цене, которая зорко следила за незнакомцами.

Маленькое лицо почти полностью скрылось за кустами гибискуса. Темные глаза сверкали между цветков, над головой виднелось острие копья.

– Ты можешь выйти. Они ищут меня.

Цена нерешительно выбралась из кустов. Деирдре побежала вперед, заметив Элизабет у скал.

– Святые небеса, миледи! Мы так волновались за вас!

– Мне очень жаль. Я отправилась гулять и совершенно позабыла о времени.

– Вы плавали!

Деирдре с укором взглянула на мокрые волосы Элизабет.

– Одна! Как вы только могли?!

– Ох, ну пожалуйста, не поднимай столько шума по пустякам. У меня все хорошо.

Элизабет вела себя непринужденно, не обращая внимания на укоризненные и озабоченные взгляды.

Деирдре с заметным недоверием посмотрела на Цену.

– Кто это? – поинтересовалась ирландка.

– Это индианка. Мы случайно разговорились.

– О, она разговаривает на нашем языке? – выказал заинтересованность Эдмонд.

Он подошел ближе, но потом остановился на расстоянии, когда Цена отступила назад.

– Я священник, – приветливо произнес он. – Слуга Господа.

Цена молча наблюдала за ним.

– Меня зовут Эдмонд. Пастор Эдмонд. А как тебя зовут, дитя мое?

– Цена, – ответила за девушку Элизабет.

Ее бросило в жар, она чувствовала себя несчастной. Грудь болела, налившись молоком. Наверное, Фейт уже кричит от голода, ее давно нужно было покормить.

– Давайте пойдем домой. Я не хочу больше заставлять мисс Джейн ждать.

– Девочка, хочешь пойти с нами? – с надеждой спросил Эдмонд. – Мы могли бы поговорить… Ты станешь объяснять мне слова из твоего языка, а я тебе объясню слова из своего.

– Эдмонд! – поторопила его Деирдре. – Не думаю, что эта девушка захочет пойти с нами. К чему ей это?

– Ну, изучать чужой язык всегда полезно! К тому же тогда она сможет правильно молиться. – Священник вопросительно посмотрел на туземку: – Ты уже когда-нибудь молилась?

– Ей больше пригодилась бы ткань на платье, чем молитвы, – заметил Джерри.

Он старался не смотреть на обнаженную грудь молодой туземки, но безуспешно. Было заметно, как прыгает его кадык. Олег между тем спокойно осматривал окрестности. Он был расслаблен, на лице – никаких эмоций. Девушка-индианка его, казалось, совершенно не интересовала.

– Может, ей нужен бисер? – предположил Сид. – Всем индейцам он нужен. – Он взглянул на девушку с дружелюбной беззубой улыбкой. – Хочешь немного бисера, девочка? Думаю, в моем матросском мешке завалялась пригоршня-другая.

– Нельзя заманивать девушку такими пустяками, – сказал Эдмонд. – До нее нужно донести слово Божье. Это намного ценнее, чем весь бесполезный хлам, которым туземцев постоянно приманивают белые.

Элизабет же хотелось поскорее покинуть это место. Она нетерпеливо закончила разговор:

– Цена может пойти с нами, если захочет. – Она обратилась к туземке: – Цена, ты хочешь пойти с нами? Тебе дадут еду и сорочку. За это тебе не придется молиться, если ты не захочешь.

Эдмонд пролепетал что-то в знак протеста, но Элизабет не обращала на него внимания. Она вопросительно взглянула на девушку:

– Ну что, ты идешь?

Цена пожала плечами, а когда белые люди тронулись в путь, молодая туземка осталась стоять. Эдмонд нерешительно присоединился к остальным, поглядывая через плечо на индианку в надежде, что она еще одумается.

Спустя некоторое время Элизабет обернулась и увидела, что Цена на некотором расстоянии следует за ними.

16

Никто ничего не говорил Фелисити, но она знала, что плаванье наконец подходит к концу. Она взволнованно бегала туда-сюда вдоль леера и смотрела на сушу, которая появилась на горизонте. Ветер задувал девушке под юбку, и ей приходилось крепко держать рукой тяжелую ткань: моряки на носу только и ждали момента, когда можно будет хотя бы мельком взглянуть на ее ножки. Ветер трепал волосы Фелисити, и она нетерпеливо убирала их с лица. Вот так, одной рукой прижимая платье, а другой поправляя волосы, она смотрела вдаль. Это была Европа! Это должна быть Европа! После того как они несколько недель просидели во время штиля посреди бесконечной водной пустыни, все же подул попутный ветер и понес корабль дальше.

На Азорских островах «Элиза» несколько дней стояла у богом забытого клочка суши, чтобы пополнить запасы воды и провизии, а потом наконец направилась в сторону Англии.

Изо дня в день Фелисити не сводила глаз с горизонта. Всякий раз, когда ей чудилось, что вдали, вынырнув из бескрайнего океана, показалась полоска земли, девушка подбегала к Джону Иверсу, чтобы взглянуть в подзорную трубу. Боцман добродушно разрешал ей это. Он потребовал, чтобы Фелисити немедленно сообщила ему, как только заметит землю. Случайно так и вышло. Девушка тут же доложила об увиденном боцману. Но ее разочарованию не было предела, когда обнаружилось, что это всего лишь маленькие острова. Фелисити знала, что ее детское волнение и ожидание забавляли Иверса и Дункана, но ей было все равно.

В то утро на горизонте показалось что-то большое – длинная линия побережья. Фелисити вновь подбежала к Джону Иверсу, который стоял под натянутыми парусами фок-мачты, наблюдая за матросами. И, когда девушка в очередной раз попросила у него подзорную трубу, боцман с широкой улыбкой передал ей оптический прибор:

– Да, молодая леди, предчувствие вас не обмануло. Впереди Португалия. Теперь наше путешествие действительно близится к концу.

Фелисити, не обращая внимания на задорный смех, поспешила к капитанской каюте, где, согнувшись над большим столом, Дункан проводил навигационные расчеты. Когда она ворвалась в каюту, он поднял голову. Фелисити удивилась тому, что после стольких недель плавания он умудрился сохранить приличный, аккуратный вид. Капитан ежедневно брился, тщательно причесывался, менял рубашку минимум дважды в неделю и даже периодически приказывал принести ему воды для мытья. К концу плаванья Фелисити сама себе казалась поросенком, выбравшимся из лужи. От ее платьев разило пóтом, юбки были усеяны пятнами, волосы блестели от жира, кожа на голове чесалась, а зубы покрылись налетом.

По поводу зубов Фелисити особенно переживала, ведь она предусмотрительно упаковала все, кроме маленького свертка со специальным платком. Анна великодушно предложила ей пользоваться ее платком, но Фелисити к нему не прикоснулась. Несколько лет назад Анна потеряла коренной зуб, вместо него теперь была дырка – цирюльнику пришлось вырвать его из-за костоеды. Фелисити подозревала, что, если она будет пользоваться зубным платком Анны, ее ждет такая же болезненная процедура. Она бы, наверное, воспользовалась платком Дункана: его зубы, насколько можно было судить, были целы и как для мужчины, которому за тридцать, оставались в удивительно хорошем состоянии. Но Фелисити стеснялась попросить его об этом. Они не были настолько близки.

Фелисити уже лучше относилась к Дункану, но все же не могла до конца преодолеть робость, возникавшую в его присутствии. Капитан раздавал на палубе команды, кивком головы или властным словом, после чего дюжина мужчин карабкалась на головокружительную высоту или, стоя на коленях, терла доски палубы. Это всегда пробуждало у Фелисити благоговейный трепет. Она больше не боялась Дункана так, как в начале знакомства. Девушка знала, что тот никогда не причинит ей зла, хоть раньше и был пиратом, совершал ужасные злодеяния. От одного вида пистолетов и тяжелой сабли, которые висели на стене его каюты, у Фелисити по спине пробегали мурашки. Поза Дункана была расслабленной, на лице сияла любезная улыбка, но девушка точно знала, что в момент опасности он в один миг готов превратиться в другого человека. Того, кто не задумываясь может убить. Лиззи рассказывала ей о нападении во время восстания рабов, жертвами которого они с Дунканом чуть не стали. Тогда он, сидя верхом на лошади, насмерть уложил троих нападавших. «Он был быстрее молнии, – говорила Лиззи. – И я точно знала, что ни один из них больше не поднимется».

Фелисити задавала себе вопрос, почему эта история пришла ей в голову именно теперь, в такую радостную минуту.

– Снаружи уже видна Европа, – выпалила девушка с порога.

Уголок рта капитана приподнялся в едва заметной улыбке:

– Вот как. А это точно?

– Да. Джон Иверс сам мне сказал. Он считает, что это Португалия.

– Тогда мы держим правильный курс.

Фелисити заметила, что Дункан над ней подшучивает. Рассердившись, она решила сменить тему.

– А где Анна? – поинтересовалась девушка.

– Под палубой. Один из матросов заболел.

– Ох! Ну хорошо, тогда я подожду ее здесь.

Фелисити присела на скамью и начала читать одну из книг Анны, но не могла сосредоточиться и все время сбивалась. Фелисити горела желанием рассказать своей подруге, что на горизонте появилась Европа, но она испытывала отвращение к средней палубе и не хотела спускаться туда, где жили моряки. Фелисити хорошо знала, как выглядит все там, внизу. Три года назад во время путешествия из Англии на Барбадос они с Лиззи несколько недель жили на средней палубе в таких ужасных условиях, какие трудно себе представить.

Гамаки висели под стропильными балками вплотную друг к другу, и воздух поступал только через орудийные порты и отверстие трапа, ведущего вниз. Под палубой было темно и сыро, не говоря уже об одуряющем зловонии, которое распространяли матросы, всю дорогу ни разу не менявшие одежду и даже не мочившие тело водой, по крайней мере, для того чтобы помыться. На большинство из них было страшно смотреть: бородатые лица, всклокоченные волосы, бесстыдные взгляды, бросаемые на Фелисити, когда та попадалась кому-нибудь из них на пути. К счастью, такое случалось нечасто. Матросы жили на носу, а девушки – на корме судна.

Фелисити считала высшим проявлением порядочности то, что Дункан предоставил им с Анной на время путешествия свою каюту. Девушки вместе спали в алькове на широкой кровати, а капитан ютился на лавке под окном. Днем они находились в каюте вместе. Здесь они ели, а Дункан, склонившись над картами, занимался навигационными расчетами. Плаванье, не считая штиля, прошло без происшествий и крупных неприятностей. Фелисити знала, что этому следует радоваться. И все же ей не верилось, что плаванье подошло к концу. Она ненавидела жизнь на судне так сильно, что иногда ее переполняла тревога. В конце концов, ей предстояло выйти замуж за капитана. Никлас любил свой корабль, он был моряком до мозга костей, и Фелисити лишь надеялась, что муж не заставит ее сопровождать его в дальних странствиях. Он командовал вест-индским парусником «Эйндховен», который был в два раза больше, чем «Элиза», – каюты казались более просторными и комфортными, чем на корабле Дункана.

Но Фелисити страстно молилась о том, чтобы Никлас вскоре стал вести спокойную семейную жизнь на суше, а не предпочел морские походы. Тем более в такие смутные времена. Война, о которой рассказывали перед их отъездом с Доминики, все больше разгоралась. Фелисити надеялась, что, когда она отправится к Никласу в Амстердам, у нее не возникнет трудностей. Больше всего ей хотелось, чтобы «Элиза» причалила в этом городе. Тогда Фелисити сошла бы на сушу, так и не добравшись до Англии. Но, услышав об этом, Дункан замахал руками: это было слишком опасно.

– Можно считать, что нам повезло, если мы живыми и невредимыми доберемся до Англии, – резко произнес он, когда разговор зашел на эту тему. – Эта война – война на море, Фелисити. Она происходит между кораблями, которые друг друга обстреливают. Прибрежные воды наиболее опасны. Поверь мне, будет лучше, если сначала ты отправишься в Рейли-Манор. Там ты сможешь спокойно обдумать, как, соблюдая осторожность, с охраной, попасть в Амстердам. Наверняка что-то придет тебе на ум. Я не стану высаживать тебя где попало, бросая на произвол судьбы.

Больше Фелисити ничего не удалось добиться. Она с отчаянием смотрела в будущее. Все это займет столько времени! Анна пыталась приободрить ее. Фелисити считала, что подруга почти справилась со своей меланхолией. Иногда Анна даже проявляла инициативу.

– Если ты не найдешь человека, который согласится сопроводить тебя до Голландии, это сделаю я, – заявила она. – Тебе нельзя ехать туда одной!

Фелисити радовалась тому, что Анна была на ее стороне. Она оказалась приятной попутчицей. Конечно, это не Лиззи, к которой Фелисити относилась с такой любовью, что ее сердце до сих пор разрывалось при воспоминании о прощании на Доминике. Но жизнь рядом с Анной тоже была не слишком напряженной и утомительной. Нрав у нее был спокойный, уравновешенный, девушка отличалась сдержанностью и всегда была в хорошем настроении. Она не лезла на рожон и, казалось, никогда не сердилась. Лиззи часто теряла терпение, и всякий раз, когда ей что-то не нравилось, ее дурное настроение отражалось на других. В основном это было связано с Дунканом, который иногда доводил жену до белого каления.

Анна же оказалась совсем другой; подчас она была даже скучной, но постепенно менялась. В начале путешествия она иногда могла праздно сидеть часами в каюте, погрузившись в свои мысли. Но со временем стала более оживленной, начала вязать, заботиться о больных матросах и вести путевой дневник. Фелисити всякий раз удивленно спрашивала, что же туда можно каждый день записывать.

Фелисити сидела как на углях, пока ее подруга не появилась в каюте.

– Анна, ты только представь, я видела побережье Европы! Мы скоро прибудем на место!

Анна лишь сдержанно кивнула, словно не особо радовалась тому, что ее путешествие скоро завершится. Фелисити почувствовала, как у нее внутри закипает злость. Анна должна была с нетерпением ждать этого момента, чтобы наконец избавиться от пессимистического настроения! Но потом Фелисити заметила на лице подруги озабоченность.

– Что случилось? – смутившись, спросила она.

Анна вытерла руки платком, и Фелисити с ужасом заметила, что тот был в крови.

Дункан резко бросил циркуль на стол, на котором лежала карта, и тоже вопросительно посмотрел на Анну.

– Питер? – спросил он.

Анна печально кивнула. Фелисити закусила нижнюю губу. Питер был корабельным юнгой, единственным из команды, кто не нагонял на Фелисити страх при встрече. Не считая боцмана Джона Иверса, он чаще всех забегал на нос корабля. Питер отвечал за чистоту в каюте капитана: драил пол, занимался стиркой одежды Дункана и приносил еду, приготовленную коком на камбузе в средней части корабля. Это был резвый подросток тринадцати лет с бесчисленными веснушками и вечно взъерошенными светлыми волосами. Два года назад мальчишка сбежал из дома – не смог больше терпеть побои отчима-пьяницы, – и Дункан приютил его на борту «Элизы». Джон Иверс взял мальчика под свою опеку. Для боцмана юнга стал сыном, которого у него никогда не было.

– Я положила ему на грудь горячий компресс и напоила отваром из трав, – сказала Анна. – Джон сейчас рядом с ним.

Взгляд ее был печальным, а голос немного дрожал. Фелисити поняла, что жизнь мальчика в опасности. Последнее время она часто слышала его кашель и вспоминала, как Дункан то и дело отправлял мальчика в свою каюту, чтобы тот отдохнул. Фелисити также заметила, что юнга уже три дня не появлялся на палубе.

– Как у него обстоят дела? – напрямую спросил Дункан.

Анна лишь покачала головой. Фелисити испуганно сглотнула. Она вдруг со всей отчетливостью поняла, каких жертв может стоить путешествие через Атлантику. Во время своего первого плаванья, три года назад, Фелисити почти каждый день видела, как умирают матросы. Они обрели одинокую холодную могилу в водных глубинах. Никлас как-то объяснил Фелисити, что это обычное дело, от этого никто не застрахован, как и от наказания. Часто он считал необходимым пороть плетью не подчиняющихся, строптивых членов команды, привязывая их к мачте. Голландец говорил, что такова жизнь на корабле. Непокорность, драки, поножовщина, воровство… Кто-то постоянно нарушает правила, и если капитан, используя все возможные средства, не наведет порядок на борту, мятеж гарантирован. Фелисити ненавидела свист плети-девятихвостки, но еще больше – жалобные крики терзаемых нарушителей. Впрочем, она воспринимала это как неизбежное.

Только в тот момент, когда перед ней предстала Анна с окровавленным платком, Фелисити впервые осознала, что на «Элизе» до сих пор никого не секли и не хоронили в ужасной морской могиле. А на «Эйндховене» это было привычным делом… Нахмурившись, девушка задумалась, в чем же причина. «Эйндховен» был гораздо больше «Элизы», а команды голландских судов, направлявшихся в Вест-Индию, были более многочисленными. Может, причина крылась именно в этом? Фелисити решила как-нибудь спросить об этом у Дункана.

Однако потом она сама догадалась, отчего так происходит: матросы на «Элизе» были свободными людьми. Ни одного из них не принуждали к работе на борту, как это делалось на «Эйндховене». Люди Дункана ходили с ним под парусами, потому что не хотели другой жизни, потому что именно эту жизнь они выбрали. Они все еще были пиратами, связавшими себя клятвой и подчинявшимися своему капитану, хотя больше и не занимались каперством, а получали прибыль в основном от своих торговых походов. Таким образом, их работа оплачивалась.

На крупных вест-индских кораблях ситуация была иной. Капитаны отправляли в города специальные отряды, которые отбирали крепких людей для того, чтобы сформировать из них команду корабля. Под покровом ночи специально нанятые молодчики избивали и похищали здоровых молодых людей, а когда те приходили в себя посреди открытого моря, им не оставалось ничего другого, как вкалывать, чтобы заработать на еду и воду. Никлас считал это необходимостью, и Фелисити старалась ему верить. Но теперь, глядя на озабоченное лицо Дункана, который, казалось, пришел в отчаяние из-за одного больного юнги, в душу девушки закрались серьезные сомнения в том, что точка зрения Никласа была правильной.

«Он с этим должен покончить! – промелькнуло у нее в голове. – Несправедливо принуждать людей к такой жизни!» Фелисити поклялась себе, что убедит жениха отказаться от морских путешествий, по крайней мере на тех кораблях, где команду набирают подобным образом. Хотя бы потому, что это слишком опасно. У каждого человека лишь одна жизнь, и Фелисити не допустит, чтобы Никлас постоянно ею играл.

Насколько хрупкой может быть человеческая жизнь, Фелисити поняла два дня спустя, когда Питер умер. Анна просидела рядом с ним без сна всю ночь, много раз пытаясь снизить температуру, но кровавый кашель мучил мальчика много часов подряд. Его молодое тело сопротивлялось неизбежной гибели, оно тряслось в конвульсиях, пока наконец перед самым рассветом Питер не испустил дух.

Дункан спустился к его гамаку и приказал Джону забрать тело юнги. Перед смертью мальчика боцман взял Питера за руку и не отпускал ее, пока тот не скончался. Капитан стоял, стиснув зубы, и смотрел на белокурую голову, на детское лицо, на котором отражалось отчаянное сопротивление смерти. Джон сидел на табуретке с другой стороны, обхватив голову руками. Его плечи вздрагивали – он беззвучно плакал. Анна стояла рядом с ним; от бессонной ночи у нее под глазами залегли темные круги. Девушка не произносила ни слова. Она сжала губы, в ее взгляде читались злость и отчаяние. Дункан нашел в себе силы произнести короткую молитву, к которой нерешительно присоединились Джон и Анна.

Пришел комендор и зашил тело Питера в гамак – таков был морской обычай. С началом утренней вахты тело юнги вынесли на палубу. Моряки собрались возле леера. Дункан произнес короткую речь. Густой туман окутал корабль, усиливая зловещий характер этой сцены.

За ночь «Элиза» обогнула Иберийский полуостров, и теперь в поле зрения моряков было французское побережье у входа в пролив Ла-Манш, где в утренних сумерках судно встретилось с полосой тумана – трепещущей, влажной, серой мглой, которая вынудила Дункана свернуть паруса и регулярно выбрасывать за борт поплавок лага, промеряя глубину, чтобы «Элиза» не села на мель. Мужчины, выстроившиеся полукругом на палубе, опустив головы и сложив в молитве руки, провожали мальчика, веселая улыбка которого еще неделю назад озаряла палубу. Он всего несколько дней не дожил до своего четырнадцатилетия. Фелисити и Анна стояли чуть поодаль, возле рулевой рубки, и безутешно рыдали.

Джон Иверс уже готов был перекинуть тело через фальшборт, как вдруг в воздухе рядом с ними громко просвистело пушечное ядро. Над их головами треснула фок-мачта, щепки разлетелись в стороны. Моряки с криками бросились врассыпную. Дункан краем глаза заметил, что двое из них упали и остались неподвижно лежать. У одного из глаза торчала огромная щепка, он был мертв. Другой был еще жив, но кровавая лужа, расплывавшаяся под ним, не оставляла сомнений: его последний час пробил.

Дункан потер макушку – что-то упало ему на голову, но он был в сознании, хоть на мгновение у него и потемнело в глазах. Капитан отдал приказы команде, направил растерявшихся женщин к каюте и побежал на пушечную палубу.

Корабль, с которого прогремел выстрел, стоял всего в сотне шагов от «Элизы». Это был голландский флейт с приземистым крепким корпусом и низкой надстройкой. Из орудийных портов торчали тяжелые железные пушки, из жерл которых поднимался пороховой дым, смешиваясь с клубами тумана.

– Поднять грот! – крикнул Дункан, а сам бросился к вращающейся пушке, закрепленной на корме, потому что был к ней ближе всех. – Обрубить канаты с фок-мачты! Подготовить орудия по левому борту!

Капитан лихорадочно пытался зарядить кормовую пушку, но ядро выскользнуло у него из пальцев. С неясным удивлением Дункан обнаружил, что оно измазано кровью. Пока капитан соображал, откуда, черт побери, она взялась, он заметил, что кровь текла у него из рукава: ему в плечо попал один из разлетевшихся осколков. Дункан тут же ощутил жгучую боль, и у него внезапно разболелась голова. Из раны на макушке тоже сочилась кровь, хоть и не так обильно, как из плеча.

Капитан попытался не обращать внимания на раны, но вдруг со смешанным чувством удивления и ярости обнаружил, что его ноги подкашиваются. Все вокруг завертелось. Боясь упасть, Дункан нехотя сел на палубу, которая уже стала скользкой от его крови.

– Джон! Сюда! И прихвати с собой чертову повязку! – Дункан хотел прокричать эти слова, но его голос прозвучал слабо и почти жалобно.

Матросы вокруг него выполняли все, что он приказал, и даже больше: под палубой слышался властный голос главного канонира, а над ним – скрежет и трепыханье тяжелой парусины на грот-мачте. Паруса лениво наполнялись ветром. Дункан заметил, как корабль постепенно пришел в движение и выскользнул из опасной зоны.

Капитан хотел отдать приказ стрелять, но больше не смог произнести ни слова. Его взгляд затуманился.

– Дункан? – Это произнес Джон. – Проклятье, парень, тебя ранило! Дай-ка взгляну!

Над капитаном запорхали руки, ощупали его голову, руку. В плече, казалось, торчала раскаленная кочерга. Дункан хотел вскрикнуть, но даже это ему не удалось. Он погрузился во всепоглощающую темноту.

Анна едва дышала от страха. Грохот орудийного залпа прямо у нее под ногами заставил девушку вскрикнуть от ужаса. Все произошло так неожиданно. Прямо перед этим над палубой прозвучал приказ открыть огонь. С вражеского корабля снова выстрелили, и Анна опять закричала, когда послышался треск. Звук долетел с носа судна. Это было так близко, что девушка испытала смертельный ужас.

«Элиза» шла под парусами. Судно удалялось от врагов все глубже в спасительный туман. Но достаточно ли быстро оно двигалось?

В каюту проникал едкий запах сгоревшего пороха. Теперь Анна заметила, что в потолке зияет дыра: верхушка фок-мачты оторвалась и пробила доски. Фелисити сидела на лавке странно отрешенная. Она смотрела перед собой, ничего не замечая вокруг и обхватив себя руками, словно хотела сама себя утешить. Девушка даже не взглянула на дверь, когда та распахнулась и в каюту влетел Джон. Он тянул за собой Дункана, взвалив его на плечо и одновременно обнимая другой рукой. Анна увидела кровь и снова вскрикнула, но ее ужас быстро уступил место жажде деятельности. Вместе с Джоном они дотащили Дункана до стола и взвалили его на столешницу. Капитан застонал, но так и не пришел в себя.

– Он потерял много крови, – сообщил Джон. – Я наложил временную повязку, вы должны как следует перевязать ему рану. Капитан лишился сознания, когда что-то упало ему на голову. Поверните его на бок: может статься, что его снова стошнит, один раз его уже вырвало.

Боцман поспешил обратно к двери.

– Мне нужно снова наверх, взглянуть, оторвались ли мы от проклятого голландца. Может, этот флейт – только часть флота. Тогда остальные корабли тоже где-то неподалеку и разорвут нас на части, как только мы окажемся у них на виду. Вы сможете перевязать капитана?

– Все будет в порядке, – ответила Анна, склонившись над Дунканом. – Я позабочусь о нем!

Джон внимательно посмотрел в сторону Фелисити.

– О мисс Фелисити вам тоже придется позаботиться. – С этими словами он покинул каюту.

Анна как раз доставала свежие полотенца из комода и в волнении обернулась. Фелисити по-прежнему сидела, сгорбившись на кровати, ее лицо было серым и странно искаженным.

– Фелисити! – Анна в испуге бросилась к ней. – Что с тобой?

Вместо ответа прозвучал лишь тихий стон, и когда Анна осторожно отвела руку подруги в сторону, то увидела под ней большое темное пятно. Между ребрами и бедром платье намокло от крови.

– Ты же ранена! – испуганно вскрикнула Анна. – Дай-ка я посмотрю!

Она бросилась к своему дорожному сундуку и достала ножницы, которыми быстро вспорола платье Фелисити.

– Нет, – слабо возразила та. – Сначала Дункан…

– Этот все выдержит, он крепкий.

Анна затаила дыхание, когда увидела рану в боку подруги. Возле талии зияла дыра, да такая большая, что в нее могли бы пролезть два пальца.

– Большой осколок, – пробормотала Фелисити. – Я его вытащила, но кровь идет не переставая.

Она вздрогнула, и Анна не смогла понять, от боли или от страха: в этот миг снова прозвучал пушечный залп. Но теперь он был дальше. Они удалились от вражеского судна. Анна лихорадочно начала перевязывать рану Фелисити. Она прижала к ней чистый льняной платок и обернула его вокруг тела. Анна еще не закончила перевязку, как Фелисити потеряла сознание: повалилась на бок, не произнеся ни звука, но подруга успела ее подхватить.

Дункан тем временем неподвижно лежал на столе. Когда корабль попал в штормовое волнение при ослабевающем ветре, Анне пришлось схватить капитана обеими руками, чтобы тот не свалился на пол. В то же время Фелисити с трудом сидела на лавке. Чтобы подруга не упала, Анна села рядом с ней. Она смотрела на обоих раненых, чувствуя какой-то истерический задор. Ей нужно позаботиться одновременно о двух своих друзьях, которые были ближе к смерти, чем к жизни, а у нее было всего лишь две руки!

Анна подавила нарастающую панику и кое-как приступила к работе. Сначала она осторожно уложила Фелисити на скамью. Решительно орудуя ножницами, освободила туловище Дункана от одежды. Когда Анна удалила изорванную, пропитанную кровью сорочку и временную повязку, стало видно, что рана капитана не такая тяжелая, как казалось вначале. Осколок толщиной в палец впился в тело чуть пониже плечевого сустава, но засел не так глубоко, как у Фелисити. Свежий компресс и плотная повязка кое-как остановили кровотечение. Потом Анна зашила рану на затылке и тоже перевязала ее. Большего она сделать не могла. Девушка с удовольствием перетащила бы Дункана на кровать и уложила бы рядом Фелисити, тогда они хотя бы оба лежали на мягком. Кровать в алькове была достаточно широкой. Но у Анны не хватило бы на это сил. Ей должен помочь Джон или кто-нибудь еще.

Тем временем корабль снова был в спокойном фарватере. Анна в очередной раз убедилась в том, что ее пациенты удобно лежат на лавке и столе и не свалятся, и только потом отважилась выйти на палубу, чтобы найти Джона Иверса.

Снаружи было влажно, прохладно и относительно тихо. «Элизу» все еще окутывал туман. Джон стоял у фальшборта возле рулевой рубки и напряженно вглядывался в густой белесый суп, который омывал их со всех сторон. Иногда боцман вытаскивал компас и негромко отдавал приказ рулевому. Анна уже хотела подняться к нему, как вдруг услышала стоны. Только теперь девушка заметила раненых, которые лежали на палубе у основания грот-мачты. Атака повлекла за собой тяжелые потери. Повсюду виднелись брызги крови, палуба была покрыта маленькими и большими щепками. Они откололись от грот-мачты, превратившись в бесчисленные смертоносные обломки. Двое мужчин погибло. Матросы оттащили их в сторону и уложили возле трапа на нижней палубе, где покойники никому не мешали. О раненых заботился корабельный кок, кое-как справляясь с этим заданием. Собственно, это входило в обязанности парусного мастера, который хорошо зашивал раны, но тот оказался одним из убитых.

Анна не колебалась. Выходя из капитанской каюты, она прихватила с собой свежий перевязочный материал. По пути девушка попросила двух членов команды пойти с ней и помочь перенести капитана и госпожу Фелисити на кровать. Прежде чем мужчины приступили к делу, Анна обернула обнаженное туловище девушки простыней. Один из матросов отнес раненую на кровать, а потом настал черед и капитана. Моряки осторожно подняли его, однако Дункан пришел в себя и приказал им поставить его на ноги. Матросы повиновались беспрекословно. Но у Дункана тут же подкосились колени, и его все-таки перенесли на кровать. Он лежал рядом с Фелисити, глядя в потолок, пока его глаза снова медленно не закрылись.

Анна опять поспешила на палубу, чтобы помочь остальным раненым. Она перевязывала многочисленные раны, помогая коку накладывать шину на сломанную руку главного канонира. Тот стоически продолжал выполнять свои обязанности, владея лишь одной рукой; сломанная конечность висела на перевязи, которую канонир сделал из собственной рубахи. Разумеется, он вытерпел болезненную процедуру, ни разу не застонав.

Когда все было закончено, Анна отправилась к Джону на корму. Его глаза налились кровью, на морщинистом лице отражалась усталость. Он стоял, широко расставив ноги и постоянно вглядываясь в туман, который, казалось, стал понемногу рассеиваться. Начал моросить дождь, ветер крепчал. Над головами хлопали паруса, наполняясь бризом, который гнал «Элизу» по неспокойному морю вперед. Анна, пошатываясь, подошла к боцману и крепко взялась за леер.

– Мы продвигаемся вперед? – спросила она, чтобы завязать разговор.

Тот лишь кивнул.

– Тогда я снова пойду к капитану и мисс Фелисити.

Направляясь к каюте, Анна заметила, как сильно устала. Бессонная ночь и многочасовая работа брали свое. Девушке очень хотелось прилечь. Но для этого в ее распоряжении была лишь лавка. Борясь с усталостью, Анна тут же села на пол возле кровати, чтобы быть ближе к Дункану и Фелисити.

Спустя некоторое время Фелисити проснулась и, застонав, спросила, где она находится. Анна тут же успокоила ее и влила ей в рот немного макового молочка, которое несколько дней назад готовила для Питера. Фелисити сделала несколько глотков и вскоре стала вялой.

– Как дела у Дункана? – спросила она, не заметив, что лежит рядом с ним.

Прежде чем Анна успела ей что-то ответить, Фелисити снова заснула.

Анна валилась с ног от усталости. Корабль двигался в равномерном ритме – от волны к волне. Это убаюкивало, и вскоре глаза девушки сами собой закрылись. Ей снился Барбадос, кристально чистые лагуны, снежно-белые пляжи и ярко-зеленые поля сахарного тростника. Снился и Саммер-хилл – ее родной дом. Приют, полный любви, окутанный золотым солнечным светом.

Затем Гарольд Данмор все это разрушил. И, как это часто бывает, дружелюбный, светлый мир сна сменила зловещая темнота. Нахлынули страшные видения. Портниха встала на колени, проверяя длину подола: Анна примеряла свадебное платье. Ее отражение в зеркале… Не такая уж молодая, но довольно привлекательная невеста. Летящие юбки и украшенный роскошной вышивкой лиф – это платье так ей шло. Красивое, необычное… А потом появился Гарольд. Он ворвался в комнату с окровавленным ножом и заколол портниху, прежде чем подступить к самой Анне. Бегство без оглядки. На лестнице – мертвая горничная, ее тоже зарезал Гарольд. На веранде – мать с перерезанным горлом, под ней – лужа крови. А Гарольд уже спускается по лестнице.

Потом – джунгли. Анна бежала, бежала… С трудом ей удалось ускользнуть от убийцы. Он следовал за ней по пятам, а девушка все время путалась в длинном платье. Она слышала дыхание Гарольда, чувствовала, что его руки пахнут кровью. Он так близко! Она должна…

Задыхаясь, Анна проснулась. Кошмар тяжелым каменным жерновом давил ей на грудь. Она часто видела этот сон. Первое время – почти каждую ночь. Только в последние недели Гарольд стал ей сниться реже. Анна уже давненько не видела этого кошмара. Она связывала это с тем, что покинула Саммер-хилл. Чем дальше она от него удалялась, тем меньшую власть над ней имели сны. Решение уехать оттуда было правильным! «Почему же мне каждый раз так настойчиво приходится убеждать себя в этом?» – задала себе вопрос девушка. Вдруг Дункан проснулся и привлек к себе ее внимание.

– Анна, – пробормотал он сдавленным голосом. – Корабль… Мои люди… Господи, у меня гудит голова! Где Джон?

– Он все исполняет как нельзя лучше, – заверила капитана Анна, хотя понятия не имела, как все обстояло на самом деле. Она не знала даже, как долго проспала. – Джон принял командование на себя и сейчас заботится о том, чтобы мы живыми прибыли на место.

Она поднялась с пола и осмотрела Дункана. Капитан выглядел ужасно. Лицо под темной щетиной покрылось мертвенной бледностью, глаза глубоко ввалились в глазницы.

– Джон обо всем позаботится, – повторила Анна. – Мы ускользнули от голландцев и сейчас плывем вперед. Наверняка «Элиза» скоро доберется до английского побережья. Ты ранен, но рана на плече едва ли тяжелее той, которую ты получил во время шторма в прошлом году. Рана на голове тоже неглубокая. Я ее зашила.

– Что за черт…

Дункан заметил, что рядом с ним лежит Фелисити. Она по-прежнему спала – действие снадобья еще не закончилось. Обессиленный капитан пытался встать. Анна остановила его.

– Фелисити ранена, Дункан. Осколок вонзился ей в бок. Я перевязала ее, но Фелисити потеряла много крови, ей нужен покой.

– Дай мне встать, я пойду на нижнюю палубу. Мне хватит и гамака.

– Нет, так дело не пойдет. Вы оба тяжело ранены и должны лежать на удобной постели. Сейчас не до чрезмерной деликатности и щепетильности. Кровать достаточно широка для двоих. В конце концов, я каждую ночь сплю на ней вместе с Фелисити. Твои люди притащили тебя и Фелисити в каюту, и ты останешься здесь и отдохнешь. Хотя бы еще несколько часов. Иначе есть риск, что рана снова начнет кровоточить.

– У тебя хорошо получается раздавать приказы.

Дункан мрачно взглянул на Анну, а потом его стошнило. Девушка подставила ему заранее приготовленную кадку. Когда желудок Дункана освободился от остатков пищи, капитан застонал и опустился на кровать.

– Проклятье, что со мной? Отчего меня тошнит?

– Когда мачта сломалась, ее обломок упал тебе на голову, – Анна постаралась не засмеяться, – и теперь ты в полной мере сможешь ощутить, что такое морская болезнь.

С мрачным выражением лица Дункан отодвинул от себя кадку, а потом откатился как можно дальше от Фелисити.

– Как у нее дела? – поинтересовался он.

– Мне удалось остановить кровотечение, но рана глубокая, – вздохнула Анна. – Я не лекарь, мои знания и умения ограничиваются тем, чему меня научила мать и что я подсмотрела у цирюльника, когда он пользовал больных или раненых рабов и батраков. Швы на раны я накладываю совершенно обычные, а маковое молочко, которое я варю, снимает боль. Большего я сделать не могу.

Девушка удрученно замолчала и затем добавила:

– Может, человеку, который лучше меня владеет искусством врачевания, и удалось бы спасти жизнь Питеру.

– Не выросло еще такой травы, которая помогла бы от кровохарканья. Нужно молиться, чтобы у остальных не началась такая же хворь.

– Пока на борту еще никто не кашляет.

– Будем надеяться, что так будет и впредь.

Нахмурившись, Дункан осмотрел дыру в потолке каюты.

– Это торчит верхушка мачты? Внутрь попадают капли дождя. Нам нужно как можно скорее добраться до ближайшей верфи.

– Сначала ты должен выздороветь.

Капитан хотел что-то возразить, но его снова вырвало. Наружу не вышло ничего, кроме слизи и слюны. Кряхтя, Дункан вновь опустился на кровать. По выражению его лица было видно, что он не слишком-то обращает внимание на свое жалкое состояние.

– А что, если выпить немного рома? – проворчал капитан.

– Нет, спасибо, я его не переношу.

– Не тебе, а мне.

– О, конечно. Я достану для тебя немного рома на камбузе.

Анна подошла к двери.

– И скажи коку, чтобы он выдал людям дополнительный паек. Они натерпелись страха и заслужили немного выпивки.

– Слушаюсь, капитан.

Анна с облегчением улыбнулась. Она поспешила выполнить его приказание. Голос Дункана звучал уже почти так же властно, как раньше. Похоже, ему не понадобится много времени, чтобы восстановить здоровье. Оставалось лишь надеяться, что они преодолеют оставшийся до Англии путь без происшествий. Идя к камбузу, Анна тихо читала молитву.

17

Элизабет удобно устроилась в гамаке, который Олег повесил между двумя пальмами. После недавнего дождя природа сияла свежими красками. Теплый ветер быстро высушил влагу, и после обеда солнце блестело золотом. Широкое море было темно-синего цвета – на такую сверкающую роскошь невозможно было насмотреться. Легкий бриз покачивал пальмовые ветви над головой Элизабет. Восточный ветер гнал по лазурному небу белоснежные обрывки облаков.

До ее слуха долетел детский смех: Джонни весело играл с Сидом на песке. Малыш любил уродливого беззубого моряка, который все время шутил и придумывал новые игры, чтобы развлечь мальчика. Сид смастерил для Джонни примитивную маленькую удочку, на которую вдруг клюнула настоящая рыба. Малыш сначала ликовал, но потом стал громко всхлипывать, когда понял, что рыба умрет – ее собирались приготовить на костре. Однако Сиду пришлось спрятать нож и бросить рыбу обратно в воду, пока та еще жива.

Элизабет услышала его слова:

– Когда-нибудь ты научишься ловить и убивать рыбу. Только мертвую рыбу можно съесть, – подытожил Сид. – По крайней мере, в большинстве случаев. Я уже несколько раз ел рыбу живьем. Один раз мы просто умирали от жажды. Это случилось году в сорок третьем. Шесть недель без капли пресной воды. Остались лишь солоноватые остатки в бочках. У меня язык пересох. Ром тоже давно весь вышел. Большинство из нас уже хотели пить морскую воду, что неминуемо привело бы к гибели. Мы закинули сети. Кроме того, оснастили крючками веревки. И утром нам улыбнулась удача: клюнул большой тунец, громадное чудище в два раза больше моего роста. Ах, да что я говорю – в три раза! Мы затягивали его на борт вдесятером, вот сколько силы понадобилось, чтобы вытащить его из моря! А потом тунец лежал на палубе и трепыхался. Джим – так звали нашего тогдашнего кока, сейчас его уже списали на берег – вонзил в рыбу нож по самую рукоятку. Он точно знал, куда нужно бить. Джим хотел достать печенку, и, пресвятые небеса, он вырезал ее. Мы все получили по куску и проглотили ее сырой. Рыба еще долго трепыхалась, пока мы жрали ее печень.

Сид умолк.

– Что я хотел сказать? Хм. Ах да, мы говорили о мертвых рыбах.

Элизабет сдержала смех. Джонни вообще не слышал этот монолог. Мальчик прошлепал по небольшим волнам и с радостным визгом сообщил Сиду, что нашел громадную раковину.

Джерри сидел на песке в нескольких шагах от них и вырезал что-то из куска дерева, принесенного прибоем. Шотландец потребовал, чтобы малыш принес свое сокровище ему. Джерри по достоинству оценил находку и принялся рассказывать историю о том, как посреди открытого моря он нырнул на дно и нашел ракушку, которая была минимум в сто раз больше этой. В ней жила прекрасная принцесса, увешанная жемчугами, а вместо ног у нее был настоящий рыбий хвост.

– Я бы женился на ней, – объяснял Джерри мальчику, – если б не этот рыбий хвост… Я имею в виду: как же мужчине тогда исполнять супружеский долг?

– А что такое жупрушеский голд? – поинтересовался Джонни.

– Хм… об этом лучше спроси у мамы. Но не сейчас, а когда она закончит дремать после обеда.

Элизабет проснулась несколько минут назад и сквозь ячейки гамака незаметно подглядывала за идиллической сценой на пляже. Женщина наслаждалась игрой света и тени, ритмичным шумом моря. Но прежде всего – радостью своего сына, которого как нельзя лучше опекали Сид и Джерри. Их морские байки явно были приукрашены, однако трехлетний Джонни был еще слишком мал, чтобы отличить ложь от правды. Но это ничего, ведь в сказках об эльфах, троллях и великанах, которые иногда рассказывала Деирдре, тоже было много необычного.

Ухо Элизабет уловило плач. Похоже, ее маленькая дочка проголодалась. Краем глаза Элизабет заметила Цену. Держа Фейт на руках, та присела у ствола пальмы, к которой было привязано изголовье гамака. Девушка широко улыбнулась Элизабет. Взгляд женщины упал на барахтающийся сверток, который Цена держала на руках. Индианка приложила девочку к груди. Только что негодовавшая малышка сразу притихла, послышалось довольное чмоканье. Элизабет очень повезло, что Цена к ним прибилась. После преждевременных родов у индианки появилось молоко; его оказалось достаточно, чтобы она могла кормить малышку вместо Элизабет. Молодая мать впервые за долгое время смогла выспаться. Это была роскошь, которую женщина по-настоящему оценила после нескольких напряженных недель. Совсем прекращать кормление Элизабет не собиралась: она не знала, как надолго задержится у них Цена. Мисс Джейн много раз говорила, что из аборигенов не получится прислуги. Они не любят выполнять приказания белых, а делают только то, что приносит им радость, так, по крайней мере, считала вдова.

– Они как дети, живут одним днем, не знают ни спешки, ни обязательств. Ко всему, что может ограничить их свободу, они относятся с подозрением или неприятием.

Элизабет не смогла скрыть улыбку.

– Собственно, это очень разумная позиция. Нам всем хотелось бы так жить, – ответила она.

Мисс Джейн только неодобрительно хмыкнула. Вдова не горела от восторга, видя, что индианка кормит белого младенца своим молоком.

– Вы только посмотрите, какого маленького роста эти людишки, их молоко, наверное, никуда не годится.

Ее невозможно было переубедить, несмотря на то что у самой мисс Джейн раньше тоже была чернокожая рабыня, которая кормила ее дочерей грудью, потому что собственного молока у их матери не было. На Барбадосе черные кормилицы были вполне привычным явлением. Их молоко, конечно, ничем не отличалось от молока туземцев, поэтому Элизабет и слышать ничего не хотела о предрассудках мисс Джейн.

Цена жила у них уже несколько недель, и Фейт отлично росла. Молоком туземки девочка наедалась так же, как и материнским. А радостная улыбка на маленьком личике, когда индианка склонялась над колыбелькой, свидетельствовала о возникшем доверии. К другим жительницам поселения Цена тоже приноровилась, а вот мужчин не любила и обходила стороной. В основном она держалась неподалеку от Элизабет, словно маленькая коричневая тень. Круглое лицо с темными глазами наполовину скрывали черные густые волосы. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Цена по совету мисс Джейн носила сорочку из набивного ситца, грубые края которой доходили ей до колен. Ночью девушка спала на циновке рядом с колыбелью Фейт, чтобы быть тут как тут, когда малышка проснется. К девочке Цена относилась с большой нежностью, а когда брала ее на руки, просто светилась от счастья.

Когда с туземкой заговаривали, она часто загадочно улыбалась и ничего не отвечала. Цена очень редко пользовалась своим скудным словарным запасом. Казалось, она больше любила молчать. Иногда девушка помогала Эдмонду составлять глоссарий. Пастор спрашивал Цену, как на ее языке называется тот или иной предмет. Она подбирала подходящее слово, которое ирландец сразу же записывал. К своему ужасу, со временем Эдмонд сообразил, что среди карибских племен есть много различных диалектов, иногда абсолютно не похожих друг на друга. На одних говорили преимущественно женщины, на других – мужчины.

Элизабет наблюдала за молодой аборигенкой, которая уселась на корточки под пальмой и кормила Фейт грудью. Подол ситцевой сорочки девушка накинула на головку малышки, чтобы ни один солнечный луч не попал на чувствительную детскую кожу. Цена знала, что самые жаркие дневные часы девочка должна проводить в тени. Элизабет пришлось терпеливо растолковывать это ей. С Джонни в первый год жизни она тоже обращалась очень осторожно, и он редко бывал на солнце. Только когда малыш научился бегать и у него на голове отросла густая копна волос, защищавшая от солнца, Элизабет отправилась вместе с сыном на пляж, чтобы заняться своим любимейшим на сегодняшний день развлечением: они вместе носились по волнам и играли. Джонни самостоятельно научился плавать и нырять, и его совершенно невозможно было оттащить от воды. Его кожа стала такой же, как и у Элизабет, – цвета маслянистого лесного ореха. Теперь Джонни походил на моряков, которые целый день работают на солнце и ветру.

Фейт тоже быстро загорала; ее кожа уже сейчас начала заметно темнеть. Элизабет радовалась этому. Не все белые люди хорошо переносили тропическое солнце, особенно рыжие и белокурые англичане и ирландцы. Деирдре очень редко выходила из дому без шляпы и одежды с длинными рукавами, иначе девушке приходилось страдать от болезненных покраснений на коже. Она так и не смогла привыкнуть к нескончаемому карибскому лету. В жаркие полуденные и послеполуденные часы ирландка предпочитала оставаться в доме. Элизабет видела Деирдре из своего гамака: та сидела на веранде и чинила одежду. Джонни часто во время игр рвал свои вещи, да и взрослые мужчины иногда приносили дырявые рубахи или штаны. В хозяйстве мисс Джейн всегда было что подлатать. Женщины выполняли эту работу сообща, но Деирдре брала на себя бóльшую ее часть, потому что лучше остальных умела обращаться с иголкой и ниткой.

Мисс Джейн подошла с полной корзиной белья и что-то сказала Деирдре. Девушка подняла голову и улыбнулась в ответ. Дородная вдова отправилась к ручью, который протекал неподалеку от деревни. Там часто встречались жительницы поселения, чтобы постирать и поболтать. Так было и в этот день. Элизабет слышала смех и обрывки фраз. Жена мелкого торговца схватилась за правую щеку. Наверное, рассказывала о мучениях, которые причинял ей муж, когда два дня назад вырывал у нее гнилой зуб.

Жена шотландца, разбившего на краю поселения небольшую плантацию табака, красноречивыми жестами показывала объем талии своей служанки, которая вскоре должна была разродиться. Отцом этого ребенка был голландский торговец древесиной, который трагически погиб, захлебнувшись во время последнего большого шторма. Недалеко от женщин, выискивая рыбу, кружила водоплавающая птица. Из джунглей, расположенных за деревней у подножия гор, доносились крики обезьян. Радостный визг Джонни и добродушный смех моряков довершали идиллию. Также радовало довольное причмокивание Фейт и нежное воркование молодой индианки, которая что-то ласково говорила девочке.

В такие моменты Элизабет наслаждалась комфортом. Был бы рядом с ней Дункан, и ее жизнь можно было бы назвать идеальной. Доминика очень напоминала то место, в котором они мечтали построить свое будущее. Кое-кто – зачастую это была жена табачного плантатора, известная брюзга, – постоянно пророчил роковые события, связанные с наплывом на Доминику карибов и черных рабов с других островов. Но Элизабет не обращала внимания на эти мрачные прогнозы. Негров на острове в самом деле было много, но в поселении белых они не показывались. По крайней мере, Элизабет не видела тут ни одного. Приходившие к их жилищам карибы стремились что-нибудь продать или обменять. Слухи о воинственных индейцах с других островов, мечтавших расправиться с белыми, не имели под собой никаких оснований.

Элизабет все же решила подняться – она уже давно бездельничала. Привычным движением женщина выпрыгнула из гамака, потянулась и улыбнулась Цене. Большие глаза девушки смотрели на нее из-под густой копны волос. Элизабет убрала прилипшие к потной шее пряди, расправила помявшуюся во время лежания одежду – хлопчатобумажный халат без рукавов и с пояском. Из-за жары она отказалась от корсета, но вечером к ужину непременно собиралась его надеть. За столом мисс Джейн уделяла особое внимание традиционной одежде. Вдова уже возвращалась от ручья. Все ее тело тряслось от волнения.

– Вы только вообразите, один из карибов убил солдата!

– Кто это сказал? – поинтересовалась Элизабет.

– Англичане из гарнизона. Они отправили вооруженный отряд, так говорят вон те солдаты. – Вдова указала на мостки, к которым причалил баркас.

Жители поселения собрались на берегу и болтали с приезжими. Похоже, там шел оживленный спор. Несмотря на расстояние, слышались громкие возгласы.

– Что им здесь нужно? – спросила Элизабет.

– Они хотят выгнать дикарей! – выпалила мисс Джейн и невольно скривилась. – Видите, полковник Говард идет сюда. – Нахмурившись, она указала на седого мужчину в униформе, который приближался к дому. – Что ему от нас нужно?

– Цена, пойдем со мной! – воскликнула Элизабет.

Девушка-туземка тут же встала и последовала за ней в рубленый дом. Деирдре удивленно взглянула на Элизабет и Цену, когда те поднимались по ступеням веранды.

– Все в порядке, миледи?

– Ты уже заштопала мой корсет? А мое голубое платье погладила?

– Все лежит в вашей комнате.

Элизабет спокойно поблагодарила Деирдре и вошла вместе с Ценой в дом. В комнате женщина сняла халат и надела вместо него льняную нижнюю рубашку, поверх нее – корсет и наконец – голубое платье. Волосы Элизабет спрятала под чистым чепцом.

Когда она взглянула в узкое, запотевшее от сильной влажности зеркало, то не обнаружила в своем облике недостатков. Кроме того, что она была слишком загорелой как для благородной дамы. В остальном Элизабет выглядела именно такой, какой ей хотелось предстать перед командиром гарнизона, – безупречной английской леди. Через открытое окно женщина заметила, как Артур Говард, приветствуя, едва поклонился мисс Джейн и снял широкополую шляпу. На нем был выцветший на солнце, но чистый мундир с бандольерой, наполненной боеприпасами. Лицо полковника было угрюмым, худым и, несмотря на жару, бледным. Прямая негнущаяся спина выдавала внутреннее напряжение. Мисс Джейн стояла спиной к Элизабет, скептически склонив голову набок. Весь ее вид говорил о неприязни.

Элизабет решительно вздохнула и подошла к двери. Прежде чем выйти из комнаты, она повернулась к Цене.

– Ты останешься здесь, – сказала она молодой индианке, сидевшей на циновке с Фейт на руках.

Малышка издавала радостные звуки и дрыгала ручками и ножками. Цена прижимала малышку к себе и качала ее на руках. Лицо туземки оставалось невозмутимым, но Элизабет показалось, что во взгляде темных глаз отражается озабоченность. Решительно ступая, женщина вышла наружу и присоединилась к мисс Джейн, которая с облегчением обратилась к Элизабет:

– А вот и вы, миледи. Теперь вы сами сможете с ним поговорить.

Артур Говард смущенно кивнул. Он нерешительно поклонился.

– Думаю, мы еще не имели удовольствия познакомиться… – произнес он с подчеркнутой вежливостью.

– Леди Элизабет, дочь и единственная наследница лорда Рейли, настоящего виконта, – с гордостью объявила мисс Джейн. – Она со своими детьми и слугами пребывает у меня в гостях, пока ее супруг не вернется из Англии.

Мисс Джейн повернулась к Элизабет:

– А это полковник Артур Говард.

– Я слышала о вас, – с деланым безразличием ответила Элизабет. – Мне говорили, что вы прибыли на этот остров в качестве гарнизонного офицера. Что привело вас к нам, полковник?

– Я слышал, у вас живет одна из этих дикарок, – хрипло произнес он. – Я хотел бы ее допросить.

– Она не говорит на нашем языке. Кроме того, она не дикарка, а честная, достойная доверия молодая карибка. Ее зовут Цена, она кормилица моей дочери.

Заметив презрение в глазах полковника, Элизабет закипела от гнева. Она с трудом удержалась, чтобы не развернуться и, не говоря ни слова, уйти, оставив его, словно провинившегося лакея.

– Эти коричневые людоеды не лучше зверей, – сказал Говард.

– То, что карибы являются каннибалами, пустые слова. Или вы собственными глазами видели, как они поедают человеческую плоть?

– Я достаточно об этом слышал, чтобы поверить донесениям.

Элизабет очень не хотелось отвечать полковнику, поэтому она промолчала. Но мисс Джейн высказала собственное мнение, не желая оставаться на заднем плане:

– Сэр, я тоже считаю, что карибы по сравнению с нами, белыми, менее умны и образованны. В каком-то смысле они как дети. Но животными их нельзя назвать ни в коем случае! Они и на негров не похожи. Это такие же Божьи создания, как и все мы!

Она размахивала руками, чтобы подкрепить свои слова, но это не впечатлило полковника. Он не удостоил мисс Джейн даже взглядом. Вместо этого Говард пристально и оценивающе посмотрел на Элизабет.

– Вы, наверное, считаете этих маленьких коричневых дьяволов безобидными, но это не так. Дикари убили одного из наших солдат. И этот случай не стал исключением. Несколько дней назад в соседней бухте обнаружили тела двух португальцев. Их жестоко зарезали и забросали трупы песком.

– Это мог сделать кто угодно, – сказала Элизабет. Она пристально смотрела в глаза полковнику; ее сердце бешено колотилось. – Португальские моряки часто ссорятся. Они дерутся, как все матросы, и, возможно, в одной из таких потасовок…

– Я же сказал, мужчин жестоко зарезали. Я видел их тела собственными глазами. Трупы уже начали разлагаться, но было хорошо видно, что моряков закололи, как свиней. У одного из них отрезали…

Полковник ненадолго задумался и все же закончил предложение словами, которые можно было использовать в присутствии дам:

– Ему отрезали известные мужские части тела. Так поступают только карибы – таким образом они насмехаются над своими врагами.

– Вы же не станете утверждать, что так могла поступить моя молодая кормилица, – холодно сказала Элизабет. – Она ростом мне по плечо, и силы у нее не больше, чем у ребенка.

– Я не хочу приписывать это преступление женщине, я только желаю с ней поговорить. Может, она что-то видела. Или знает, из какой деревни парни, которые это совершили.

– На острове живут тысячи карибов. Почему именно она должна знать тех, кто учинил это злодеяние?

Помолчав, Элизабет добавила:

– Если это вообще сделали карибы. У других народов тоже есть свои суровые обычаи.

– Вы имеете в виду негров?

Артур Говард вытянул губы трубочкой и шумно втянул воздух.

– Тут вы совершенно правы, в этом я могу вас поддержать целиком и полностью! Этим африканским мерзавцам я не доверяю точно так же, как и людоедам. Они молятся идолам и убивают своих хозяев, как только представится такая возможность. Вы слышали о восстании на Барбадосе?

– Слыхала кое-что, – ответила Элизабет. И как бы между прочим добавила: – А вы там были?

– Нет, я прибыл из Англии только в прошлом месяце. Но один работорговец рассказал мне о тех событиях. На Доминике такой кровавой бани не случится, пока я отвечаю за порядок на этом острове. – В выражении лица полковника появилось исступление. – Я позабочусь о праве и порядке, помоги мне Бог!

– А что случилось с солдатом? – быстро спросила Элизабет, чтобы сменить тему. – Как он лишился жизни?

– Кто-то попал в него стрелой из духовой трубки, – лаконично ответил полковник. – Она торчала у него из глаза. Такое оперение есть у стрел дикарей; от стрелы несло ядом, который они используют.

– Это весьма трагично. Я очень сожалею, что такая смерть постигла одного из ваших подчиненных, и надеюсь, что вы отыщете убийц. Но я действительно не понимаю, чем я могу помочь в вашем расследовании. Я ведь сказала, что кормилица моей дочери не говорит на нашем языке и от нее вы едва ли сможете получить объяснения по обстоятельствам дела. Поэтому наша беседа, к сожалению, ничем не закончится; считаю, что засим ее нужно прекратить.

Элизабет произнесла эти слова с холодной заносчивостью, именно таким тоном раньше на Рейли-Манор говорил ее отец, защищаясь от слишком жадных сборщиков податей. Мисс Джейн удивленно взглянула на нее, очевидно восхищаясь своей гостьей.

– Всего доброго, полковник, – произнесла Элизабет, отрывисто кивнув, и развернулась, чтобы уйти.

Мисс Джейн тут же последовала ее примеру.

– Сэр, – милостиво произнесла она, прежде чем задрать нос и удалиться вслед за Элизабет.

За ее спиной раздался скрежещущий голос:

– Подождите. Я ведь прибыл сюда совершенно по другому поводу. – Полковник подождал, пока Элизабет нехотя к нему повернется, и указал на пляж, по которому все еще бегал Джонни. – Скажите, это ваш сын?

– Да, – с откровенным недовольством ответила Элизабет. – А почему вы об этом спрашиваете?

– Ах, просто так, без особой причины! Праздный интерес.

Белесые глаза полковника превратились в щелочки. Неожиданно он изменился и стал похож на рептилию, подстерегающую свою жертву.

– Скорее меня волнуют трое мужчин, которые находятся рядом с ним.

Элизабет проследила за взглядом полковника. Джонни плескался на мели, его костюмчик промок до пояса. В руках мальчик держал нечто бесформенное, блестевшее на солнце и напоминавшее мертвую медузу. Сид, ругаясь, забрал это у Джонни и забросил далеко в море. Джерри по-прежнему сидел на песке, сложив ноги по-турецки, и вытачивал деревянную фигуру. Он что-то крикнул малышу и рассмеялся.

Тем временем подошел Олег. Его громадную фигуру невозможно было не заметить. Он прислонился к пальме и стоял с совершенно непроницаемым видом, скрестив руки на груди. Олег смотрел на людей, все еще жарко споривших у причальных мостков. Потом он неожиданно повернулся к Элизабет, но взгляд его был устремлен не на нее, а на Артура Говарда. Киргиз словно оценивал, чего можно ожидать от него.

– Что это за люди? – поинтересовался полковник.

– Они находятся на службе у моего мужа.

– Ах, вот оно что! – Артур Говард задумчиво кивнул.

Прижав к подбородку костлявый указательный палец, он не сводил глаз с моряков на пляже. Расстояние в пятьдесят шагов не помешало ему рассмотреть их во всех подробностях. Полковник без труда подметил многие мелочи.

– Это моряки, не так ли? Кажется, они сильные и здоровые. По крайней мере тот, что стоит. Он выглядит необычно. Откуда он родом?

– Этого никто точно не знает.

– Хозяин Дункан считает, что Олег родом из Центральной Азии, – важничая, объяснила мисс Джейн. – Но этот великан не разговаривает. Он немой.

Элизабет испытала досаду, но не подала виду. Как она и ожидала, тут же последовал вопрос:

– А кто такой хозяин Дункан?

– Супруг миледи, очень известный и опытный капитан, – ответила мисс Джейн, прежде чем Элизабет успела ей помешать. – Он как раз отвозит на своей «Элизе» – так называется его корабль – большой груз ценной древесины в Англию.

– Не думаю, что полковнику интересны такие пустяки, – резко проговорила Элизабет.

Мисс Джейн нерешительно кивнула. Она заметила, что после ее слов миледи рассердилась.

– Пойду взгляну на белье, – произнесла вдова, прежде чем скрыться в доме. Ее пышные бедра возмущенно подрагивали.

– Думаю, я уже встречался с вашим мужем, – сказал полковник. – В день, когда прибыл на остров. Он оказался первым человеком, который поприветствовал меня на Доминике. Ваш супруг показался мне деловым и хватким.

Говард потер подбородок, и Элизабет заметила, что его ногти пожелтели и расслоились. Внешний вид соответствовал натуре полковника. Всем своим обликом он напомнил ей Гарольда Данмора, и женщине внезапно захотелось убежать. Полковник пристально следил за ней.

– Эти три парня, наверное, находятся под командованием вашего мужа?

Элизабет молча кивнула.

– Тогда я поражен осмотрительностью вашего супруга и понимаю его. Несомненно, он оставил самых лучших и опытных людей, чтобы защитить вас и ваших детей. Конечно, они не раздумывая пожертвуют жизнью, чтобы ни один негр или коричневый дикарь не причинил вам зла.

– Эти моряки наверняка так и поступят, – ответила Элизабет.

– Это очень кстати. Тогда нам нужно объединиться.

– Для чего? – Она недоверчиво взглянула на Говарда, убежденная в том, что он придумал план, который не сулит им ничего хорошего.

– Чтобы ваши люди смогли принять участие в нашем деле.

– В каком деле? – Сердце Элизабет бешено забилось: она уже догадывалась, к чему ведет полковник.

– Я хочу снарядить карательную экспедицию, – коротко ответил Говард и указал на устье реки. – Вверх по течению есть деревня. Я предполагаю, что это самое большое поселение на острове. Нужно показать негодяям, совершившим убийства, что мы этого не потерпим. Если мы дадим понять дикарям, чего они стоят, и отомстим одной из деревень, они все быстро поймут.

– Вы хотите отправиться туда прямо сейчас? – Элизабет не могла скрыть своего ужаса.

– Нет, завтра, самое позднее послезавтра. Вместе с оставшимися в крепости солдатами. Кроме того, я хотел созвать людей и провести с ними учения.

Он указал на причальные мостки, где все еще слышался громкий спор.

– Из этого поселка к нам хотят присоединиться несколько человек. Капитан португальского корабля предоставил двух людей, но должно присоединиться больше. И трое ваших вооруженных проверенных бойцов будут очень кстати. Любой, кто владеет пистолетом или саблей, нам пригодится.

Полковник кивнул в сторону Олега:

– Люди поговаривают, что он попадет в любого с пятидесяти шагов. Именно такие мне и нужны.

– Выбросьте это из головы! – Элизабет кипела от злости. Она даже не пыталась говорить сдержанно. – Я еще никогда не слышала более бессмысленной идеи! Я не позволю своим людям пойти на это!

– Ну, как вы только что справедливо заметили, эти люди не находятся под вашим командованием, ими распоряжается ваш муж. Другими словами, у вас нет оснований решать за них.

Его белесые глаза тускло блеснули, на щеке дернулся мускул.

– Я же – командующий парламентскими войсками на этом острове и уполномочен призвать к оружию и отправить в бой всех подданных отчизны.

Элизабет сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль усиливала ее злость и придавала голосу твердость.

– Подданных отчизны? То есть вы имеете в виду англичан? Ну, тогда поищите, может, и найдете кого-нибудь из них для своей карательной кампании! Но только не среди моих людей.

Женщина глубоко вздохнула и попыталась успокоиться. Она произнесла с железной решимостью:

– Один из этих людей киргиз, другой – швед, а третий – француз. – Ложь давалась ей удивительно легко. Элизабет уверенно продолжала: – Они делают то, что я им прикажу, пока моего мужа нет на острове. И совершенно точно эти моряки не отправятся по моему приказу убивать невинных аборигенов. А сейчас вынуждена попрощаться, полковник. У меня есть дела поважнее, чем обсуждение ваших фантастических планов.

Направляясь в дом, Элизабет чувствовала жгучий взгляд на своей спине, и ей вдруг стало ясно, что Артур Говард бросит все силы на то, чтобы отомстить за свое поражение.

Деирдре прихлопнула москита, усевшегося ей на шею; это был, наверное, сотый с момента ее отъезда. Девушке казалось, что они могут сожрать человека живьем, от них не было никакого спасения. Деирдре сидела в каноэ; трое карибов ритмично гребли веслами. Вплотную к ней сидел на корточках Эдмонд; в своем темном пасторском одеянии он страдал от жары не меньше, чем она, но делал вид, будто совершенно не замечает этого. Его миссия была важнее нескольких кровожадных москитов и жгучего солнца. Рассказ леди Элизабет об ужасных планах полковника настолько возмутил Эдмонда, что тот сразу же решил принять ответные меры. Он горел желанием спасти аборигенов. И, если уж ему суждено было оказаться в деревне, Эдмонд был убежден: нужно заодно попытаться донести до индейцев основы христианской веры. Деирдре удалось уговорить пастора не отправляться в путь в тот же день, а хотя бы подождать до следующего утра. Несмотря на предубеждения, ирландка твердо решила присоединиться к Эдмонду и быть рядом с ним, что бы ни случилось. Она не для того везла его на этот остров, чтобы оставить в беде, когда ему больше всего нужна ее помощь.

Они отправились в путь на рассвете. Эдмонд шел впереди, прорубая дорогу мачете сквозь заросли тростника и прочей тропической растительности. Они держались возле реки, потому что знали: деревня индейцев находится на берегу.

После тяжелого путешествия по труднопроходимой холмистой местности они наткнулись на трех индейцев, которые сидели у костра и жарили рыбу.

Оживленно жестикулируя и пользуясь недавно пополненным запасом карибских слов, Эдмонд попытался объяснить аборигенам, какая опасность им угрожает. Но, судя по всему, они его не поняли. Тогда Эдмонд с помощью выразительных жестов попросил как можно скорее отвести его к вождю племени. Индейцы сразу смекнули, что он имеет в виду, и, к удивлению пастора и Деирдре, охотно согласились помочь.

Деирдре было, мягко говоря, не по себе, потому что она узнала одного из туземцев: это был один из тех, кто трогал на пляже ее волосы.

Через некоторое время он, скрестив ноги, сидел на носу их каноэ. Иногда индеец поглядывал через плечо назад. Его гладкое, покрытое татуировками лицо, на котором не было волос, выглядело довольно дружелюбно. Посматривая на девушку, мужчина всякий раз улыбался. А Эдмонд, который сидел перед Деирдре, улыбался ему в ответ: священник старался выглядеть вежливым и хотел, чтобы туземцы встретили его радушно. Деирдре избегала смотреть индейцам в глаза и вместо этого наблюдала за рекой, мутные воды которой с журчанием рассекал нос узкой длинной долбленки.

– Хочешь пить? – спросил Эдмонд.

Девушка понимала, что на самом деле жажду испытывал он сам. Деирдре покачала головой и протянула ему бурдюк, который предусмотрительно взяла с собой вместе с достаточным количеством провизии. Пастор наверняка забыл бы об этом: он очень торопился отправиться в путь. Эдмонд прихватил лишь Библию и смену одежды.

Деирдре с нежностью наблюдала за тем, как он пил, запрокинув голову. При виде тонкой, легко уязвимой шеи пастора девушке очень хотелось вытянуть руку и погладить ее. Глаза Эдмонда были закрыты, и ресницы слегка подрагивали над раскрасневшимися от солнца щеками. Болезненное, страстное желание, которое испытывала к священнику Деирдре, усилилось, и ей на душу лег тяжелый камень. Она бы и рада была освободиться, ей не хотелось больше страдать от этого чувства, но оно было намного сильнее, чем ее воля.

Жизнь Деирдре была неразрывно связана с Эдмондом с того самого дня, когда она пришла к нему в джунгли, избитая и усталая. Пастор принял ее в своей убогой деревянной хижине, которая также служила церковью. Он делил с Деирдре свою скромную пищу и кров. Сила, которую Эдмонд черпал из веры, спасла девушку и вселила в нее мужество. Когда в ее душе вспыхнула любовь к пастору, Деирдре стала надеяться на то, что они будут жить вместе, как другие мужчины и женщины. Эдмонд любил и желал ее, только слепой не заметил бы этого. Но это не имело никакого значения: его любовь к Богу затмевала остальные чувства, включая и то, о чем так мечтала девушка.

Вода освежила Эдмонда, и он завел разговор.

– Кстати, ты знаешь, почему индейцев называют карибами? – спросил он Деирдре.

– Нет, – ответила девушка.

Пастор уже когда-то объяснял ей это, но с ним было так приятно разговаривать, и к тому же это отвлекало ее от ненужных мыслей.

– Сами себя они называют «каллинаго», или «калина». Испанцы, которые первыми прибыли на Антильский архипелаг, трансформировали это название в «каниба», или «кариба», отсюда и пошло это слово.

– Ты действительно считаешь, что среди них есть людоеды?

– Об этом трудно судить, – несколько озабоченно покачал головой Эдмонд. – Я прочел отчет французского священника, где он описывал случай, о котором слышал. Но сам он этого не видел.

– Это наверняка неправда, – ответила Деирдре решительно, хотя сама не была уверена в этом до конца. – Мисс Джейн считает все это злыми сплетнями, которые когда-то распустили испанцы.

– Я тоже так думаю! Как хорошо, что наши мнения совпадают!

Эдмонд просиял. Как всегда, его мальчишеский задор был очень заразителен. Деирдре улыбнулась ему в ответ, и пастор стал объяснять ей другие карибские выражения.

– Туземцы называют своего вождя «кацик», – сказал Эдмонд.

Индеец тут же обернулся к нему. На этот раз он не улыбался. Эдмонд ничего не заметил, он как раз смотрел на Деирдре и продолжал возбужденно рассказывать.

– Слово «ураган» происходит от индейского «хуракан». И даже слово «тобако» легко можно понять, ведь мы называем табак точно так же.

Деирдре больше не слушала его. В компании индейцев она чувствовала себя не в своей тарелке. Вначале девушка успокаивала себя тем, что если бы эти аборигены хотели причинить вред ей или Эдмонду, то уже давно это сделали бы. Но теперь Деирдре уже не была в этом уверена. Абориген продолжал частенько поглядывать на нее через плечо, и Эдмонд, казалось, тоже это заметил. Он ничего не сказал, но беспокойно заерзал и стал более пристально следить за туземцами.

Эти трое были невысокими, но жилистыми и сильными. На них не было одежды, кроме набедренных повязок. Руки и ноги были покрыты странными красно-черными символами, что еще больше подчеркивало их отличие от белых людей. Деирдре пониже надвинула шляпу на лоб – с одной стороны, чтобы лучше защититься от солнца, с другой – чтобы закрыться от глаз индейцев.

Река, петляя, уходила на юго-восток. Берега в этих местах были покрыты мангровыми зарослями, сплетенные ветки нависали над водой, давая приют многочисленным животным. То тут, то там квакали лягушки; между корнями били крыльями птицы, их громкое пение разносилось над рекой. Один раз Деирдре заметила на дереве громадную змею, а в другой – стайку ярких кричащих попугаев.

Воздух был таким густым, что казалось, будто его можно нарезать ломтями. Река здесь была намного ýже, чем у устья. По обоим берегам разрослись лианы. Поток сужался. Еще немного – и каноэ больше не сможет плыть вперед.

Вскоре индейцы подгребли к берегу, где вождь дал знак высаживаться из каноэ. Деирдре не сомневалась, что это был кацик. Он, как самый старший, давал указания двум другим. Тело девушки затекло в неудобной позе, она вспотела от влажной жары, и платье неприятно прилипло к телу. Деирдре озабоченно оглянулась на Эдмонда, который вслед за ней выходил на берег с мешком на плече. Лицо пастора еще больше раскраснелось от жары.

Их окружали джунгли, лабиринт из сочно-зеленых растений – из листьев, стеблей, корней, стволов, лиан, мха, соцветий… Все вилось и срасталось друг с другом, так что продвижение вперед казалось невозможным. Как только Деирдре подумала об этом, ей в голову вдруг пришла мысль: смогут ли они вместе с Эдмондом сбежать от этих индейцев?

«Не валяй дурака, – приказала она себе. – Никто ничего плохого тебе не сделает! Мы же желаем им добра». Трое индейцев вытащили каноэ на берег и оставили его вместе с веслами у раскидистого дерева-великана. Только теперь Деирдре заметила узкую тропку, которая вела вглубь леса, прямо в буйные заросли. В воздухе чувствовался запах дыма; где-то совсем недалеко слышался детский смех, а потом до ее слуха донеслись крики женщины. Деревня туземцев была совсем рядом.

– Мы на месте, – произнес Эдмонд.

Он был удивлен, словно не ожидал, что индейцы действительно приведут его к вожделенной цели.

– Да, – тихо ответила Деирдре. – Мы на месте.

Кацик повернулся и уставился на нее. Его взгляд был откровенным, выразительным. Туземец взял их с собой, потому что хотел заполучить ее. Деирдре хотела сказать об этом Эдмонду, но тот уже шагал по тропе в лес. Он шел вслед за двумя молодыми туземцами в их деревню.

Деирдре быстро последовала за ними, но едва успела сделать несколько шагов, как кто-то сзади сорвал с нее шляпу. Чья-то рука крепко схватила ее за волосы. Кацик распустил ее косу и разглаживал пальцами тяжелые рыжие завитки. Он восхищенно застонал, но, к облегчению девушки, отпустил волосы, толкнув ее в сторону деревни. Спотыкаясь, Деирдре попыталась догнать Эдмонда, но, идя все быстрее, по-прежнему чувствовала позади присутствие индейца – он не отставал от нее. Удары сердца отдавались в ушах Деирдре, словно раскаты грома. Ее охватил парализующий страх.

18

Дункан почувствовал боль в плече, когда спрыгнул с лошади и передал поводья конюху, ждавшему клиентов у платной конюшни. Лучше было бы нанять экипаж, хоть это и заняло бы больше времени. Ехать на старом жеребце, которого капитан взял на время у своего управляющего, было занятием не из приятных. Рана от древесной щепы заживала, но она пришлась почти на то же самое место, которое в прошлом году пострадало во время урагана на Барбадосе. Рубцевалась рана медленно. Двигая правой рукой, Дункан ощущал боль, являвшуюся следствием его нетерпения. Анна предупреждала: чем меньше он станет себя беречь, тем сильнее будут боли. Дункан знал, что она права, но это не удержало его. И уже спустя несколько дней после нападения голландского судна, туго перевязав плечо, капитан стоял на верхней палубе «Элизы» и следил за ходом ремонтных работ.

Джон провел фрегат по проливу до дома, до южного побережья Эссекса. Там они встали в сухой док. Дункан унаследовал эту верфь от дедушки и сейчас с облегчением обнаружил, что на ней все было в идеальном порядке. Дело процветало, сам Дункан и представить себе не мог ничего лучше. В прошлом году капитан передал управление предприятием Гаю Хокинсу. Тот превосходно справлялся со своими обязанностями: получал много заказов и даже нанял новых плотников. Для ремонтных работ людей на «Элизе» было достаточно. Орудийный обстрел с голландского судна повлек за собой незначительные разрушения, но через неделю судно обещали полностью подготовить к выходу в море.

Анна и Фелисити все еще находились в доме рядом с верфью, который Дункану тоже достался от деда. Гай Хокинс жил там со своей семьей; он быстро обустроил спальню для неожиданных гостей. Фелисити нужен был полный покой. После тяжелого ранения пройдет еще много времени, прежде чем она снова встанет на ноги. Анна присматривала за ней, как наседка за цыпленком, не позволяя своей подопечной и пальцем пошевелить. Она категорически заявила, что дальнейшее путешествие может и подождать. Анну не волновало то, что Фелисити просто с ума сходила от желания наконец-то отправиться в Голландию.

Дункан тем временем радовался тому, что обе девушки вообще остались живы. Скоро он непременно отвезет их в Рейли-Манор, где ему нужно проверить, все ли в порядке. А оттуда до Голландии Фелисити уж как-нибудь доберется. Он должен будет это организовать. Дункан чувствовал себя должником Фелисити. Он, конечно, позаботится о том, чтобы девушка добралась до своего жениха целой и невредимой.

Задумавшись, Дункан быстро шагал в направлении Уайтхолла. Утром прошел дождь, и, несмотря на то что было лето, стало прохладно. В воздухе висел туман, но свежести при этом не ощущалось. Из каменных труб поднимался дым бесчисленных очагов. Едкое зловоние растекалось по переулкам, смешиваясь с отвратительным запахом переполненных выгребных ям, так что каждый вдох приходилось делать с усилием. Из желобов и выступающих фасадов капало на мостовую. Проезжающая повозка прогрохотала по луже – из-под обитых железом колес разлетелись брызги.

Дункан отскочил в сторону, чтобы его не облило с головы до ног. Когда он свернул на главную улицу, ведущую к Уайтхоллу, из одного дома вышли двое купцов, одетых в черное. Они с подозрением глянули на него из-под низко надвинутых шляп и зашагали дальше. Женщина, которую Дункан обогнал, испуганно скосила на него глаза. Дункан сообразил, что его опаленное солнцем лицо и пояс, увешанный оружием, – большая редкость для этих мест. Но без сабли и пистолета он чувствовал бы себя как без рук. Для Дункана не существовало причин, по которым он мог бы отказаться от оружия, и уж тем более в Лондоне, где за каждым углом человека подстерегал разбойничий сброд. Капитан нарочно не запахивал полы накидки, чтобы каждый мог видеть: в случае необходимости ему есть чем себя защитить.

В тот день все в Лондоне нагоняло на Дункана печаль, которая не проходила даже при виде роскошных зданий. Дворец Уайтхолл, обновлявшийся несколько раз, включал в себя множество выстроившихся в ряд строений, которые выглядели, словно целый город. Под могучими стенами, внушавшими благоговение, Дункан чувствовал себя не в своей тарелке, хоть и бывал здесь не раз. Он задавал себе вопрос: неужели это тот самый Лондон, который надеялась обрести Анна? Сможет ли родина заменить оставленный ею Барбадос? В последний раз Анна была Лондоне еще ребенком, поэтому теперь, увидев этот город, должна была понять, то ли это место, о котором она столько мечтала. Такое ли оно родное и приветливое?

Когда Дункан приезжал в Лондон, ему всегда становилось не по себе. После морского раздолья и открытого, сияющего блеском тропического неба этот город казался ему тюрьмой. Впечатляющая архитектура дворцов и соборов, великолепие улиц и площадей не позволяли забыть о том, что в Лондоне жили сотни тысяч бедных, а зачастую и прозябающих в нищете людей. Единственной отрадой этого безрадостного существования была надежда на жизнь после смерти.

Перед зданием комендатуры Дункан обратился к караульному офицеру. Капитан предъявил свое каперское удостоверение, заверенное печатью адмиралтейства. Насколько ему было известно, этот документ все еще был действителен. От Гая Хокинса Дункан узнал, что политическая система осталась прежней. Теперь, когда у Англии появился новый враг – Голландия, Дункан рассчитывал на то, что сможет захватывать и грабить их корабли. Это было разрешено законом.

Караульный офицер внимательно изучил документ.

– Сейчас адмирала нет в Лондоне, – наконец произнес он. – Вы, конечно, знаете, что наша страна находится в состоянии войны. Адмиралу приходится командовать флагманским кораблем эскадры.

– Я слышал об этом.

Дункан старался сохранять вежливый тон, хоть и был очень расстроен. Конечно, он понимал, что Джорджа Эскью может вообще не оказаться в Лондоне, но все же надеялся увидеться с ним и в тот же день окончательно аннулировать проклятый смертный приговор.

– В таком случае я хотел бы встретиться с адмиралом Блейком, – произнес Дункан.

Блейк был главнокомандующим парламентским флотом и в иерархии адмиралтейства стоял на ступень выше, чем Эскью. Три года назад он лично выдал Дункану каперское удостоверение и определенно выказывал ему доверие.

– Сожалею, но его сейчас тоже нет.

– Тогда я хотел бы поговорить с лордом Монтегю.

Сэр Эдвард Монтегю – влиятельный член парламента – в свое время тоже принимал участие в разговоре, во время которого Дункан присягнул трем господам, командовавшим флотом, и обязался защищать интересы Англии.

Офицер снова внимательно изучил каперское удостоверение. Его глаза превратились в щелочки, над переносицей появилась глубокая складка.

– Капитан Дункан Хайнес, – медленно прочел он, водя указательным пальцем по строчкам. – Вы говорите, что прибыли с Карибов?

– Да, – ответил Дункан с растущим недовольством. – Я лично знаю трех вышеупомянутых персон и был гарантом у адмирала Эскью во время конфликта на острове Барбадос, помогал ему усмирять восстание.

Офицер, похоже, был явно не в восторге от этих слов. Складывалось впечатление, будто для него этот посетитель стал нарушителем спокойствия и офицеру хотелось поскорее от него избавиться. Дункан подавил в себе волну гнева. Осознание того, что он предпринял поездку верхом, только чтобы поспорить с придирчивым караульным офицером, повергло его в опасно раздраженное состояние.

– Вы не могли бы узнать, примет ли меня сэр Монтегю?

– Подождите здесь, – ответил офицер и исчез за дверью комендатуры, оставив Дункана снаружи.

В коридоре караульного помещения некоторые люди наблюдали за ним со смешанным чувством любопытства и скуки. Но потом они снова углубились в спор об огневой мощи «Резолюшн» – флагмана парламентского флота.

Дункан осторожно потер плечо. Боли снова усилились. После долгой поездки верхом он ощущал усталость во всем теле. Дункан как раз раздумывал над тем, в какой из гостиниц лучше остановиться на ночь – некоторые из них встретились ему на пути, – когда вернулся офицер.

– Пойдемте со мной, вас примут, – сказал он.

Что-то в выражении его лица показалось Дункану странным, и все же он нерешительно двинулся вперед.

– Взять его! – в тот же миг воскликнул офицер.

Прежде чем Дункан успел отступить, подбежавшие караульные набросились на него. Двое из них крепко схватили Дункана, а когда он стал защищаться, повалили на пол. Еще двое наставили на него свои пики. Офицер взвел курок кремневого пистолета.

– Если вы окажете сопротивление, я вас пристрелю! – крикнул он.

По его голосу было понятно, что он очень этого хочет.

Боль пронзила правую половину тела Дункана; он вскрикнул и обернулся, но не потому, что хотел защититься, – один из караульных заломил назад его правую руку. В плечо капитана словно вонзилась сотня ножей.

– Проклятье! – взревел он. – Отпустите меня! Я же не сопротивляюсь!

– Закуйте его в цепи и доставьте в Ньюгейтскую тюрьму[7], – приказал командир караульным. – Это опасный изменник, он приговорен к смерти.

Солдаты заковали Дункана в кандалы и, подгоняя сильными ударами палок, повели к тележке, которая доставила его в Ньюгейтскую тюрьму. Там капитана приковали цепью к стене в вонючей камере. Он в оцепенении сидел на полу, пытаясь совладать с болью. Ему было сложно мыслить ясно.

Дункан много слышал о пресловутой тюрьме за крепостными стенами городских ворот, где ожидали казни приговоренные к смерти. Но действительность оказалась еще ужаснее. От каменных стен веяло ледяным холодом, и Дункана пробирало до мозга костей. Сапоги, накидку и перевязи с оружием у него отняли: больше они ему не пригодятся. Громкие стоны и звон цепей сокамерников сливались в сплошную предсмертную какофонию, сопровождаемую гулкими тяжелыми шагами стражников и завыванием из соседних камер.

День постепенно перешел в ночь. Медленно опустилась мгла. Несмотря на усталость, Дункан не мог уснуть. Снова и снова его будили стоны, жалобные завывания или скрежет, который издавали его собственные цепи. Один раз Дункана пнул сокамерник.

– Потише, ты, ничтожество! – прошипел кто-то из темноты.

Снаружи лил дождь, порывы ветра сквозь зарешеченное окно приносили в камеру влагу, от которой все пропитывалось холодной пронизывающей сыростью.

С рассветом появился стражник, принесший жидкую овсяную похлебку. Дункан жадно глотал водянистое варево, зная, что другие заключенные тут же заберут у него еду, если он от нее откажется. Вид изнуренных, оголодавших людей, которых в камере было около двух десятков, говорил сам за себя. Оборванные, искусанные вшами, с налитыми кровью глазами, они сидели на грязных циновках, устилавших пол камеры. Двое или трое арестантов уставились на новенького, остальные апатично привалились к стене, словно уже давно потеряли надежду. Дункан взял себя в руки и хрипло спросил у мужчины, который сидел к нему ближе всех:

– Со стражниками разрешено разговаривать?

– Ты имеешь в виду, за деньги? – прозвучал в ответ сиплый голос.

Дункан кивнул, и обессиленный мужчина, от которого остались кожа да кости, а зубы были такими же черными, как и босые ступни, пожал плечами:

– Если у тебя есть деньги, то конечно. Но свою голову тебе этим все равно не спасти. Ты сможешь получить лишь еду получше или одеяло.

Мужчина настороженно глянул на новичка:

– Так у тебя есть?.. Деньги, я имею в виду.

– Конечно нет. Они отняли все, что было у меня при себе.

– Еще бы. Но ты же знаешь, что я говорю не об этих деньгах, а о тех, которые ты где-то спрятал.

– Может, и есть такие, а может, и нет.

– Я мог бы назвать тебе стражников, которые наверняка согласятся что-нибудь для тебя сделать.

Мужчина взглянул на Дункана оценивающе, словно прикидывая, чем тут можно поживиться.

– Тогда ты сэкономил бы драгоценное время. Ведь не каждый стражник согласится с тобой заговорить. Большинство из них просто берут деньги и ничего не делают.

– И что ты хочешь за свою услугу? Одеяло?

– Нет, оно мне больше не пригодится.

Мужчина наклонился вперед, позвякивая цепями, и Дункан отпрянул, почувствовав его зловонное дыхание.

– Я хочу кое-что для своей дочери. Ее зовут Нел, она работает прислугой в «Золотом якоре».

– Где это?

– У Лондонского моста. Трактир принадлежит моему двоюродному брату. Там полно всякого сброда, но моя Нел – честная, порядочная девочка. Я хочу, чтобы она получила эти деньги и вернулась обратно в Бедфорд. Мы оттуда родом, и там ей будет лучше. Ее тетка, моя сестра, все еще живет в Бедфорде. У нее небольшой дом, козы, овцы и прочее. Нел стоит туда перебраться.

– Как тебя зовут? – Дункан говорил тихо – остальным не обязательно было слышать их разговор.

– Сэмюель. Можешь называть меня Сэмом.

– И как ты здесь оказался, Сэм?

– Срезал мошну у знатного господина, чтобы купить обувку своей младшей дочке.

– Клянусь тебе могилой своей матери, что твоя дочка получит достаточно денег на обратную дорогу. Кроме того, я оставлю ей три золотые монеты, если стражник, имя которого ты мне сейчас назовешь, передаст мое послание и я выйду отсюда. И я твердо рассчитываю на то, что новость дойдет до человека, который должен ее получить.

– Договорились, – произнес Сэм. – Но у тебя будет не много времени. – Он махнул тощей рукой, указывая на других узников. – Нас всех пригласят через три дня, и тебя тоже.

– Пригласят? Куда?

– Ну, на танец. – Сэм жутко рассмеялся. – Исполнить пляску смерти на тайбернском дереве.

Дункану не нужно было объяснять дважды. Каждый ребенок знал об огромной треугольной виселице, на которой могли вздернуть одновременно до двух дюжин человек.

Отчаянию Дункана не было предела. Он и прежде все время мерз, а теперь никак не мог справиться с растекающимся по телу ледяным холодом. Дункан рассчитывал на то, что у него будет больше времени. Если в городе не было ни Эскью, ни Блейка, ни Монтегю, никто больше не мог ему помочь. Дункану все труднее было справляться с растущей безнадежностью. Лишь злость на Юджина Уинстона помогала ему держаться. Этот молодой нахал проявил удивительную пронырливость. Время, которое Дункан провел на Доминике, Уинстон использовал с выгодой для себя. Этот парень догадался, что капитан Хайнес отправится в Лондон и попытается аннулировать смертный приговор. И ему это непременно удалось бы, если бы к английским властям не попало послание Уинстона. Вероятно, он сумел отыскать в адмиралтействе человека, обладающего серьезным влиянием. Этот человек предупредил караульных офицеров о возможном появлении приговоренного к смерти изменника и сделал так, чтобы об этом ничего не узнали ни Монтегю, ни Блейк, ни Эскью – единственные люди, которым могла быть известна истина.

Часы тянулись мучительно долго. Ночью Дункан плохо спал и теперь все время клевал носом. Когда днем дверь в камеру распахнулась и заключенным раздали еду – серое месиво из капусты и размоченного хлеба, – опасения капитана оправдались. Ожидаемый стражник не появился, вместо него пришел другой. Когда Дункан хотел изложить свою просьбу, стражник недолго думая стукнул его дубинкой по голове. Оглушенный, Дункан остался лежать в помоях. Сэм осторожно помог ему подняться.

– Честно говоря, я думал, что это тот охранник, который обычно дежурит днем!

Сэм перепугался не меньше Дункана. До этого он был на десятом небе оттого, что на пути к виселице сможет позаботиться о будущем дочери.

Прошло еще два дня. У Дункана от удара дубинкой гудела голова, но боли в плече немного утихли. Несмотря на грязь и вонь, он испытывал голод, от которого сжимались внутренности. Вскоре от протухшей воды, которую давали заключенным, у них начался понос. Рядом с узниками стояла кадка, в которую они справляли нужду. Почти всегда на ней кто-нибудь сидел, поэтому остальным поневоле приходилось опорожняться прямо на пол. Вонь стояла ужасная, Дункан в жизни не сталкивался ни с чем подобным, если не считать трюма невольничьего корабля. За день до казни еду принес другой стражник.

– Это он? – тихо поинтересовался Дункан у Сэма.

Тот молча покачал лохматой головой, но капитану уже нечего было терять.

– Ты хочешь заработать денег? – спросил он у стражника.

– Много денег? – Мужчина плюнул перед собой и смерил Дункана насмешливым, вызывающим взглядом. – Откуда деньги у человека, который завтра будет болтаться на тайбернском дереве?

– Я говорю о золоте. О куче золота. Ты получишь его, если позаботишься о том, чтобы я отсюда выбрался.

В камере раздался гулкий смех. Громче всех хохотал стражник. Грубым пинком он отпихнул Дункана в сторону, а потом забрал пустые миски и развернулся, чтобы уйти.

– Тебе ничего не придется делать, просто передай от меня послание! – крикнул ему вслед Дункан.

Стражник невозмутимо захлопнул за собой дверь камеры, а заключенные, гремя цепями, набросились на еду.

Дункан сделал то, чем не занимался уже много лет, – он стал молиться.

Следующую ночь он провел, корчась от боли и мучаясь от кошмаров. Капитан не спал и не бодрствовал, и люди вокруг него тоже не находили себе покоя. Тихие всхлипывания, глухое бормотание молитв и приглушенные проклятия наполняли камеру – каждый по-своему выражал страх перед смертью. Когда забрезжило утро и стражник отпер тяжелую дверь, Дункан с трудом поднялся на ноги. Он ослаб от холода и голода и не мог стоять ровно – приходилось опираться о стену. Теперь стало понятно, почему Сэм и прочие сокамерники выглядели такими слабыми и истощенными: нескольких дней было достаточно, чтобы лишить человека сил.

В камеру вошло много стражников. Их сопровождал чиновник, который остановился у двери и с важным видом стал зачитывать с листа имена приговоренных. Стражники отстегнули цепи от стен и по одному вывели заключенных за дверь. Громкие крики отражались эхом. Громче всех всхлипывал и вопил Сэм. Но убивался он не из-за своей участи, а при мысли о дочке. Он снова и снова, рыдая, выкрикивал ее имя. А когда его выводили из камеры, обернулся к Дункану, с которого стражник уже снимал цепи.

– Попроси этого чиновника! – лепетал Сэм сквозь слезы. – Возможно, он тебе поможет! И не забудь, что ты мне обещал, если все получится!

Дункан не колебался. Он поспешно обратился к чиновнику:

– Десять золотых для вас, если вы передадите от меня послание члену парламента сэру Эдварду Монтегю. Найдите его в Уайтхолле и сообщите, что капитана Дункана Хайнеса должны повесить за то, что он помог английскому флоту захватить Барбадос. Скажите ему, что новый губернатор сфабриковал приговор в надежде, что моя жена заплатит ему за меня богатый выкуп.

Чиновник, пожилой пуританин в потертой мантии, казалось, совершенно не слушал мольбы приговоренного к казни. Сердито сдвинув брови и скривив рот, он коротко приказал:

– Вывести его из камеры – и к остальным, на повозку.

– Моя жена – единственная наследница виконта из Рейли-Манор! Вы получите золото, клянусь вам своей честью!

Дункан чувствовал себя жалким; в глазах чиновника он был ничтожным просителем, который отбирал у него драгоценное время. Но иного выхода не было. Если приходилось выбирать между собственным достоинством и жизнью, на первое место он ставил жизнь. Нужно было использовать все возможности. Когда его просьбы ни к чему не привели, Дункан перешел к угрозам:

– Все, о чем я вам говорю, правда! Сэр Монтегю знает, как много я сделал для Англии. Поэтому он непременно захочет перечитать мой смертный приговор и сразу увидит, что речь идет о заговоре. Он отправит вас на эшафот, когда узнает, что вы отдали меня в руки палача! А сэр Монтегю непременно об этом узнает, потому что я хорошо знаком не только с ним, но и с адмиралами Блейком и Эскью. Они тоже потребуют отрубить вам голову. Тогда уже вы будете просить о милости…

Вооруженные стражники выволокли Дункана наружу. Он споткнулся, запутавшись в цепях, сковывающих его ноги.

– Вы можете выбирать: золото или смерть! Меня зовут капитан Дункан Хайнес, слышите?! Запомните хорошо это имя, вы наверняка будете меня проклинать. Об этом имени вы будете думать в свой смертный час, когда вашу голову положат на плаху и топор палача опустится на вашу шею!

Капитан кричал яростно, но громкие приказы стражников заглушали его голос. Дункана ударили и вытолкали на улицу. Он закрыл глаза, ослепленный ярким дневным светом, а когда открыл их, то увидел перед собой большую повозку, запряженную волами. Узников по очереди сажали в нее. Отчаянно сопротивлявшийся Дункан оказался последним. Один из стражников ударил его дубинкой по затылку.

Дункан без сил упал на дно повозки между стонущих и причитающих узников. Он прикрыл голову скованными руками, защищаясь от новых ударов, которые могли последовать за этим. Но повозка уже тронулась, удаляясь от разгневанного стражника.

Повозка, подпрыгивая, ехала вперед. С каждым тяжелым шагом волов уменьшалось расстояние между тюрьмой и эшафотом. Дункан прислушался к грохоту колес, который сливался в непрерывный гул из-за пульсирующей боли в висках. Его голова беспомощно перекатывалась по дну повозки. Все завертелось, и вскоре в глазах у капитана потемнело.

Откуда-то издалека уже слышались вопли собравшейся толпы. Пляска на тайбернском дереве – любимое зрелище, посмотреть на которое в дни казни собирались бесчисленные зеваки. Для зрителей даже построили трибуны, чтобы все могли видеть казнь. Сам Дункан никогда не посещал таких зрелищ, но часто слышал о том, как здесь все происходило.

– Легкой смерти! – кричали люди, если преступник каялся и говорил последнее слово, а потом без лишних стенаний позволял палачу сделать свою работу.

Публика освистывала тех, кто перед смертью кричал от страха, когда повозка медленно трогалась у него под ногами. При этом зрители громко ликовали, когда жалкие жертвы, повиснув на веревке, начинали исполнять конвульсивный танец, опорожняя кишечник.

Дункан спрашивал себя, как он сам будет умирать, но в действительности уже знал ответ: с проклятьем на устах. Как и подобает пирату. Он не хотел ради увеселения своры зевак дергаться на виселице, до тех пор пока не наступит смерть. Дункан намеревался спрыгнуть с повозки с петлей на шее. Тогда, если повезет, под действием сильного рывка он умрет от перелома шеи, а не станет медленно задыхаться, когда веревка будет затягиваться под его весом. При мысли, что он станет участником этого долгожданного для зевак спектакля, Дункана вдруг охватило странное спокойствие. Но тут он заметил, что в который раз теряет сознание. Капитан уносился в серое море и ждал, когда снова станет светло, но тут сильный удар одного из заключенных, умышленный или случайный, пришелся ему прямо в висок. Мозг взорвался болью, погрузив Дункана в милостивую всепоглощающую черноту.

Часть третья

Доминика

Лето 1652 года

19

Цена качала Фейт на руках и глубоко вдыхала ни с чем не сравнимый аромат ребенка – запах теплой, нежной, как цветок, кожи, немного скисшего молока и еще чего-то неописуемо сладкого. Все это наполняло девушку-туземку невероятной радостью. Она была уверена, что так пахнет счастье. Цена считала, что такой аромат исходит лишь от тех детей, которых зачали в любви. Она ни на секунду не сомневалась в том, что ребенок, которого она понесла от вонючего варвара, никогда бы не издавал такого благоухания. В ее животе вырос гнилой плод. Хорошо, что море поглотило его еще до того, как он успел созреть.

Иногда Цена вспоминала об этом, но уже не так часто. Осознание того, что она собственными руками зарыла бородатого незнакомца, как падаль, примирила ее с пережитым надругательством. Девушка узнала, что другие белые люди откопали тело и теперь искали убийц. Но она не очень беспокоилась из-за этого: хозяйка наверняка ее не выдаст. А кроме Элизабет никто не знает о том, что произошло. Нож, который Цена забрала у мужчины как трофей, она не носила при себе, а надежно спрятала. Когда она отправится назад, в свою деревню, то обязательно прихватит его с собой.

Цена что-то бормотала себе под нос и улыбалась девочке. Девушка была вознаграждена беззубой улыбкой, от которой на маленьких щечках появились ямочки. Глаза малышки, обрамленные ореолом темных ресниц, были ясными, как небо. Этой завораживающей красотой Цена могла любоваться целый день. Золотистые волосы, покрывавшие головку, и молочно-белая кожа казались такими незащищенными. Цена тщательно следила за тем, чтобы малышка никогда не находилась под прямыми солнечными лучами. Она берегла ребенка как зеницу ока, кормила его грудью и укачивала, когда девочка плакала, пеленала и мыла в подогретой воде, если малышка пачкала пеленки, берегла сон Фейт, когда та лежала в колыбельке. Хозяйка полностью доверяла Цене и была счастлива, что нашла такую славную кормилицу для своей дочки. Элизабет все еще периодически кормила малышку грудью, но молоко у нее постепенно иссякало, и Цена об этом знала. Так случалось всегда, как только у ребенка появлялась кормилица.

– Фейт, – пробормотала Цена и нежно поцеловала девочку в лоб и мягкие маленькие щечки. – Фейт…

Девушка уже научилась произносить имя девочки почти так же, как миледи Лиззи, с этим непривычным звуком в конце, который часто встречался в словах белых. Французы не знали этого звука, но они использовали другие, не менее странные. Французский Цена понимала намного лучше, чем английский, – ему она когда-то научилась у пастора Реймонда. Святой отец научил ее и других детей нескольким молитвам, а сам записывал слова, которые дети ему объясняли. Море. Лес. Дерево. Человек. Ребенок. Вождь. Он все хотел узнать и аккуратно записывал в книгу заостренным гусиным пером. Пастор наблюдал за Ценой незаметно и дружелюбно, никогда не забывал приносить с собой маленькие подарки. Этим он заслужил благосклонность старейшин и вождя.

Однажды он вернулся на остров, с которого прибыл. На его место приехал другой священник, но и тот тоже вскоре уехал. Теперь белый человек по имени Эдмонд хотел побывать у людей в лесу. Цена узнала, что он тоже был священником. Он разговаривал с ней и научился у нее новым словам, а она узнала у него значение многих английских слов. Мисс Джейн считала, что индейцы радушно примут Эдмонда, потому что приветливо отнеслись к французскому священнику. А миледи радовалась тому, что Эдмонд предупредит индейцев о вылазке полковника, иначе ей все равно пришлось бы посылать кого-нибудь из своих людей, чтобы выполнить это задание. Вот только Элизабет не понравилось, что Деирдре уехала вместе с Эдмондом, перед уходом оставив записку. Деирдре была свободной женщиной и могла идти куда угодно, но миледи Лиззи очень переживала за нее.

Прошло некоторое время, прежде чем Цена поняла, что к чему. Миледи Лиззи и мисс Джейн часто об этом говорили, и девушка-туземка постепенно осознала, что произошло. Полковник хотел отправиться в индейскую деревню с отрядом мужчин и наказать аборигенов за смерть одного из солдат и тех мужчин, которых на самом деле убили миледи и Цена. Солдат погиб от руки индейца, это Цена знала. Но это было не коварное нападение, а самозащита. Солдат попытался изнасиловать жену индейца, и тот заступился за свою женщину.

Несколько дней назад сюда приплыло каноэ. Индейцы хотели обменять свежевыдубленные шкуры и калебасы на товары белых. Туземцы и рассказали Цене о смерти солдата. У полковника не было права нападать на индейцев. Тем более на целую деревню, которую он выбрал для мести. Индеец, убивший солдата, был родом совсем из другого поселка, расположенного дальше, на юге. Эта же деревня находилась ближе к крепости. Но Цена понимала, что полковник не хотел наказать настоящих преступников. По его мнению, все индейцы были виноваты. Он просто желал убить как можно больше людей.

Может, он выбрал эту деревню потому, что в ней жили чернокожие рабы? Такое предположение высказала миледи. Она считала, что полковник ненавидел негров еще сильнее, чем индейцев. В деревне жили два чернокожих мужчины, Цена видела их еще до того, как ушла оттуда. Эти негры приплыли некоторое время назад вместе с чужими индейцами, один из которых захватил власть, после того как старого кацика убил на охоте вепрь. Мужчины из деревни признали его новым вождем, потому что он был сильнее и быстрее, чем все остальные, и мог поражать любые цели из своего арбалета, который привез с собой с прежнего острова. Так этот мужчина и получил право стать новым вождем племени. Он смотрел на Цену с вожделением и наверняка взял бы ее в жены, но ее живот начал округляться, она ушла из деревни… И все же вождь нравился ей, девушке даже казалось, что он бы обрадовался ее возвращению. Позже она из своего укрытия за скалами наблюдала за тем, как кацик касался на пляже огненных волос Деирдре. Возможно, в тот день он забрал бы ирландку с собой, но вмешался большой человек с косичкой. Цена знала, что Олег обожал Деирдре. Он старался это скрывать, но туземка часто замечала, как киргиз смотрел на Деирдре, думая, что его никто не видит.

Цена прислушивалась к тишине, которую не нарушало ничто, кроме прибоя. Шум пил и стук молотков, которые слышались целый день, теперь стихли. Ребенок задрыгал ножками и открыл маленький ротик, зевая и вызывая этим изумление у Цены. Девушке больше всего сейчас хотелось прилечь рядом с малышкой на циновку и вздремнуть, но миледи Лиззи строго следила за тем, чтобы ребенок спал только в колыбели под москитной сеткой. Цена могла бы натереть кожу Фейт соком растения, отгонявшим комаров, но тогда бы от девочки неприятно пахло, поэтому пришлось оставить все как есть. Саму Цену не кусал ни один комар. Она никогда не задумывалась над этим обстоятельством, пока не узнала, как сильно страдают от укусов насекомых белые, например Деирдре. Казалось, для москитов она была любимым лакомством. Может, кацик уже забрал ее к себе в лагерь?

Цена осторожно поднялась, держа на руках малышку. Туземка аккуратно положила девочку в колыбельку, поправила москитную сетку, любуясь маленьким милым личиком. Любовь переполняла ее сердце. Когда-нибудь у нее будут собственные дети. Но Цена всегда печалилась при мысли о том, что рано или поздно ей придется расстаться с ребенком, рядом с которым она была так счастлива. Девушка беспокоилась, думая, что живущие здесь люди, которые пока что были так добры с ней, станут ее ненавидеть, если в деревне с Эдмондом и Деирдре случится что-нибудь скверное.

Эти мысли, казалось, вызвали большого человека, который преградил Цене путь, когда девушка выходила из дома, чтобы взять на кухне немного копченого мяса. Рядом со здоровяком стоял еще один мужчина с рыжими курчавыми волосами – Джерри. Когда-то он хотел дать Цене несколько бисерин, от которых она отказалась. Джерри, очевидно, связывал с этим подарком определенные обязательства, которые девушка не хотела выполнять. К счастью, он не обиделся на нее и продолжал дружелюбно с ней общаться. Джерри был веселым человеком, много смеялся и всегда находился в добром расположении духа.

– Олег хочет с тобой поговорить, – произнес он.

Цена взглянула не на Джерри, а на Олега – молчаливого здоровяка. Разрез его темных глаз был таким же, как у карибов, да и цвет кожи не очень отличался. Если бы не огромный рост, его легко можно было бы принять за аборигена.

Олег посмотрел девушке в глаза и сделал руками несколько быстрых движений, которые Джерри облек в слова:

– Он интересуется: ты родом из той деревни, куда отправилась мисс Деирдре?

Цена пожала плечами, и это было ошибкой. Девушка сразу заметила, как в черных глазах здоровяка засверкали искорки гнева. Он понял, что Цена притворяется. Сама того не желая, она ответила на вопрос резким кивком.

Олег снова сделал несколько быстрых жестов.

– Он хочет знать, живут ли там индейцы, которые недавно хотели купить мисс Деирдре, – снова перевел Джерри. Затем подумал и с угрозой добавил: – И не пытайся нам лгать, мы все равно об этом узнаем, и тогда тебе здорово влетит. Значит, ты из той самой деревни. А этот индеец? Олег считает, что этот парень – тамошний вождь.

– Я не знаю. – Цена снова притворилась, но Олег и на этот раз все заметил.

Он резко махнул рукой, и девушка сразу поняла, что означал этот жест, хотя и не знала языка этого огромного человека.

– Ты лжешь! – сердито воскликнул Джерри.

Он напряженно наблюдал за мимикой и жестикуляцией здоровяка, а потом повернулся к Цене:

– Олег знает, что в тот день ты была на пляже. Он говорит, ты пряталась, но он тебя заметил. Значит, ты тоже видела индейца. Он схватил мисс Деирдре за волосы и предлагал золото, желая ее купить.

– Он кацик.

Цена больше не хотела скрывать того, что знала. Да и к чему, если Олег и так уже догадался о том, чего опасалась и она сама.

– Значит, он оттуда, – констатировал Джерри. Он настойчиво произнес: – Как ты думаешь, Цена, что может сделать этот парень? Причинит ли он вред пастору и Деирдре?

Девушка вновь пожала плечами. На этот раз она действительно не знала. Она не была близко знакома с этим кациком и не представляла, что он за человек.

Старый вождь был дружелюбным и приветливым, ему нравился пастор Реймонд. Прежний кацик никогда не причинял вреда белым. Этот же был другим. Его появление сопровождалось заявлением о том, что он уже убил множество врагов.

Олег пристально посмотрел на Цену; на какой-то миг ей показалось, что киргиз способен читать ее мысли. Потом он резко отвернулся и вместе с Джерри поспешил к пляжу, где на мелководье, приподняв юбки, стояла миледи Лиззи рядом с мисс Джейн. Женщины устанавливали верши вдоль берега. До следующего утра в них попадется много рыбы и крабов, которых просто нужно будет собрать. Природа на острове напоминала богато накрытый стол; она предоставляла пропитание в невероятном разнообразии и количестве. Море, реки и леса просто кишели живностью; мисс Лиззи называла это раем. Цена понимала, что она имеет в виду. Пастор Реймонд объяснил ей и другим жителям деревни, что значит это слово. В языке карибов не существовало сходного понятия, и священник считал: это из-за того, что индейцы уже живут на райской земле, в состоянии вечного блаженства. Они миролюбивы и радостны, как дети, довольны собой и миром.

Но тут он ошибался. Уже давно в этот рай прокрался аспид, как написано в священной книге, из которой читал Цене отрывки пастор Реймонд. Аспид поднял голову, когда на горизонте появились первые большие корабли белых людей. Которые привезли с собой раздор и смерть.

Элизабет убрала волосы со лба и ощутила пальцами капли пота. Ей было жарко, хотя было утро и полуденный зной еще не начался. Небо было ясное, воздух чистый. Скоро на землю вновь опустится дымка и станет ощущаться духота. Тогда о работе нечего будет и думать. Расставлять верши – тяжелый труд. Но кто-то же должен этим заниматься, если они хотят есть. Элизабет не могла бросить мисс Джейн одну. Сид гулял с Джонни. А Олег и Джерри все утро возились с новой шлюпкой, которую они мастерили уже несколько недель.

Заметив приближение этих двоих, Элизабет приставила к глазам руку козырьком.

– Лодка уже готова? – поинтересовалась женщина. – Я не слышала, чтобы вы стучали молотками.

– Да, недавно мы забили последний гвоздь, миледи, – произнес Джерри. – Мы закончили работу. Вышла отличная шлюпка. Позже мы хотим совершить на ней первое плаванье.

– О, это чудесно! Капитан Дункан гордился бы вами!

Элизабет улыбнулась мужчинам и отбросила назад несколько прядей, которые выбились из косы.

– Да, наверняка. – Джерри нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Мы бы хотели кое-что обсудить с вами, миледи. Олег и я, мы думаем, что, наверное, что-то случилось…

Элизабет резко отложила вершу, которую как раз хотела закрепить, и вышла из воды на берег. Она озабоченно осмотрелась по сторонам.

– Что-то случилось с Джонни? Он куда-то запропастился?

Но тут она услышала смех сына. Он выбежал из-за хижины, а следом за ним, ругаясь, показался Сид. Малыш зажал под мышкой какой-то предмет, который, очевидно, ему не принадлежал. Присмотревшись, Элизабет узнала парик мистера Пебблса – одного из местных жителей. Несмотря на молодые годы, он начал преждевременно лысеть и купил парик за большие деньги у одного голландского купца. С героическим стоицизмом мистер Пебблс носил густой парик с утра до вечера, невзирая на тропическую жару.

– Отдашь ты мне это наконец, маленький негодяй? – кричал Сид. – Иначе мистер Пебблс надерет тебе зад!

Но малыш лишь смеялся, словно придумал веселую затею.

– Мамочка, смотри!

Джонни подбежал к Элизабет, размахивая своей добычей. Мать подхватила малыша на руки и закружила. При этом она чувствовала на себе взгляды мужчин. Ее нижняя юбка намокла и прилипла к телу, но сверху на женщине была надета длинная блуза из темного ситца, которая хорошо скрывала ее тело. После кровавого происшествия в соседней бухте Элизабет старалась одеваться как можно скромнее. Она знала, что люди Дункана никогда и пальцем ее не тронут, но могли поглядывать на нее тайком. А вот среди лесорубов, которые регулярно наведывались в бухту, было несколько подозрительных парней, для которых одно присутствие женщины являлось провокацией. То же можно было сказать и о моряках, которые после многодневного путешествия на корабле истосковались по всем мыслимым развлечениям. Элизабет уже научилась подмечать признаки чрезмерного мужского интереса и твердо решила больше не испытывать судьбу.

Она поставила малыша на землю и повернулась к Олегу и Джерри:

– Что случилось? О чем вы хотели со мной поговорить?

– О мисс Деирдре и пасторе Эдмонде, – тут же выпалил Джерри. – Может статься, что их путешествие в индейскую деревню – большая ошибка.

Элизабет постаралась не выказать страха. Она снова спокойно подняла на руки Джонни, вертевшегося вокруг нее. Мальчик немного побрыкался, но потом успокоился и обвил ее шею ручками. Хихикая, он уткнулся носом матери в щеку.

– Мамочка, ты вся мокрая.

– Я была в воде, золотце.

Элизабет обратилась к Джерри:

– Вернемся к разговору.

– Мы думаем, что в индейской деревне Деирдре подстерегает опасность. Олег чует что-то неладное. И мы только что поговорили с девушкой-туземкой…

Джерри махнул рукой, указывая через плечо в сторону дома, где на верхней ступеньке веранды, поджав ноги, все еще сидела Цена.

– Она говорит, что там живет этот тип.

– Какой тип?

– Один индеец положил на мисс Деирдре глаз и даже хотел купить ее. Олег тогда помешал ему…

– Ты считаешь, что индейцы могут удерживать Деирдре и пастора Эдмонда против их воли?

– Да, я так думаю. Так думает Олег, а если он так думает, то и мне стоит так думать. – Джерри понизил голос: – А может, все еще намного хуже. Вы же сами знаете…

Он скорчил многозначительную мину. Элизабет не составило труда понять, на что он намекал. Ее сковал страх. С тех пор как женщина прочла записку Деирдре, ее мучили дурные предчувствия. Неумелым детским почерком, с ошибками, ирландка сообщила ей о том, что отправляется с Эдмондом к дикарям, чтобы предупредить их об экспедиции полковника. Они с пастором планировали остаться там на несколько дней. Эдмонд хотел сделать то, чем уже давно собирался заняться, – приступить к обязанностям миссионера.

«Я останусь с ним, если буду ему нужна», – таким было последнее предложение в записке. Элизабет убеждала себя, что все будет хорошо, что Деирдре вернется до того, как полковник отправится с отрядом в джунгли.

– О чем она только думала? – вырвалось у Элизабет.

При этом не так уж трудно было представить, о чем думала Деирдре. Возможно, они оба планировали перейти вместе с индейцами на новое место. После этого Эдмонд укрепился бы в убеждении, что самоотверженно спас индейскую деревню, а индейцы в благодарность стали бы слушать его проповеди. Элизабет тоже думала, что так оно и выйдет, иначе не сидела бы сложа руки два дня. Она рассеянно опустила Джонни на землю:

– Беги к Цене и иди вместе с ней на кухню. Она даст тебе кусок ананаса.

Малыш с радостью помчался прочь. Парик мальчик бросил, и тот теперь плавал в воде, словно странное захлебнувшееся животное.

Мисс Джейн выловила его и разгладила пряди. Она молча слушала разговор, а потом они с Элизабет переглянулись.

– И что вы теперь намерены делать?

– Возможно, индейцы все еще в своей деревне. Может, Эдмонду вообще не удалось их предупредить, потому что…

Элизабет покачала головой: она не хотела произносить эти слова вслух.

– Как бы там ни было, я исхожу из того, что Деирдре еще жива. Мы обязаны вызволить ее до того, как полковник отправится туда со своими людьми.

– Может, он уже там! – произнес Джерри.

– Нет, он еще не выступил, – возразила мисс Джейн. – Иначе мы его увидели бы, ведь к индейской деревне ведет только одна дорога, она проходит вдоль реки, вверх по течению.

– Кроме того, ему нужны добровольцы, которых он хотел набрать среди португальских моряков. Они ждут, когда полковник за ними придет.

Сид указал на галеон, стоявший на якоре у края бухты:

– Утром я говорил с одним парнем. Им не терпится пустить кровь, они просто сгорают от желания сжечь деревню дотла и зарезать индейцев. Вы правы, миледи, мы должны их опередить.

Джерри вопросительно глянул на Олега:

– Что скажешь? Это будет удачное первое плаванье?

– Вы хотите отправиться в индейскую деревню на лодке? – уточнила Элизабет. – Но вам ведь придется идти вверх по реке!

– Вода в реке соленая.

– И что это значит?

– Течения нет. Уклона нет. Мы сможем грести веслами.

– Тогда нам стоит поторопиться! – воскликнул Сид. Трехпалой рукой он указал на южную оконечность бухты, где показался силуэт баркаса под парусами. – Если я не ошибаюсь, это та самая посудина, на которой позавчера приплывал сюда полковник.

– Тогда нам нужно действовать как можно скорее! – воскликнула Элизабет. – Мы отправляемся немедленно. Мисс Джейн, могу ли я рассчитывать, что вы присмотрите за моими детьми?

– Святые небеса, миледи, вы же не собираетесь… – Вдова испуганно взглянула на нее.

– Собираюсь, – ответила Элизабет.

Она решительно поспешила к дому. Джерри последовал за ней и обогнал ее.

– Что вы задумали, миледи?

– Быстро переодеться. И прихватить свои пистолеты. Мы отправляемся сейчас же.

– Это значит, что вы хотите плыть с нами? – изумленно переспросил Джерри.

– Ну разумеется, – сказала Элизабет, поднимаясь по ступенькам веранды.

Перед дверью она остановилась и повернулась к Джерри:

– Готовьте лодку. Мы отчалим, как только я закончу. И я не желаю слышать никаких возражений.

– Но миледи! – крикнул Джерри. – Вам ни в коем случае нельзя плыть с нами… Это было бы слишком… Капитан Дункан нас повесит, если мы…

Окончания предложения Элизабет не услышала, потому что находилась уже в комнате. Она нырнула в открытый ящик, ища среди вещей кремневый пистолет. Это оружие когда-то уже спасло одну жизнь, ведь если бы в ту штормовую ночь Элизабет не пристрелила Гарольда Данмора, Анна погибла бы от его рук. Он уже занес руку с кинжалом для смертельного удара, а она, Элизабет, уложила его наповал выстрелом в живот, как и советовал ей Дункан, когда учил обращаться с оружием: «Целься всегда в середину тела, в голову попасть тяжело. Из всех стрелков, которых я знаю, это всякий раз получается только у Олега. В живот или грудь попасть легче; выстрел не всегда бывает смертельным, но он обязательно остановит врага».

Ее выстрел остановил Гарольда, а Селия добила Данмора его собственным кинжалом. Перед мысленным взором Элизабет еще долго стояла эта ужасная картина: на ее глазах умирал человек. А потом ей пришлось заколоть моряка… Но Элизабет точно знала, что снова убьет любого, чтобы спасти жизнь близких ей людей. Например, жизнь Деирдре.

Женщина нашла пистолет и сунула его в приготовленный футляр. Пороховой рожок, кремни и пули она сложила в мешочек. Зарядить оружие можно было и в лодке.

Элизабет принялась торопливо переодеваться. Времени оставалось в обрез. Конечно, Джерри был прав: Дункан ужасно рассердился бы, если бы узнал о ее намерениях. Но все закончится хорошо, Элизабет была в этом уверена. Если они обнаружат покинутую деревню, то просто вернутся обратно и станут спокойно ожидать возвращения Деирдре и пастора Эдмонда. Элизабет молилась о том, чтобы Деирдре, Эдмонд и индейцы находились в безопасности где-нибудь глубоко в джунглях; там нет белых людей и полковник со своей бандой головорезов никого не достанет. А если индейцы все же остались в деревне и держат Деирдре у себя насильно…

Так или иначе, Элизабет должна это выяснить. И она непременно отправится туда сама, у нее нет другого выхода. Если бы она отпустила мужчин одних, для них это была бы верная смерть. Ведь эти трое недолго думая схватятся за оружие. А трое против сотни или даже больше – это неравный бой. Несколько дикарей они, конечно, уложат, но потом за считаные мгновения погибнут под градом стрел. Эдмонд рассказывал Элизабет о том, что прочитал в каких-то записках: индейцы намазывали наконечники стрел ядом лягушек, который вызывал мгновенную смерть. Они выпускали стрелы из духовых трубок или из луков и попадали очень метко.

Судя по всему, случай с убитым солдатом не был вымыслом. Нет, если они хотят привезти Деирдре домой живой и невредимой, им не следует ввязываться в конфликт. Элизабет придется вести переговоры с индейцами. И в этом ей мог помочь лишь один человек.

20

В первое время Дункан не до конца понимал, что с ним происходит. То были лишь мимолетные впечатления, проблески сознания между обмороками. Грохочущая повозка по пути в Тайберн Хилл, горланящая толпа. Громкие всхлипывания вокруг него, когда людей поименно вызывали одного за другим и оттаскивали в сторону. Мольбы о милости, последние молитвы. Потом кто-то выкрикнул его имя. Это был конец. Дункан хотел подняться, ведь только так, стоя, он мог сам спрыгнуть с повозки. Но ему не удалось встать даже на колени. Мучаясь, он вновь повалился на дно. Опять выкрикнули его имя:

– Дункан Хайнес! Где, черт возьми, этот человек?

– Да вот он, здесь. Он будет следующим.

Потом еще один удар в бок – и снова темнота.

Очнувшись в очередной раз, Дункан обнаружил, что опять лежит на повозке, которая куда-то движется. Потом он сообразил, что находится не на телеге, а в карете. Его голова покоилась на подушке, пропахшей табаком. И еще до того, как Дункан успел сообразить, каким образом попал с эшафота в карету, он снова потерял сознание.

Проснулся он от тихого женского голоса:

– Вам нужно это выпить, капитан Хайнес.

Кто-то поднес к его губам кубок, и Дункан жадно припал к нему, он просто умирал от жажды. Ему дали отвар из трав, горький, неприятный на вкус, но капитану было все равно.

Он не мог рассмотреть всю комнату, но и того немногого, что сумел разглядеть, оказалось достаточно.

Кто-то раздел его и переложил на кровать, застеленную чистыми простынями. Дункан полулежал на ней, чувствуя под спиной подушки. В углу комнаты горела свеча, освещавшая молодую женщину в светлом чепце. Женщина склонилась над ним, вливая напиток ему в рот. Дункан хотел спросить, где он и кто спас его от виселицы, но из его груди вырвался лишь слабый стон. Может, так даже лучше? А вдруг он не спит, а давно умер?

Женщина исчезла и позже вернулась в сопровождении какого-то мужчины. Увидев крепкого тридцатилетнего человека, Дункан облегченно вздохнул. Мужчина, казалось, тоже очень обрадовался.

– Хвала небесам! – произнес адмирал Эскью.

Пружинящим шагом он подошел к кровати и внимательно осмотрел Дункана.

– Мы уж думали, вы никогда не очнетесь.

Дункан попытался ответить, но голос ему не повиновался. Эскью поднял руку:

– Не напрягайтесь. Лучше всего вам сейчас снова заснуть. Кэтрин дала вам снотворное средство: врач счел, что для вашей головы будет лучше, если несколько дней вы будете как можно дольше спать.

Он заметил на лице Дункана непонимание и добавил:

– У вас дыра в черепе, друг мой. Один из охранников, наверное, ударил вас слишком сильно. К сожалению, лекарю пришлось делать трепанацию, иначе вы, вполне вероятно, скончались бы от этой травмы.

Дункан хотел спросить Эскью, что, черт возьми, означает слово «трепанация», но потом и сам вспомнил. Врач проделал сверлом дыру в его черепе. В этом был повинен охранник, который огрел Дункана дубинкой по голове. Но на самом деле вина лежала на Юджине Уинстоне. Дункан ожидал, что в его душе вспыхнет жгучий огонь ненависти, но ощутил лишь тяжелую усталость, которая мешала ему мыслить. Глаза закрывались сами собой, он ничего не мог с этим поделать.

– Засыпайте и проснитесь здоровым, – услышал он слова Эскью, а потом его снова поглотила мгла.

Проснувшись в следующий раз, Дункан обнаружил, что комната залита дневным светом. Он все еще чувствовал слабость, но мог шевелить руками и ногами и даже самостоятельно сел на кровати. Капитан осторожно ощупал болезненное место на затылке. Он обнаружил, что часть его черепа выбрита наголо. Значит, ему не только проделали дыру в черепе, но еще и срезали клок волос. Саму рану скрывала повязка, но Дункану показалось, что кончиками пальцев он нащупал края пропиленной кости. Он в ужасе отдернул руку. Зарастет ли такая рана? Или в его черепе до конца жизни останется дыра размером с ноготь на большом пальце руки? К счастью, волос на голове было еще много. Дункан надеялся, что, как только они достаточно отрастут, они прикроют место ранения. Есть еще и головные уборы. У Дункана было несколько подходящих шляп.

Естественная человеческая потребность прогнала остальные мысли. Дункан решил встать, но вскоре от этой идеи пришлось отказаться: он едва успел ухватиться за столбик кровати, иначе непременно оказался бы на полу. Капитан снова опустился на подушки и уже хотел попробовать еще раз, как дверь распахнулась и в комнату вошла служанка. Наверное, ее наняли специально для ухода за Дунканом.

Широкая улыбка расплылась на круглом миловидном лице, когда он назвал ее по имени:

– Добрый день, Кэтрин. Не могли бы вы мне… хм… принести один сосуд?

– О, вы действительно пришли в себя! – радостно воскликнула девушка.

– Я бы не сказал, что действительно пришел. Но думаю, что двигаюсь именно в этом направлении.

Кэтрин принесла ему ночной горшок и деликатно отвернулась, пока он справлял нужду, усевшись на край кровати и задаваясь вопросом, как проходил этот процесс, когда он лежал без сознания. Дункан не мог припомнить, чтобы мочился, значит, все это время на нем были подгузники. Он аккуратно поставил горшок на пол и, сделав небольшое усилие, устало лег обратно на кровать. Кэтрин бодро, деловито ходила по комнате. Она настояла на том, чтобы капитан надел чистую рубаху, и помогла ему. Эта процедура отняла у Дункана все силы.

– Я слаб, словно младенец, – печально произнес он.

– Вы чуть не погибли, господин Хайнес.

Он провел рукой по подбородку и заметил, что ему срочно нужна бритва.

– Как долго я здесь?

– Четыре дня. В основном вы спали.

– Лорд Эскью дома?

– Сейчас он уехал, но ближе к обеду вернется.

– Это хорошо. Тогда у меня еще есть время на то, чтобы соскрести щетину. Не будете ли вы так любезны, Кэтрин, принести мне бритвенный прибор?

Молодая служанка помогла Дункану побриться; осторожность, с которой девушка приступила к делу, указывала на то, что она занимается этим не в первый раз. Потом она принесла Дункану легкий завтрак: яичницу и белый хлеб. Все это он запил сладким чаем. Тут капитана снова охватила свинцовая усталость, которая мешала думать о сложившемся положении. Он дремал и снова проснулся, когда появился Джордж Эскью, на этот раз одетый во флотский мундир. К облегчению Дункана, волнение адмирала было связано с военными действиями, а не с состоянием гостя.

– Сегодня мне снова нужно выйти в море, – произнес Эскью. – Голландцы не дают нам покоя. Похоже, мы должны показать им, что победы достоин лишь лучший.

Эта фраза должна была поднять боевой дух, но за словами адмирала Дункан уловил напряжение. Он знал, что Джорджу Эскью не нравилась эта война у дверей родного дома. Адмирал дружил с людьми из голландского флота, так же как Дункан приятельствовал с Никласом Вандемеером. По приказу политиков они стали врагами и теперь вынуждены были участвовать в ненужных им баталиях.

– Вам, должно быть, уже лучше, – произнес потом Эскью и внимательно посмотрел на Дункана. – Как голова?

– Пока пытаюсь понять, думается ли мне лучше с дыркой в черепе, – сухо ответил Дункан.

Эскью рассмеялся. Он пододвинул табурет к кровати и присел на него, закинув ногу на ногу.

– Судя по всему, вам сопутствует удача. Я едва успел вырвать вас из рук палача. Так что лучше уж дырка в голове, чем длинная веревка на шее. Трепанация – не такая уж высокая цена за жизнь.

– Ох, моя жизнь стоит намного дороже. Я еще должен заплатить десять золотых этому никчемному тюремному чиновнику.

– За что?

– Ну, он ведь нашел вас и сообщил о моей предстоящей казни, разве нет?

– Я понятия об этом не имею.

– Тогда как вы обо всем узнали?

– Прибыл гонец из Эссекса. Он хотел узнать, не говорили ли вы со мной, Блейком или Монтегю. Я объяснил ему, что вообще ничего не знаю о вашем визите в Лондон и что ни Блейк, ни Монтегю тоже не имеют об этом ни малейшего представления, иначе они обязательно рассказали бы мне о разговоре с вами. Тогда посыльный забеспокоился и решил, что в таком случае мне непременно нужно прочесть письмо, которое он принес с собой. Он отдал мне послание от леди Анны Норингэм. В нем она сообщала, что на Барбадосе вы стали жертвой интриг.

– Анна вам написала?! – удивленно воскликнул Дункан.

– Мне кажется, вы знаете эту даму.

– Это лучшая подруга моей жены, сестра лорда Уильяма Норингэма – владельца Саммер-хилл.

– Ах, это тот отважный молодой патриот, который придумал отличную конституцию для Барбадоса! – весело воскликнул Эскью и покачал головой. – Этот парень действительно был очень убедителен. Я все еще спрашиваю себя: может, и вправду стоило воплотить его план в жизнь, когда я на короткий срок стал губернатором? В конце концов, колонии все еще мечтают о единой конституции, которая утвердила бы равные права для всех. И мы в парламенте будем виновны в том, что ее нет.

– И как вы поступили, прочитав это письмо?

– Вывел лошадь из конюшни и сразу же отправился в Уайтхолл, там и узнал о вашем аресте. Я тут же добился помилования, с которым помчался в Тайберн. И успел как раз вовремя.

Эскью иронично рассмеялся, словно сам не мог поверить в то, что Дункан был в шаге от виселицы.

– Не знаю, как вас и благодарить, – ответил Дункан хриплым голосом.

Эскью нетерпеливо отмахнулся:

– Не стоит благодарности. Без вашей помощи восстание на Барбадосе закончилось бы кровавой бойней. Многие лишились бы жизни. Англичанам пришлось бы убивать англичан. Этому помешали именно вы, сослужив добрую службу не только острову, но и Англии. От подлого приговора, который вам вынесли на Барбадосе, несет за версту. Оправдание, конечно, позволило бы вам полностью реабилитироваться и было бы уместнее помилования, но на это, к сожалению, не хватило времени. Конечно, я не говорю, что этого нельзя сделать теперь. Хотя бы для того, чтобы показать этому бездельнику губернатору, чего он стоит. А тем более его пронырливому адъютанту. – Эскью сердито покачал головой. – Значит, все это затеял Юджин Уинстон… Мелкий щеголеватый подлец. Мне он показался невыносимым еще во время мирных переговоров на Барбадосе.

– Когда-нибудь он снова встретится мне на пути… Не может быть, чтобы не встретился.

– О, это может случиться намного быстрее, чем вы думаете. Уинстон ведь в Лондоне. По крайней мере, был здесь еще пару дней назад. Может статься, что прямо сейчас он садится на корабль, чтобы избежать вашего праведного гнева. Он наверняка узнал, что вас помиловали.

– Так Уинстон в Лондоне? – Дункан удивленно уставился на адмирала. – Вы его видели?

– Лично я нет, но другие видели. Уинстон приезжал в Уайтхолл и оставил там документ о вашем смертном приговоре.

– А еще приплатил нескольким караульным офицерам, – мрачно произнес Дункан, – чтобы те не сообщали о моем появлении ни Блейку, ни вам, а сразу, как только я появлюсь, бросили бы меня в тюрьму.

– Все, наверное, так и было, – ответил Эскью. – К сожалению, доказать этого мы не можем. Но вы наверняка найдете пути и средства, чтобы достичь морального удовлетворения.

Он слегка улыбнулся.

– В данный момент я просто рад тому, что остался жив, – заметил Дункан.

Разговор утомил его. Сколько же понадобится времени, чтобы рана у него на голове зажила? Дункан участвовал в многочисленных битвах на суше и на воде, получал всевозможные травмы, его тело было усеяно шрамами. Он не мог смирно лежать в кровати и ждать, пока выздоровеет. Капитан уже давно встал бы на ноги, как это обычно случалось, несмотря на то что ему был прописан строжайший постельный режим. Но в этот раз ему казалось, что к советам лекаря стоит прислушаться. Дункан решительно не мог вести себя как здоровый человек.

Обессилев, он закрыл глаза.

– Простите меня, – пробормотал Дункан.

– Да ерунда, – ответил Эскью. – Вам необходимо поспать. А мне все равно нужно уходить.

Адмирал встал и положил руку Дункану на плечо:

– Чувствуйте себя как дома. Отдыхайте хорошенько и поправляйтесь. А потом поразмыслите, не будет ли вам интересно для разнообразия поплавать немного в родных водах. Мне нужен хороший командир эскадры.

Дункан предпочел притвориться спящим. Адмирал тихо покинул комнату.

Анна была всего лишь в нескольких улицах от намеченной цели, когда сломавшееся колесо заставило ее прервать путешествие. Экипаж ушел в сторону и, резко накренившись, остановился на грязной обочине. Кучер проклинал всё и вся. Анна, ударившись о перекладину, потерла голову. Вместе с остальными двумя спутниками она выбралась наружу – довольно трудная затея, если учесть, что дверь экипажа оказалась сверху. Мужчины подбежали и поставили перевернувшийся экипаж на краю дороги, а рассыльный тут же поспешил к ближайшему кузнецу.

Анна путешествовала с легким багажом и предпочла остаток пути проделать пешком, вместо того чтобы отправиться на поиски другого транспортного средства. Кучер указал ей направление, которого следовало придерживаться. Анне не пришлось идти одной. Одному из попутчиков, элегантно одетому джентльмену по имени Крид, было с ней по пути. Он хотел навестить мать.

После тишины поместья Рейли-Манор шумная жизнь Лондона повергла девушку в шок. То, что она здесь увидела, мало походило на воспоминания детства. Вместо широких ухоженных улиц с надежной брусчаткой ее встретили заваленные мусором переулки. Анна и ее спутник прошли мимо навозной кучи, над которой вился рой мух. На следующем углу путь преграждала повозка с гниющими отходами. Повсюду царили шум и толкотня.

Анна, спотыкаясь, брела за мистером Кридом по маленькой рыночной площади, на которой было полно прилавков, столов, бочек и больших корзин. Здесь можно было купить все необходимое, от домашней утвари, плетеных корзин, тканей и дешевых безделушек до трав и паштетов. Раздавались крики рыночных зазывал. Лающие собаки, кудахчущие куры, вопящие дети, грохочущие повозки – шум стоял неописуемый. Анне казалось, что ее голова вот-вот лопнет. Какой-то попрошайка перебежал ей дорогу, протягивая покрытую язвами руку. Когда же Анна ничего ему не дала, он, виновато улыбаясь, попытался обчистить ее багаж. Мистер Крид заметил это и оттолкнул нищего.

– Вы должны следить за этим сбродом, миледи, такие как он с вас и туфли на ходу снимут!

Не обращая внимания на протесты обиженного нищего, Анна поспешила дальше, боясь потерять мистера Крида в толпе.

Мыловар мешал что-то зловонное в котле перед своей лавкой. Когда Анна проходила мимо, он бросил в кипящее варево очередную порцию костей. Девушка отскочила в сторону, чтобы на нее не попали брызги. А вот мистеру Криду не удалось их избежать. Он осы́пал мужчину яростными проклятьями и, причитая, на ходу стал отряхивать дорогой синий сюртук. Кое-что попало и на парик. Мистер Крид все время принюхивался, жалобно кривя лицо. Но и без этого варева тут стояла вездесущая вонь. Анна едва не задохнулась. Несло чадом, свиным навозом и гниющими кухонными объедками. Дым не только клубился над каменными трубами – он струился из неплотно прикрытых дверей и окон.

Мистер Крид вытащил из сумки сбрызнутый фиалковым маслом платок и зажал им нос.

– Господи, я всякий раз забываю, как смердит в этой местности. Когда-нибудь Лондон сгорит дотла! Эти деревянные дома… Крыши из соломы и гонта… Здесь так много кухонных очагов, сотни на таком маленьком пятачке! Хватит и искры, чтобы весь город вспыхнул ясным пламенем.

Они с Анной отшатнулись от двух вспотевших парней в грубой одежде, проносивших мимо паланкин. Мистер Крид с сожалением посмотрел им вслед.

– Нам тоже следовало бы взять паланкин. Но теперь осталось совсем недалеко.

Он с любопытством повернулся к Анне:

– Каково ваше первое впечатление от города после стольких лет, миледи?

По пути из Эссекса в Лондон Анна рассказала мистеру Криду кое-что из своей биографии. Но на его вопрос она лишь пожала плечами. Да и что ей было отвечать? Что в ее воспоминаниях жил совершенно иной Лондон? Этот же город казался ей Молохом, чудовищем, которое проглатывало людей и снова выплевывало их, угрожая при этом удушить своими миазмами.

Ужас сменился разочарованием, которое не исчезло, даже когда мистер Крид, пройдя еще один квартал, провел девушку по чистой аллее. Она выглядела точно так же, как те, по которым Анна гуляла с родителями в детстве – в другой жизни, в другие времена. Возможно, это была та самая аллея, но мысль об этом не помогла девушке избавиться от разочарования. Анна уже давно поняла, что питала наивные иллюзии. Она лелеяла надежды, которые не были подкреплены ничем, кроме детских воспоминаний.

Возможно, ложные представления возникли у нее из-за того, что она никогда здесь не жила и потому совсем не знала города. Анна родилась в уилтширском поместье. Родители брали ее с собой в Лондон всего два раза: отцу нужно было в город по делам, а мать хотела навестить бабушку, у которой был дом у Ковент-Гардена. Там было чисто и опрятно, красивое место с ухоженными улицами. Сам дом казался жемчужиной архитектурного искусства, он до сих пор стоял на прежнем месте. Несколько лет назад это здание по-прежнему принадлежало их семье, но после смерти бабушки Уильям его продал – ему понадобились деньги на расширение и модернизацию плантации. Еще на корабле Анна с досадой думала о том, что их старая семейная резиденция теперь принадлежит чужим людям, иначе она могла бы там спокойно поселиться.

Только теперь девушка осознала, насколько глупой была идея жить в этом городе. Она не чувствовала себя здесь как дома. И никогда бы не почувствовала, несмотря на то что все время представляла себя частью этого мира. Могло ли все быть иначе, если бы колесо экипажа не сломалось? Если бы она не прошла через грязный лондонский Сити, мимо стольких галдящих людей, а вышла бы из экипажа лишь в этом шикарном районе? Анна все время возвращалась к этим мыслям и пришла к выводу, что ничего не изменилось бы. Просто ей понадобилось бы больше времени, чтобы это осознать.

– Вот мы и пришли, миледи, – произнес мистер Крид. Он указал на внушительное здание. – Это именно тот дом, который вам нужен.

– Спасибо, что проводили меня, мистер Крид.

– Не стоит благодарности. Мне все равно было по пути. Еще немного пройду – и тоже буду на месте. Если вам снова понадобится помощь, не стесняйтесь обратиться ко мне! Я останусь в городе еще минимум на две недели. Спроси́те на Друри-лейн, где живет вдова Матильда Крид, там вы меня и найдете.

Анна не могла не улыбнуться в ответ:

– Спасибо, мистер Крид. Если вы когда-нибудь приедете на Карибы, а лучше прямо на остров Барбадос, не колеблясь нанесите мне визит. Приглашаю вас от всего сердца. Там, в усадьбе Саммер-хилл, вы будете дорогим гостем.

– Ох, – удивился мистер Крид, – но вы же говорили… Значит ли это… Разве вы не хотите остаться на родине ваших предков?

Анна изумленно уставилась на него, но потом до нее дошел смысл этих слов.

– Да, именно так! – воскликнула девушка. – Я не хочу тут оставаться. Мне хочется… обратно домой.

Она задумалась над собственными словами и лишь вполуха слушала мистера Крида, который прощался с излишней вежливостью. Анна уверяла его в дружбе, а в ее душе зрела болезненная тоска. Девушка так далеко оставила все, что ей было дорого, своего брата, который так искренне ее любил. У Анны тут же защемило сердце, как только она подумала о том, как он там живет один на острове. Бóльшую часть жизни они провели на Барбадосе, среди пальмовых рощ, душистых растений, у моря, под теплым солнцем. Внезапно Анна осознала, что проехала полмира только для того, чтобы понять, где ее настоящий дом.

Она махала вслед мистеру Криду, а он все оборачивался, словно хотел убедиться в том, что у нее все в порядке. Наконец Анна подошла к дому и взялась за дверной молоток. Она волновалась за Дункана и именно из-за него приехала сюда. К удивлению девушки, после того как она один-единственный раз ударила тяжелой металлической колотушкой в форме львиной головы, дверь тотчас же открыли. Перед Анной словно из-под земли вырос мужчина среднего роста и атлетического телосложения. Казалось, ему было немного за тридцать, у него было приятное, располагающее к себе лицо. Одет мужчина был в коричневую униформу с красной широкой лентой. Увидев посетительницу, он удивился. Очевидно, он как раз собирался выйти из дому.

– Адмирал Эскью? – замявшись, спросила Анна.

– Именно так. Чем обязан, мадам? – Задав вопрос, он выжидательно смерил девушку с головы до пят, а она боролась с желанием проверить, все ли в порядке с ее одеждой, не оставило ли базарное мыло пятен на платье.

– Мое имя Анна Норингэм. Я вам писала. Прошу простить, что я явилась к вам в дом без приглашения, но меня очень волнует судьба Дункана Хайнеса.

Выражение лица адмирала изменилось. Он учтиво поклонился Анне и широко распахнул дверь:

– Пожалуйста, проходите, миледи.

– Вы собирались уходить, сэр. Я не хотела бы вас задерживать…

– У меня еще есть немного времени. – Он улыбнулся и немного печально добавил: – Война продолжится и без меня.

Адмирал проводил Анну в обшитую деревом комнату, которая служила одновременно гостиной и кабинетом. Она напомнила девушке капитанскую каюту на «Элизе». Здесь тоже стоял стол, заваленный документами, морскими картами и книгами. Только вместо лавки тут были набивной диван и два кресла.

Эскью усадил Анну на диван, а сам позвал горничную и потребовал принести чай и выпечку. Потом он опустился в кресло и без обиняков приступил к разговору. Казалось, адмирал почувствовал, что Анне не терпится узнать о судьбе Дункана. Девушка поняла, что, описывая происшедшее, Эскью нарочно умолчал о самых страшных подробностях, чтобы поберечь ее нервы. Но и то, что он ей сообщил, заставило ужаснуться. Анна едва не разрыдалась.

– Вы спасли ему жизнь! – растроганно воскликнула она, когда адмирал закончил.

– Нет, не я. Это сделали вы. – Он с уважением взглянул на гостью. – И действовали, если позволите заметить, весьма разумно. Что подвигло вас написать это письмо?

– Когда Дункан не вернулся на следующий день и два дня спустя, я поняла: что-то произошло. Я сразу же отправила посыльного верхом на лошади, строго приказав ему вручить письмо лично вам.

– Какая удача, что я как раз оказался дома.

– Да, удача иногда нужна, – сказала Анна. – Но у гонца также было указание доставить послание лорду Монтегю или лорду Блейку, если он не застанет вас дома. Перед отъездом Дункан упоминал о том, что знакомство с этими господами должно помочь ему восстановить собственную репутацию.

– Как я уже сказал, вы действовали необычайно разумно.

Анна заметила, что краснеет под взглядом адмирала, и отругала себя за глупую девичью застенчивость.

– Сэр, тут речь идет не о предусмотрительности, а скорее о моей любви к эпистолярному жанру. Иногда я поступаю опрометчиво. Именно это и произошло, когда я услышала, как обошлись с Дунканом: тут же отправила письмо брату на Барбадос, чтобы проинформировать его о развитии событий.

– Что же в этом опрометчивого?

– Ну, я написала ему, что Дункана тяжело ранили и он борется со смертью, – призналась девушка.

– Два дня назад это полностью соответствовало фактам. В следующем письме вы можете сообщить брату, что Дункан уже поправляется.

– Мой брат, возможно, получит это письмо только через несколько недель, – вздохнула Анна. – Прежде Уильям, скорее всего, отправится на Доминику, я хорошо его знаю.

– Зачем ему это делать?

– Чтобы взять под свою опеку жену и детей Дункана.

– Вполне возможно, что помощь вашего брата будет для них очень кстати. Насколько мне известно, положение там сейчас непростое. На остров прибывает все больше карибов и негров со всего Антильского архипелага; многие из них, должно быть, настроены весьма воинственно. Несколькими днями ранее я разговаривал с капитаном торгового судна, который на обратном пути пополнял припасы пресной воды в озере Маракайбо. Он сообщил мне о самопровозглашенном коменданте крепости, который решил, что должен защищать остров. Это может привести к вооруженным конфликтам.

Анна слушала мистера Эскью с нарастающим беспокойством. Одновременно она с облегчением думала о том, что все же поступила правильно, отправив письмо Уильяму.

Горничная подала чай и кексы и незаметно с любопытством покосилась на Анну. Это была красивая дородная девушка лет двадцати. Прежде чем выйти из комнаты, она сделала книксен и мило улыбнулась Эскью. Анна ощутила смутную досаду, но скрыла это за веселой улыбкой, сделав глоток чаю.

– Это Кэтрин, – произнес адмирал. – Моя племянница. Она очень смышленая.

– Да, конечно.

Эскью словно прочел мысли Анны и рассмеялся.

– Кэтрин действительно моя племянница – старшая дочь моей сестры. И одновременно моя подопечная. Сейчас она заботится обо мне. С разрешения своей матери Кэтрин ведет у меня в доме хозяйство и помогает мне пережить траур. Впрочем, у меня есть подозрение, что она была бы рада любой возможности сбежать из деревни и поселиться в городе. Тут можно найти подходящего кандидата в женихи.

– О, вы оплакиваете смерть жены?

Анна немного сердилась на себя за непонятное облегчение, которое испытала, когда услышала слова адмирала.

– Моя жена недавно умерла.

– Мне очень жаль, – смущенно ответила девушка.

– Мы не были очень близки, – откровенно признался Эскью. – Женитьбу устроили наши родители, не спросив нашего согласия. Моя супруга любила другого мужчину, а я – другую женщину. Таким образом, наш брак превратился во взаимовыгодные отношения, основанные на том, что мы не вмешивались в дела друг друга.

– Понимаю. А что с той женщиной?

– Она тоже умерла несколько лет назад.

Печаль омрачила лицо адмирала. Он быстро допил чай и поднялся.

– Боюсь, мне нужно спешить.

Когда Анна тоже хотела встать, Эскью удержал ее:

– Пожалуйста, сидите, миледи. И попробуйте один из этих маленьких кексов. Кэтрин просто превосходно печет. Кстати, она принимает активное участие в судьбе капитана Хайнеса, заботится о нем. Как только он проснется, Кэтрин проводит вас к нему. Кроме того, она подготовит для вас комнату.

– Но я не могу…

– Вы моя гостья и можете находиться в этом доме, сколько сочтете нужным, – перебил Анну адмирал, обойдя вокруг чайного столика и остановившись у дивана. Он наклонился к девушке и поцеловал ей руку. – Пожелайте мне удачи на море, леди Анна. Я буду весьма рад встретиться с вами снова.

Анну ошеломил этот жест почтения. Когда адмирал уходил, она смотрела ему вслед. Потом глубоко вздохнула. Комната все еще хранила его запах, несмотря на то что Эскью уже закрыл за собой дверь. Пахло курительным табаком, сандаловым деревом и лосьоном «Бэй Рум». Сердце девушки затрепетало.

21

Деирдре жадно впилась зубами в хрустящее, зажаренное на костре мясо, которое протянула ей индианка. Это была лапка гигантской лягушки, которую аборигены приготовили над букканом, как и многое другое из того, что они находили в лесу или ловили в реке. Девушке показалось, что мясо похоже на курятину. На вкус это было весьма недурно, по крайней мере, намного лучше, чем то, что они ели в Дублине, умирая от голода.

В длинных, открытых с двух сторон домах было множество очагов, дым от которых выходил в основном наружу. Но несколько очагов чадили и внутрь, и дым ел глаза. Казалось, это ничуть не мешает индейцам; впрочем, им не нужно было целый день сидеть в доме.

Деирдре умоляла, чтобы ее отвязали и разрешили выйти наружу или хотя бы ненадолго отвели к реке, чтобы она могла помыться и справить нужду. Но индианки игнорировали ее просьбы. Если Деирдре вела себя слишком шумно и сердилась, они награждали ее пинками и грубыми толчками или просто не давали ей больше воды, пока от жажды ее язык не приклеивался к нёбу. Тогда за глоток воды Деирдре готова была на все.

Она отложила обглоданные косточки в сторону и отпила из глиняной плошки, которую ей подали женщины. Еды было мало, но вряд ли ей принесут еще что-нибудь до вечера. Индианки не были жестокими, просто присутствие Деирдре им надоело, и поэтому они раздражались, когда та начинала шуметь. В первый вечер ирландка допустила ошибку, когда снова и снова отчаянно звала Эдмонда. Тогда самая старшая из женщин, украшенная перьями и ракушками матрона, стала бить пленницу палкой, пока та не замолчала.

Деирдре проводила время в мучительном одиночестве. Днем индианки занимались своими делами: следили за снующими повсюду детьми, ощипывали птиц или потрошили рыбу, пекли на разогретых глиняных кругах кукурузные лепешки, плели из тростника циновки или ткали на примитивных станках полотно из туго скрученных растительных волокон.

Мимо Деирдре то и дело пробегали дети, смотрели на нее большими глазами и неоднократно пытались потрогать ее за волосы. Наверное, медно-рыжие кудри казались им самым удивительным в белой женщине. Но, как только Деирдре пыталась заговорить с малышами, они тут же исчезали.

Иногда в хижине появлялся мужчина. Он гордо прохаживался среди работающих женщин, следя за порядком и, казалось, не обращая на ирландку особого внимания. Но Деирдре заметила, что он за ней наблюдает. Это был один из тех туземцев, которые провели ее и Эдмонда в деревню. Девушка подозревала, что кацик приказал следить за ней в оба, а потом все рассказывать ему. Сам кацик пока что оставил ее в покое. Появляясь в поле зрения Деирдре, он не удостаивал ее даже взглядом. Но девушка знала: его безразличие – лишь притворство.

На ночь женщины и дети уходили в хижины и брали Деирдре с собой. В первую ночь ее привязали снаружи. Она не могла заснуть от многочисленных шорохов, издаваемых животными, и беспокоилась за Эдмонда. Только под утро девушка, сморенная усталостью, погрузилась в беспокойный сон. Вскоре старая индианка разбудила ее и затащила в большой дом, где Деирдре снова привязали к столбу и весь день не обращали на нее внимания. Следующую ночь Деирдре проспала в хижине вместе со старой женщиной. Здесь ей, привязанной к колу, пришлось спать на утрамбованном глиняном полу. Старуха, как и прочие индианки, провела ночь в гамаке.

Шел третий день после того, как они прибыли в индейскую деревню, а от пастора Эдмонда не было ни слуху ни духу. Деирдре просто не представляла, что с ним могли сделать дикари. С каждым часом страх за него мучил девушку все сильнее. Снова и снова Деирдре прокручивала в памяти случившееся и всякий раз пыталась задержаться на том моменте, когда она могла бы повести себя правильно и обернуть все к лучшему. Но, как ни старалась она вычислить этот момент, девушка не могла определить, был ли он вообще.

Вместе с кациком и двумя другими индейцами они пришли в деревню, которая представляла собой скопление хижин на поляне в джунглях. В центре стоял большой дом, где работали женщины. Он был также приспособлен для сна и отдыха мужчин. Когда они с Эдмондом вошли туда, на деревянном возвышении сидело шестеро индейцев. Женщины подавали им еду. Все с любопытством уставились на чужаков. Один из мужчин выглядел особенно внушительно. Это был седой, украшенный перьями и бисером человек. Он с важным видом и любопытством смотрел на белых чужаков. Эдмонд решил, что это вождь, и представился ему вежливо, как и подобает. Потом пастор обернулся к Деирдре и, немного робея, взглянул на нее:

– Теперь я должен объяснить индейцам, что скоро сюда придут солдаты и жителям деревни нужно покинуть свои жилища. Надеюсь, я сумею подобрать правильные слова! Похоже, все намного сложнее, чем я думал. У меня было слишком мало времени на то, чтобы выучить их язык.

Но, что бы он ни хотел сообщить мнимому вождю, все это осталось невысказанным. Настоящий кацик вышел из толпы. Его поддерживали двое мужчин, с которыми он пришел в деревню. Кацик без предупреждения схватил Эдмонда и выволок его из дома. Возмущенные крики пастора слышались среди гомона женских и детских голосов. Туземцы проследовали наружу. Деирдре хотела побежать за ними, но несколько женщин связали ее. С тех пор ирландка была пленницей индейцев.

Теперь-то она поняла, что старик был не вождем племени, а шаманом. Индейцы относились к нему с почтением, но еще большее уважение выказывали более молодому мужчине, приказы которого беспрекословно исполняли.

Накануне Деирдре наблюдала за странной религиозной церемонией: индейцы собрались вокруг старика и стали вслушиваться в его монотонное, гипнотическое пение. Они зажгли листья табака и других трав, начали вдыхать дым и, раскачиваясь, тихо издавать гудящие звуки, а старик барабанил по обтянутой звериной кожей калебасе и пел. С первого взгляда Деирдре показалось, что эта церемония похожа на ритуалы негров с Барбадоса. Там большинство стариков также были языческими колдунами, проводящими странные обряды.

В этот день индейцы тоже готовились к церемонии. Женщины и дети разрисовывали себя с ног до головы яркими красками, приготовленными из толченых растений и земли. Руки, ноги и лицо Деирдре также покрыли влажной кашицей. Она позволила проделать это с собой, потому что не хотела, чтобы ее снова били палкой, и старая индианка деловито приступила к процедуре. Перед тем как нанести краску на тело Деирдре, женщины грубо стащили с нее платье и сорочку, а затем надели на нее набедренную повязку и небольшую нагрудную повязку из грубой суконной ткани. С одной стороны, Деирдре радовалась, что наконец-то избавилась от пропитанного пóтом, безнадежно испачканного платья, с другой – ей было неловко из-за того, что на ее обнаженные ноги и руки станут глазеть дикари. С открытой стороны дома она заметила мужчин; их было больше, чем накануне. На теле у большинства из них виднелась свежая раскраска.

Наконец старуха оставила пленницу в покое и удалилась, прихватив горшочки с краской. Деирдре почувствовала облегчение. Высохший слой краски очень приятно ощущался на теле. Она отпугивала москитов и уменьшала зуд от их укусов.

Прошло некоторое время. Деирдре не представляла сколько, но день еще не заканчивался. Ее отвязали и вытолкнули наружу, где один из мужчин привязал ирландку к дереву веревкой, обвив ее вокруг шеи. Деирдре снова связали руки и ноги. Ее запястья натерло грубыми веревками, в некоторых местах даже выступила кровь, но, казалось, это никого не волновало, кроме самой пленницы. Девушка перестала жаловаться на неудобства, потому что вместо сочувствия ей отвечали лишь злобой.

Отсюда вся деревня была видна как на ладони. Некоторые молодые мужчины бегали туда-сюда и размахивали примитивными топорами или палками, имитируя бой. Другие же пускали стрелу за стрелой в чучело из дерева и меха, которое раскачивали, подвесив на ветки. Каждое попадание сопровождалось шумным ликованием. Дети носились по поляне, оглашая ее криками. Женщины и девушки несли сосуды с только что приготовленной пищей. Они тоже улыбались и радостно болтали друг с другом.

– Красивый праздник, правда? – услышала Деирдре мужской голос.

Она обернулась и испуганно вскрикнула. Черное как смоль, разрисованное яркими полосами лицо, сверкающая белизна глазных яблок – сначала девушке показалось, что перед ней возник демон. Но это был всего лишь африканец, хоть и выглядел он немного иначе, чем те негры, которых Деирдре видела на плантациях Барбадоса. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла понять, в чем заключается отличие. Этот негр носил длинные волосы, а не короткие, как прочие рабы. На его голове высилась курчавая, плотная копна, похожая на шерсть. В нее были искусно вплетены льняные волокна, а косички были украшены бисером.

– Кто ты? – спросила Деирдре.

– Барду.

– Откуда ты приехал? С Барбадоса?

– С Виргинии.

– Ты был там рабом?

– Пять лет работал на табачной ферме.

– Как ты попал на Доминику, Барду?

– Убежал с фермы. По морю. Потом нас поймали французские пираты и продали на Гваделупу. Через некоторое время я снова бежал вместе с несколькими индейцами. С ними приплыл сюда.

– Здесь еще есть чернокожие?

– Еще один. Мой брат. Было больше, но другие подались на юг.

– И где же твой брат?

– Помогает в приготовлениях.

– В приготовлениях к чему? К празднику? А что будут праздновать?

Барду удивленно уставился на Деирдре, а потом широко улыбнулся:

– Ты действительно не знаешь?

– Не знаю чего?

– Что они сегодня с тобой сделают.

– Нет, я этого не знаю. Скажи же мне!

– Будет сюрприз, – загадочно произнес Барду.

Казалось, ему доставляет удовольствие то, что ему известно больше, чем ей. Негр довольно хихикнул.

Деирдре нервно сглотнула. Внезапно веревка на шее стала казаться ей удавкой.

– Барду, Барду, ты знаешь, что произошло с белым мужчиной? Он приехал сюда со мной, но индейцы куда-то уволокли его…

– Он внизу у реки, в клетке. Но скоро он вернется. Мужчины заберут его.

От сильных эмоций на глаза Деирдре навернулись слезы. Она испытала облегчение, узнав о том, что Эдмонд все еще жив.

– Мужчина должен умереть, – продолжал Барду, словно это само собой разумелось.

– Что?! – воскликнула Деирдре, ее голос сорвался от ужаса. – Что ты хочешь этим сказать?

– Мужчину убьют.

– Но за что? Он же не сделал ничего плохого!

– Он сказал, что принес нам правильного и единственного Бога. Кацик и бехик в ярости. Они говорят, белый мужчина очень плохой для индейцев, из-за богов. Бехик и кацик спросили богов. Человек должен умереть.

– Пожалуйста, развяжи меня! – прошептала Деирдре как можно тише.

Кроме Барду, никто не обращал на нее внимания. Все индейцы устремились к краю поляны. Негр тоже поднялся и зашагал прочь.

– Погоди! – умоляла его Деирдре. – Помоги же мне!

Но он молча присоединился к остальным.

Индейцы собрались возле большого дерева. Двое из них перекинули через ветку длинную веревку, а потом сообща подняли что-то тяжелое. Деирдре дико закричала, когда увидела, что с ветки вниз головой свисает человек. Они привязали его за ноги. Его руки были связаны за спиной. Тело медленно раскачивалось вокруг своей оси. Деирдре наконец поняла, кто это.

– Эдмонд! – воскликнула она. – О боже мой! Эдмонд!

На его лице виднелись кровоподтеки, один глаз полностью заплыл, губы превратились в кровавое месиво. Но священник смотрел прямо на нее, пытаясь что-то произнести. А потом вперед выступил кацик, сжимая в кулаке длинный нож.

– Нет! – крикнула Деирдре. – Нет! Нет!

Она продолжала кричать, когда все уже закончилось и кацик с окровавленным ножом направился к ней.

Издалека доносились пронзительные женские крики.

– Это Деирдре! – в ужасе воскликнула Элизабет.

Джерри бросил весло и вскочил. Прищурив глаза, он смотрел вперед, на реку.

– Кричат в лесу, – произнес он.

Его голос дрожал от страха.

– Там деревня, – подтвердила Цена.

Она сидела на корточках на корме, внимательно разглядывая поросшие густой зеленью берега реки.

– Давайте причалим! – крикнула Элизабет. – Быстрее!

Олег и Сид навалились на весла и причалили к берегу. Там они увидели клетку из грубо сколоченных палок, она была едва ли больше платяного сундука и большей частью находилась под водой, окруженная тростником и свисающими замшелыми ветками. Когда нос лодки уперся в берег, Элизабет заметила сутану. Она плавала в клетке, течением реки ее прибило к палкам. Рукава разметались в стороны, а спина вздулась; сутана напоминала человеческое туловище. Элизабет в ужасе затаила дыхание. Ей стало ясно, что означает эта брошенная вещь: здесь держали Эдмонда. Его тело, наверное, почти полностью находилось под водой, а сверху оставалось ровно столько пространства, чтобы человек с трудом мог удерживать голову на поверхности.

Выскочив на берег, Сид и Джерри быстро привязали лодку, а Олег широко зашагал вдоль узкой протоптанной тропки, которая вела в лес мимо двух громадных деревьев, сплетенных лианами.

– Подожди! – умоляюще крикнула ему Элизабет, но он больше не слушал ее.

Она немедленно бросилась вслед за ним в страхе, что Олег, несмотря на договоренность, нападет на деревню один, словно неистовый берсерк, и уже через несколько шагов падет под смертельным градом стрел. Но, к счастью, вскоре он замедлил скорость и стал осторожно пробираться от дерева к дереву, следя за тем, чтобы его никто не заметил. Элизабет следовала за ним по пятам, одной рукой поддерживая юбки, а другой защищаясь от хлестких веток. Пригнувшись, женщина пробиралась вперед, прислушиваясь к звукам, доносящимся отовсюду.

Цена шла рядом с ней, бесшумно, как тень. Сид и Джерри догнали их – Элизабет слышала в зарослях их шаги.

Они были уже совсем близко от деревни. Крики Деирдре сменились надрывным рыданием. Но девушка кричала не от боли, это было отчетливо слышно. Олег, очевидно, тоже это понял, иначе он давно бы бросился в одиночку штурмовать деревню, невзирая на риск.

Киргиз остановился за деревом и вопросительно взглянул на Элизабет.

– Поступим так, как мы договаривались в лодке, – шепнула она. – Вы – ты, Джерри и Сид – останетесь здесь. Я с Ценой отправлюсь в деревню и поведу переговоры с индейцами. Вы будете прикрывать нас с тыла и появитесь, лишь когда я крикну, ни в коем случае не раньше.

Олег нерешительно кивнул. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Хоть киргиз мастерски умел скрывать свои чувства, сейчас они были написаны у него на лбу. Несомненно, он снова вспомнил, чего ожидал от него капитан: Олег должен был при любых обстоятельствах, даже ценой собственной жизни, защищать Элизабет. А вместо этого ему придется отпустить ее в логово льва. Но Элизабет понимала, что киргиз и близко не подпустил бы ее к дикарям, если бы не отчаянная надежда вернуть Деирдре целой и невредимой. У него мотив был намного сильнее, чем у Элизабет. Она действовала, руководствуясь ответственностью и дружеской привязанностью, а им управляла любовь. К этому времени уже почти все знали, как сильно Олегу нравилась Деирдре, лишь сама девушка оставалась в неведении.

Элизабет положила руку великану на плечо:

– Я попытаюсь сделать все, что обещала.

Он невозмутимо кивнул, но в его глазах были страх и волнение.

Цена пошла вперед, Элизабет следовала за ней по пятам. Через несколько шагов молодая индианка обернулась к ней и шепнула:

– Я говорю.

Элизабет кивнула. Ее сердце неистово билось и готово было вот-вот разорваться, когда она следовала за Ценой к деревне. Теперь они уже слышали голоса индейцев. Туземцы смеялись, разговаривали друг с другом, слышались песни. Кто-то играл на флейте незамысловатую мелодию, похожую на щебет птиц. Цена вдруг остановилась. Элизабет едва не натолкнулась на нее. Словно из-под земли появились трое индейцев и встали перед белой женщиной и индианкой. Темные лица карибов были разрисованы, гладкие черные волосы собраны в прически и украшены перьями. Туземцы были вооружены копьями, наконечники которых опасно поблескивали в темноте леса.

Элизабет почувствовала на себе недоверчивые и даже враждебные взгляды. Один из мужчин поднял копье, словно хотел ее ударить, и женщина машинально отпрянула, ожидая атаки. Но Цена торопливо подняла обе руки и что-то быстро стала говорить индейцу. Тот сначала молча слушал, а потом начал неохотно отвечать на вопросы, которые ему задавала туземка. Наконец индеец уступил им путь, буркнув что-то себе под нос. Женщины смогли пройти дальше.

– О чем вы говорили? – зашептала Элизабет.

– Потом. Сейчас нет времени. Я говорю, ты молчи.

На поляне, казалось, собралось все племя. Мужчины, женщины и дети сидели и стояли повсюду; царила праздничная атмосфера. Когда приближение нежданных гостей было замечено, все обернулись. Послышались изумленные выкрики. В душу Элизабет закралось недоверие; но появление Цены явно вызвало у туземцев радость. Со всех сторон к ней подбегали женщины. Они приветствовали Цену, задавали ей вопросы. Туземки щупали ее ситцевое платье и громко восторгались ножом, торчавшим за поясом. Элизабет заметила его только сейчас. Наверное, Цена сунула нож за пояс по дороге сюда. Если Элизабет не ошибалась, это был кинжал убитого португальца. Женщина содрогнулась при виде оружия: оно напомнило ей о том, с какой легкостью и для чего использовала его Цена.

Мужчины-туземцы стояли на заднем плане и ждали, проявляя повышенную бдительность. Элизабет незаметно озиралась по сторонам в надежде увидеть Деирдре или Эдмонда, но индейцы, окружившие Цену, загораживали обзор. Потом к ним вдруг направился мужчина. Его враждебность можно было заметить невооруженным глазом. По бокам у него стояли два грозных туземца, с помощью воинственных жестов подчеркивавших свой авторитет. На левом плече мужчины висел арбалет, на бедре – большой нож. Этот индеец заметно отличался от остальных. Он украсил себя перьями и жемчужными ожерельями, а на шее у него висело золотое украшение. Мужчина вплотную подошел к Цене и Элизабет и разъяренно закричал. Элизабет заметила, как ее спутница оцепенела.

– Что он сказал? – взволнованно поинтересовалась она.

– Мы должны уйти.

Элизабет не выдержала напряжения. Она развернулась и закричала:

– Деирдре? Деирдре!

– Я здесь, миледи! – услышала она ответ. Голос Деирдре дрожал от рыданий. – Я жива!

Элизабет облегченно вздохнула. «Слава богу! Деирдре жива!»

Кацик крикнул что-то Элизабет на своем языке, и Цена ответила ему. Он прищурился и пристально посмотрел на белую женщину. Кацик что-то сказал ей, и Цена перевела:

– Он спрашивает, сколько ты заплатишь за девушку.

– Это значит, что я могу ее выкупить? – Элизабет почувствовала облегчение. – Чего он хочет? Золота?

Цена кивнула и тихо добавила:

– Он очень хитрый. Он возьмет золото и Деирдре в придачу. И тебя, возможно, тоже. Он не похож на моих соплеменников. Он и эти двое – из чужого племени. Приплыли сюда с другого острова. У них лживые языки и злые сердца.

Элизабет попыталась не выдать страха.

– Скажи ему, что я дам за нее много золота. Но сначала я хочу ее увидеть. Я должна убедиться, все ли с ней в порядке.

Цена перевела, и кацик повелительным жестом прогнал индейцев с дороги. Разрисованные полуголые люди расступились в стороны, открывая обзор, и Элизабет заметила Деирдре, но женщину затошнило от того, что она увидела перед этим. Элизабет попыталась сдержать рвотный позыв, но ей это не удалось. Со сдавленным стоном она согнулась, и ее стошнило на утоптанную лесную землю. Кашляя, женщина снова выпрямилась, безуспешно пытаясь подавить истерические всхлипывания.

«Не смотри туда! Думай о Деирдре! Ты ей нужна! Только ты сможешь ее спасти!»

Но ужас при виде трупа пастора Эдмонда, болтающегося вниз головой, так сильно повлиял на нее, что Элизабет больше не могла ясно мыслить. Она лишь мельком увидела, что с ним сделали, но понимала: до конца своих дней ей не забыть этой картины.

«Господи всемогущий, – молча молилась она, – дай мне сил! Помоги и укрепи меня!»

Тем временем Элизабет снова взглянула на Деирдре и застонала от облегчения. Ирландку привязали к дереву на краю поляны. Руки и ноги девушки были связаны, вокруг шеи – веревка. У Деирдре отняли платье, а вместо него нацепили короткую юбку и нагрудную повязку, оставив живот открытым. На руках и ногах девушки нарисовали красные, белые и черные символы, на лице была яркая смесь красок, размытая слезами. Лишь рыжие волосы остались прежними – вились буйными локонами и спадали на плечи. Ноги Элизабет сами понесли ее вперед; она бросилась к Деирдре, не спрашивая разрешения у кацика. Цена что-то сказала вождю, на что тот грубо ответил, но не стал мешать Элизабет.

– Деирдре! Слава богу, ты жива!

Элизабет опустилась возле ирландки на колено и заключила ее в объятья. Подруги расплакались.

– Этот человек убил Эдмонда! – воскликнула Деирдре. – Он убил его!

Ее тело содрогалось от громких безудержных рыданий. Элизабет ничего не могла ей ответить – от горя и страха в горле женщины встал ком. Она крепко прижимала к себе Деирдре. Только заметив краем глаза, что к ним подошел кацик, женщина постаралась вернуть себе самообладание. Она быстро встала и махнула Цене рукой:

– Скажи, что я отдам ему все золото, которое у меня есть.

Она вытащила мешочек, который висел у нее на шее, в вырезе свободного платья, и отвязала его от шнурка. Не обращая внимания на настороженный взгляд кацика, женщина продолжила, обращаясь к Цене:

– Скажи ему, что здесь десять золотых монет. Это все мое состояние. Тут больше, чем на всем этом острове, больше, чем он когда-либо видел в своей жизни.

Цена громко перевела ее слова. В глазах кацика заплясали алчные огоньки.

– Спроси его, смогу ли я выкупить Деирдре за эту сумму, – потребовала Элизабет.

Вождь услышал вопрос и что-то резко ответил.

– Он хочет получить это золото, – ответила Цена.

– И он отдаст мне за него Деирдре?

Кацик небрежно махнул рукой.

– Он говорит да, миледи. – Цена тихо добавила: – Лживый язык!

– Я знаю, – ответила Элизабет туземке. – Отвяжи ее, – произнесла она, обращаясь к кацику. – Сейчас!

Элизабет бросила мешочек вождю, тот ловко подхватил его и взвесил на руке, очевидно, приятно удивленный тяжестью. Кацик развязал шнурок и заглянул внутрь. Потом покосился на свою пленницу, которую Цена быстро освобождала от веревок с помощью ножа. На лице индейца отразились пренебрежение и триумф. Было понятно, что он не хочет соблюдать условия сделки.

– Уведи Деирдре прочь, – приказала Цене Элизабет. – Так быстро, как только сможешь. Бегите!

Она сунула руку в вырез платья, пряча обратно кожаный шнурок, а затем поправила нижнюю юбку.

Цена подхватила Деирдре и бросилась с ней в сторону реки, однако кацик не позволил им далеко уйти. Они пробежали мимо трех или четырех хижин, но еще до того, как девушки достигли противоположного края поляны, вождь громко выкрикнул приказ. Двое туземцев, сопровождавших его, пустились за Ценой и Деирдре вдогонку. Бросились бежать также двое негров, которых Элизабет заметила в толпе, но не придала этому значения. Очевидно, они тоже прибыли на остров вместе с кациком. Остальные аборигены и не подумали вмешиваться в происходящее. Некоторые из них были удивлены, на лицах других читались укоризна и презрение. Элизабет ощутила их негодование, которое теперь было направлено не на нее, а на кацика. Уверенный в своей победе, он наблюдал за тем, как его люди преследуют двух девушек, быстро настигая их.

Деирдре часто спотыкалась, ослабленная пленом. Цена поддерживала ее и тащила вперед. Кацик выкрикнул еще один приказ. Один из его подручных изо всех сил метнул копье в Цену. Оно пролетело в каких-то сантиметрах от девушки.

Из толпы индейцев послышались возмущенные крики, то тут, то там нарастал яростный протест. Но, казалось, кацика это нисколько не смущало. Двое карибов и негры почти догнали беглянок. Один из индейцев схватил Цену за волосы, но та вырвалась и выхватила кинжал. Девушка полоснула врага по лицу. Тот издал глухой стон и отпрянул, схватившись за глубокую рану на щеке. Негры схватили Деирдре и потащили ее в сторону лагеря. Кариб, выхватив топор, бросился на Цену.

Треск выстрела был оглушительным. От испуга индеец выронил топор и застыл на месте. Второй выстрел прозвучал над поляной почти сразу, словно эхо первого. Один из чернокожих упал, сраженный смертельной пулей. Деирдре смогла высвободиться из хватки второго негра и поковыляла обратно к Элизабет. Индейцы бросились к белой женщине, но та стояла, держа в руке дымящийся пистолет, и смотрела на испуганные лица. Туземцы стали медленно отступать, никто не решался ее схватить.

– Бегите! – крикнула Элизабет девушкам.

Она навела пистолет на кацика и прицелилась, давая понять, что может выстрелить из оружия несколько раз. Пуля, выпущенная ею, пролетела мимо цели – на таком расстоянии женщина не могла похвастать меткой стрельбой. А вот Олег стрелял лучше: его заряд настиг негра, отчего тот рухнул на землю как подкошенный.

Пятясь шаг за шагом, Элизабет постепенно отдалялась от толпы, не сводя глаз с кацика. Когда она прошла мимо уцелевшего негра и кариба, ее никто и пальцем не посмел тронуть. Очевидно, туземцы поняли, что прибыла подмога.

Цена и Деирдре скрылись за деревьями. Элизабет почти достигла края поляны, когда кацик все же решил ее задержать. Он мог бы просто взять золото и отпустить их, как и было уговорено, но боялся потерять лицо. Резким движением кацик снял арбалет с плеча и прицелился в Элизабет, но, прежде чем успел выпустить стрелу, окаменел. Со всех сторон раздался дружный крик, который постепенно перешел в возбужденный гомон. Глаза вождя закрылись, и он упал плашмя в пыль. В его затылке глубоко засел топор. Удар нанес старый индеец с седыми волосами. Он стоял над телом кацика и вызывающе оглядывался по сторонам, но никто не осуждал его поступок. Напротив, индейцы, казалось, поддерживали его. Старик наклонился, поднял топор и арбалет и под одобрительные выкрики заткнул их за пояс. Потом он взглянул на противоположный конец поляны, на Элизабет, и кивнул ей, словно желая показать, что инцидент исчерпан. Было трудно понять, опасался ли он ее пистолета или понял, что не она застрелила негра, а другой белый человек, который прятался в зарослях в нескольких шагах за спиной женщины. Может, он просто хотел того же, что и сама Элизабет, – чтобы все скорее закончилось. Она опустила пистолет, развернулась и торопливо скрылась в лесу.

– Тысяча чертей! – прохрипел Джерри. – Я сожру паруса нашего корабля, если вы не самая храбрая женщина, которую я когда-либо знал!

Следом за Элизабет он шагал по тропе через джунгли в направлении реки. Олег шел немного позади, в арьергарде, и постоянно оборачивался. Сид, Цена и Деирдре бежали впереди. Они уже преодолели половину пути к реке, а Элизабет все не могла поверить, что ей удалось вызволить Деирдре. Но Эдмонд…

«Нужно было поговорить со стариком. Он бы наверняка разрешил мне забрать тело Эдмонда. Мы бы похоронили его со всеми почестями и по обычаю католической церкви».

Но теперь было слишком поздно. Они не могли вернуться, ведь кто знает, надолго ли индейцы изменили свое мнение. Очередное вторжение в свою деревню они могут воспринять как акт агрессии и напасть на незваных гостей. Элизабет не могла пойти на такой риск еще раз, даже из-за умершего. Может, дикари просто похоронят Эдмонда, тогда это будет почти как обычное погребение. Главное, чтобы его тело не… Нет, на эту тему Элизабет просто не могла сейчас думать. Она точно не станет спрашивать об этом Цену, ведь ответ может подтвердить самые страшные ее опасения. Именно поэтому Элизабет пока что ничего не хотела знать. То, что она увидела в индейской деревне, и так будет сниться ей до конца жизни. Все это было слишком ужасно…

Женщина мельком оглянулась через плечо. Рыжая шевелюра Джерри мелькала среди ветвей, а за ним виднелся Олег – большая быстрая тень с пистолетом наизготовку. Он быстро на ходу перезарядил оба пистолета. На следующем повороте Элизабет натолкнулась на Сида, Деирдре и Цену, которые стояли, тяжело дыша, и ждали ее.

– Что случилось? – озабоченно поинтересовалась Элизабет.

– Кажется, сюда движутся гости. – Сид указал в сторону берега.

Элизабет прислушалась к отдаленным мужским голосам.

– Это, должно быть, полковник. Туземцы, очевидно, не знают, что им угрожает опасность.

Она обратилась к Деирдре:

– Вам ведь так и не удалось предупредить их, да?

Ирландка покачала головой. Было ясно, о чем она думает. По ее мнению, индейцы своей жизнью должны расплатиться за то, что сделали с Эдмондом.

Сердце Элизабет разрывалось, когда она смотрела в исполненные боли глаза Деирдре, но она не могла этого допустить. Там, вверху, в деревне, десятки невинных детей. Хотя бы ради них нужно попытаться предотвратить надвигающуюся бойню.

– Мы должны задержать полковника и его людей, – решительно произнесла женщина. – Что мы можем для этого сделать?

Элизабет обернулась к Олегу в надежде, что он даст совет. Громадный киргиз покачал головой.

– Миледи, мы должны следить за тем, чтобы вы сами находились в безопасности, – сказал Джерри. – Отправьте в деревню Цену. Пусть она предупредит своих соплеменников!

Элизабет спросила Цену, согласна ли она на это. Но события, разыгравшиеся в следующий миг, заставили забыть обо всем. Олег бросился к Деирдре и толкнул ее на землю. Через долю секунды что-то просвистело над ними и, дрожа, вонзилось в дерево. Это был арбалетный дротик. Снова раздался свист – и Цена навзничь упала на землю.

Элизабет увидела, что из ее плеча торчит дротик, и, растерявшись, крикнула:

– Боже милостивый, Цена!

Она встала на колени возле индианки. Девушка, застонав, резким движением выдернула из плеча дротик. Враги тем временем вышли из кустов. Это были трое оборванных парней, вооруженные до зубов. Очевидно, полковник отправил их в авангарде, чтобы они бесшумно пробрались вперед и разведали обстановку; возможно, это были охотники или капканщики.

Их предводитель, здоровяк в засаленном кожаном сюртуке, снова прицелился в Цену, но Элизабет встала между ним и девушкой:

– Только попробуйте!

– Какое отношение вы имеете к этому темнокожему сброду? – Мужчина разъяренно уставился на Элизабет, снова поднимая арбалет. – Ну-ка, в сторону!

Женщина и не подумала выполнить его приказ. Позади нее раздался шорох, а когда она обернулась, Цены и след простыл. Индианка скрылась в зарослях и теперь была в безопасности.

Элизабет облегченно вздохнула и снова обратилась к незнакомцу:

– С чего это вам взбрело в голову стрелять по нам?

Мужчина не обращал на нее внимания, пристально разглядывая Деирдре.

– У тебя рыжие волосы, но ты разрисована и одета, как проклятые дикари. Назови мне причину, почему бы мне не свернуть тебе шею прямо здесь, на месте.

Олег стал между Деирдре и говорившим, скрестив на груди пистолеты. Его лицо оставалось каменным, но в глазах горела злость.

– Деирдре была в плену, мы ее выкупили, – повысив голос, сердито ответила Элизабет. – А та невинная девушка, в которую вы стреляли, помогла нам в этом.

Здоровяк в кожаном сюртуке не обратил внимания на ее слова. Его цепкий взгляд остановился на Олеге. Мужчина рассматривал киргиза.

– Какого дьявола… Кто ты такой? Ты не похож на добропорядочного христианина. Пусть меня заберет дьявол, если ты не один из этих лесных дикарей. Эта разрисованная штучка – твоя возлюбленная? У кого ты украл эти пистолеты?

Один из мужчин что-то произнес по-французски, на что другой сдержанно кивнул. Его рука с арбалетом дернулась. Олег поднял оба пистолета и одновременно нажал на спуск. Двойной выстрел потряс воздух грозным громом. Белый пороховой дым закрыл обзор.

Закашлявшись, Элизабет отпрянула на несколько шагов, пока дым не рассеялся. Разведчик, одетый в кожаный сюртук, неподвижно лежал на земле, истекая кровью. Другой незнакомец упал в нескольких шагах от него и тоже был мертв. Над третьим сидел Джерри, сжимая в кулаке окровавленный нож; мужчина под ним испускал дух, сглатывая кровь. Олег подбежал к Сиду, который, скорчившись, лежал между корнями дерева. Киргиз стал возле него на колени и осторожно приподнял. Он аккуратно убрал волосы с лица Сида, потом взглянул вверх и покачал головой. Послышалась богохульная ругань Джерри, переходящая в тихое всхлипывание:

– Проклятье, я действовал слишком медленно! Я же знал, что этот негодяй хотел нас убить, но он уже поднял арбалет, и я ничего не смог сделать!

Он присел на корточки рядом с Сидом и заплакал. Деирдре положила руку ему на плечо и испуганно и беспомощно взглянула на Элизабет, которая застыла, словно окаменев. Женщина стояла, не в силах ясно мыслить. Лишь когда Олег быстро поднялся, делая ей предупреждающие знаки, она пришла в себя. Элизабет все поняла еще до того, как Олег пнул Джерри и тот все быстро объяснил.

Им следовало поторапливаться, ведь на тропе в любой момент мог появиться полковник и его люди. Элизабет уже слышала приближающиеся шаги. Несомненно, отряд Говарда ускорил темп, когда послышались выстрелы. Возможно, у туземцев оставалось достаточно времени, чтобы сбежать. По крайней мере, они могли подготовиться к тому, чтобы защищаться. Внезапной атаки уже не получится.

– Цена? – тихо позвала Элизабет. Но ответа не последовало.

– Она наверняка побежала в деревню, чтобы предупредить своих соплеменников! – Джерри потянул женщину за рукав. – Нам нужно уходить, миледи! Говард и его люди скоро будут здесь!

Они вчетвером стремглав бросились в сторону реки. Джерри бежал первым, задевая свисающий мох и ветки. Элизабет следовала за ним вплотную, постоянно пригибаясь, чтобы отскакивающие ветки не ударили ее по лицу. Олег и Деирдре мчались за ней по пятам. Олег поддерживал ирландку, потом нес ее на себе, потому что та валилась с ног.

Прошло немного времени, и вдруг им навстречу вышел отряд полковника. Элизабет выдвинулась вперед, потому что первой хотела заговорить с комендантом. Артур Говард изумленно остановился, когда женщина неожиданно появилась перед ним. Элизабет бросила взгляд за его спину. Говард привел с собой боеспособный отряд. Количество мужчин за его спиной, на тропинке между деревьями, все увеличивалось. Вероятно, их было около трех десятков. И все выглядели весьма подозрительно. Большинство из них было в униформе. Но она была такой грязной и оборванной, что они казались скорее карикатурой на солдат. На многих поверх камзолов были надеты ржавые латы с зазубринами, а на головах – помятые шлемы. Некоторые из этих людей, видимо, были матросами, как Джерри и Олег. Но, похоже, у них было только оружие. Одежда же была настолько изорванной и грязной, что эти люди больше напоминали разбойников с большой дороги, чем мореходов.

– Сэр, мы надеемся на вашу защиту! – крикнула Элизабет.

Говард изумленно уставился на нее, потом перевел взгляд на Деирдре. Олег нес ирландку на руках. На ее запястьях и лодыжках все еще виднелись синяки от пут. Краска была размазана по всему телу ирландки. С босых ног капала кровь.

– Индейцы держали мою горничную в плену, – выпалила Элизабет. – Мы договорились ее выкупить, но потом… На обратном пути мы наткнулись на ваших людей. По крайней мере, я предполагаю, что они были из вашего отряда.

– Что с ними случилось?

– Не знаю. Мы пробежали мимо них, они хотели нас защитить. Вскоре после этого раздались выстрелы. Наверное, там разыгрался бой.

Притворяясь испуганной, Элизабет взглянула через плечо на лес.

– Вы предупредили дикарей? – поинтересовался полковник с нотками подозрения в голосе. Его тощее лицо покрылось нездоровой бледностью, но выражение глаз говорило о непоколебимой решительности.

– Если бы я это сделала, их бы уже и след простыл. А с таким отрядом, как этот, вы никогда не смогли бы настигнуть индейцев. Я не сказала туземцам ни единого слова о вашей карательной экспедиции.

Полковник пристально посмотрел на женщину, словно обдумывая, насколько он может доверять ее словам.

С притворным отчаянием Элизабет продолжала:

– Конечно, вы сердитесь из-за того, что мы самовольно отправились в деревню, но я с ума сходила, беспокоясь о своей горничной, и не могла ждать. Она мне как сестра…

– Вдова говорила, что вы хотите найти эту девушку, потому что она вам дорога, – кивнул Говард. – Я немного побеседовал с миссис Дуглас, перед тем как мы отправились вверх по реке. Она сообщила, что священник хотел обратить индейцев в христианство и ваша горничная его сопровождала.

Он взглянул мимо Олега и Джерри на лесную тропу:

– Где же он?

– Пастор Эдмонд остался в деревне, – ответила Элизабет.

– Тогда пусть не удивляется, если мы по ошибке насыплем ему соли на хвост! – грубо рявкнул Говард и махнул своим подчиненным: – Пропустите их. А потом все идите вперед. Только смотрите в оба. Черт побери, теперь мы не сможем застать туземцев врасплох. Они могут подстерегать нас за каждым кустом. Стреляйте во все, что шевелится!

Члены отряда расступились, образовав проход. Элизабет хотела следовать дальше, но Говард удержал ее за руку. В его взгляде читалось подозрение.

– Если мне станет известно, что вы меня обманули и все же предупредили индейцев, я привлеку вас к ответу. Я как комендант наделен судебной властью и буду сурово карать любое неповиновение. И не смейте воображать, будто я сделаю для вас исключение только потому, что вы аристократка.

Последнее слово он почти выплюнул. Потом Говард обернулся к Олегу и Джерри:

– Я жду, что, посадив женщин в лодку, вы сразу же вернетесь и присоединитесь к нам.

– Миледи? – Джерри взглянул на Элизабет, ожидая поддержки.

– Неужели после всего, что пришлось пережить вашей служанке, вы не позволите своим людям совершить благое дело, миледи? – Говард снова произнес это слово с особым отвращением и вызывающе взглянул на Элизабет.

– Если это для вас так уж важно, что ж, как пожелаете.

Но было видно, что полковник все равно ей не верит. Он приказал одному из своих людей сопроводить Элизабет и ее спутников и проследить за выполнением договоренности. После этого они наконец-то смогли отправиться к реке.

Почувствовав себя в безопасности, Олег осторожно опустил Деирдре на землю.

– Что случилось?

Подчиненный полковника недоверчиво повернулся к нему, наставив пистолет. Джерри воспользовался моментом и, когда мужчина потерял бдительность, без лишних слов заколол его.

Элизабет и ее спутники как можно быстрее преодолели расстояние, оставшееся до реки. Рядом со шлюпкой были привязаны еще четыре лодки, двоих оставили их сторожить. Охрана тут же взвела курки пистолетов, когда Элизабет, Деирдре и сопровождавшие их мужчины неожиданно появились из-за деревьев, но, когда поняли, что это белые, убрали оружие и даже помогли женщинам спуститься в шлюпку. Элизабет рассказала им то же, что и полковнику, и охрана яростно пообещала пустить индейцам кровь.

Когда Олег оттолкнул лодку от берега и они с Джерри налегли на весла, Элизабет повернулась к Деирдре. Девушка судорожно всхлипывала. Она сидела, обхватив ноги и прижав лицо к коленям. Ее ярко-рыжие волосы спутанными прядями спадали до израненных ступней. Элизабет обняла ирландку и, утешая, стала раскачивать ее, хотя у нее самой наворачивались слезы на глаза. Сильнейшее напряжение, которое женщина испытывала все это время, не дававшее ей потерять самообладание, теперь постепенно сменилось ужасом из-за смерти Эдмонда и Сида. Кровавые картины снова и снова всплывали в ее памяти, особенно труп молодого священника, которого Деирдре так беззаветно любила. Больше всего на свете Эдмонд хотел дарить людям добро…

Шлюпка уже почти достигла следующего поворота реки. Олег и Джерри гребли быстро. Элизабет не смотрела назад – об этом позаботился Джерри: он внимательно осматривал берега.

– Осторожно! Вниз! Ложитесь на дно, миледи!

Элизабет вздрогнула, услышав треск выстрела, и быстро опустилась на дно лодки, увлекая за собой Деирдре. Снова раздался выстрел. На этот раз пуля пролетела у них над головами и отколола кусок мачты. Еще один заряд попал в воду в нескольких дюймах от лодки.

– Негодяи стреляют в нас, – заметил Джерри, хотя и так все было понятно.

Его моложавое лицо исказилось от гнева и напряжения. Он лихорадочно греб. Олег фыркнул и быстро махнул рукой, приказывая остановиться. Киргиз встал над Элизабет и Деирдре, широко расставив ноги, и разрядил оба пистолета по очереди. Каждый раз он тщательно прицеливался, прежде чем выстрелить.

– Да! – взревел Джерри. – Ты уложил двоих! Отличная работа, здоровяк!

Элизабет притаилась за фальшбортом. На берегу лежали двое мужчин без признаков жизни, третий склонился над ними. Очевидно, полковник отправил их к реке, после того как обнаружил тела французов и осознал, что произошло на самом деле. Несмотря на расстояние, было видно, что мужчина испытывает бессильную злобу. Ему ничего не оставалось, кроме как сообщить полковнику печальную новость. Легко было представить, как Артур Говард ее воспримет, когда поймет, что Элизабет и ее спутники не просто обвели его вокруг пальца, но и уложили полдюжины его людей. Женщина невольно поежилась. Она села и помогла Деирдре принять удобное положение. Олег снова занял место на банке. Его лицо казалось непроницаемым, но иногда он тайком поглядывал на Деирдре, которая сидела на корточках рядом с Элизабет и смотрела в пустоту.

Шлюпка быстро плыла вперед. Спустя некоторое время они подняли парус и с попутным ветром проделали остаток пути до устья. Элизабет знала, что им нужно выиграть время. Если полковник вернется живым, он сразу же захочет наказать ее за предательство. Он не успокоится, пока Элизабет и ее люди не будут мертвы.

Цена не чувствовала боли, когда продиралась сквозь джунгли. Ее левое плечо онемело. Девушка знала, что позже оно будет очень болеть, но не сейчас, когда ее тело гнали вперед страх и ярость, придавая ей сил. Мимоходом она сорвала с дерева большой лист и прижимала его к ране, пока кровотечение постепенно не остановилось. Цена знала, что через лес проходит много людей. Трое французов были первыми.

Прямо перед ее носом просвистела стрела. Девушка поняла предупреждение и остановилась. Часовой легко мог бы попасть в нее, но она была женщиной из индейской деревни. Не было причин ее убивать. Наверное, все поняли, что она идет одна. Повсюду прятались молодые мужчины из их племени. Они точно знали, что будет нападение. Когда они покинули деревню, бехик отправил разведчика – Цена слышала, как он крадется сзади. Он видел, что произошло, и понял, какая опасность угрожает деревне. Но, казалось, индейцы не осознавали в полной мере масштабов опасности, которая им грозила, иначе уже давно были бы вне досягаемости. Хижины можно было восстановить, жизнь – нет. Не теряя времени, Цена крикнула о том, что сюда идут десятки белых мужчин с трубками, которые плюются огнем. Они убьют всех, как кацика и негра, поэтому индейцы должны спасаться как можно скорее.

Остановивший ее охотник призвал девушку к порядку:

– Мы охраняем деревню! Мы не убежим! Наши стрелы убьют их до того, как они успеют выстрелить! – В доказательство он указал на заполненный колчан у себя за спиной.

Но Цена не сдавалась. Громко крича, она бежала по деревне от хижины к хижине, но там никого не было. Мужчины сидели в засадах и поджидали белых врагов, женщины и дети собрались в главном доме. Перед ним на страже тоже стояли мужчины, внимательно оглядываясь по сторонам.

– Уведите женщин и детей! – в отчаянии крикнула им Цена. – Белые идут!

Ее рана вновь начала кровоточить. Девушка ослабла, ее колени подкашивались.

– Их слишком много! Они всех нас убьют!

Но и теперь ее никто не послушал. А потом раздались первые выстрелы, за ними еще и еще. Толпа врагов с криками выбежала на поляну. Белые люди бросали факелы в хижины, и те сразу же вспыхивали. Воздух быстро наполнился дымом. То тут, то там белые люди падали, сраженные стрелами или топорами. Индейцы смешались с ними и сцепились в единоборстве, но белые были лучше вооружены. Их ножи и секиры были сделаны из стали, а у копий были железные наконечники. Некоторые солдаты были одеты в латы, и бóльшая часть стрел отскакивала от них, не причиняя вреда. Один из белых приблизился к Цене и обнажил меч. Девушка пригнулась, увернувшись от удара. Когда мужчина вновь замахнулся, стрела попала ему в бедро. Выругавшись, он взмахнул рукой, ища взглядом стрелка.

Цена едва держалась на ногах, бредя сквозь густой дым. Наконец она спряталась за поваленным стволом, сердцевина которого была наполовину выдолблена. Позже из него должны были сделать каноэ как минимум на восьмерых человек. Но Цена предвидела, что эта лодка уже никогда не будет закончена. Индианка ощупала плечо. Жгучая боль нарастала, пульсировала, проникая все глубже в мышцы. Цена застонала. Кровь снова обильно потекла из раны по груди и животу. Девушка почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Ей даже хотелось бы впасть в беспамятство, чтобы больше не видеть, как умирают ее соотечественники. Но боги не были столь милостивы к ней.

Белые подожгли главный дом, и женщины с детьми, крича, выбежали наружу, прямо в гущу схватки. Они не могли ее избежать. Повсюду шло сражение. Молодые индейские воины, оставленные, чтобы охранять дом, пали один за другим. Цена видела, как неистовствуют белые, отнимая у них жизнь. Пощады не было никому. Один из белых размахивал мечом, как одержимый. Он взрезал живот беременной женщине, потом взмахнул мечом и отрубил голову ребенку. Когда он развернулся, выискивая новую жертву, Цена увидела его горящие глаза и забрызганное кровью лицо. В него словно вселился злой дух. Это был комендант.

Обессиленные, измученные, Элизабет и ее спутники добрались наконец до поселения у бухты. Мисс Джейн разрыдалась, когда узнала, что произошло. Она очень беспокоилась из-за состояния Деирдре и стала по-матерински заботиться о ней. Элизабет приготовила ванну и лучшим мылом обмыла ирландку с головы до ног. Наконец она одела девушку в чистое платье и заставила ее поесть. Деирдре ничему не противилась. Она вела себя безучастно, словно все это ее не касалось, но вдруг ни с того ни с сего начала плакать и дрожать.

Джонни спал, когда они приехали. Теперь ребенок проснулся и, испуганный, сидел на веранде. Элизабет велела ему вести себя тихо. Несмотря на детское упрямство, малыш, казалось, осознал серьезность ситуации и послушно сидел в большом кресле мисс Джейн. Лишь один раз он спросил о Сиде, а когда Элизабет сказала, что тот отправился в далекое путешествие, мальчик заплакал. Но Джерри сжалился над мальчиком и стал играть с ним. Он и Олег уже упаковали вещи и загрузили шлюпку припасами и питьевой водой. Элизабет и Деирдре тоже были готовы к отплытию. Элизабет прикладывала дочь к груди в надежде, что молоко скоро снова появится. В их отсутствие мисс Джейн давала девочке немного разбавленного козьего молока и считала, что на нем можно переждать период, пока молоко у Элизабет снова не появится в достаточном количестве или же они не найдут новую кормилицу. Вдова очень огорчилась, когда Элизабет сказала, что им с детьми нужно уезжать. Когда дело дошло до упаковки вещей, мисс Джейн решительно взялась ей помогать.

– Мне будет вас не хватать, миледи, – сказала она. – Особенно детей! Не забывайте мне писать, слышите?!

– Обещаю, – ответила Элизабет.

Наконец сборы были закончены. Небо уже порозовело, когда Элизабет, Деирдре и дети после трогательного прощания взошли на борт шлюпки.

Они вышли в море. Им вслед с любопытством глядели немногочисленные соседи. Мисс Джейн стояла на мостках причала и махала рукой, пока силуэт шлюпки не сжался в крошечную точку на темнеющем горизонте.

22

Пришел сентябрь с дождями и ветром. Стало холодно и пасмурно, в переулках сизый туман смешивался с дымом из каминных труб. В городе война почти ничем о себе не напоминала. Люди, как обычно, ходили на работу, занимались своими делами. Лишь на верфях забот было невпроворот, морские битвы не проходили бесследно – в доках стояло множество поврежденных и потерпевших крушение кораблей. Гай Хокинс несколько дней назад отправил в Лондон весть, что дела с постройкой кораблей в это время идут как нельзя лучше. Это обстоятельство успокоило Дункана. Осознание того, что дедово наследство помогло ему осуществить свои планы, пробуждало в капитане чувство уверенности. Но, принимая во внимание положение вещей, этого было недостаточно.

Прошло несколько недель, пока Дункан кое-как снова начал ходить. Когда он прошел из угла в угол комнаты и не испытал при этом головокружения, ему показалось, что он проплыл от Европы до Антильских островов, причем без корабля. Сначала при каждом шаге его с двух сторон поддерживали племянница Эскью и Анна. Дункан чувствовал себя старым инвалидом. Если он слишком долго находился на ногах, в глазах у него чернело, не говоря уже о подгибающихся коленях.

Анна и Кэтрин самоотверженно о нем заботились. Но капитан оказался не особо благодарным пациентом и с течением времени становился все ворчливее и нетерпеливее. Девушки очень обрадовались, что он снова стал сам заботиться о гигиене и мог ходить без их помощи. И он, конечно, не рассчитал своих сил. Дункан вбил себе в голову, что должен разыскать кузнеца-оружейника, и, когда попытался выйти из дому, свалился с лестницы. Только благодаря своему ангелу-хранителю капитан ничего себе не сломал, но сильные ушибы и возобновившийся гул в ушах снова уложили его в постель. В следующий раз он вел себя осторожнее и спускался медленнее. Дункан все время ходил по комнате взад и вперед, от стены к стене, неустанно, бессчетное количество раз, не останавливаясь. И в один прекрасный момент к нему наконец вернулось чувство, что он снова может уверенно держаться на ногах.

Потом он взялся восстанавливать свой организм методом, благодаря которому работала бóльшая часть мускулов: в маленьком дворике позади дома Эскью Дункан стал рубить дрова, полено за поленом. Он наколол их столько, что адмиралу понадобилось бы несколько месяцев, чтобы все это сжечь.

Эскью радовался, что Дункан и Анна все еще гостили у него. Он настаивал, чтобы они побыли подольше.

В середине августа он потерпел серьезное поражение на море и с тех пор стал в парламенте персоной non grata. В большом сражении у Дувра голландский адмирал Де Рюйтер наголову разбил английский флот. Эскью потерял семьсот человек, потери врага были в десять раз меньше. Хоть адмирал и смог спасти эскадру, но позорное поражение вблизи родной гавани погасило его звезду. Его бесцеремонно отстранили от командования флотом. Единственным утешением стало то, что и другие хваленые адмиралы не оправдали надежд: всего две недели спустя голландцы в морской битве у Эльбы одержали очередную победу, что вызвало у английских властей немалое беспокойство.

После проигранной битвы под Дувром Эскью страдал не только от угрызений совести, но и от потери авторитета. Он начал было навещать влиятельных особ, надеясь таким образом снова повысить свой статус, но особого расположения к себе не снискал. Многие друзья и соратники отвернулись от него, что усилило его депрессию. По вечерам адмирал возвращался домой в унынии.

И лишь общество Дункана и Анны дарило ему теплоту и хоть ненадолго возвращало к нормальной жизни. Эскью лаконично заявлял, что, если бы не они, он давно бы уже начал пить. Его подопечная, Кэтрин, часто допоздна отсутствовала. Девушка говорила, что была у подруг, но ее сияющие глаза и порозовевшие щеки свидетельствовали о предстоящих переменах. До Эскью дошли слухи, что у его племянницы серьезный ухажер, который в ближайшем будущем явится к нему, чтобы просить ее руки.

– Если у них действительно все серьезно, то скоро я останусь совсем один, – заявил адмирал.

Он произносил эту фразу скорее с сарказмом, чем с жалостью к себе. Эскью по-прежнему уверенно смотрел в будущее и решил искать свое счастье за пределами Англии. После тяжелых потерь в Тридцатилетней войне в Швеции строили флот. Эскью познакомился в Лондоне с посланником шведского короля, который предложил ему место командующего.

Дункан тоже намеревался покинуть Лондон и снова отправиться на Карибы. За прошедшую неделю он сделал несколько покупок и отправил грузы в Эссекс. В основном это было корабельное оборудование, которое Дункан не мог изготовить у себя на верфи: орудия, ядра, металлическая обшивка, инструменты, гвозди и другие кованые части оснастки, а кроме всего прочего – порох, боеприпасы и фитили, лампы и краска; также оружие – пистолеты новой конструкции, топоры, пики и шпаги. Гай Хоукинс должен был погрузить все на «Элизу», которая уже готова была выйти в море. Кроме того, Дункан снова пополнил свою команду. Не все выдержали долгое пребывание на суше, примерно четверть экипажа нанялась на другие корабли. Дункан тщательно подбирал новых людей, воспользовавшись помощью Эскью, который порекомендовал ему нескольких опытных мореходов. Дункан уже направил их в Эссекс, потому что собирался отчаливать не позднее следующей недели. А до того времени изо всех сил старался восстановить прежнюю форму.

Дункану нравилось фехтовать на рапирах, и он ежедневно ходил к оружейнику Эскью, чтобы тренироваться. (Рубку дров пришлось прекратить: скверная погода затянулась.) Со временем благодаря регулярным спортивным упражнениям к Дункану вернулась былая сила; ему лишь порой казалось, что левый глаз видит не так хорошо, как раньше.

Врач, явившийся накануне отъезда, поинтересовался состоянием Дункана. Он считал, что ослабление зрения может быть вызвано трепанацией. Однако, принимая во внимание общее состояние капитана, это можно было считать легким осложнением после полученных травм, которое со временем должно было пройти. Доктору случалось лечить пациентов, которые после проведенной операции, к сожалению, теряли рассудок. Трепанация могла привести даже к смерти.

Дункану было не очень приятно слушать подобные разговоры, но тем не менее он был рад, что вышел из этой переделки почти здоровым и с ясной головой. Разговаривая с врачом, капитан также узнал, что тот во время операции закрыл дырку в его черепе кусочком расплющенного серебра, который теперь сидел под кожей. Дункан удивлялся, почему это место такое твердое, и ошибочно предположил, что черепная кость заросла сама. Доктор осмотрел результаты своей работы и остался очень доволен.

– Если вас еще когда-нибудь ударят, вы наверняка это выдержите!

Дункан заверил, что больше такого не допустит, и пообещал доктору всячески рекомендовать его с наилучшей стороны.

В тот сентябрьский вечер Эскью и его гости собрались в последний раз. Они уютно устроились в рабочем кабинете адмирала за чаем и бренди и стали говорить о будущем. В камине пылал огонь. Все были расслаблены и немного грустны. За это время они стали хорошими друзьями, по крайней мере, это можно было сказать о Дункане и об адмирале Эскью. Что же до отношений Эскью и Анны, то тут слово «дружба» было не очень уместно. Дункан не мог не заметить взглядов, которыми они обменивались.

Капитан понял, что Анна осталась не только для того, чтобы помочь ему выздороветь. Это было лишь удобным предлогом, чтобы провести в доме Эскью несколько недель, что противоречило правилам приличия.

– Думаю, мне нужно еще кое-где побывать, – произнес Дункан. – Я вспомнил, что должен забрать новые пистолеты.

– Но ведь на улице идет дождь! – удивилась Анна.

Ее щеки слегка порозовели.

– Он недавно закончился, – возразил Дункан, хотя отчетливо было слышно, как капли стучат о стекло.

– У тебя ведь уже давно есть новые пистолеты! – воскликнул Эскью. – Разве пару дней назад ты не стрелял из них на заднем дворе? Даже вдова, живущая по соседству, жаловалась на ужасный шум. Она подумала, что подходят голландские войска.

– Конечно, у меня есть новое оружие. У меня есть даже два великолепных двудульных кремневых пистолета. А к ним вдобавок еще и отличный мушкет. Твой оружейник – настоящий мастер своего дела. И в фехтовании он разбирается как никто другой.

Дункан размял плечо. Правая сторона его тела все еще частенько побаливала, особенно после многочасовых упражнений в фехтовании.

– Эти пистолеты сделаны по специальному заказу. По размеру они не больше, чем ладонь, и значительно легче других. Это для моей жены.

Когда Дункан произносил эти слова, у него перехватило дыхание. Он быстро вышел из комнаты, пока остальные не заметили, что ему не по себе. В последнее время капитану становилось все хуже без Элизабет. Он так сильно скучал по ней, что иногда даже ночью просыпался от того, что обнимал ее во сне. Потея и дрожа от волнения, он вскакивал, только чтобы осознать, что он один. Дункан знал, что другие мужчины в подобной ситуации не колеблясь воспользовались бы услугами уличной девки. Но для него это было неприемлемо. И не только потому, что этим он разбил бы сердце Лиззи. Просто это казалось ему неправильным. И это несмотря на то, что он не считал верность женщине одним из своих непоколебимых принципов. До женитьбы на Элизабет у Дункана были довольно длительные отношения с другими женщинами. Он им изменял.

Когда-то у него была связь с молодой вдовой из Портсмута, к которой он вернулся спустя два года, когда приехал с Карибов в Англию. И всякий раз она с тоской ждала его. Дункан чувствовал себя рядом с ней хорошо, но это не мешало ему развлекаться с другими женщинами, если выдавалась такая возможность.

Однажды после шести месяцев отсутствия он снова стоял у двери вдовы, но узнал, что за это время она умерла от горячки. Дункан провел несколько недель в тоске, а потом все вернулось на круги своя.

С Клер Дюбуа все было иначе. Какое-то время казалось, что они отлично подходят друг другу. Дункан знал, что Клер его любила, но была капризна и эгоистична. Он постоянно делал вид, будто ничего этого не замечает. Как только она заговаривала о сильных чувствах или совместном будущем, Дункан сразу же придумывал отговорки, вспоминал о каких-нибудь обязательствах и как можно скорее отправлялся в море.

Он оставил Элизабет одну – Дункан не хотел бы, чтобы это повторялось слишком часто. Капитан горевал в разлуке с женой и детьми, и его тоска не проходила. С самого момента расставания он мечтал снова обнять Элизабет. С тех пор как она стала принадлежать ему, Дункан ни разу ей не изменил и был намерен хранить ей верность до конца своих дней.

Капитан поднял воротник накидки и поправил шляпу. Шел сильный дождь, но Дункан не хотел из-за этого брать экипаж для недолгой поездки. Он воспользовался возможностью пройтись пешком. Кроме того, Дункан ничего не имел против дождя: на море и на Карибах ему доводилось переживать невзгоды и похуже.

Погрузившись в свои мысли, Дункан преодолел путь от дома Эскью до мастерской кузнеца-оружейника. Сейчас было бы самое время вновь ощутить под ногами палубу. После всего, что произошло с капитаном в Лондоне, он не мог дождаться отъезда. Дни, проведенные в тюрьме, отправка в Тайберн Хилл, мучительный страх смерти… Господь всемогущий, этот город больше никогда не вызовет у него приятных чувств, не будет ему родным.

Эскью охотно позаботился бы о том, чтобы Дункана оправдали и полностью восстановили его доброе имя, но после проигранного морского сражения адмирал впал в немилость и его слово больше ничего не значило. Большинство «круглоголовых» в правительстве уже давно перестали доверять Эскью: он во многом мыслил так же, как и роялисты. На самом деле «круглоголовые» только и ждали повода выгнать его из правительства. Поэтому Дункану пришлось довольствоваться помилованием, хотя это и означало, что у него на руках нет козырей против Дойла и Уинстона. Он не мог поквитаться с ними, руководствуясь законом.

– Однажды политическая ситуация изменится, – заверил его Эскью. – У нас снова будет король. Я стану командующим флотом, и у меня опять появятся высокопоставленные друзья. Тогда я позабочусь о том, чтобы справедливость восторжествовала.

Мрачно улыбнувшись, он добавил:

– Конечно, если до того момента ты не возьмешься за это сам.

Мастерская торговца оружием располагалась недалеко от Темзы, прямо за доками, у пирса в районе Темпл. Стук молотков слышался издалека. Дым поднимался из дымоходов, а жар от кузнечного горна можно было почувствовать даже снаружи, потому что ворота были открыты. Казалось, будто приближаешься к громадному очагу. Подмастерье кузнеца стоял у наковальни и могучими ударами молота придавал детали нужную форму.

В глубине мастерской мастер обрабатывал напильником мушкетное дуло. Когда Дункан вошел, кузнец вытер руки о фартук. Он поспешно вытащил из сундука пистолеты, которые капитан заказал для Элизабет, и продемонстрировал их.

– Вы только взгляните, какие они узкие и почти невесомые!

Кузнец протянул Дункану оружие.

– То что нужно для хрупкой дамы!

– Вот уж не скажу, что моя жена хрупкая.

Дункан невольно представил, как Элизабет плавает и ныряет, переполненная необузданной силой. И к тому же совершенно обнаженная, какой сотворил ее Бог. От одной этой мысли кровь прилила к его чреслам. Дункан обхватил рукоятку пистолета и представил, как вложит оружие в руку жене, покажет, как его правильно держать. Он стал бы позади нее и обхватил бы двумя руками ее руку, склонил бы голову на ее плечо, щека к щеке. И они бы вместе выбрали какую-нибудь цель. Элизабет обязательно что-нибудь развеселило бы, и она бы повернула голову так, чтобы ее губы скользнули по его губам…

– Вам нехорошо? – озабоченно спросил кузнец.

Этот вопрос отвлек Дункана от мечтаний. Он немедленно ответил, что вряд ли когда-нибудь чувствовал себя лучше и что оружие действительно великолепно лежит в руке. Вместе с кузнецом капитан вышел в заднюю комнату, где располагался тир. Дункан выпустил несколько пуль в большую деревянную мишень. Как и следовало ожидать, он остался доволен пистолетом. Тот был прост в обращении и бил точно в цель. Благодаря двойному стволу можно было стрелять дважды. Элизабет будет в восторге.

– На вашем месте я бы еще заказал для него подходящую кожаную кобуру, – сказал кузнец. – И поясной ремень. Его можно отрегулировать, и он подойдет для… хм… полной дамы.

Дункан растерянно взглянул на него, но не ухмыльнулся.

– Ах, вы неправильно меня поняли.

Он попытался объяснить, в чем заключалась ошибка, но не захотел на этом останавливаться. Вместо этого Дункан спросил кузнеца, есть ли у него время, чтобы пофехтовать, на что тот с радостью согласился: капитан щедро платил за тренировки.

Накидка и шляпа сохли у огня, пока Дункан добрый час упражнялся с тупой рапирой и даже вспотел. Оружейник оказался великолепным фехтовальщиком, несмотря на кажущуюся неотесанность. Однако он все же пропускал уколы Дункана. Капитан также заметил, что стал более ловким, а вот его выносливость по-прежнему оставляла желать лучшего. В конце поединка он отчетливо ощутил, что стал быстрее уворачиваться от уколов и чаще попадать в цель. Оружейник, сопя, отложил рапиру в сторону и заявил, что больше ничему научить Дункана не может. Капитан воспринял эти слова с удовольствием. Прежде чем уйти, он заплатил кузнецу, затем взял экипаж и поехал к Лондонскому мосту. Ему нужно было уладить еще одно дело.

После того как Дункан вышел из дома, Анна и Джордж Эскью некоторое время сидели молча. Девушка нервно поправляла безупречно сидящее на ней платье. Она не знала, о чем говорить. Адмирал, казалось, тоже волновался.

– А дождь все идет, – вдруг ни с того ни с сего произнес он.

Анна подняла голову и кивнула. Потом неловко встала и подлила ему чаю, хотя напиток уже давно остыл. Эскью тоже поднялся, чтобы помешать угли в камине. Его силуэт возник на фоне разгоревшихся языков пламени. Адмирал стоял спиной к девушке, постукивая кочергой по горящему полену.

– Наверное, понадобятся годы, чтобы сжечь в камине все дрова, которые наколол Дункан, – произнес Эскью. – Это он здорово придумал, мне в хозяйстве пригодится.

– Думаю, он занимался этим в основном для себя, – ответила Анна. – Чтобы вернуть себе силы.

Девушка стояла посреди комнаты, не зная, что еще сказать или сделать. Эскью обернулся к ней и вопросительно взглянул. На его лице была тень волнения и разочарования. Анна не смогла удержаться и начала первой:

– Это наш последний вечер вместе, Джордж. Я очень… опечалена из-за того, что завтра мне нужно уезжать. Время, проведенное в твоем доме… очень много значит для меня.

Она слегка улыбнулась, заметно нервничая.

– Знаешь, в тот день, когда… когда я впервые тебя увидела… незадолго до того я была почти уверена, что скорейшее возвращение на Барбадос – единственно верное для меня решение. Что только в Саммер-хилл я смогу быть по-настоящему счастлива. Я считала себя глупой и наивной, потому что непременно хотела жить в Лондоне. Этот город показался мне таким отвратительным, отталкивающим. Но потом…

Девушка умолкла. Эскью вопросительно смотрел на нее, пока она подыскивала слова.

– Вдруг у меня пропало желание уезжать. По крайней мере, так скоро. Я почти радовалась тому, что из-за ранения Дункан должен находиться в этом доме. Ты все изменил, Джордж. Ты изменил меня. Только благодаря тебе я вновь ощутила радость жизни.

– Все это пустяки… Я ведь ничего такого не сделал.

– Да нет же. Ты был здесь. Ты… смотрел на меня и возродил во мне желание жить.

Анна не знала, что еще ему сказать; слова были теперь излишни. Эскью прекрасно понимал, что происходит у нее в душе, и она знала об этом. Их юность была уже позади, но они страстно желали друг друга. Им осталось совсем немного времени, и Анна хотела испытать счастье. Она хотела этого так сильно, что отбросила приличия.

Анна осторожно протянула руку и коснулась плеча адмирала – неслыханная дерзость. Раньше она и подумать бы не посмела, что способна на такое. Сквозь ткань мундира девушка ощутила крепкие мускулы и заметила, как Эскью напрягся.

– Черт побери, Анна, – хрипло произнес он.

И больше ничего. Хватая воздух ртом, он взял ее руку и сжал. Свободной рукой адмирал осторожно убрал прядь с ее лица. Сердце девушки замерло, а потом, казалось, забилось в два раза быстрее.

– Я ничего не могу обещать и ни о чем не могу просить тебя, Анна. Все, что у меня есть, чем я живу, – это флот, куда меня взяли на службу. Я не обладаю солидным состоянием, а мое имя не стоит даже чернил, которыми оно написано. Я не достоин тебя…

– Ах, Джордж, не говори так о себе, – тихо сказала девушка.

Она прижала ладонь Эскью к своей щеке. Анна почувствовала его твердые мозоли, но странным образом они показались ей трогательными. Он был так близко, как никогда.

– Однажды, – тихо произнес адмирал, – когда я…

Он осекся, когда Анна покачала головой:

– Джордж, я понимаю, что ты не можешь мне ничего обещать; ты не должен этого делать. Никто не знает, где и когда мы снова встретимся.

Когда он хотел возразить, Анна прижала палец к его губам.

– Если суждено, я буду ждать тебя всю жизнь. Но сегодня наш последний день. Сегодня, понимаешь?

Его глаза заблестели. Он неловко обнял ее и зарылся лицом в ее волосы.

– Как думаешь, сколько времени Дункан будет отсутствовать? – пробормотал Эскью.

– Достаточно долго, – ответила Анна. – Он ведь ушел только из-за нас. А Кэтрин сказала, что вернется домой лишь с наступлением темноты…

Девушка прильнула к адмиралу и глубоко вздохнула, а когда он наконец поцеловал ее, Анне показалось, что она вернулась домой после долгих блужданий.

Когда Дункан приехал на Лондонский мост, дождь едва моросил. Темза несла ленивые серые воды. Поток людей и повозок все время двигался в город по мосту через ворота, над которыми на длинных пиках торчали головы казненных. Мертвые глаза взирали сверху на толкотню и суматоху. Головы обмазывали смолой, чтобы они дольше провисели и проходящие под ними люди все время помнили о том, что ожидает того, кто преступит закон.

Расспрашивая прохожих, Дункан нашел кабак, который искал. «Золотой якорь» оказался захудалым заведением – окутанный угольным чадом трактир с закопченным фасадом. Окна были не застеклены, а затянуты свиным мочевым пузырем. Войдя в зал, Дункан почувствовал, как со всех сторон к нему обратились подозрительные взгляды. За столами сидели паромщики, рыбаки и докеры – грязные, пахнущие пóтом мужчины. Они сразу поняли, что такому человеку, как Дункан, здесь делать нечего.

Из-за стойки поднялся неуклюжий человек и неловко поклонился. Бизнес есть бизнес.

– Чем могу служить, сэр?

– Я ищу Нел.

– И кому же она понадобилась? – Хозяин трактира недоверчиво взглянул на гостя.

– Другу ее отца.

– Он уже несколько месяцев как в могиле, – расхохотался хозяин глупым смехом. – Точнее, одна его часть. Другая торчит над Южными воротами на длинной пике.

Дункан бросил ему серебряную монету:

– Приведи ее сюда.

Хозяин вновь подобострастно поклонился, на этот раз с бóльшим воодушевлением, и исчез в задней комнате. Вскоре он появился с тринадцатилетней девочкой, худой малышкой с льняными волосами.

– Выйди со мной, – сказал ей Дункан. – Мне нужно передать тебе кое-что от твоего отца. Я разговаривал с ним перед его смертью.

Глаза девочки расширились. Дункан увидел в них невыплаканные слезы. Также он заметил, что малышку плохо кормили; судя по всему, хозяин давал ей недостаточно еды. Ее руки были красными, кожа на пальцах полопалась. Фартук намок от помоев. Нетрудно было заметить, что ей жилось очень нелегко.

– Я дядя Нел, – важно заявил трактирщик. – Если вам есть что ей сказать, можете выкладывать прямо тут.

Дункан грозно глянул на мужчину.

– Выйди со мной, – снова сказал он девочке.

На этот раз хозяин не стал ему противоречить. Ощущая на себе любопытные взгляды посетителей, Дункан вышел с девочкой наружу.

Он отошел в сторону, потому что им навстречу подпасок гнал стадо громко гогочущих гусей, а сразу после этого капитану пришлось уступить дорогу телеге, нагруженной бочками. Девочка вплотную прижалась к стене дома, обхватив себя за плечи тощими руками. Она была ужасно бледной и казалась больной. Дункан проклинал себя за то, что не приехал раньше. Он медлил не потому, что был не намерен сдержать слово, данное сокамернику, ведь их договоренность так и не воплотилась в жизнь – спасение явилось совершенно с другой стороны. И все же Дункан не мог забыть, как Сэм говорил о своей дочери. Сколько любви было в этом истощенном, измученном человеке! Когда капитан в очередной раз вспоминал об ужасных днях в Ньюгейтской тюрьме, у него перед глазами всплывало выражение лица Сэма.

Почему-то Дункан думал при этом о Фейт. Его собственная дочь была еще совсем крошечной, и все же его любовь к ней уже сейчас была сильной, всеобъемлющей. Одного взгляда в ее глаза хватило бы, чтобы мир вокруг остановился. Любовь к собственному ребенку была самой могучей движущей силой на земле, это Дункан уже усвоил. Ничто с этим не сравнится. Мысли о Сэме и его дочери Нел преследовали капитана. И вот он решился выполнить свою часть уговора.

– Прежде чем твой отец умер, я много с ним говорил, Нел.

– Как вы встретились с моим папой? – Ее детский голос звучал испуганно.

– Меня, как и его, приговорили к смерти, но меня помиловали. И вот сегодня я здесь, чтобы исполнить его последнюю волю.

Дункан вытащил кошель и вынул оттуда четыре золотые монеты. Когда он протянул деньги девочке, та даже не попыталась их взять. В ее взгляде читалось недоверие.

– Что вы хотите от меня за это?

Капитан вздохнул и с сочувствием взглянул на изорванное грязное платье и деревянную обувь не по размеру, которая, очевидно, досталась девочке от мужчины, возможно, от хозяина трактира.

– Я ничего не хочу, ты можешь мне верить. Твой отец очень хотел, чтобы ты вернулась в Бедфорд, к своей тетке. Я пообещал ему передать это золото тебе, чтобы ты смогла вернуться домой и начать там новую, более счастливую жизнь.

– Он так сказал? – Голос Нел дрожал, по щекам текли слезы.

Она высморкалась и вытерла нос тыльной стороной ладони.

– Моему папе… пришлось сильно мучиться?

– Нет, – ответил Дункан наугад.

– Они нацепили его голову на пику, – всхлипывая, выдавила из себя девочка. – Его даже нельзя было достойно похоронить!

Сердце Дункана екнуло. После недолгих раздумий он сказал:

– Я пойду к страже у ворот и позабочусь о том, чтобы голову твоего отца сняли с пики и отнесли на кладбище. Тогда он сможет упокоиться с миром.

Нел рассматривала монеты мокрыми от слез глазами:

– Мой дядя тут же отнимет их у меня. Мне нельзя иметь собственные деньги, тем более золотые монеты.

Дункану не пришлось долго думать. Он ожидал, что может возникнуть такая проблема.

– Собери свои вещи в узелок и снова выйди наружу. Я подожду тебя тут.

– Но мой дядя…

– Он не может тебе приказывать; к тому же на самом деле он тебе не дядя, а всего лишь племянник твоего отца. Если из-за него возникнут трудности, кричи. Тогда я войду внутрь и изобью его до полусмерти.

Нел ненадолго задумалась, потом тяжело вздохнула. В один миг она сделалась очень решительной.

– У меня нет вещей, которые я могла бы взять с собой, – ответила она. – Мне принадлежит только то, что сейчас на мне. А обувь вообще не моя, я взяла ее на время.

В ее голосе слышалась отрешенность. Дункан сочувствующе вздохнул. Жизнь бедного люда в Лондоне зачастую оказывалась еще тяжелее, чем у карибских рабов и батраков. Тех хотя бы кормили вдоволь, ведь от этого зависело, будут ли у них силы на то, чтобы трудиться на плантации.

– Если так, то ты можешь уехать прямо сейчас, – заявил капитан.

– Уехать? – с сомнением спросила девочка.

– Пойдем со мной.

Дункан подвел ее к экипажу, на котором приехал. Возница ожидал его. Кучер получил деньги за длинную поездку. Дункан подумал, что за этот день уже значительно превысил лимит расходов. Совесть грызла его, словно червяк, ведь деньги принадлежали Элизабет, а он ими так запросто разбрасывался. Средства, вырученные от продажи тропического дерева, и доходы от верфи закончились, были растрачены за последние недели. Новая жизнь, которую они собирались вести вместе с Элизабет, должна была начаться так, как он себе представлял. Нужно довести все до конца.

По приказанию Дункана Нел нерешительно села в экипаж, а он тем временем растолковал кучеру, куда нужно ехать. Потом капитан отошел в сторону. Когда экипаж тронулся, а девочка, беспомощно глядя, высунула голову из окна, Дункан помахал ей на прощанье.

– И купи себе новую обувь! – крикнул он ей вслед.

Потом он вернулся в «Золотой якорь» и в двух словах объяснил хозяину, что выполнил последнюю волю Сэма и отправил Нел в родную деревню. Не обращая внимания на его возмущенные крики, Дункан с бесстрастным видом вышел из трактира и направился к Южным воротам, чтобы подкупить одного из стражников, как и обещал девочке.

Стражник нерешительно почесал затылок, рассматривая несколько ужасных черепов.

– Парень по имени Сэмюель? А фамилию вы, должно быть, не знаете?

– Когда в ваших руках зазвенят монеты, вы обязательно выясните это сами.

– Сделаю наилучшим образом.

Дункан не строил иллюзий на этот счет. Стражник наверняка снимет первую попавшуюся голову и отнесет ее могильщику, но, поскольку Нел все равно ничего не узнает, это не играло никакой роли. Значение имеют только поступки, так думал Дункан. Он сел в первый попавшийся экипаж, чтобы вернуться в дом Эскью.

Капитан надеялся, что Анна и Джордж успели объясниться. Если эта парочка за время его отсутствия так и не смогла поговорить о своих чувствах, Дункан больше ничем не мог им помочь. Они были достаточно взрослыми, им не следовало терять время. Одному богу известно, увидятся ли они когда-нибудь еще раз. Анна стремилась уехать обратно на Карибы. Эскью собирался стать командующим новым флотом Швеции. Едва ли обстоятельства могли быть более неблагоприятными для них обоих. Пересекутся ли когда-нибудь их пути, об этом знало лишь небо.

Экипаж катился по Флит-стрит. Дункан бесцельно глядел в открытое окно. Дождь наконец прекратился, небо немного просветлело, и в этот день Лондон увидел солнце. На перекрестке с Феттер-лейн капитан заметил мужчину, выходящего из гостиницы. Дункан резко втянул воздух сквозь сжатые зубы и окаменел, потом ударил кулаком по внутренней стенке экипажа и приказал кучеру немедленно остановиться. Как только повозка остановилась, Дункан тут же выскочил наружу.

– Жди здесь! – приказал он вознице.

Размашистыми шагами капитан бросился через улицу, не оглядываясь по сторонам. Он едва не столкнулся с конным офицером, который обложил его грубыми проклятьями. Дункан не обращал на это внимания. Он перепрыгнул через лужу и оказался на противоположной стороне улицы. Мужчина, которого он увидел, шел дальше, ничего не замечая, когда же услышал шаги позади себя, обернулся. Одутловатое лицо под элегантным беретом побледнело. Мужчина машинально поднял руки, защищаясь, но это не помогло. Кулак Дункана, занесенный со всего размаху, попал в цель. Нос Юджина Уинстона сломался с приятным хрустом. Дункан с удовлетворением заметил, что струящаяся кровь залила изящный камзол из лазурного бархата, забрызгала дорогие туфли и панталоны. Он ожидал, что Юджин станет защищаться. Но тот больше подумывал о том, как избежать следующих ударов. Застонав, он отпрянул и стал ощупывать лицо пальцами, словно выясняя, откуда идет кровь. При этом он в ужасе взвизгнул, когда обнаружил, что лишился передних зубов.

– Ничего не хочешь мне сказать, Уинстон? – спросил Дункан угрожающе тихо.

Его рука адски болела после удара, но это была долгожданная боль, от которой он внутренне ликовал. Начали собираться первые зеваки. Не каждый день выдается возможность присутствовать на кулачном бою прямо на улице.

– Я ведь ничего не сделал! – плаксиво возразил Уинстон, сильно шепелявя из-за выбитых зубов.

Он огляделся по сторонам в поисках сочувствия.

– Я ничего не сделал этому человеку! Он просто напал на меня и ударил! Ни с того ни с сего!

– Мне тоже так показалось, – заявил кто-то из горожан, у которого чувство справедливости было развито лучше, чем у остальных.

– Так ударь его в ответ! – крикнул весело один из зрителей.

– Надавай ему хорошенько! – поддержал еще один. – Ну, давай! Ты же намного моложе его!

– Но и живот у него толще, и к тому же зубов стало меньше, – со смехом добавил кто-то.

– Зато у него есть длинная шпага. Сможет ли он ею воспользоваться? – Крики звучали со всех сторон.

– Решайся наконец! Отплати ему той же монетой!

– Не будь бабой!

– Да, ударь меня, – потребовал Дункан у Юджина. Его голос был исполнен сарказма. – Или возьми свою рапиру и мы сразимся как мужчины.

Капитан положил кисть на рукоятку клинка с печальной уверенностью, что Юджин не обнажит свою рапиру и не станет защищаться.

– Точно! Фехтовальный поединок! – выкрикнул кто-то из толпы зевак, которая всего за минуту увеличилась вдвое.

Дункан услышал, как люди стали делать первые ставки. На победу Юджина ставили ничтожно мало, и были правы. Он проиграл этой бой еще до его начала.

Уинстон затравленно поозирался по сторонам, а потом решил ретироваться с места драки. Он отпихнул нескольких разочарованных зевак и, несмотря на лишний вес, помчался с удивительной скоростью. Дункан наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.

23

Фелисити изучила в зеркале шрам и нашла, что он выглядит чуть менее ужасно, чем неделю назад. По крайней мере, так считала Анна, а та наверняка не стала бы ее обманывать. Анна всегда делала и говорила только то, что считала правильным, особенно в последнее время. С тех пор как она с Дунканом вернулась из Лондона, Фелисити казалось, что ее подруга изменилась. Она стала уверенней в себе и решительней. Анна часто говорила что-то вроде: «Раньше я была такой дурой!» Или: «Я просто слишком старалась угодить другим!» Или такое – и это Фелисити особенно впечатлило: «Иногда нужно выдернуть себя из жизни, чего добровольно никто не хочет делать, Фелисити!»

Фелисити уже не помнила, по какому поводу была произнесена эта фраза. Но чем больше она о ней думала, тем яснее понимала, насколько это точно и правильно. Фраза подходила и к ее собственной ситуации. Иногда, когда ее никто не слышал, девушка сама себе тихо повторяла эти слова, чтобы лучше понять их смысл и проникнуться ими до конца. О да, она тоже хотела выдернуть себя из жизни, что было трудно сделать в одиночку. Если бы она только знала, как это устроить! Фелисити сочинила дюжину писем Никласу, каждые несколько дней – новое. Она непременно вручала послание любому, кто собирался отправиться в морское путешествие. Неделя за неделей проходили в мучительном одиночестве, пока Фелисити ждала, что наконец-то хоть что-то произойдет.

Когда Анна отправилась в Лондон, все стало еще хуже, потому что она осталась там, чтобы ухаживать за Дунканом. А Фелисити тоже не помешала бы ее помощь. Хоть, по словам врача, ее рана уже зажила, но еще болела при каждом движении. Большая щепа проникла так глубоко, что повредила не только кожу, но и ребро с диафрагмой – так объяснила подруге Анна. Фелисити легко могла бы истечь кровью или умереть от внутреннего воспаления. Поэтому и процесс выздоровления затянулся.

До недавнего времени Фелисити вообще не носила корсета, а руку могла поднять лишь на уровне плеча. Одеваясь и раздеваясь, она не могла обойтись без посторонней помощи. Когда Анна уехала, эту обязанность взяла на себя госпожа Хоукинс – супруга управляющего верфью. Женщина очень старалась, но Фелисити просто не могла выносить ее присутствия. Она еще ни разу в жизни не встречала человека, у которого бы так отвратительно пахло изо рта. Но нет худа без добра. Спасаясь от заботы госпожи Хоукинс, Фелисити удивительно быстро научилась справляться со всем самостоятельно. Она просто стискивала зубы и повторяла попытки до тех пор, пока у нее не начинало получаться.

Между тем через два месяца шрам на ее ребрах все еще выглядел уродливо – красный, вздувшийся и такой большой, что при взгляде на него девушка принималась рыдать. Она не думала, что это шокирует Никласа. Фелисити была уверена, что из-за этого шрама жених не станет ее меньше любить. Ее тело всегда было безупречным, девушка считала его своей главной гордостью. Даже после ужасных мучений, которые ей пришлось пережить во время изнасилования…

Вздохнув, Фелисити снова надела корсет. Зашнуровать его как следует она еще не могла – от приложенных усилий шрам снова начинал ныть. Девушка обернула больное место шалью. Все равно ее внешний вид в данный момент никого не интересовал. Дункан и Анна вот уже три дня как вернулись, но они разъезжали сейчас по имению. Капитан согласился, чтобы управляющий все ему показал, а он проверил бы учетные книги. Анна же раздавала небольшие подарки беднякам и больным детям.

За это время Фелисити упаковала свои вещи и уже готова была в третий или четвертый раз опять все вывалить из сундуков и снова перепаковать. Девушка была в отчаянии. Она была уверена, что не успеет сделать это до отъезда. Придется оставить некоторые вещи.

Анна с легкой усмешкой заметила, что от постоянной переупаковки вещей меньше не станет. Этим она напомнила Фелисити Элизабет, которая отпускала подобные комментарии, когда начиналась подготовка к путешествию.

Дункан считал, что будет лучше, если Фелисити вообще останется в Рейли-Манор, ведь здесь было безопасно. Кроме того, тут было все необходимое: знакомое окружение, большой красивый дом, прислуга и отличная еда. Когда-нибудь война с Голландией закончится. Тогда Фелисити сможет беспрепятственно поехать в Амстердам, не боясь стать жертвой нападения нидерландцев, как это случилось не так давно.

Дункан особо настаивал на том, что Фелисити может подождать здесь, пока Никлас Вандемеер не приедет за ней после войны, которая, конечно, продлится недолго. Элизабет тоже была бы рада, если бы ее кузина осталась в поместье. Тогда бы хоть кто-то из их семьи жил в доме и приглядывал за имением. Все же очень жаль, что Рейли-Манор никто не пользуется.

Фелисити нетерпеливо выслушала аргументы Дункана и ответила отказом. К слову сказать, еда здесь действительно была отменной: кухарка знала свое дело. Чистота постельного белья тоже была исключительной. Горничная была услужливой и бойкой. Фелисити могла в полной мере наслаждаться комфортом. Большинство женщин в ее положении возликовали бы от возможности пожить в роскошном поместье. Но Фелисити хотела лишь одного – увидеть Никласа. Ей было абсолютно все равно, где они будут жить, пусть даже в полуразвалившейся хижине. Главное, чтобы они были вместе!

Девушка заставила Дункана пообещать, что он сделает для этого все возможное, прежде чем уплывет обратно на Карибы, к Элизабет и детям. Они договорились, что он доставит Фелисити на «Элизе» в немецкий порт и сопроводит ее до ближайшей таможни. Оттуда она сама отправится в путь до Амстердама, потому что Дункана непременно задержали бы на границе из-за его удостоверения. Сама Фелисити решила притвориться француженкой. Зачем же тогда она с самого детства учила этот язык?

Дункан призывал девушку к здравомыслию и умолял ее дождаться конца войны, но она оказалась настойчивой.

Иногда нужно выдернуть себя из жизни, чего добровольно никто не хочет делать.

Кроме того, Фелисити упрекнула Дункана в том, что он тоже идет на очень большой риск. Он решился отправиться на Карибы, когда время штормов еще не закончилось. В конце разговора разразилась настоящая ссора из-за того, кому из них угрожает бóльшая опасность. Все же Дункан сдался и обещал выполнить пожелания Фелисити.

Анна решила возвращаться с ним на Карибы. Она планировала добраться до Доминики, а оттуда ближайшим кораблем уплыть на Барбадос. Дункан пока еще не мог там появляться. Хоть смертный приговор и был аннулирован, но губернатор наверняка нашел бы достаточно поводов, чтобы сфальсифицировать новое обвинение. Об этом позаботился бы и Юджин Уинстон, который после хорошей взбучки ненавидел Дункана еще сильней. Ах, все было так запутано!

Фелисити глубоко вздохнула и уныло осмотрела комнату. Та была обставлена точно так же, как и в те времена, когда они жили здесь вместе с Элизабет. Большая кровать с резными ножками и туго набитые перьевые подушки. Сундук с инкрустацией. Изящный письменный столик у окна. Камин из светлого мрамора. Даже на столике лежала та самая книга, которую они с Элизабет читали перед отплытием на Карибы. Сестры все делили между собой. При мысли о том, что она может больше никогда не увидеть Элизабет и малышей, Фелисити на глаза навернулись слезы. Зачем между ними лежал этот громадный океан?

Погрузившись в размышления, девушка встала на колени у платяного сундука и вынула сорочку, чтобы тут же аккуратно ее сложить и сунуть обратно. То же самое она проделала и с другими вещами. Фелисити так увлеклась, что до смерти перепугалась, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Анна.

– Я стучала, – произнесла она.

Фелисити лишь пожала плечами, но потом заметила, что ее подруга взволнована: ее глаза сверкали, а обычно бледные щеки порозовели.

– Ты не поверишь, кто тебе написал! – воскликнула она.

Фелисити поднялась, не обращая внимания на боль в том месте, где был шрам.

– Элизабет? – с надеждой спросила она.

«О Господь всемогущий! – подумала она. – Пусть это будет письмо от Элизабет!»

– Капитан Вандемеер! Твой жених Никлас!

Анна помахала письмом, прежде чем протянуть его подруге, которая растерянно смотрела на него. Руки Фелисити так сильно дрожали, что она не могла сломать печать. Буквы плясали у нее перед глазами и не хотели складываться в слова. Девушке вдруг показалось, что она вообще не умеет читать. Глубоко вздохнув, она попыталась осознать смысл написанного, но ей это не удалось. Руки Фелисити не переставали трястись. Анна осторожно взяла у нее письмо.

– Прочесть тебе?

Фелисити сглотнула и кивнула. Анна начала читать спокойным, уверенным голосом. Несколько раз ей пришлось начинать заново, потому что ее подруга от волнения постоянно забывала, что было написано несколькими предложениями ранее, и просила повторить.

Никлас получил бóльшую часть ее писем. Дела у него шли хорошо! Он все еще оставался капитаном на «Эйндховене»! И самое удивительное: продолжал ходить по вест-индскому маршруту! Конечно, он не мог причаливать к Барбадосу и другим Антильским островам, принадлежавшим англичанам, но зато заходил в гавани Сабы, Синт-Мартена и Синт-Эстатиуса. Эти острова находились под голландским протекторатом. Никлас писал, что там появляется все больше плантаций сахарного тростника. Цены на перевозку грузов оттуда все время растут. Теперь он часто ходил и в Суринам – новую страну в Южной Америке. По его словам, там осело много английских роялистов, среди них – бывшие жители острова Барбадос, даже прежний губернатор. Там начали выращивать табак и сахар. Никто не пытается прервать навигацию между странами. В это время все английские военно-морские силы участвуют в войне, находясь в европейских водах. Дела идут блестяще, ему не на что жаловаться, вот только Фелисити все еще не стала его женой, подытожил Никлас.

Фелисити разрыдалась, когда Анна прочла эти строки. После такого она больше не могла слушать окончание письма. Девушка прижала кулаки к вискам. Мысли роились у нее в голове, словно растревоженные шмели. Полностью отрешившись, она расхаживала по комнате из угла в угол, не обращая внимания на то, что ее шрам от необычно резких движений заболел еще сильнее.

– Прочитай мне еще раз место про Амстердам, Доминику и Антильские острова!

– Я его уже наизусть помню, – улыбнулась Анна. – Тебе не стоит приезжать в Амстердам. Сейчас там из-за войны с англичанами слишком опасно. Никлас пишет, что ты должна вернуться на Доминику вместе с Дунканом и там подождать его. Ему кажется, что вы сможете прекрасно жить на голландских Антильских островах.

– Да, он так и написал, – обессилев, произнесла Фелисити.

Ее колени вдруг стали подгибаться, и она опустилась на край кровати. Анна присела рядом с ней и обняла подругу за плечи.

– Разве ты не рада?

– Ну конечно рада! – Фелисити рассмеялась и расплакалась одновременно. – Я еще никогда не была так счастлива!

Сильное нервное напряжение, от которого девушка страдала последние месяцы, внезапно превратилось в дикую эйфорию. Скоро она сможет увидеть не только Никласа, но и Элизабет с детьми! И ей не придется разлучаться с Анной! Фелисити переполняла неуемная радость. Больше всего на свете ей сейчас хотелось громко кричать от ликования. Вместо этого Фелисити вскочила. Она слишком долго ждала.

– Что ты задумала? – поинтересовалась Анна.

– Как это что? – Фелисити уже опустилась на колени перед дорожным сундуком и стала рыться в платьях, пока все безнадежно не перепуталось. – Теперь мне нужно снова все упаковать.

24

Закатное солнце окрасило окрестности усадьбы в красновато-серый оттенок. У подножия холма блестело море, сначала оранжевым, потом медным и наконец фиолетовым цветом. Уильям Норингэм сидел в кресле-качалке, запрокинув голову, и смотрел, как огненный шар опускается за горизонт, а поверхность моря постепенно становится чернильно-черной. Даже после этого он остался на месте, наблюдая за вечерними сумерками и ожидая, когда Селия принесет ему ужин. Он вкалывал с самого рассвета и вернулся бы обратно на сахарную мельницу, но голод заставил его прервать работу.

Насекомые вились вокруг фонарей на углах веранды, а в густой тени возле дома завели песню первые сверчки. Из негритянских хижин донеслись меланхолический звук барабана и низкое глухое пение нескольких женщин. Большинство рабов Саммер-хилл уходили в собственные хижины, закончив дневной сбор урожая и сгрузив у мельницы громадные вязанки свежесрезанного тростника. Уильям приказал запустить пресс в две смены, иначе такое количество тростника было не осилить.

С тех пор как он принял управление Рейнбоу-фоллз от Элизабет, весь урожай с соседней плантации приходилось перерабатывать вместе со своим. А это удавалось лишь тогда, когда мельница в Саммер-хилл работала постоянно. Ночью Уильям приказал работать при свете факелов; рабы и долговые батраки приходили сюда добровольно в свободное время и получали за это дополнительную плату. Уильям больше не разделял негров и ирландцев – все они после семи лет становились свободными. Или даже раньше, если готовы были работать по две смены, из-за чего доходы поместья постоянно росли.

Но сбыт временно снизился: из-за войны между Англией и Голландией на остров больше не приплывали голландские вест-индские торговцы. Раньше они постоянно забирали с собой сахар. Сейчас торговые компании Англии заполняли эту нишу, но довольно медленно. Из-за конвойного сопровождения перевозки значительно сократились. Вследствие этого росли не только транспортные расходы. Тяжеловооруженные корабли сопровождения обеспечивали охрану, чтобы вожделенное «белое золото» приходило в английские порты в нужных количествах. Спрос и дальше продолжал расти, никто из плантаторов Барбадоса не тревожился за свое будущее. На острове речь шла лишь о том, кто сможет обработать бóльшие площади и привлечь для этого большее количество работников.

Производство сахара увеличилось также и на других островах Вест-Индии.

На побережье Виргинии множились табачные плантации. Некоторые торговцы начинали с обмена: привозили оружие, стекло и ткани на африканское побережье, где обменивали эти товары у охотников за головами на черных рабов, которых в свою очередь как можно быстрее доставляли в колонии. Там корабли загружали сахаром, табаком или хлопком. Все эти продукты доставлялись в Англию, где их всегда не хватало. Работорговля лишь зарождалась, но можно было предвидеть, что будет дальше. Именно этого уже много лет боялся Уильям. Торговля людьми превращалась в огромный кровавый бизнес, который был непосредственно связан с развитием плантаций в колониях. Без рабов не было бы плантаций, без плантаций – сахара, хлопка и табака. Уильям часто думал над этим порочным кругом и чувствовал, что попал в тиски прагматизма и своих идеалистических мечтаний. Все его старания совместить то и другое должны были увенчаться неминуемым разочарованием. Кроме гнилого компромисса, из этого ничего не выходило.

Когда-то Уильям заговорил на эту тему с Селией. Он хотел услышать ее мнение по этому поводу. Мулатка заявила, что это его проклятая обязанность и долг держать рабов, и к тому же набирать их как можно больше. Иначе они попадут к другим хозяевам, которые замучают их до смерти. Только в Саммер-хилл у рабов оставалась надежда обрести свободу и, возможно, даже вернуться на родину. Им приходилось тяжело трудиться, но они получали пищу, их никогда не били и не мучили.

– А кто, если не вы, позаботится о рабах хотя бы таким образом? – спросила его Селия.

На это Уильяму нечего было ответить, он лишь посмотрел на ее узкое коричневое лицо, в блестящие глаза, на красиво очерченные губы. Как бы он хотел, чтобы они чаще улыбались!

Кресло-качалка двигалось в убаюкивающем ритме взад и вперед. Уильям закрыл глаза и наслаждался ароматом плюмерии, который смешивался с запахом его пота. Неожиданно к этому прибавился крепкий дух рома, резкий, но приятный. Уильям удивленно открыл глаза. Перед ним стояла Селия, протягивая бокал:

– Вот, выпейте. Иначе вы заснете. Сейчас я принесу вам еду.

Скользящей походкой она отошла и вновь исчезла в доме. Уильям пригубил ром, наслаждаясь слегка жгучей теплотой алкоголя на языке. Всего несколько глотков – и он уже почувствовал приятную расслабленность.

Селия принесла поднос, заставленный блюдами. Все они аппетитно пахли. Тонко нарезанная ветчина, поджаренный хлеб, небольшие пряные паштеты из фарша, миска с жареными крабами под острым соусом… Уильям нетерпеливо вздохнул.

– Я мог бы съесть целого быка, – заявил он.

Мулатка подала ему ужин на веранду, на столик, и налила прохладного белого вина. Потом сама взяла бокал и села рядом. Уильям ненавидел есть один. Он уже давно просил Селию, чтобы та составляла ему компанию во время трапезы. Уильям просто не мог себе представить вечер без нее. Он вел с мулаткой увлекательные разговоры на разные темы. Девушка всегда высказывала свое мнение. У нее были собственные взгляды, которые не всегда совпадали со взглядами Уильяма. Говорили ли они о плантации, или о политике, или о самых свежих сплетнях на острове – беседа с Селией никогда не была скучной.

– В ближайшее время вам стоит быть осторожным, – произнесла она. – Иначе вы сами не заметите, как окажетесь у алтаря.

– Как это? – озадаченно спросил Уильям.

– О, мисс Дженис Карутерс давно положила на вас глаз. – Селия улыбнулась и отпила немного вина. – Вот уже несколько месяцев как она матери все уши прожужжала, чтобы та отправила наконец мужа договориться с вами и предложить приданое.

– Вот тебе раз! А откуда ты об этом узнала?

– Эми мне разболтала. Это их домашняя рабыня. Дженис была в бешенстве. Отец заявил ей, что у него нет лишних денег на такие церемонии.

– Слава богу.

– Это значит, что маленькая сладкая Дженис вам не по душе?

– Господь всемогущий, да она же еще ребенок!

– Ей уже шестнадцать.

– Ну, я ведь и говорю – ребенок.

Уильям рассмеялся и невозмутимо продолжал ужинать. Как всегда, все было вкусно, Селия была искусным, непревзойденным кулинаром. Он похвалил ее:

– Эти паштеты просто сказочные. Никто не умеет так славно готовить, как ты, Селия.

– Вы же знаете, кто меня этому научил.

– Мать, конечно, тоже очень хорошо готовила, но у тебя получается еще лучше.

– Ерунда.

– Она сама это говорила, Селия.

– Если все действительно так, то вы должны съесть больше.

– Я бы с удовольствием, но, к сожалению, я уже сыт.

Уильям нехотя отставил тарелку в сторону.

– Что бы я делал, если бы ты не заботилась обо мне?!

На лице девушки не отражалось эмоций, но она не сводила с Уильяма глаз.

– Когда-нибудь вам придется найти себе жену.

– Которая сможет кормить меня сытнее, чем ты?

– Нет. Вам нужна семья. Иначе ваш труд рано или поздно окажется напрасным. Без наследников, которым когда-нибудь достанется Саммер-хилл, вы вкалываете зря.

Уильям опустошил бокал, чтобы не смотреть ей в глаза. Селия задела его за живое. Кому польза от того, что он из года в год управляет огромной плантацией, если у него не будет возможности передать ее в будущем сыну и наследнику, точно так же, как это сделал его отец? Уильяму было двадцать шесть, он, конечно, был еще не стар. Дункану Хайнесу было уже хорошо за тридцать, когда он женился на Элизабет.

Лиззи… Уильям взял графин и снова наполнил бокал, чтобы выпить его залпом. Если бы не Хайнес, Лиззи была бы его женой. Когда Уильям задумал жениться, лишь Элизабет стояла у него перед глазами. Провидение позаботилось о том, чтобы вместо него она выбрала Дункана Хайнеса. Пирата и авантюриста. Конечно, Дункан оказался достойным человеком, но все же…

Уильям был откровенен с собой. Он все еще не утратил надежды жениться на Лиззи. Один раз она уже потеряла мужа. А Дункан Хайнес вел опасный образ жизни, который не гарантировал спокойной старости. Но таких гарантий не было ни у кого. Уильям ненавидел себя за эти мысли, но ничего не мог с собой поделать.

– Вы не попробовали крабов, – сказала Селия.

Уильям поднял глаза и растерянно взглянул на нее; на секунду ему показалось, что она сердится. Но, возможно, это было заблуждение, потому что в следующий миг девушка улыбнулась. В свете маленького фонаря, который Селия поставила на стол, она была обворожительно красива. Жемчужно-белые зубы, легкий блеск кожи и большие темные глаза отвлекли Уильяма от грустных мыслей.

Он снова спросил себя, догадывается ли эта девушка о том, как очаровательно выглядит. Скорее всего, да, ведь для того, чтобы в этом убедиться, ей стоит всего лишь взглянуть в зеркало. Но Селия была не из тех женщин, которые тщательно заботятся о своей внешности. Ей было абсолютно все равно. Правильные черты лица, высокие скулы, черные, словно вороново крыло, брови… Она совершенно не похожа на Гарольда Данмора. Уильям никогда бы об этом не задумался, такая мысль даже не пришла бы ему в голову, если бы однажды Селия сама не заговорила на эту тему.

– Если вы не хотите, чтобы я у вас работала, просто скажите об этом, – надменно произнесла она.

Уильям посмотрел на нее с недоумением, ведь в тот момент он совершенно не понимал, чем вызвана ее злость.

– К чему ты клонишь? – удивленно спросил он.

– Не притворяйтесь! Я ведь дочь этого изверга! Плоть от его плоти! С тех пор как вы об этом узнали, вы наверняка больше ни о чем не можете думать, только и мечтаете о том, как бы от меня отделаться!

Сначала Уильям был озадачен, потом вознегодовал из-за того, что Селия считала его способным на подобные мысли. Он поставил ее на место, девушка облегченно вздохнула, и он успокоился. Но ее негодование стало поводом, чтобы присмотреться к ней получше и впервые в жизни попробовать отыскать сходство с Данмором. Однако Уильям так ничего и не обнаружил. Это непонятным образом успокоило его. Когда же он задумался над этим, то понял, что ему в любом случае было бы все равно. За свою жизнь Данмор ничего не сделал для Селии, лишь поспособствовал ее появлению на свет. Негодяй несколько раз чуть не убил девушку, но именно она вонзила в его черное сердце нож. Строго говоря, она была отцеубийцей, но и это нисколько не волновало Уильяма. Селия оставалась простой девушкой, какой и была всегда.

Дункан знал ее с детства, сначала как хрупкую куколку с локонами и громадными глазами, которая делала на этой веранде свои первые неуверенные шаги. Позже Селия стала любопытной – вихрем, постоянно вертевшимся вокруг его матери и Анны. Девочка залезала в каждый уголок дома и даже в его комнату.

Ей было около двенадцати или тринадцати лет, когда Уильям поймал ее на горячем. Селия стояла перед открытым ящиком комода. Поднеся к лицу его свежевыглаженную рубашку, девочка нюхала ее. Заметив присутствие Уильяма, Селия торопливо сунула в ящик остальные вещи и выбежала из комнаты.

Было просто невозможно представить себе Саммер-хилл без Селии. Это был первый человек, которого встречал Уильям утром, спустившись в столовую. Чаще всего к этому времени завтрак был уже готов. Селия сидела рядом с Уильямом, пока он завтракал: она знала, что он не любит есть в одиночестве. В обед и вечером девушка поступала точно так же. Это превратилось у них в привычный ритуал.

Селия стирала вещи Уильяма и следила за слугами, которых сама набрала из чернокожих рабов, когда достроили новый дом. Уильям настоял, чтобы она переехала в дом вместе с ним. Он не принял ее отказа, заявив, что не имеет ни малейшего желания жить один в стольких комнатах. Кроме того, он не хотел, чтобы его экономка ютилась в нищенской хижине, – это было не достойно его уровня. Последнее Уильям присочинил, чтобы избежать отговорок, которые девушка могла бы придумать.

Селия выбрала маленькую каморку на первом этаже – первоначально она задумывалась как портняжная. Но Анна, которая нуждалась в этом помещении, уехала и, возможно, никогда больше не вернется, так что смена назначения этой комнаты не играла никакой роли. Дом и без того казался слишком большим благодаря пустым помещениям.

Вздохнув, Уильям отодвинул бокал.

– Мне нужно еще раз съездить к мельнице, проверить, все ли там в порядке, – произнес он.

– Вы уже достаточно поработали, милорд. На сегодня вы должны оставить все как есть.

– Звучит так, словно ты взяла на себя роль моего опекуна, – усмехнувшись, ответил Уильям.

– Если у вас сложилось такое впечатление, значит, я так и думала. – Селия, немного нервничая, убрала со лба выбившуюся прядь. – Надсмотрщик тоже может проверить, все ли в порядке. Он ведь хорошо выполняет свою работу, вы же сами говорили! Всё-то вы должны делать сами, не обращая внимания на то, что и так целый день провели на ногах! Вы работаете больше и дольше, чем любой негр в Саммер-хилл. Вы недостаточно едите и никогда не высыпаетесь. Если вы не станете за собой следить, то просто умрете от усталости. Когда-нибудь вас хватит удар и вы упадете замертво. Вот тогда вы увидите, что я была права.

Уильям, запрокинув голову, рассмеялся. Селия тоже хихикнула. Она вдруг стала задорной, словно ребенок, такой зажигательно веселой и прелестной, и он совершенно не догадывался почему. Уильям смущенно откашлялся, стараясь снова войти в роль хозяина.

– Ты забыла, что мне иногда все же нужно кататься верхом. Разумеется, я делаю это не только для своего удовольствия.

– Вы делаете это ради леди Элизабет. Вы обещали регулярно объезжать ее кобылу.

Уильям решил согласиться с ее замечаниями.

– Может, на сегодня действительно хватит. – Он потянулся и откинулся на спинку кресла. – Посидишь еще немного со мной или ты уже устала?

– Я останусь.

Селия подлила ему еще вина из графина.

– Налей и себе немного.

– Я выпила полный бокал. Вино неразбавленное, а я не могу много пить.

– Мне не нравится пить одному.

– Ну хорошо.

Девушка наполнила свой бокал.

– Но тогда сами будете виноваты, если завтра утром я не смогу встать с постели.

– Может, тебе стоит прислушаться к собственным советам и хотя бы раз выспаться? – весело предложил Уильям.

Она захихикала, и он заметил, что Селия действительно плохо переносит алкоголь. И что она очаровательна, когда немного захмелеет. Он решил как можно чаще устраивать посиделки на веранде с разговорами и вином. У тяжело работающего мужчины должны быть невинные радости. Уильям прислушался к словам Селии. И ему было хорошо, ведь он немного расслабился после напряженного трудового дня.

– Мне очень нравится сидеть вот так с тобой, Селия.

– Мне тоже нравится сидеть с вами, милорд.

– Селия, мне хотелось бы, чтобы ты перестала называть меня «милорд».

– Мне кажется это… странным, милорд.

– Попытайся. Просто скажи мне «ты». Прошу тебя. Надеюсь, ты сможешь сделать это для меня.

– Ты… – осторожно произнесла Селия.

– Очень хорошо. На этом мы пока остановимся.

Уильям не спеша опустошил бокал и стал наблюдать за тем, как девушка пригубила вино. Селия держала бокал двумя руками. Ее пальцы были длинными и худыми. Она уперлась локтями в стол, и ее обнаженные красивые руки отливали полированной бронзой.

– Селия, я уже говорил тебе, что ты очаровательная молодая женщина? – вдруг вырвалось у Уильяма.

Как только он произнес эти слова, ему захотелось взять их обратно. И как, черт возьми, она должна истолковать эту фразу? Теперь Селия почувствует себя загнанной в угол.

Уильям всегда глубоко презирал плантаторов, которые домогались своих горничных и рабынь, пользуясь их зависимостью. Он никогда бы не изменил своим принципам. Неприлично было так говорить с Селией, которую Уильям очень ценил и уважал.

С наигранной деловитостью он поставил бокал и встал. Потом поправил воротник рубашки и указал на небольшую стопку бумаг, которая лежала на столике в гостиной и была видна через открытую дверь веранды. Она казалась ему спасительным якорем.

– Это документы о поставке полученных сегодня товаров? – деловито спросил он. – Я быстренько их просмотрю и отправлюсь спать.

– Да, это те самые документы. Кроме того, поставщик принес несколько писем.

Селия тоже встала и, понурившись, принялась убирать тарелки и бокалы.

Уильям отправился в гостиную перелистывать бумаги. Он кое-что заказал у одного надежного лондонского торговца: кое-какие предметы мебели и ткань для драпировки, несколько ковров, фарфор, канделябры. Днем из порта приехала повозка и привезла вещи. Уильям сам помогал ее разгружать. Все доставили в полном порядке. Не было смысла просматривать накладные, да и товары были уже оплачены.

Среди документов лежали и письма, о которых упомянула Селия, одно из них – послание от банковского представителя в Лондоне, проводившего за него денежные операции. Уильям отправил часть последней выручки от продажи сахара в Англию. Это казалось ему надежнее, чем хранить деньги здесь, на Барбадосе.

Он считал губернатора бессовестным и жадным человеком, способным в любой момент на любые подлости. Этот тип приказал обстрелять «Элизу» из пушек, когда та выходила из гавани.

Несколько часов Уильям переживал, пока утром не выяснилось, что побег Элизабет и Дункана закончился успешно. Ему очень хотелось прямо посреди ночи броситься в резиденцию губернатора и хорошенько поколотить этого типа. А после этого рассказать всем плантаторам о его грешных наклонностях. Этим Уильям шантажировал губернатора в анонимном послании. Анна составила текст письма, наполнив его колкими словами.

Но месть – блюдо, которое подают холодным. Кроме того, эту проблему не решишь банальной трепкой или распусканием сплетен. Здесь нужно было задействовать более жесткие методы. Если и дальше будет продолжаться так, как он себе представлял, Фредерику Дойлу вскоре придется оставить свой пост и без его помощи.

Уильям дочитал письмо и с удовольствием узнал, что дела в Лондоне идут превосходно. Его поверенный согласно поручению вложил часть денег в различные мануфактуры, обещавшие значительную прибыль.

Еще одно письмо пришло от его старинного друга Никласа Вандемеера. Уильям быстро пробежал глазами по строчкам в надежде не только прочитать что-нибудь о счастливом прибытии Фелисити в Амстердам, но и узнать какие-нибудь новости о своей сестре и Элизабет. Однако содержание письма его разочаровало. Никлас писал, что все еще ждет Фелисити, и хотел узнать у Уильяма, как обстоят дела. Он уже давно ничего не слышал о своей невесте. Уильям посмотрел на дату: письмо было написано много месяцев назад, когда Фелисити вместе с остальными еще даже не покинула Барбадос. Несомненно, письмо шло на Барбадос окольными путями. Прямого морского сообщения между Голландией и английскими колониями не существовало уже довольно продолжительное время вследствие войны.

Уильям отложил письмо и разложил документы. Он обнаружил еще одно письмо, которое затерялось между двумя накладными. Оно было от его сестры! Уильям торопливо сломал печать и начал читать – сначала с облегчением, потом с нарастающим беспокойством, а под конец – с ужасом от того, что написала ему Анна:

«Мой дорогой брат! Поскольку в настоящее время доставка почты на вест-индские острова сопряжена с большими трудностями, пишу тебе сейчас эти строки в надежде, что ты получил мое последнее письмо, которое я написала тебе сразу по прибытии в Англию. К несчастью, многие корабли, которые отправляются к Антильскому архипелагу, плывут сначала к побережью Африки, чтобы там загрузить на борт рабов. Из-за этого время доставки почты увеличивается на несколько недель. Посыльный, которому я передала конверт, говорил, что сейчас, в военное время, многие письма теряются. В случае, если мое первое письмо до тебя еще не дошло, я кратко перескажу тебе события, которые произошли после нашего отплытия с Барбадоса.

Ты наверняка слышал, как коварно обстреляли из пушек «Элизу». Однако благодаря предусмотрительности Дункана нам удалось ускользнуть. Элизабет в ту ночь родила дочку по имени Фейт. Это красивый ребенок, очень похожий на свою мать. Элизабет чуть не умерла во время родов, и девочка родилась очень маленькой и хрупкой, намного раньше срока, поэтому мы пристали к острову Доминика, чтобы молодая мать могла восстановить силы. Гостеприимная вдова по имени Джейн Дуглас радушно приняла нас в своем доме. Поселение находится в полукруглой бухте на северо-западе острова. Мы задержались там на несколько недель и снова подняли паруса. Но Элизабет с детьми и Деирдре осталась на Доминике: маленькая Фейт не перенесла бы путешествия через Атлантику.

По пути в Англию мы попали в беду: нас обстрелял голландский фрегат. Дункан и Фелисити были ранены, Фелисити – очень тяжело. Джон Иверс умело отвел корабль в безопасное место, где не было военных действий.

Мы причалили в Эссексе и поселились в доме у Дункана, в котором сейчас живет управляющий его верфью. К счастью, вскоре состояние Фелисити улучшилось. В сложившихся обстоятельствах путешествие в Амстердам пока невозможно. С одной стороны потому, что Голландия ожесточенно воюет с Англией, с другой – потому что нет возможности организовать запланированную поездку.

Теперь перехожу к событиям, вызвавшим у меня беспокойство, которые я описывала в своем предыдущем письме. После того как Дункан отправился в Лондон, чтобы добиться отмены несправедливого обвинения в государственной измене, все пошло кувырком. Оказалось, что Юджин Уинстон опередил его. Уинстон прибыл в Англию и стал плести против Дункана новые интриги. Это привело к тому, что капитана бросили за решетку: вышел приказ об исполнении смертного приговора, вынесенного на Барбадосе. К счастью, я вовремя смогла сообщить об этом адмиралу Эскью, который, как ты знаешь, благоволит к Дункану.

Джорджу Эскью удалось спасти его от виселицы. Он приютил капитана у себя. Сегодня посыльный, которого я отправила в Лондон, принес удручающее известие о том, что Дункан находится между жизнью и смертью. Посыльный сообщил, что дела его плохи. Поэтому я хочу сразу ехать в Лондон, чтобы помочь нашему другу.

По этой причине хочу попросить тебя взять Элизабет и детей под свою опеку – на скорое возвращение Дункана на Карибы пока что рассчитывать не приходится, да и неизвестно, случится ли такое вообще когда-нибудь. Дункан оставил для защиты жены трех своих лучших людей, но ты же знаешь, что времена сейчас неспокойные. Жизнь на заселенном дикарями острове иногда бывает опасной.

Доминика почти не освоена, лишь на западном побережье острова есть несколько деревень. Люди там ведут примитивный, нецивилизованный образ жизни, живут рыбалкой и торговлей деревом. Женщин очень мало, а мужчины в основном неотесанные – лучше не попадаться им на глаза. Часто в бухтах на якорь становятся работорговцы. Матросы на их судах – настоящее отребье. Мне становится не по себе при мысли о том, что Элизабет придется находиться там много недель в полной неопределенности и страхе за свое будущее.

Дункану тоже было бы спокойнее, если бы ты приютил Элизабет у себя. На этом заканчиваю. Хочу передать это письмо как можно скорее на ближайший вест-индский корабль, который, надеюсь, в скорости прибудет на Барбадос, а не станет плыть длинным окольным маршрутом.

Как только я выясню в Лондоне что-нибудь новое, я снова тебе напишу.

С искренней симпатией, твоя тоскующая сестра Анна».

Уильям опустил листок. Селия стояла в дверях, скрестив руки на груди, и не отрываясь смотрела на хозяина.

– Плохие новости? – спросила она.

– Да. Написала Анна, из Лондона. Очень может быть, что Дункан умер.

Уильям прислушался к звуку своего голоса и уловил в нем скорее радость, чем печаль. Его усталость как рукой сняло.

– Завтра утром, как только рассветет, я отправляюсь в путь, – сообщил он Селии.

– И куда ты направишься? – Она произнесла это «ты» несколько нерешительно. – Неужели в Англию?

– Нет, на Доминику. Там Элизабет. Ей сейчас нужна моя помощь. Я подозревал, что она остановится в нескольких сотнях миль отсюда… Я не заставлю ее ждать ни одного лишнего дня.

Уильям решительно направился мимо Селии к лестнице. Минуя девушку, он заметил растерянность на ее лице и хотел спросить, что случилось. Но потом, не оборачиваясь, быстро поднялся по ступенькам.

Часть четвертая

Гваделупа и Барбадос

Зима 1652–1653 годов

25

Элизабет сидела на утесе, возвышающемся над деревней, и любовалась видом. Она часто поднималась на этот холм и оглядывалась по сторонам. Всякий раз, увидев на юге паруса, она вскакивала и напряженно всматривалась в очертания корабля. Но судно, которое женщина так надеялась увидеть, все не появлялось. Иногда она брала с собой Джонни, который, устроившись рядом с матерью, строил корабли из камешков или наблюдал за ящерицами. Но больше всего Элизабет любила сидеть здесь одна, чтобы никто не мешал ей думать.

Остров Гваделупа находился всего в половине дня пути от Доминики при попутном ветре, но путешествие на шлюпке было рискованным и опасным предприятием, хоть Олег с Джерри и сделали лодку на славу. Шлюпка не сбилась с курса даже с наступлением сумерек. Джерри несколько раз убеждал Элизабет, что все пройдет гладко, – они с Олегом плавали так много раз, как на маленьких, так и на больших судах. Нет причин волноваться: благодаря морской карте мистера Пебблса они не собьются с пути.

Элизабет хотелось ему верить, иначе выходило, что они полагались на милость буйных пассатов и океанских волн. В ту ночь она не смогла сомкнуть глаз и еще никогда так много не молилась за последние годы. Деирдре устроилась вместе с детьми на днище, отгородившись от брызг куском парусины. Элизабет вычерпывала ковшом захлестывающую через борт воду.

Олег и Джерри занимались парусом и рулем, маневрировали в темноте, ориентируясь по компасу и звездам, пока наконец в предрассветных сумерках не показался впереди силуэт острова. Они проплыли мимо маленьких островов, лежавших недалеко от западного побережья Гваделупы, которая вначале была целью их путешествия. Мисс Джейн посоветовала им поискать счастья там. Она знала нескольких поселенцев оттуда и высоко ценила эти связи.

Деревня представляла собой несколько деревянных домов. Она располагалась у подножия высоких гор, вершины которых часто скрывались за облаками. Бас-Тер, расположенный на западе двойного острова Гваделупа, был заселен плотнее, чем Доминика. Здесь жило несколько сотен французских поселенцев, разбросанных по многочисленным деревням. Они отвоевали у пустошей место под первые плантации и после нескольких кровавых потасовок заключили мир с карибскими аборигенами. Рабы тоже жили на этом острове, но не в таком количестве, как на Барбадосе. Элизабет показалось, что в общем и целом Гваделупа находится на той ступени развития колонизации, на которой Барбадос был лет двадцать назад. С той лишь разницей, что на этом острове жили еще и карибы. Как узнала Элизабет, именно отсюда они все больше приплывали на Доминику.

Ведение дел на Бас-Тере тоже отличалось от барбадосского: нескольким очень богатым плантаторам подчинялось множество неимущих батраков, которым много лет пришлось отрабатывать свое путешествие в Новый Свет. Но и после этого большинству из них не хватило средств на приобретение собственной земли, поэтому они до конца дней оставались бедными арендаторами.

Хозяйственная деятельность на плантациях, как и на Барбадосе, основывалась на угнетении и эксплуатации. С одной стороны, Элизабет воспринимала это с отвращением и сочувствовала рабам. С другой – это давало ей неожиданные преимущества.

Благодаря своему происхождению она сразу стала вхожа в лучшие дома. Анри-де-Перье, деверь губернатора, принял ее у себя. Анри и его жена Иветта (обоим было около тридцати) жили в одном из самых больших домов в деревне. Просторная веранда, несколько спален, гостиная, буквально забитая предметами роскоши. Шелковые ковры, драпировка, серебряные светильники, гобелены и картины, написанные маслом, свидетельствовали о знатном происхождении Иветты и ее любви к богатству. Здесь стоял даже спинет[8] без ножек, которым она необыкновенно гордилась. Ее муж Анри, скорее всего, родился на Гваделупе. Сын первых покорителей острова, он унаследовал обширную табачную плантацию.

В усадьбе Перье был главный дом, несколько хижин, сараи, конюшни и овощные грядки. Ко всему этому примыкал холм с табачными полями. В сотне метров вниз по улице – накатанной повозками колее – протянулся пляж с мостками и причалами.

Элизабет праздно осматривала деревню. Там, внизу, кипела работа, но в окрестностях царил покой. Местность с одной стороны граничила с Карибским морем, с другой ее окаймляли холмы. Предвечернее солнце способствовало мечтательному настроению. Позади домов паслись козы, в переулках играли дети, а на маленьком рынке о чем-то сплетничали женщины. Элизабет заметила также черных рабов, сгорбленных под тяжкой ношей – только что сорванными табачными листьями. Чернокожие чередой спускались с холма по направлению к сараям-сушильням. Богатство единиц достигалось тяжким трудом тысяч.

На Бас-Тере уже несколько лет выращивали и сахарный тростник. Анри упомянул о том, что в скором времени тоже хочет распахать несколько полей. Очевидно, за этим было будущее Антильских островов. Его заявление о том, что он хочет купить еще рабов, сначала вызвало у Элизабет неприятные чувства. Но со временем женщина убедилась, что Анри обращался с неграми довольно хорошо. Его считали рассудительным и справедливым хозяином.

Его светловолосая и голубоглазая жена Иветта была по натуре совершенно другим человеком. Она казалась воплощением избалованности. У нее был слегка неправильный прикус, что, впрочем, не уменьшало ее красоту. Дом она покидала неохотно, потому что ненавидела пыль и грязь: после дождей дороги превращались в настоящее болото.

– Зачем мне портить свои прекрасные платья? – ответила Иветта, когда Элизабет спросила ее, не хочет ли она прогуляться. – Кроме того, я совершенно не переношу здешнего солнца. Моя белая кожа сразу же под ним обгорает.

Дневное время она проводила в гостиной: занималась декоративной живописью, изображая цветы, и вышивала. Ее многочисленными работами были украшены стены и мебель в доме. Закончив очередной шедевр, Иветта с восторгом демонстрировала его Элизабет, которая была обязана им восхититься.

Анри и Иветта хорошо говорили по-английски, поэтому с общением не возникало никаких проблем. Элизабет вряд ли смогла бы свободно передвигаться по острову, зная всего несколько коротких фраз на французском. Часто по вечерам Иветта играла на спинете и пела. Узнав, что Элизабет тоже умеет играть на этом инструменте, она настояла, чтобы та исполнила весь репертуар. После этого Иветта предложила гостье сыграть все музыкальные произведения, которые были ей известны.

– Не так быстро! – кричала Иветта. – Я не успеваю записывать ноты!

Она вела себя как ребенок: легко удивлялась, была любопытна. Но ее заинтересованность молниеносно сменялась капризами, если что-то было Иветте не по душе. Ее высокомерие не знало границ. Когда Иветта прознала, что Элизабет принадлежит к числу английского дворянства, она тут же предложила ей приют. Впрочем, в данном случае ее поведение основывалось не на высокомерии и легкомыслии, а исключительно на приличном воспитании. Иветту с детства баловали; она росла в окружении слуг, которые все делали за нее. И все же она была наделена добротой и вела себя с рабами так же великодушно, как и ее муж. Иветта регулярно приносила детям работников сладости, дарила женщинам шелковые ленты, бисер и безделушки.

– Каждый человек в этой жизни должен иметь хотя бы небольшие радости, – поясняла она Элизабет, когда в очередной раз отправляла слугу к хижинам рабов с небольшими подарками.

Элизабет она напоминала маленькую яркую птичку колибри, которые порхали позади дома над орхидеями, словно маленькие драгоценные камни.

Когда вечером они втроем собирались на веранде за ужином, то говорили о Боге и о мире. Иветта одолевала Элизабет десятками вопросов, желая знать о ее жизни все.

– Mon Dieu![9] – воскликнула она в который раз, когда Элизабет рассказывала подробности восстания на Барбадосе.

Снова и снова ей приходилось говорить о том, как она застрелила Гарольда Данмора. Иветте просто необходимо было увидеть оружие. Когда Элизабет принесла из своей комнаты пистолет, хозяйка дома взволнованно вскрикнула, обмахиваясь веером.

Немного подружившись с Анри и Иветтой, Элизабет открыла им истинную причину, по которой ей пришлось сбежать с Доминики.

– Мы бы охотно там остались, если бы не этот ужасный, жуткий комендант, – произнесла женщина. – После всего, что произошло, мы решили, что наша жизнь будет в опасности.

Она описала ужасные моменты, когда люди Говарда стреляли в них.

– Я даже думать не могу о том, что они сотворили с бедными индейцами!

Иветта сидела на стуле, выпрямив спину. Ее глаза блестели от страха и любопытства. Хозяйка дома снова и снова хотела слышать подробности и так разволновалась, что пришлось использовать нюхательную соль.

К удивлению Элизабет, Анри уже знал о карательной экспедиции: у Гваделупы за несколько дней до этого разговора на якорь встал торговый корабль. Его капитан пополнял запасы пресной воды на Доминике и слышал о резне в индейской деревне. Анри рассказал, что этот человек был лично знаком с командиром отряда – Артуром Говардом. Тот хвастался, что собственноручно убил десятки дикарей. Капитан задал ему несколько вопросов и пришел к выводу, что этот мужчина в действительности не офицер, а мошенник. Анри был согласен с такими выводами.

– Никто не давал Артуру Говарду полномочий занимать крепость на Доминике и нагонять на аборигенов ужас, – сказал он Элизабет. – Напротив, Франция и Англия договорились предоставить этот остров индейцам. Где-то же им нужно жить.

Он сделал широкий жест, словно включив в него все Карибы.

– Рано или поздно туземцев прогонят с Антильских островов, заселенных белыми. Во времена моего отца здесь случались кровопролитные бои с индейцами. Теперь у нас мир, но только потому, что большинство дикарей убито или изгнано. Многие уплыли на Мартинику, но и там индейцы, как правило, нежеланные гости – они вызывают раздражение у местных поселенцев. В долгосрочной перспективе им остается лишь Доминика. Там возделывать плантации практически невозможно: слишком гористая местность. Ни Англия, ни Франция не собираются брать его во владение. Этот ваш соотечественник, страдающий манией величия, ничего не изменит.

Когда Анри узнал истинные причины бегства Элизабет с Доминики, он взглянул на нее с еще бóльшим уважением. Он много раз сказал о том, что для него большая честь принимать у себя в гостях такую храбрую, умную и очень красивую женщину. Потом Анри со смущением добавил, что Иветта может приревновать его к гостье. Но жена лишь простодушно согласилась с ним и спросила у Элизабет, нет ли у той настроения сыграть в пикет[10].

Так проходили дни и недели – в дружелюбном, но скучном однообразии. Волнение Элизабет постоянно нарастало. Когда же наконец Дункан вернется из Англии? Она поднялась и в последний раз бросила с утеса взгляд на горизонт.

Уже собираясь отвернуться, женщина заметила, как вдали мелькнуло что-то светлое. Возможно, это всего лишь отблеск солнечных лучей от морской глади или пена на волнах? Элизабет прищурилась и стала ждать, затаив дыхание, пока не убедилась: это корабль! Она сосредоточилась на этом светлом пятне, а оно все росло, увеличивалось, пока на голубой глади моря не показался силуэт корабля. Вскоре стало очевидно, что это не «Элиза». Это было не стройное трехмачтовое судно, а небольшая неуклюжая посудина. Элизабет разочарованно отвернулась и стала спускаться в деревню.

Дом Перье располагался на самой широкой улице, в сердце поселка. Деирдре сидела на веранде с Фейт на руках и приглядывала за Джонни, который играл с другими детьми. Малыши гонялись за курицей и радостно визжали, заслышав громкое кудахтанье.

– Джонни, подойди ко мне! – крикнула Элизабет.

Ей хотелось обнять сына. Он обернулся и улыбнулся ей. Его голубые глаза блестели на испачканном лице. В этот момент он был так похож на своего отца, что у Элизабет перехватило дыхание. Она вдруг ощутила такую тоску по Дункану, что ей на глаза навернулись слезы. Его не было уже так долго, что каждый день было все труднее надеяться на новую встречу.

Каждый корабль, который бросал якорь в бухте, привлекал внимание Элизабет. Ее неудержимо тянуло на берег. Женщина не успокаивалась, не расспросив новоприбывшего капитана о новостях. Одно из грузовых суден приплыло прямо из Лондона. От прибывшего торговца Элизабет узнала, что какого-то карибского капера повесили за пиратство и измену, но подробностей он не знал. Женщина старалась забыть об этом разговоре, но страх затаился в ее душе, как дикий зверь в засаде, готовый в любое время броситься, впиться в нее острыми когтями, разрывая внутренности.

– Иди сюда, Джонни!

– Мамочка, у меня нет времени! Мы ловим курицу!

– Да, я вижу. – Элизабет рассмеялась, несмотря на разочарование. – И при этом вы основательно измазались.

После обеда прошел дождь и дороги раскисли.

– Ну иди уже сюда.

Элизабет схватила сына за руку, не обращая внимания на протесты, подкрепленные отчаянным брыканием и размахиванием рук. Мальчику скоро должно было исполниться три года, он был невероятно упрям и постоянно затевал какие-нибудь выходки. Если за Джонни не следили, он обязательно выкидывал какую-нибудь штуку. Недавно мальчик собрал полдюжины черных тараканов и выпустил их бегать по дому, утверждая, что это его друзья. Он даже придумал имена для них. Крики Иветты были слышны даже на окраине поселка.

– Я хочу играть с курицей! – кричал теперь Джонни.

– Но курица с тобой играть не хочет. Кроме того, ты похож на поросенка, весь в земле. Тебя нужно помыть. К ужину ты должен быть чистым.

По-прежнему не обращая внимания на возражения сына, Элизабет занесла его на веранду и посадила рядом с Деирдре на лавку. Затем прижала Джонни к себе и поцеловала его в макушку.

– Ты пахнешь свиньями, – наморщила нос Элизабет.

– Он залез в хлев и хотел поиграть с поросятами, – сказала Деирдре. – Я запрещала ему, миледи. Я десять раз говорила Джонни, чтобы он не лез к свиньям. Но он совершенно меня не слушает.

– Ну хорошо. Я сейчас же отправлю его в ушат. А как малышка?

– Думаю, у нее начали прорезываться зубы, миледи.

– Правда? Дай-ка посмотреть.

Фейт уже исполнилось полгода. Она радостно агукала и улыбнулась матери, когда та наклонилась к ней, чтобы взглянуть на десны. Но эта затея не увенчалась успехом: Фейт запустила в рот сразу четыре пальца и жевала их, пуская слюни. Малышка была упитанной и здоровой. За последние недели она очень выросла. Чернокожая кормилица часто приходила в дом к Перье и кормила Фейт грудью. Элизабет также уже начала прикармливать дочку протертыми овощами и сладкой рисовой кашей. Собственное молоко у нее пропало, но о развитии Фейт уже нечего было беспокоиться.

– Что за изящная милашка!

Элизабет поцеловала девочку в кудрявую головку и пощекотала ей за ушком, отчего Фейт радостно заагукала. Джонни отреагировал на это с привычной ревностью.

– Она все еще пачкает пеленки, – заявил он, словно хотел, чтобы мать еще раз подумала над своим суждением.

– В таком возрасте ты делал точно так же, – ответила Деирдре. – Еще и как!

В ответ на это Джонни лишь упрямо скривился. Элизабет встала рядом с ним и еще раз нежно поцеловала его, прежде чем снять с лавки.

– Давай мы с тобой вдвоем пойдем на пляж. До ужина у нас есть еще немного времени. Думаю, сейчас в бухту войдет корабль и мы сможем на это посмотреть.

– Это папа? – с надеждой спросил Джонни.

– Нет.

Элизабет потрепала его по безнадежно спутанным волосам.

– А папа скоро приплывет?

– Наверное.

– А когда?

– Мы узнаем об этом, только когда это случится.

Элизабет взяла сына за руку, и они вместе отправились вниз, к пляжу.

– Там Олег и Джерри! – воскликнул Джонни. – Я хочу к ним!

– Ну, тогда беги.

Элизабет отпустила его и, улыбаясь, наблюдала за тем, как Джонатан мчится по дороге к пляжу. Несколько раз он споткнулся о собственные ноги.

Неподалеку от причала Олег и Джерри конопатили шлюпку. Они держали лодку наготове, чтобы на ней всегда можно было выйти в море. Каждое утро они рыбачили на ней – им не нравилось сидеть на суше без дела.

На Бас-Тере Элизабет и дети были в безопасности. Здесь их не от кого было защищать: жизнь на острове текла спокойно, упорядоченно. Все заботились друг о друге. Между французами и живущими на этом острове карибами царил мир. Благодаря форту на южной вершине ни один военный корабль не смог бы подойти к Гваделупе незамеченным.

Олег и Джерри не собирали на плантациях табачные листья и не стояли в одном ряду с неграми и батраками, они ведь были свободными людьми. Поэтому моряки посвятили себя рыбной ловле – этим занятием можно было заниматься на воде.

Иногда они отправлялись с отрядом мужчин валить лес или помогали, если нужно было починить оглоблю или обновить крышу сарая. По округе быстро разлетелась слава об их умениях, а также о целительских способностях Олега. Ему уже пришлось наложить несколько шин на сломанные конечности и обработать воспаленные места и раны.

Однажды утром Иветта отвела Элизабет в сторону и заговорщическим шепотом поинтересовалась, не лечит ли киргиз женские болезни. Она со стыдом призналась Элизабет, что у нее перестали идти месячные.

– Травница из деревни сказала, что на мне лежит проклятье. Но Анри считает, что эта женщина говорит так, чтобы нагнать на меня больше страху. С другой стороны, я уже так давно хочу ребенка. Непременно! Но как мне забеременеть без месячных?

– У тебя они вообще когда-нибудь были?

– Да, но очень давно. И шли так редко…

Элизабет пообещала ей посоветоваться с Олегом и вот теперь вспомнила об этом. На ее вопрос киргиз лишь пожал плечами. Джерри перевел это по-своему:

– Он ведь тоже не все знает. – И добавил не совсем к месту: – Может, ей стоит пить больше рома? Обычно он заставляет течь все соки.

На это замечание Олег лишь презрительно фыркнул, отчего стало ясно, что это мнение Джерри, а не его.

Джонни бегал по пляжу вокруг вытащенной на берег лодки. С одной стороны в нее упирались подпорки.

– Я тоже хочу конопатить!

– Ну, тогда покажи, что ты умеешь. Только засовывай паклю поглубже внутрь, договорились?

Добродушный Джерри вручил мальчику железку, чтобы тот мог запихнуть паклю в щели между досками. Возле лодки горел костер, над которым висел котелок с разогретой смолой. Олег высоко поднял Джонни и перенес его на другой край шлюпки, чтобы малыш был подальше от кипящего котла. Элизабет наблюдала за этим с теплотой и симпатией. Оба мужчины с такой осмотрительностью заботились о Джонни, что Дункан наверняка остался бы ими доволен.

«Ах, Дункан! Увижу ли я тебя когда-нибудь еще хоть раз?»

Эта мысль пришла в голову Элизабет неожиданно и засела там так глубоко, что у женщины перехватило дыхание от суеверного страха: не накликать бы беды. В конце концов, наихудшее может случиться лишь потому, что она допускала его вероятность!

Олег схватил большой деревянный молоток, которым он крепко забивал паклю в швы. Глухие единичные удары отзывались в ушах Элизабет, словно сама судьба настойчиво намекала, что от нее не уйти.

– Мамочка, смотри, корабль плывет!

Джонни выронил металлический инструмент и пробежал вдоль пляжа, чтобы лучше рассмотреть судно. Это был корабль, который Элизабет заметила с холма, – довольно захудалое маленькое двухмачтовое судно с грязными парусами.

– Джонни! – громко крикнула она и бросилась за малышом, затем подхватила его на руки и приготовилась как можно скорее бежать к дому Перье.

Страх перед Артуром Говардом все время таился у нее внутри. Несколько недель после их прибытия Элизабет вовсе не помнила о нем, и вот теперь страх вылез наружу. Женщина задавалась вопросом: на что может пойти Говард, чтобы отомстить ей? И всякий раз сама себе отвечала, что этот человек ни перед чем не остановится. Говард мог сделать отмщение целью своей жизни: он это ясно доказал, тщательно спланировав ужасную резню.

У Элизабет внутри все сжалось, когда она представила, что он сотворил с индейцами и, возможно, с Ценой. Артур Говард подходил ко всему планомерно и обдуманно. Здесь он не стал бы запугивать людей грубой военной силой, как на Доминике. Гваделупа принадлежала французам. Его бы вышвырнули отсюда, применив оружие; к тому же о его ничтожности здесь были уже наслышаны. Нет, Говард воспользуется эффектом неожиданности. Он проникнет на остров тайно и, возможно, отправит вперед разведчиков. Например, на таком неприметном, безобидном одномачтовом судне, как эта посудина, которая только что вошла в гавань.

Элизабет сразу же стала ругать себя за пугливость. Здесь никто не сможет сойти на берег незамеченным: его тут же увидит вся деревня.

– Опусти меня на землю, мамочка! Я хочу посмотреть на лодку!

– Сейчас. Подожди еще немного.

Элизабет посадила Джонни себе на колени и ладонью прикрыла глаза от солнца, наблюдая за тем, как кто-то из команды швартует судно к причалу. Что-то в осанке этого человека, в его движениях показалось Элизабет знакомым. Она затаила дыхание.

– Мамочка, поставь меня на землю!

Джонни начал барахтаться в ее руках. Элизабет рассеянно опустила сына, а сама медленно направилась к причалу. И вдруг бросилась туда сломя голову. Она бежала так быстро, как только могла, подхватив длинные юбки обеими руками и не обращая внимания на любопытные взгляды деревенских жителей, которые, остолбенев, останавливались, когда женщина пробегала мимо них.

– Уильям! – крикнула она. – Уильям!

Он тоже уже заметил ее и пошел навстречу, а когда приблизился, Элизабет бросилась в его распростертые объятья, совершенно не задумываясь о том, прилично это или нет.

– Уильям! О господи! – Она всхлипывала и смеялась одновременно, когда он крепко прижал ее к себе и закружил.

Элизабет почувствовала надежную силу Уильяма, тепло его тела, прикосновение его колючих щетинистых щек. Сердце женщины забилось от радости. Искренний восторг от новой встречи оказался таким восхитительным чувством, что ей на глаза навернулись слезы. Расплакавшись, Элизабет прильнула к Уильяму и обняла его, а он так пылко прижал ее к себе, что у женщины хрустнули ребра.

– Прости.

Он нехотя ослабил объятья, чтобы насмотреться в ее глаза.

– Лиззи! Господи, как же я рад!

– А я-то как рада! – Она улыбалась ему сквозь слезы.

Элизабет рассматривала знакомые черты. Узкое выразительное лицо, добрая улыбка, нежный взгляд… Он крепко взял ее за руки и посмотрел ей в глаза, затаив дыхание.

– Как ты меня здесь нашел?

– Сначала я отправился на Доминику. Там мне пришлось очень долго расспрашивать одну недоверчивую вдову, пока она наконец-то не решилась мне сказать, где ты скрываешься. Эта мисс Джейн – настоящий крепкий орешек.

– Да, она немного похожа на заботливую наседку. Всех нас считает своими цыплятами. Она рассказала тебе об ужасном человеке, который посягал на нашу жизнь?

Не дожидаясь ответа, Элизабет продолжала взволнованно тараторить:

– Я оставила у мисс Джейн сообщение для Дункана, но о том, что ты можешь там появиться, я, конечно, не подозревала. Как ты догадался, что меня нужно искать именно на Доминике?

– Я получил письмо от Анны. Из Англии. Элизабет…

Его лицо помрачнело, и женщина испуганно отпрянула.

– Письмо от Анны? – Ее голос срывался. – Что… о господи…

Элизабет вздохнула и последние слова почти выкрикнула:

– Что она написала? Что с Дунканом… он…

Она не могла произнести этого вслух: у нее в горле словно все одеревенело. Женщина смотрела на Уильяма, ее сердце бешено колотилось.

– Анна написала, что его тяжело ранили. Больше я сам ничего не знаю.

Утешая Элизабет, он крепко обнял ее за плечи.

– Возможно, Дункан уже давно поправился.

Элизабет задрожала. У нее подкосились ноги, и если бы Уильям не подхватил ее, то она бы упала.

– Когда было написано это письмо? Ты привез его с собой? Я могу его прочесть?

– Конечно. – Очевидно, он предполагал, что она его об этом попросит.

Уильям быстро вытащил листок из сумки на поясе и протянул его Элизабет. Буквы расплывались у нее перед глазами. Она долго смотрела на строчки, которые подтверждали самые худшие ее опасения:

«Сегодня посыльный, которого я отправила в Лондон, принес удручающее известие о том, что Дункан находится между жизнью и смертью. Посыльный сообщил, что дела его плохи…»

Ее взгляд скользнул в начало письма. Там стояла дата… Сколько же недель прошло с того момента? К своему стыду, Элизабет не смогла сосчитать и спросила об этом у Уильяма, но и тут он сразу же ответил ей, словно предвидя ее беспомощность.

– Прошло ровно десять недель, – произнес он.

Элизабет принялась считать. Десять недель… Тяжелое ранение могло надолго приковать ее мужа к постели. Наверняка понадобилось много времени на выздоровление. Но вполне возможно, что Дункан… Ее мысли путались, словно попав в парализующую пустоту. Точно так же можно было предположить, что Дункан не пережил этого ранения.

Дункан Хайнес – пират. У него была опасная жизнь, он часто выскальзывал из лап смерти, словно кошка с девятью жизнями. Его тело было изрезано шрамами, и каждая из этих ран могла стать для него фатальной. Снова и снова Дункан бросал вызов судьбе и всякий раз выходил сухим из воды. Но запас везения тоже имел свой предел, даже у Дункана. «Выживают только победители», – это была его житейская мудрость, почти девиз. Но в конце концов, возможно, он проиграл.

Руки Элизы опустились, как плети; она стояла перед Уильямом, потрясенная до глубины души. Письмо упало на песок. Уильям подобрал его и положил обратно в свою сумку. Джонни вертелся у его ног – мальчику было интересно, что за мужчина приплыл на лодке. Он, конечно, знал Уильяма еще на Барбадосе, но они виделись не так уж часто, к тому же с их последней встречи прошло некоторое время. Дети в таком возрасте обычно не запоминают мимолетных знакомых. Но Джонни удивил Элизабет.

– Я знаю, теперь я вспомнил! – взвизгнул он. – Это брат тети Анны!

– Да, – почти беззвучно произнесла Элизабет. – Это дядя Уильям.

Больше всего сейчас ей хотелось выкрикнуть свой страх и отчаяние. Ей было очень тяжело сдержаться.

– Лиззи…

Уильям попытался ее утешить, но в его голосе слышались вопросительные нотки, словно он хотел спросить, что может сделать для нее.

– Все хорошо.

Она вздохнула и заставила себя успокоиться. Элизабет ни в коем случае не собиралась устраивать спектакль перед многочисленными зрителями – жителями деревни. Те все еще с любопытством смотрели на нее.

– Давай уйдем отсюда. Я хочу представить тебя нашим хозяевам.

Появление Уильяма привело Иветту в радостное возбуждение. В ее доме был настоящий английский лорд! А также дочь виконта! Иветта из кожи вон лезла, чтобы произвести на него впечатление. Она завила волосы и пропитала их сахарным сиропом – для блеска, надела лучшее шелковое платье и теперь выглядела как очаровательный кролик. Иветта без умолку щебетала с новым гостем и проследила за тем, чтобы во время ужина в его тарелке оказалось все самое вкусное.

Из кухни Перье выносили блюда, которые украсили бы любой пир. Иветта привлекла к стряпне всех свободных слуг, чтобы за короткое время те смогли приготовить достаточное количество изысканных блюд.

Была тушеная и жареная рыба, лангусты и устрицы, жаренное на гриле каре ягненка, запеченная ветчина, ко всему этому – пареные и тушеные овощи и приправленный шафраном рис. А на десерт – крем и сладкие паштеты. Сама Иветта ела как воробышек. Она по чуть-чуть клевала со своей тарелки, но настаивала, чтобы Уильям и Элизабет попробовали все кушанья. Хозяйка все время спрашивала, действительно ли это вкусно. Уильяму всякий раз приходилось убеждать ее, что все просто замечательно.

К счастью, после долгого плаванья он проголодался как волк и смог по достоинству оценить поданные деликатесы. Иветту не расстроил тот факт, что Элизабет почти ничего не ела и ограничивала общение лишь односложными ответами. Сама же хозяйка щебетала не переставая и могла бы поддерживать разговор в одиночку. Она засыпала Уильяма вопросами.

Когда Иветта собственноручно вынесла последнее блюдо – горячий ароматный ромовый пунш, – ее щеки были покрыты румянцем. Анри достал коробку с лучшими сигарами и предложил гостю.

Уильям озабоченно косился на Элизабет и, казалось, все время ждал, что она уйдет из-за стола под каким-нибудь предлогом. Но она нарочно этого не делала. Как ни хотелось ей остаться в одиночестве и предаться печали, Элизабет точно знала, что ей будет легче, если она останется сидеть здесь, вместе со всеми, и будет делать вид, словно все в абсолютном порядке.

Когда мужчины отправились курить на террасу, Элизабет воспользовалась возможностью, чтобы немного размяться, хоть ей и пришлось дать обещание Иветте вскоре вернуться.

– Я хотела бы еще поиграть на спинете! А ты должна спеть, у тебя замечательный голос!

Элизабет пробормотала, что согласна, и пошла в свою комнату, чтобы взглянуть на детей. Оба уже крепко спали, Джонни в своем гамаке, а Фейт – в колыбельке, которую смастерил для нее Олег в первую неделю после их прибытия на Бас-Тер: в шлюпку они смогли взять лишь все самое необходимое.

Элизабет мимолетно улыбнулась, вспоминая о Фелисити, душевный покой которой зависел от того, сможет ли она захватить с собой в путешествие достаточно багажа. Как у нее сложилась судьба за эти последние недели? Элизабет волновалась и за кузину, но страх за судьбу Дункана был сильнее всего. Все же в душе Элизабет жила уверенность, что Фелисити выздоровела после ранения, каким бы серьезным оно ни было. Удалось ли ей, несмотря на военные действия, добраться до Никласа?

Элизабет склонилась над Джонни. Тот свернулся в своем гамаке, словно спящий щенок, подложив руку под голову с кудрявыми волосами. Его губы слегка шевелились во сне. Казалось, ему снилось что-то увлекательное. Элизабет нежно поцеловала мальчика в лоб и перешла к колыбельке. Женщина отодвинула в сторону москитную сетку и взглянула на Фейт. Малышка лежала на животе, подогнув под себя ножки; ее попа торчала вверх. Джонни тоже часто так спал, будто маленький жук.

Элизабет ощутила горячую любовь. Она с трудом удержалась от соблазна вытащить дочку из колыбельки и прижать ее к себе, чтобы почувствовать ее тепло и близость. Вместо этого Элизабет нежно погладила девочку по щеке кончиками пальцев и вздохнула, когда маленькая ручка выскользнула из-под тельца. Фейт с довольным чмоканьем принялась сосать большой палец. Эта привычка появилась у малышки с тех пор, как ушла Цена, а молока Элизабет было недостаточно, чтобы досыта накормить дочь. Новая кормилица – смирная упитанная негритянка по имени Клаудина, которая выкормила уже многих Grand Blancs[11], – хотела намазать палец Фейт горькой жидкостью. Но Элизабет, попробовав ее сама, строго запретила это делать. Она не хотела мучить маленькую дочь этой настойкой. Кроме того, Элизабет вспомнила, как кухарка с Рейли-Манор как-то рассказывала, что она в детстве тоже сосала палец. И, очевидно, это ничуть ей не повредило, поэтому и Фейт не имело смысла ограничивать. Благодаря этой привычке малышка быстрее успокаивалась и засыпала.

В последний раз взглянув на детей, Элизабет вышла из комнаты и отправилась на террасу, где мужчины курили сигары, облокотившись на парапет, и говорили о плантаторском хозяйстве. Элизабет вновь заметила, как похожи между собой Уильям и Анри, и не только внешне. Они могли бы сойти за братьев. Уильям был на несколько лет младше и на полголовы выше Анри, но манера разговора, жесты и высказывания… Мужчины так увлеклись беседой, что заметили Элизабет лишь тогда, когда она встала у перил рядом с Уильямом.

– Захотелось немного подышать свежим воздухом? – спросил он.

Уильям быстро переложил сигару из левой руки в правую, чтобы не дымить женщине в лицо. Элизабет лишь едва заметно кивнула. Ей не хотелось разговаривать. Уильям заметил это и оставил ее в покое. Элизабет и раньше замечала, как удивительно он чувствует ее настроение. Никто не вел себя с таким сочувствием и вежливостью, как он. Уильям был типичнейшим джентльменом. Элизабет прекрасно знала, как много у него работы в Саммер-хилл. Несмотря на это он все бросил и сел на первое попавшееся судно, хозяин которого наверняка заломил огромную цену за то, чтобы отвезти Уильяма на Антильские острова. Снова этот человек не пожалел ни денег, ни усилий, чтобы помочь ей, и глубоко в душе Элизабет догадывалась, что им движет не только готовность подставить плечо.

Она глубоко вздохнула, сама того не желая, и ухватилась обеими руками за парапет. Женщина вдруг почувствовала, что держаться нужно крепко: тоскуя, она охотно оперлась бы на Уильяма. Элизабет вспомнила об объятиях сегодня на пляже. В те мимолетные драгоценные мгновения она почувствовала уверенность и защиту.

Ее охватила болезненная тоска по Дункану. Тоска по проникновенной близости, которую она ощущала в его объятиях. Обнимая ее, он давал ей больше, чем уверенность, – Элизабет чувствовала себя намного сильнее, иногда даже непобедимой. Словно она могла добиться всего, только бы он был рядом. Элизабет отдала бы все на свете, лишь бы муж снова обнял ее!

– С тобой все в порядке? – спросил Уильям.

Она молча кивнула и взглянула на звездное небо. Великолепное разнообразие звезд раскинулось на небосводе. Они мерцали, словно бриллианты на черном бархате. Снова повернувшись к мужчинам, женщина заметила, что Анри тактично удалился, давая им с Уильямом возможность поговорить с глазу на глаз. До этого момента они еще не произнесли ни одного слова наедине.

Элизабет глубоко вдохнула, ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. В тот же миг она разрыдалась, словно напряжение, которое копилось последние часы, наконец достигло предела и отняло у нее последние силы. Женщина почувствовала себя слабой и покинутой, беспомощной, словно ребенок, которому велели плыть по глубокому и зловещему морю. Она не знала, сможет ли это сделать. Стоит ли пытаться или же лучше сразу идти ко дну. Еще никогда в жизни она не ощущала себя такой одинокой.

Уильям уверенно обнял ее. Ни его, ни Элизабет не волновало, что подумает о такой близости чета Перье. В этот момент Уильям был просто человеком, сочувствия которого отчаянно желала сейчас Элизабет.

Он крепко прижал ее к себе и снова и снова стал гладить по затылку. Так же делал отец Элизабет, когда более пяти лет назад они хоронили ее сестру Джейн и ребенка, умерших в один день. А за несколько месяцев до этого они похоронили другую сестру, брата и мать Элизабет. Болезни и несчастные случаи забрали бóльшую часть их семьи. Сначала Элизабет считала, что когда-нибудь ее душа очерствеет и привыкнет к боли и больше не будет слез. Но, когда умерла еще и Джейн с новорожденной дочкой, горе Элизабет было таким же огромным, как и прежде. Она снова плакала не переставая. Тогда ее обнимал отец, теперь – Уильям. Нежно, искренне, с сочувствием. В тот день на семейном кладбище у Рейли-Манор они потеряли всё, но не друг друга.

Элизабет уткнулась лицом в плечо Уильяма, в мягкую хлопчатобумажную ткань его рубашки. От нее приятно пахло – сандаловым деревом, табаком и мужским пóтом. Элизабет смутно осознала, насколько знакомым был его запах, как отрадны его прикосновения. Губы Уильяма коснулись виска Элизабет, он шептал какие-то слова ей в волосы. Она не могла разобрать их смысл, но они успокаивали. Из дома долетали тихие звуки спинета, послышалось приятное сопрано Иветты – грустная песня о любви и смерти.

Через некоторое время Элизабет почувствовала себя лучше. Она тяжело сопела, уткнувшись в рубашку Уильяма, и глубоко вздыхала.

– Ах, Уильям, что бы я без тебя делала!

Он еще раз крепко прижал ее к себе, потом взял за плечи и немного отодвинул назад.

– Ты весь вечер держалась удивительно стойко. Нет женщины храбрее тебя, Лиззи.

– Как ты можешь так говорить после того, как я залила слезами всю твою рубашку? – Элизабет рассмеялась сквозь слезы и вытерла щеки тыльной стороной ладони. – Посмотри, она промокла насквозь.

– Главное, что ты смогла хорошенько выплакаться.

– Ну, вот видишь. Где же тут храбрость? Я ужасно себя чувствую! Такой отчаявшейся и испуганной, словно маленький ребенок.

– А как же ты должна себя чувствовать, после стольких недель неведения услышав новость, которую я тебе сегодня привез? – Уильям снисходительно покачал головой. – Не будь к себе слишком строга, Лиззи. Храбрым человека делает не бесстрашие, а способность преодолеть самые худшие страхи.

– Ах, Уильям, ты так добр ко мне, но и под это описание я не подпадаю. Я не идеал. – Элизабет замялась, подыскивая слова. – Знаешь, если Дункан… если он… если бы я только знала, что с ним…

Она не смогла договорить.

– Ты могла бы погоревать по нему, – произнес Уильям. – И подумать о новой жизни.

Элизабет не хотела об этом слышать. Она упрямо помотала головой, но промолчала. Уильям взял ее за подбородок и слегка приподнял его:

– Лиззи, никто не требует, чтобы ты отрекалась от Дункана. Пока ты не узнаешь правду о его судьбе, тебе только и остается, что ждать очередных новостей. Просто позволь мне быть рядом с тобой и помогать тебе.

Он легко провел пальцем по ее заплаканной щеке.

– Возвращайся со мной на Барбадос, там я смогу позаботиться о тебе и детях.

– Уильям, ты и так уже много для меня сделал. Я не могу требовать от тебя еще и этого.

– Что за ерунда! – отмахнулся он. – Усадьба Саммер-хилл готова. Это огромный дом. Для меня и Селии он слишком велик. Сейчас самое время наполнить его жизнью.

– Селия… Как у нее дела?

– Она очень упряма и все держит под контролем. Включая и меня.

Услышав такое сухое замечание, Элизабет рассмеялась. Она очень хорошо представляла, как Селия заботится о том, чтобы Уильям регулярно ел, менял белье и хотя бы иногда отдыхал от тяжелой работы. Если бы не мулатка, рубашка Уильяма не была бы так тщательно выглажена, а панталоны и обувь не сверкали бы чистотой. Наверное, она помогала ему даже бриться.

Уильям все еще держал Элизабет за подбородок. Он в последний раз погладил ее кончиком большого пальца по щеке и мимолетно коснулся уголка рта. Наверняка это было сделано не намеренно. Но Элизабет машинально подалась немного назад, и Уильям опустил руку. На его лице отразилась болезненная досада.

– Леди Элизабет, сэр Уильям! – позвала Иветта из дома звонким голосом. – Вы не хотите присоединиться к нам? Мы могли бы немного поиграть в карты!

– Я бы сделал все возможное, чтобы этого избежать, – проворчал Уильям.

– Мы их очень разочаруем, – ответила Элизабет.

Напряжение, которое она испытывала, немного спало.

– Ну хорошо, тогда идем. А утром поговорим о том, вернешься ли ты со мной на Барбадос, хорошо?

– Чтобы этот негодяй губернатор снова начал строить против нас козни? Лучше уж я откажусь.

– Пусть только попробует! Что до будущего этого человека, то я уже позаботился о нем: отправил своему доверенному лицу в Лондоне послание, где привел множество документальных свидетельств, которых вполне достаточно для обвинения.

– Для обвинения? Из-за его… склонностей? – Элизабет старалась сохранять деловой тон.

– В своих склонностях Дойл ограничивается рабами, – ответил Уильям. – Их показания мало что значили бы, не говоря уже о том, что они вообще ничего не стали бы рассказывать. Их бы первых повесили за такое. Нет, есть другие весомые обвинения, которые ему тяжело будет опровергнуть.

– И какие же?

– Мошенничество. Алчность Дойла не знает границ. Он начал кроить невозделанную землю на мелкие участки и продавать их. Любой из совета свободных плантаторов может предъявить ему претензии и таким образом расширить свои наделы. – Уильям слегка усмехнулся. – Глупо, но он делал это без ведома и согласия английского парламента, просто молча набивал свои карманы. Это станет его концом.

– Эта идея принадлежала ему или Юджину Уинстону?

– Думаю, Юджин приложил к этому руку. Он как раз спешно отправился в Англию. Это говорит о том, что он скорее хотел помешать Дойлу, нежели помочь ему.

На террасе показался Анри. Ему явно было неловко прерывать их разговор.

– Простите, если я вам помешал. Но Иветта… Она уговорила меня позвать вас для карточной игры… – Он усмехнулся с забавным отчаянием. – Ей так тяжело отказать!

– Нам очень жаль, что мы заставили вас ждать. Мы как раз уже обсудили все важные вопросы. Итак, отправляемся играть в карты.

Элизабет обхватила подставленную Уильямом руку, и они вместе снова вошли в дом.

На следующее утро Элизабет встала рано, когда солнце еще не взошло. Как обычно, плач Фейт преждевременно возвестил об окончании ночи. Малышка что-то лепетала на своем языке все громче и громче, пока игнорировать ее уже не было возможности. Элизабет встала и взяла дочку из колыбельки. Она ласкала и целовала ее, а Фейт благодарила мать сонным агуканьем. Пеленки оказались безнадежно испачканными. Элизабет быстро сменила их на сухие, затем надела тонкое хлопчатобумажное платье, на цыпочках вышла из дома и в утренних сумерках направилась к хижинам прислуги.

Деирдре, кормилица и еще две девушки жили в одной хижине. Они еще спали, когда Элизабет тихо открыла дверь. Кормилица сразу же проснулась, как только Элизабет вошла в комнату. За годы вскармливания младенцев Клаудина приучилась спать очень чутко. Кормилица без лишних слов оголила грудь и приложила к ней малышку, а Элизабет молча удалилась. Фейт после кормления наверняка еще поспит. Она все время засыпала после еды, обычно на два или три часа, а просыпалась уже при свете дня. Когда это случится, кормилица непременно о ней позаботится. Этого времени Элизабет будет достаточно для того, чтобы еще немного вздремнуть, пока не закричат первые петухи. До этого осталось не так уж долго. Часто домашняя живность лишала Элизабет покоя точно так же, как и Фейт: как только начинал кукарекать один петух, за ним подхватывали и все остальные.

По дороге к дому Элизабет заметила, что проснулись некоторые обитатели табачной фермы, – одинокие птицы щебетали на разные голоса. На деревьях и кустах, которые отгораживали усадьбу от полей, начался мелодичный концерт. Живые существа, бодрствующие по ночам, прятались в своих норах и гнездах. Перед Элизабет прошмыгнула многоножка толщиной в палец и длиной почти в руку. Следовало остерегаться яда этой ползучей твари: ее укус был очень болезненным.

Кроме этих насекомых, на Бас-Тере было не много опасных существ. В воде нужно было избегать черных морских ежей. Один из них оказался в сетке вместе с уловом Олега и Джерри. У шотландца остались после этого весьма неприятные воспоминания. Олег вынул из тела друга несколько ужасных иголок. Джерри, проклиная все на свете, кричал, что больше никогда не зайдет в воду глубже, чем по колено.

А вот Элизабет с удовольствием рассмотрела бы поближе подводный мир у побережья. Джерри упоминал о том, что тут есть длинные рифы с красивыми кораллами, которые при ясной погоде видны очень хорошо даже из лодки. Но, подумав, Элизабет решила воздерживаться от ныряний. С одной стороны, чтобы не сердить хозяев, с другой – женщина опасалась накликать беду, как в прошлый раз.

Руководствуясь смутным желанием, Элизабет поднялась на холм вместо того, чтобы вернуться в дом. Узкая тропа вела мимо полей вверх. С обеих сторон рос высокий, почти по плечо, табак. Его ребристые листья были размером с лопату. Розовые цветки в форме чаш раскрывались лишь в вечернее время и в утренних сумерках казались бледными, почти бесцветными. Стебли и листья образовывали шуршащее море, которое раскинулось под еще темным небом.

Когда Элизабет добралась до свободной земли за плантацией, налетел ветер, растрепал ее волосы и раздул юбки. В это время он казался еще прохладным. Позже, когда солнце будет стоять высоко в небе и высушит всю влагу, жара распространится повсюду. Здесь, вблизи побережья, ветер дул часто, отчего жара чувствовалась не так сильно и редко превращалась в невыносимое пекло, которое почти все время тяжело висело над землей.

Элизабет добралась до места, усеянного обломками камней. Отсюда она высматривала прибывающие корабли.

Над горами появилось розовое зарево, которое становилось все ярче, на востоке – сияющая кайма. Небо заметно посветлело. Все серое становилось розовым и исчезало, оставляя вместо себя рассеянный, едва заметный синий цвет.

Элизабет сидела на утесе и, запрокинув голову, любовалась утренним небом, но на самом деле не могла насладиться красотой этого природного спектакля сполна. Она чувствовала себя разбитой и уставшей. Ночь прошла почти без сна. Только под утро женщину охватила беспокойная дремота, от которой ее разбудила Фейт. Всю ночь в голове Элизабет хороводом вращались мысли. Ее мучили тысячи вопросов. Какие ранения получил Дункан? Что ему пришлось пережить? Думал ли он при этом о ней, как она – о нем? Всю ее переполняли отчаянная тоска и тягостное внутреннее одиночество, которое рвало душу на части. Элизабет проклинала судьбу.

Женщина повернулась к морю, которое с наступлением нового дня переливалось изменчивой игрой красок. Горизонт светился ярче, и поверхность воды вскоре заблестела под лучами солнца, словно гигантский живой ковер с сияющими точками. Элизабет обвила руками колени и подставила лицо ветру. Поднимаясь на холм, она приняла решение. Элизабет обдумывала все снова и снова, пока решение целиком и полностью не выкристаллизовалось у нее в голове. Она отправится в Англию на первом торговом корабле и отыщет Дункана. Ее сердце разорвется оттого, что придется оставить детей. Но Элизабет не хотела, да и не могла подвергать малышей трудностям путешествия и опасностям во время войны на море. Кроме того, Джонни и Фейт будет хорошо у Уильяма. Он позаботится, чтобы они в Саммер-хилл ни в чем не испытывали недостатка. Селия любит детей, она будет ухаживать за ее малышами как за собственными.

Элизабет показалось, что этот план немного успокоил ее душу. И все же она чувствовала себя одинокой. Ее отчаянно терзал страх, что Дункана уже нет в живых. Но у нее не было выбора. Нужно было побороть страх, даже если надежда на счастливый исход казалась ничтожной.

Элизабет положила голову на колено и закрыла глаза.

Когда она их открыла, первым, что предстало ее взору, был мотылек, порхающий у нее перед самым носом. Элизабет проследила за ним, наблюдая, как он улетает ярко-желтым пятнышком на фоне синего неба. Наступил день, и было уже довольно жарко. Наверное, она спала. Час или два. Элизабет с трудом поднялась на ноги, в которые словно впились бесчисленные иглы. Она не могла передвигаться.

Женщина нахмурилась и потерла ноющую спину. Заснуть на твердом утесе, да еще сидя – не самая лучшая идея. Возможно, она целый день будет ощущать онемение в ягодицах. В горле и во рту пересохло. Когда Элизабет расправила юбку, из-под ее ног выскочил ядовито-зеленый геккон и исчез в камнях. Женщина поставила руку козырьком и взглянула на море – привычка, с которой ей вскоре, возможно, придется расстаться. Возможно, она сама станет путешественницей, плывущей через океан на другой конец мира.

На горизонте появился корабль, длинный и стройный, под белыми парусами. Он быстро приближался к гавани. Это судно казалось нереальным, словно обрывок недавнего сна, хоть Элизабет и не помнила, что ей снилось. Этот фрегат был похож на «Элизу». У него была такая же надстройка, красноватый оттенок корпуса, низко опущенный бушприт и резное украшение на носу.

Элизабет уставилась на корабль, прищурив глаза. И заметила фигуру у фальшборта. Сверху она казалась крошечной, почти точкой. Губы Элизабет беззвучно шептали молитву, когда она, подхватив юбку, бежала вниз. Головокружительными прыжками женщина спускалась с холма, несколько раз споткнулась о камни и зацепилась за корни. Элизабет налетела на раба, идущего по тропинке, упала в заросли табака, тут же поднялась и лихорадочно поспешила дальше. Задыхаясь от бешеного ритма, она промчалась мимо Деирдре, которая вместе с Джонни кормила кур. Девушка испуганно подняла голову, заметив неожиданное появление хозяйки. Элизабет тут же миновала усадьбу, где на веранде завтракал Уильям и тоже вскочил, когда она пронеслась мимо него с разметавшимися волосами и развевающимися юбками. Элизабет знала, что все они помчатся вслед за ней, но она окажется на причале первой. Этот момент должен принадлежать лишь ей одной.

Спустя несколько мгновений она была уже там, прижимая дрожащие руки рупором к губам, чтобы он услышал радостные крики, которые вырывались из ее груди.

«Элиза» бросила якорь недалеко от причала. Они спустили на воду шлюпку и вдвоем поплыли к берегу. Джон Иверс и Дункан. Дункан поднял руку и, заметив Элизабет, крикнул ее имя. А она от облегчения опустила руки и стала выкрикивать его имя, снова и снова, пока ее голос не сорвался.

Дункан вернулся к ней.

26

Еще несколько дней после возвращения Дункана Элизабет испытывала неудержимое кипение чувств. Она не видела и не слышала ничего вокруг. После пьянящей встречи на причале женщина не могла вспомнить, что говорила и делала. Зато она снова и снова испытывала те чувства, которые тогда пережила: оглушительную радость, которая мешала ясно мыслить. Элизабет плакала в объятиях мужа, когда к ним подошли Деирдре с Фейт, Джонни с Уильямом в сопровождении Перье, Джерри и Олега и еще нескольких деревенских жителей, которые тоже давно ожидали прибытия Дункана Хайнеса.

По округе ходили сплетни, что белая леди с детьми ждет этого человека. То, как радостно Элизабет встретила молодого англичанина, породило много слухов. Но они тут же исчезли после того, как женщина бурно встретила второго мореплавателя. Никто не мог больше сомневаться в том, что ее любовь принадлежит лишь ему.

Первый мужчина, похоже, был ее братом. Окрыленные любопытством и сердечным участием, люди обступили Элизабет и Дункана, чтобы ничего не упустить.

Двое влюбленных не обращали на окружающих никакого внимания и продолжали обниматься. Дункан шептал неразборчивые обрывки фраз, а Элизабет всхлипывала и смеялась, крепко держась за него, когда он поднял ее обеими руками и закружил. После переполненных эмоциями секунд он поставил жену на ноги и долго смотрел ей в глаза. У Дункана все было написано на лице. Элизабет видела, как ему на глаза наворачиваются слезы.

– Лиззи, – произнес он.

Дункан не мог отвести от жены глаз, словно не верил, что она действительно стояла перед ним живая и здоровая. Элизабет улыбалась ему сквозь слезы и никак не могла унять дрожь.

Джерри приплясывал и улыбался до ушей.

– Разрази меня гром! – повторил он несколько раз, а потом добавил: – То же самое, в общем-то, думает и Олег.

Возможно, так оно и было на самом деле. Обычно суровый киргиз смотрел на эту сцену и улыбался, обнажив ряд белоснежных зубов, – редкое зрелище. Улыбка делала его удивительно привлекательным.

Деирдре приблизилась к хозяйке и ее мужу вместе с Джонни и Фейт. Дункан с нежностью поприветствовал дочку и сына. Он радостно улыбнулся и взял сразу обоих детей на руки, а Элизабет, сияя, наблюдала за воссоединением семьи.

– Папочка, папочка! – кричал Джонатан, крепко обнимая ручками шею Дункана. – Ты мне что-нибудь привез?

– Ну конечно, сынок. Ты получишь свой подарок, когда мы сгрузим его с корабля. Господи, а это моя маленькая девочка? Разве такое может быть, чтобы она выросла вдвое с тех пор, как я видел ее в последний раз?

Фейт не была восхищена приездом отца. Она окаменела и недоверчиво смотрела на Дункана, ее верхняя губа дрожала.

– Ой, неужели я испугал ее?

– Нет, это от волнения. Дай ее сюда.

Элизабет быстро взяла дочку на руки. Женщина предпочла не говорить мужу неприятную правду. Для малышки он был чужим человеком. Но скоро Фейт будет так же без ума от своего папочки, как и ее брат. Ей просто нужно дать немного времени.

Оглядевшись вокруг в поисках кормилицы, Элизабет заметила Уильяма. Он стоял в стороне. Вид у него был немного потерянный. На лице отражались противоречивые чувства. С одной стороны, он с облегчением воспринял возвращение Дункана и даже, казалось, радовался ему, с другой – Элизабет уловила в его облике какую-то подавленность. Когда их взгляды встретились, Уильям быстро подошел к ним, чтобы по-дружески похлопать Дункана по плечу.

– Спасибо небу, что ты жив, старый друг! – При этих словах в его лице не было ничего, кроме искренности. Но радость Уильяма имела свои границы.

Лишь позже его восхищению не было предела, когда Джон Иверс отправился на шлюпке к «Элизе» и привез Анну и Фелисити. Дункан радовался удачному сюрпризу, глядя, как Элизабет растерянно смотрит на приближающуюся шлюпку. Она передала Фейт кормилице и последовала за Уильямом, который выбежал на причал.

– Фелисити! – закричала она. – Анна!

Фелисити так стремительно выскочила из лодки, что чуть не свалилась в воду. Едва оказавшись на суше, она тут же крепко обнялась с Элизабет и едва не задушила ее.

– О господи! – громко причитала она. – Ох, Лиззи! Ты не представляешь, как я рада! Как долго я ждала этого момента! Я так сильно по тебе скучала!

Анна тоже растроганно прижала Элизабет к себе, после того как высвободилась из объятий брата.

Когда наконец все слезы радости были пролиты и страсти немного улеглись, все направились в дом Перье. Взволнованная Иветта порхала, словно бабочка, подгоняя прислугу, пока стол не был заставлен огромным количеством еды, а гости не наполнили бокалы.

Совместная трапеза была шумной и веселой. Каждому было что рассказать, Иветта об этом позаботилась. Ее речь состояла в основном из вопросов. Элизабет заметила, что за всеми этими веселыми историями и комментариями о многих событиях, происшедших за последние полгода, так ничего и не было сказано. На лице Анны лежал оттенок грусти, Фелисити выглядела точно так же. Обе девушки часто смеялись, но казались не очень счастливыми.

Несмотря на выказываемую радость, на устах Дункана лежала печаль, и можно было лишь догадываться, как много ему пришлось пережить. О своем ранении и пребывании в тюрьме он проронил лишь несколько слов. Рассказывая короткую историю, он попытался придать ей комичный оттенок, словно не хотел, чтобы ему сочувствовали и принимали близко к сердцу то, что с ним случилось.

– И тут кто-то отправил меня в страну снов, стукнув дубинкой, – произнес он, когда Иветта спросила его о травме головы, а в другом месте разговора лаконично заметил: – В Ньюгейтской тюрьме все как одна большая семья. Неудивительно, что все мы спали в одной постели.

Дункан был гладко выбрит и на борту «Элизы» облачился в чистую одежду. Он вообще производил впечатление здорового и ухоженного человека. Он, как всегда, выглядел жилистым и сильным, но мускулы, которые раньше рельефно вырисовывались на его теле, теперь стали заметно меньше.

Уильям с самого начала держался сдержанно, хоть и пытался принимать участие в праздной беседе, которая касалась множества тем.

Анну и Фелисити поселили в комнате в доме для прислуги, а для Дункана в спальне Элизабет повесили дополнительный гамак.

К сожалению супругов, у них пока что не было возможности побыть наедине. В начале вечера, когда все вместе собрались на веранде и пили ромовый пунш, Уильям удивил всех заявлением, что завтра он хочет вернуться на Барбадос.

– Но милорд! – воскликнула Иветта. – Вы можете и не делать этого! Оставайтесь нашим гостем сколько пожелаете.

– Чувствуйте себя как дома, – решительно поддержал жену Анри.

– Я не могу надолго оставлять плантацию без присмотра, – объяснил Уильям. – Каждый день, который я провожу вдали от нее, – это напрасно потраченное время.

Фелисити тоже стала возражать: расставание с Анной пугало ее. За последние несколько месяцев она всей душой прикипела к подруге и теперь не представляла жизни без нее.

– Но вы же можете остаться еще ненадолго! Хотя бы на пару дней.

– Зачем? Я приплыл сюда, чтобы забрать Элизабет и детей. Но сейчас тут Дункан, он может сам позаботиться о своей семье.

В голосе Уильяма не было горечи, но всем стало ясно, что он чувствовал себя не в своей тарелке. О причине нетрудно было догадаться. Элизабет и Дункан сидели друг возле друга. Их счастью не было предела. Они снова и снова брались за руки, подолгу смотрели друг другу в глаза.

Анна глубоко вздохнула.

– Я поддержу Уильяма, Фелисити. Я тоже хотела бы вернуться на Барбадос. Как ни тяжело мне снова вас всех оставлять, но меня тянет домой. Я хочу обратно в родной Саммер-хилл.

Она взяла Фелисити за руку.

– Ты можешь поехать со мной, если хочешь.

– Ох, ну ты же знаешь, что это невозможно! – Глаза Фелисити наполнились слезами, ее красивое округлое лицо превратилось в сплошной упрек. – Я не могу туда отправиться, потому что туда не сможет приплыть Никлас. Все из-за этой глупой, ужасной войны.

– Она когда-нибудь закончится. Война наверняка долго не продлится. Тогда ты сможешь нас навестить.

– Мадемуазель, пожалуйста, не печальтесь! – вмешался Анри. Он с сочувствием смотрел на Фелисити. – Вы можете оставаться у нас сколько пожелаете. Здесь вы в безопасности, вдали от войны. Я лично позабочусь о том, чтобы с вами ничего дурного не случилось. Если хотите, мы отправим послание на Синт-Эстатиус. Там живет мой бывший конторщик. Как только этот вест-индский… как его имя?..

– Никлас.

– Нет, я имею в виду корабль. – Анри снисходительно рассмеялся.

– «Эйндховен», – ответила Фелисити. – Его корабль называется «Эйндховен», в честь голландского города.

– Ну, как только «Эйндховен» снова встанет на якорь, капитану передадут послание, и тогда он узнает, где вы находитесь.

– Думаю, это превосходная идея, – сказал Дункан Фелисити. – Мне не нравится мысль о том, чтобы высадить тебя на острове, где ты никого не знаешь и где никто не сможет тебя защитить.

– К тому же на Синт-Эстатиусе все действительно очень архаично, – добавил Анри. – А здесь, на Бас-Тере, все цивилизованно.

Фелисити невольно взглянула на улицу, которая шла перед верандой недалеко от дома и больше напоминала ухабистую тропу. Ее ширины едва хватало на то, чтобы могла проехать повозка.

Сгущались сумерки, но нескладные деревянные дома были все еще видны справа и слева от дороги. Из кирпича были построены только церковь и резиденция губернатора, которая по своему стилю и «роскоши» больше напоминала казармы и оружейные склады Барбадоса. По сравнению с ними дом Перье казался самым претенциозным жилищем на острове. Здесь была гостиная, широкая крытая веранда и три спальни. Но по своим размерам это здание было в два раза меньше, чем большой зал в Данмор-холле. Кроме того, сбивали с толку повсюду расставленные Иветтой предметы искусства, призванные скрыть тот факт, что дом сложен из неотесанных бревен, издающих запах дегтя, которым замазывали щели. Если, конечно, его не перебивали другие запахи: прямо позади дома находились туалет и свинарник. Какие же тогда условия на Синт-Эстатиусе или других Антильских островах, принадлежащих Голландии? Элизабет догадалась о мыслях Фелисити.

– Дункан прав. Оставайся здесь, со мной! – предложила она кузине. – Я была бы так рада!

– Вы действительно так думаете? – спросила Фелисити. Ее слова прозвучали робко, в глазах читалась покорность.

– Конечно! – хором ответили Дункан и Элизабет.

– Конечно! – громко вторил им Анри.

– Ну, если вы все так говорите… – произнесла с надеждой Фелисити. – Наверное, так будет лучше всего.

– Как только милорд уедет, мы устроим вас в его комнате, – заверила девушку Иветта. У нее засияли глаза от восторга.

С тех пор как Иветта узнала, что Фелисити бегло говорит по-французски, ее восхищению не было предела. Завитые в спиральки локоны хозяйки подпрыгнули, когда она вскочила и радостно оглядела компанию:

– Может, мне вам что-нибудь сыграть на спинете?

– Охотно послушаем, – согласился Дункан.

Он так глянул на Элизабет, что ее кожу словно обожгло огнем.

– Давай только посмотрим на детей, дорогой.

Они одновременно встали и ушли в комнату Элизабет. Дункан осторожно закрыл дверь на замок, уверенно обнял жену и стал целовать ее, словно умирающий от жажды. Он стонал, не размыкая уст, и гладил обеими руками ее тело, словно хотел убедиться в том, что все осталось на прежнем месте. Элизабет жадно отвечала на его поцелуи. В ее животе горело и пульсировало желание, она ощутила влагу между ног.

– Папочка! – раздался сбоку жалобный плач.

– Вот тебе раз! – проворчала Элизабет.

Она тяжело дышала, а Дункан со стоном уткнулся в ее волосы и пробормотал что-то невнятное.

– Где же подарок? – Джонни сидел в своем гамаке и сонными глазами смотрел на родителей. В комнате начали сгущаться сумерки. – Я хочу получить его.

– Черт побери, я о нем совсем забыл. Сейчас я его быстро принесу.

– Это может подождать до утра, – заметила Элизабет.

– Нет! – возмущенно воскликнул Джонни.

– Нет, – согласился с сыном Дункан. – Этот подарок скорее не для Джонни, а для Фейт. Кроме того, у меня и для тебя есть сюрприз. Ты удивишься! Я сейчас же отправлюсь на корабль и все привезу. Скоро вернусь.

Он вышел из комнаты, прежде чем Элизабет успела что-то возразить. Она считала, что Дункан мог бы никуда не плыть; к тому же спустя несколько минут Джонни снова крепко заснул. Она могла бы лежать сейчас в объятьях Дункана. Маленькая душная комнатка не место для таких страстей после разлуки. Элизабет казалось, что они могли бы прокрасться наружу и найти какое-нибудь спокойное уединенное место. Может, на пляже или среди утесов… А теперь от этого чертового ожидания ее нервы снова натянулись до предела. Отчаяние после вчерашнего письма Анны все еще глубоко сидело у нее в душе. Ее готовность сохранять терпение стала напоминать тонкую шелковую нить, которая могла оборваться в любой момент.

Элизабет напряженно заходила по комнате из угла в угол. Спустя некоторое время она вернулась обратно на террасу, где оставались только Анри и Уильям. Они курили трубки, а из гостиной доносились звуки спинета и пение Иветты и Фелисити.

После того как Фелисити решила остаться, она, очевидно, вознамерилась влиться в новое общество. Элизабет сочла, что все остальные прекрасно обходятся без нее. Ей захотелось пройти к причалу и подождать там возвращения Дункана.

На мостках причала горел факел, отбрасывая отблески в сгущающихся сумерках. Вдоль пляжа стояли пакгаузы и лодки, брошенные на ночь. Но в трактире в конце улицы жизнь била ключом. Два пьяных матроса вышли на улицу и, едва ворочая языками, двинулись к причалу. Оба громкими голосами отпускали Элизабет комплименты на французском. Женщина поняла их и без перевода. Один смачно облизнул указательный палец, а другой, победно улыбаясь, прямо на ходу схватил себя за причинное место. Элизабет вытащила пистолет из кобуры, которую прятала под наплечным платком. Оба француза с сожалением подняли руки и ушли, с уважением ей улыбнувшись. Элизабет улыбнулась в ответ.

Эта парочка, вероятно, часто так себя вела, но они были не похожи на насильников. К тому же Элизабет громкими криками могла позвать на помощь – здесь неподалеку было достаточно домов. И все же это происшествие вызвало у нее приятные чувства: она сама смогла себя защитить. Элизабет решила ходить с пистолетом даже на пляж. Никто не знал, появится ли здесь когда-нибудь Артур Говард. С оружием женщина чувствовала себя намного увереннее.

По темной мерцающей воде от «Элизы» скользила шлюпка. Дункан сидел на веслах. Перед ним спиной к берегу сидел еще какой-то человек. Элизабет прикрыла рот, чтобы не вскрикнуть от удивления. Это было совершенно невозможно! Но потом женщина с темными волосами повернулась к ней и Элизабет убедилась, что это действительно Цена.

– Совесть не позволила мне бросить ее на Доминике, – рассказывал Дункан, когда позже шел с Элизабет по пляжу.

Они прихватили с собой фонарь и искали укромное местечко, подальше от домов и сараев. В одной руке Дункан держал фонарь, а другой обнимал жену. Она в свою очередь обхватила его за талию, чувствуя себя немного сумасшедшей. Одновременно ее переполняло предвкушение.

– Как ты ее нашел? – поинтересовалась Элизабет.

– Это она меня нашла. Цена вдруг возникла из ниоткуда и захотела уехать вместе с нами. Мисс Джейн была вне себя от радости, когда увидела девушку. Она думала, что та погибла. Этот негодяй Говард, очевидно, вырезал половину индейской деревни. Мисс Джейн рассказывала о том, что эта девушка для вас сделала. Без ее помощи Деирдре никогда бы не удалось освободить.

Дункан пожал плечами.

– Я хотел уже возвращаться на корабль, как вдруг появилась Цена и попросила забрать ее с собой. Она все время твердила: «Нужно к Фейт». Это звучало почти как молитва. И она так при этом рыдала, что в конце концов я не выдержал и взял ее на «Элизу».

– Ты все правильно сделал, – сказала Элизабет.

Она чувствовала глубокое удовлетворение оттого, что Цена жива. Раны туземки полностью зажили, она могла ходить на рыбалку и собирать фрукты. На ломаном английском она рассказала о том, какую резню учинили Артур Говард и его люди в индейской деревне. Сама она спаслась лишь потому, что потеряла сознание. Белые сочли ее мертвой. Часть жителей смогла убежать и спрятаться. На вопрос Элизабет, почему Цена не осталась с ними, та лишь пожала плечами.

После некоторых трудностей в понимании выяснилось, что уцелевшие жители деревни примкнули к воинственно настроенному племени, охваченному жаждой мести. Там жили карибы, которых выгнали с окрестных островов. Многие приплыли с Мартиники и Гваделупы. Услышав об этом, Элизабет с ужасом вспомнила кацика и то, что он сотворил с Эдмондом.

Но немного позже плохие воспоминания затмила радость, когда женщина наблюдала за тем, как Цена аккуратно приподняла москитную сетку над колыбелькой и взглянула на спящую Фейт. Элизабет редко видела на лице девушки отражение такой любви. У Цены больше не было молока, но для Элизабет это не имело значения. Она спокойно могла доверить ей свою дочь.

Чернокожая Клаудина регулярно кормила девочку, но не очень хотела заботиться о ней. Возиться с ребенком было не в ее природе. Она давала малышке грудь и этим зарабатывала себе на хлеб, не более того. Фейт хватало внимания: как только она выказывала какое-нибудь желание, подходила либо Деирдре, либо Элизабет, чтобы вынуть девочку из колыбели и позаботиться о ней. Но наверняка будет лучше, если Цена будет опекать малышку. С этой точки зрения подарок Дункана оказался настоящим благословением.

– Как хорошо, что ты ее забрал с собой, – задумавшись, повторила Элизабет.

Вздохнув, она прильнула к теплому телу мужа. Он остановился и поставил фонарь на землю. Лицо Дункана сделалось серьезным, он весь напрягся. Элизабет сглотнула, внезапно ей перестало хватать воздуха. А потом случилось то, чего они так ждали. Перед первым актом любви у них не было времени даже на то, чтобы раздеться. Элизабет срезала ножом подвязки, а Дункан расстегнул брюки. В перерывах между горячими страстными поцелуями капитан шутя заметил, что он проплыл через половину земного шара не для того, чтобы его случайно кастрировали.

Он задрал юбки Элизабет, поднял ее и вошел в нее стоя. Женщина обвила ногами его бедра и крепко ухватилась за него. Все случилось слишком быстро, но она и не желала иначе, ведь все было так, как в их самый первый раз, тогда, в заросшем саду старого коттеджа. Словно им нужно было оживить те далекие события и доказать друг другу, что они в любой момент могут черпать силу из этого особого источника, который сводил их с ума. Магия животной одержимости когда-то соединила их. После эта страсть подпитывала сама себя, словно из бездонного рога изобилия. И долгая разлука ничего не изменила. Элизабет стоило лишь вдохнуть запах мужа, и ей казалось, что он вовсе и не уезжал. Вместе они были как ураган и море – два свободных элемента, соединившихся в диком танце.

После они лежали на теплом песке, обняв друг друга. Дункан положил голову жене на грудь и беззвучно плакал, не в силах этого скрыть. Элизабет молча обнимала его. Она поняла, что сейчас сама слишком слаба и уязвима, как никогда в жизни. Лишь только подумав об этом, она почувствовала в себе странную силу.

Спустя некоторое время Дункан начал говорить, сначала запинаясь, потом все живее. Он рассказал о Джордже Эскью, об их дружбе. Об Анне, которая оказалась нерушимым утесом посреди прибоя. О нападении голландцев и о том, как ему пришлось лежать в одной постели с Фелисити. Услышав об этом, Элизабет хихикнула, хотя история изобиловала кровавыми подробностями.

Помедлив, Дункан все же описал время, проведенное в тюрьме, и виселицу. Элизабет осторожно ощупала место ранения у него на затылке и тяжело сглотнула, ощутив под пальцами плотный рубец. Наверное, Дункану пришлось пережить настоящий ужас. Ее ярость не знала границ и не улеглась даже после истории о том, как ее муж при встрече с Юджином Уинстоном сломал ему нос и выбил несколько зубов. Зато Дункан искренне обрадовался известию, что Уильям хочет сместить губернатора.

– Он считает, что до конца года Дойла уберут с этой должности, – сказала Элизабет. – Тогда ты будешь полностью реабилитирован.

– Этот молодой рыцарь действительно не оставляет попыток завоевать твое сердце.

Женщина пропустила мимо ушей злобу в его голосе.

– Он помог нам обоим, – напомнила Элизабет. – И не забывай, ты дал слово.

– Знаю. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Но сначала мы снимем с себя эту пропитанную пóтом и пересыпанную песком одежду…

После этого его желание говорить заметно убавилось. Дункан гладил и целовал Элизабет, требуя любви, и женщина отвечала ему взаимностью. На этот раз они не спешили, лаская друг друга с особой нежностью. Элизабет погладила все его шрамы, поцеловала каждый из них, а когда Дункан медленно вошел в нее, она шептала его имя, говорила, как сильно любит его. Эта ночь была лишь для них двоих.

На следующее утро Уильям и Анна уехали очень рано. Элизабет ничего об этом не знала, в это время она еще спала. А когда позже, за завтраком, она услышала от Фелисити, что Норингэмы уехали на рассвете, была озадачена. Женщина сердито взглянула на Дункана, сидевшего рядом с ней и с аппетитом поглощавшего огромную порцию крабового мяса с тушеными бананами.

– Ты с ними простился?

Он молча кивнул.

– А почему меня не разбудил?

– Ты слишком устала. Ты же сама говорила, что позавчера ночью почти не спала. И прошлой ночью тоже поздно легла.

Фелисити, покраснев от смущения, отвела взгляд, но Элизабет не обратила на это внимания.

– Ты все не можешь избавиться от этой глупой ревности? – набросилась она на Дункана.

Присутствие Фелисити нисколько ей не мешало, и было все равно, что Иветта в гостиной тоже наверняка слышала каждое слово.

– Я избавил Уильяма от тягостного момента. Что бы он чувствовал, снова прощаясь с тобой, в то время как я стою рядом и смотрю на это? Давай оставим все как есть, хорошо?

Он пристально смотрел в глаза Элизабет. Она заметила в его взгляде немую просьбу. Ее злость улетучилась. Она на самом деле была счастлива, что муж снова рядом. Кроме того, Цена как раз вынесла на террасу малышку, и Дункан воспользовался возможностью пообщаться с дочкой. Малышка смеялась и хлопала его ладошками по лицу. От ее вчерашнего недоверия не осталось и следа – возможно, благодаря хорошему настроению Дункана.

После завтрака они все вместе отправились на пляж, где Дункан вручил Джонни подарок, который привез с собой, – корабль, который он сам вырезал. Это была точная копия «Элизы», даже с маленькими парусами. Ее можно было тащить на шнурке по мелководью, а если поднимался ветер, корабль плыл сам. Джонни был вне себя от восхищения и заявил, что со временем у него будет свой большой корабль.

– У тебя будет много кораблей, – заверил его Дункан, потянув за шнурок и поправив суденышко, которое перевернул порыв ветра. – Ты даже сможешь сам их строить. Позже, когда достаточно подрастешь, ты будешь управлять верфью.

– Что такое верфь?

– Это место, где строят корабли.

– А где эта верфь?

– У меня есть одна в Англии, но скоро у нас появится другая, еще больше и лучше. Ждать осталось уже недолго. Мы переедем туда и станем там жить.

Элизабет сидела на песке, скрестив ноги по-турецки, и внимательно слушала, что говорил Дункан.

– Ты хочешь скоро снова уехать, да?

Женщина ощутила, как у нее в душе растет беспокойство. Дункан ведь сказал, что больше не хочет оставлять ее и детей. Но до сих пор Элизабет всегда догадывалась, когда ее муж собирается снова выйти в море. Были определенные признаки: то, как он смотрел на море, как его взгляд скользил по «Элизе», и даже то, как он спустил игрушечный кораблик на воду и при этом проверил направление ветра.

– Ты снова хочешь уехать и оставить нас! Таков был твой план с самого начала!

– Это не так. Я подумал об этом, только когда увидел, как вам здесь хорошо. Такой жизни я пока что нигде не смогу тебе обеспечить. Лиззи, это будет в последний раз. Я хочу построить дом для нас и возвести верфь. «Элиза» загружена всем, что понадобится нам для новой жизни.

– С меня не убудет, если я немного поживу в простой хижине. Я могу помогать тебе. Мы могли бы строить вместе…

– Я знаю, что ты можешь работать. Но я хочу, чтобы у вас, у тебя и у детей, с самого начала все было хорошо. Сначала я должен как следует изучить остров, найти лучшее место. Наш новый дом не должен быть временным.

– И долго ты собираешься отсутствовать? – Элизабет спокойно взглянула ему в глаза.

– Два месяца. И ни днем дольше. И я обещаю тебе, что наш дом будет стоять в самом красивом месте, какое только можно найти на Антильских островах.

– И где же будет это место? Или ты должен сначала отыскать его?

– Нет, о нем я узнал некоторое время назад. Мы поплывем на Антигуа. Это совсем недалеко отсюда, миль шестьдесят. За время, которое я отвел на строительство верфи и нашего дома, я наверняка еще раз приеду, об этом тебе не стоит беспокоиться. – Дункан обезоруживающе улыбнулся жене. – И я не собираюсь уезжать прямо сейчас. Еще немного побуду тут. Но берегись, я тебя расшевелю! В конце концов ты будешь рада снова от меня избавиться.

Ухмыльнувшись, он подошел к Элизабет, схватил ее на руки и неистово закружил в воздухе. А потом целовал ее, пока у нее не осталось воздуха в легких. Элизабет заколотила кулаками ему в грудь:

– Дункан! Люди же смотрят!

– Ну и пусть. Я ведь пират и беру, что хочу. – И он многозначительно шепнул ей на ухо: – Не хочешь пойти поплавать? Только ты и я?

27

Солнце стояло высоко в небе. Был почти полдень, когда Селия и Анна направились от хижин рабов в усадьбу. Селия набрала воды из колодца, чтобы они с Анной могли смыть кровь. Раб, за жизнь которого они так боролись, умер у них на руках. Уильям все еще стоял рядом с хижиной, распоряжаясь, чтобы тело подготовили к похоронам. Негр был молод, ему не исполнилось и двадцати. Его рука попала в пресс, и, прежде чем надсмотрщик успел остановить волов, парню раздавило половину конечности. Пришлось ампутировать руку до локтя, когда она была еще под валками. Анна и Селия побежали на мельницу и попытались сделать все, чтобы спасти его, но парень потерял много крови. И вот он только что испустил дух.

– Мне следовало позаботиться о более надежном ограждении, тогда это можно было бы предотвратить, – сказал Уильям Селии, когда некоторое время спустя подошел к женщинам. Его лицо окаменело, сам он был забрызган кровью.

– Ты же сам часто повторял, что нельзя работать слишком близко у валков.

Селия прошла вместе с хозяином во внутренний дворик и протянула ему ковш со свежей водой.

– Этот парень был новеньким и не понимал по-английски. Откуда ему было знать, как работают валки? В том, что произошло, моя вина.

Уильям сердито снял рубашку и помылся. Его туловище выглядело сильным и мускулистым. Селия сердилась на себя за то, что от такого зрелища ее сердце начинало биться сильнее.

– Ты должен прекратить взваливать на себя ответственность за все происходящее, – произнесла она резче, чем намеревалась.

Уильям нахмурился, но ничего не сказал в ответ, лишь побрызгал себе водой в лицо и пригладил волосы мокрыми руками. Его косичка расплелась, и пряди рассыпались по плечам. У Селии пересохло во рту от того, что она видела. С тех пор как она стала обращаться к Уильяму на «ты», между ними что-то изменилось. Девушка чувствовала, что они сблизились сильнее, чем когда-либо. И все же она еще не решалась обращаться к нему по имени. Ей казалось, что она все время ходит вдоль какой-то запретной границы.

– Обед готов, – сказала мулатка. – Могу принести тебе чего-нибудь прямо сейчас.

– Я не голоден.

– Но ты должен…

– Селия, – резко перебил ее Уильям. – Ты можешь хотя бы один-единственный раз не опекать меня?

– Ну, если ты так хочешь… – едва слышно ответила девушка.

– Честное слово, ты хуже моей матери и сестры вместе взятых. Где, кстати, Анна?

– Она прилегла. Мне принести тебе свежую рубашку?

Хозяин пристально посмотрел на нее, прищурив глаза. У Селии от гнева исказилось лицо.

– Хорошо, Уильям. Я тебя поняла. Больше никакой опеки. Я все время забываю, что ты предпочитаешь женщин, которым ты должен помогать. Можешь пойти и взять чистую рубашку сам. И свой чертов обед тоже.

Девушка развернулась, подобрала с земли окровавленную рубаху и быстро зашагала в прачечную. Там она сняла платье и положила его с остальными вещами в кадку со щелочью. Обнаженная, Селия наклонилась над кадкой и принялась длинной палкой мешать белье в мутном, пахнущем мылом растворе.

Услышав позади себя шум, девушка резко обернулась. На пороге стоял Уильям. Его силуэт, словно вырезанный ножницами, виднелся в светлом прямоугольнике дверного проема. Селия не могла против света видеть его лицо. Первым ее желанием было передвинуть висевшее на веревке платье и отгородиться от Уильяма. Но она не сделала этого, а лишь гордо выпрямилась. Подняв голову, Селия стояла в чем мать родила, открытая взгляду мужчины.

Когда Уильям подошел ближе, ее сердце неистово забилось. Девушка проклинала себя за слабость в коленях; ей хотелось ухватиться за что-нибудь. Ах, если бы она не так сильно желала его! Селия еще ничего так не хотела, как ощутить прикосновение Уильяма. Как часто ее руки дрожали от желания обнять его, дотронуться до его спины, запустить пальцы в его волосы. Именно тогда, когда ей этого хочется, а не только во время бритья.

Каждый день после завтрака Селия заходила в комнату Уильяма. Он сидел на табурете, поворачивая голову и закрыв глаза, а она стояла позади него с остро заточенной бритвой. Легкими движениями Селия приподнимала его подбородок и сбривала щетину. Затылок Уильяма слегка касался ее груди. Девушка чувствовала аромат его волос. Он регулярно мыл их и расчесывал, немного сбрызгивая лосьоном «Бэй Рум».

Его рубашки пахли сандаловым деревом – за это отвечала Селия. Для этого она складывала вещи Уильяма в платяной сундук. Все в этом мужчине казалось ей таким родным! Девушка на ощупь, вслепую узнала бы контуры его головы и плеч среди сотен других. Селия любила Уильяма так страстно, что готова была умереть за один его поцелуй.

Девушка невольно вспомнила Акина, любовницей которого была в прошлом году. Захваченная странной языческой магией вуду, Селия разделяла его взгляды. Но со смертью Акина чужое колдовство исчезло… Они с Акином плакали, когда она потеряла ребенка, которого зачала от него. Акин клялся, что отвезет ее в Африку, на свою родину. И Селия согласилась, потому что хотела уехать прочь. Прочь от Уильяма.

Но потом все переменилось. Селии пришлось беспомощно смотреть на то, как Акина сжигали на костре, который лично сложил и подпалил Гарольд Данмор. За это мулатка заколола его кинжалом. Своего собственного отца… Но воспоминания о языках пламени и пронзительных предсмертных криках Акина после этого не исчезли, как и чувство вины. Если бы она не согласилась на побег вместе с Акином и не поддерживала бы его, он не стал бы затевать восстание, которое стоило ему жизни.

Все эти мысли пронеслись у девушки в голове, словно испуганные колибри. Уильям подошел ближе.

– Прости, – произнес он хриплым голосом. – Я не знал, что…

Он запнулся. Брюки низко висели у него на бедрах, пояс был ослаблен. Взору Селии не открылось ничего нового. Когда она брила Уильяма, его туловище часто оставалось обнаженным. Иногда, проходя мимо, она видела, как он купается в бадье, которую приготовили ему слуги. Но на этот раз все было иначе.

Селия впервые заметила курчавые волосы на его груди и рельефные кубики пресса, и у нее замерло сердце. Наверное, это было написано у нее на лбу. На взволнованном лице девушки отразились невысказанные эмоции.

В глазах Уильяма было страстное желание и беспомощная ярость, словно он стеснялся того, что чувствует. Его взгляд скользнул по телу мулатки, и он уловил мельчайшие подробности. Это был миг, когда ему следовало бы развернуться и уйти. Но он так и не сделал этого.

Уильям приближался медленно, словно каждый шаг давался ему с мучительным трудом. Селия резко подалась вперед, ведь она понимала: если он остановится, то опомнится и сразу уйдет. Но этого не произошло. Уильям ускорил шаг и в следующую секунду уже стоял возле мулатки, обхватив ее руками. Такого горячего, жадного поцелуя Селия не могла вообразить себе в самых диких мечтаниях. Руки Уильяма скользили по ее спине. Он схватил девушку за ягодицы и прижал ее к большой куче грязного постельного белья, которое лежало рядом с кадкой. Они опустились на белье, крепко обнявшись. Уильям не переставал целовать Селию, гладить ее волосы, шею, грудь. Она чувствовала грубые мозоли на его ладонях и пьянящую тяжесть его тела. Селия могла бы расплакаться от переполнявшего ее счастья.

Уильям оперся на локти слева и справа от нее, Селия раздвинула ноги, и их животы соприкоснулись. Девушка нетерпеливо нащупала застежку на его брюках, которая словно сама по себе скользнула в сторону. Его большой напряженный орган вырвался наружу. Селия обхватила его двумя руками, а Уильям продолжал целовать ее, тяжело дыша. У его губ был вкус патоки, которую он пробовал на сахароварне, и курительного табака. Иногда во время работы Уильям делал несколько затяжек. Курил он недолго, но получал от этого огромное удовольствие.

Его вкус, его запах сводили Селию с ума; задыхаясь от желания, девушка ввела в себя его мужское достоинство и одновременно подалась вперед. Уильям резко вошел в нее, и Селия почувствовала, как ее уносит незнакомое, безымянное чувство, которого она еще никогда не испытывала. Горячие волны накатывались на девушку, сливаясь у нее между бедер и превращаясь в жидкое пламя. Уильям запрокинул голову и застонал от удовольствия. Он входил в Селию сильно и глубоко, снова и снова. Дрожа, мулатка достигла неведомой ей доныне вершины наслаждения. Потом издала протяжный крик и по телу пробежал, затухая, озноб.

Сам Уильям достиг оргазма на секунду позже – Селия ощутила внутри горячую пульсацию его извержения. Застонав, он опустил голову рядом с ней, а девушка ошеломленно лежала под ним, жадно глотая воздух.

После нескольких секунд, которые показались вечностью, Уильям поднял голову. Селия заметила испуг на его лице.

– Боже мой! – воскликнул он. – Что же я натворил?

Уильям не мог осознать, что же сейчас произошло. Он был сам не свой. Мужчина встал на колени рядом с Селией, которая лежала среди простыней, широко раскрыв глаза. Ее бедра были залиты его семенем, лицо расцарапано щетиной, а губы опухли от безудержных поцелуев. Уильям схватил простыню, которая казалась чище остальных, и осторожно вытер тело девушки. Мулатка оттолкнула его руку и села.

– Мне так жаль, Селия! Я не знаю, что на меня нашло… Этого никогда не должно было произойти… Это просто непростительно…

Запинаясь, Уильям пытался облечь свою беспомощность в слова, но оказался не в состоянии найти достойного объяснения своему порыву. Мужчина молча и испуганно смотрел на нее, потом помог встать и набросил на ее тело простыню, после того как сам быстро натянул и застегнул брюки.

– С тобой все в порядке? – настойчиво спросил он. – Я не сделал тебе больно? Господи, как я мог так забыться? Мне ужасно стыдно!

Он отчаянно тряс головой:

– Клянусь тебе, подобного больше никогда не повторится!

Уильям хотел еще что-то сказать, но Селия отвернулась, наклонилась за своим платьем, надела его и вышла на негнущихся ногах, сутулясь и не оглядываясь на Уильяма. Он посмотрел ей вслед и сглотнул, но комок в горле так и не исчез. Уильям чувствовал угрызения совести, ненависть к себе самому и еще что-то, о чем не хотел думать.

Он вышел из прачечной, будто усталый старик. Внутренний двор словно вымер, нигде не было видно ни одного раба. К своему облегчению, в доме Уильям тоже никого не встретил. Он быстро направился наверх, в свою комнату. Проходя мимо каморки Селии, Уильям вдруг остановился у двери и прислушался. А когда услышал тихие всхлипы, то застонал, прижав кулаки к вискам. Больше всего ему сейчас хотелось врезаться головой в стену, чтобы вернуть себе утраченный рассудок. О чем он только думал? Что теперь она о нем подумает?

В своей комнате Уильям ходил из угла в угол, мучимый мыслями. Он никогда не хотел уподобиться белым подлецам, которые вели себя на своих плантациях, как короли, считали себя хозяевами всех и вся, в том числе и рабов. Плантаторы использовали их по своему усмотрению, нравилось это неграм или нет. Потом рабыни отправлялись вслед за остальными на поля; женщин били плетьми, если они не подчинялись. Уильям не только надругался над телом Селии, но и разрушил многолетнее доверие. Теперь она сидела в своей каморке и плакала.

Глубоко дыша, Уильям попытался найти выход из этой ужасной ситуации. Селии сейчас нужен человек, который бы обнял ее и утешил. Но поскольку Уильям сам был причиной этих страданий, то его она хотела бы видеть теперь возле себя в последнюю очередь. «Навязываться ей теперь, пусть и с добрыми намерениями? Это совершенно исключено. А может, Анна?.. Нет».

Помотав головой, Уильям отбросил эту идею. Тогда все узнают, что он обошелся с Селией как с обычной шлюхой, и станет еще хуже.

Вдруг раздался стук в дверь, и Уильям встрепенулся. Это была не Селия, а чернокожая девушка, которая убирала в комнатах и мыла посуду на кухне. Уильям вздохнул со смешанным чувством облегчения и сожаления и взял письмо, которое она ему протянула.

– Только что приехал посыльный из резиденции губернатора, – произнесла негритянка, потупив взор и сложив руки на чистом фартуке. – Он сказал, что я должна сразу же вам это передать.

– Спасибо, можешь идти, – рассеянно ответил Уильям, вскрывая письмо.

Это было короткое послание, написанное не позднее часа назад. Его составил молодой лейтенант охраны, которому Уильям щедро платил за старания. Он ощутил яростное удовлетворение, которое на миг затмило его переживания из-за Селии.

Уильям быстро оделся и, спустившись вниз, приказал конюху седлать Жемчужину. Кобыла загарцевала и задрала голову в предвкушении, когда он взял поводья и сел в седло. Уильям похлопал ее по шее, погладил по шелковой гриве и пустил рысью. Лошадь возбужденно отреагировала на шенкеля и взяла хороший темп. Уильяму вдруг подумалось, что нужно чаще кататься верхом. У арабской лошади огонь в крови, и ее нужно объезжать. Нехорошо было держать такую темпераментную кобылу в стойле – еще одно обещание, которое он не сдержал. Но зато теперь ему предстояло выполнить еще один важный уговор, и ни за что в жизни Уильям не позволил бы себе отказаться от этого.

28

Губернатор Дойл отправил за лакомствами черного мальчика, с которым провел в постели последний час, – у мужчины проснулся аппетит к сладкому. К тому же ему хотелось не спеша выпить один или два стаканчика рома. Это помогло бы ему прийти в норму.

Странная сыпь на груди и болезненные опухоли в паху и под мышками казались Дойлу менее опасными, если пить достаточно рома. А кроме всего прочего, возможно, это помогло бы ему избавиться от злобы на Юджина Уинстона. Этот тип и не собирался возвращаться на Барбадос, хоть Дойл не давал ему разрешения отсутствовать так долго.

Когда Юджин Уинстон вызвался отправиться в Англию на первом же корабле, чтобы помешать Дункану Хайнесу распускать дурную славу, губернатору ничего не оставалось, как благословить своего адъютанта на это путешествие.

Через два месяца после отъезда Уинстона Дойл с радостью получил весть о том, что Хайнес отправился в последний путь на Тайберн Хилл, и надеялся, что голова пирата достаточно долго проторчит на пике над Лондонским мостом.

Но больше от Уинстона не было никаких писем. Лишь два дня назад пришло послание, в котором адъютант сообщал, что больше не желает батрачить на него и не согласен нарушать закон. Уинстон собирался противостоять угрозам Дойла и грозил сообщить обо всех его деяниях куда следует.

Сначала Дойл не мог сообразить, что к чему. Ему казалось, что этот парень сошел с ума. Но спустя некоторое время из письма он сделал вывод, что Юджин Уинстон просто не хочет на него работать. Возможно, Лондон больше пришелся ему по вкусу. Юджин вырос на Барбадосе, и соблазны большого города, наверное, затуманили ему голову, вот он и решил там остаться. При других обстоятельствах Дойл вообще не имел бы ничего против. Он терпеть не мог этого молодого нахала. Губернатор часто думал, что без Уинстона ему жилось бы куда лучше. Будь его воля, Дойл вообще отправил бы своего адъютанта в пустыню. Но Уинстон сам отказался вернуться, и это было наглой выходкой.

Еще больше Дойла злил тот факт, что его денежные дела шли заметно хуже, чем в то время, когда об этом заботился Юджин Уинстон. Земля продавалась медленно. В совете выразили сомнение в том, что все это законно. Деньги утекали быстрее, чем появлялись. Дойл уже подумывал над тем, чтобы ввести дополнительные налоги, например с продажи рабов или строительного дерева. Или даже за продажу сахара. Да, тогда бы в его карманах зазвенело, на это можно было бы жить! Как назло, придумать это было проще, чем осуществить. Уинстон лучше знал, как реализовывать такие планы. Дойл завидовал ему: этот мелкий прохвост плел интриги как никто другой.

Губернатор почесал мошонку. Один из гнойников лопнул, потекла кровь. Дойлу пришло в голову, что, возможно, это сифилис. Но губернатор постарался поскорее отогнать эту мысль.

Он встал, натянул рубашку и вышел в соседнюю комнату. Куда же подевался негр?

Из-за запертых ставней с улицы доносился шум. Цокот копыт смешивался с гомоном голосов. Какой-то мужчина выкрикнул команду, которую Дойл не разобрал. Губернатор удивленно приоткрыл ставню, выглянул в щель и с изумлением увидел группу солдат. Это были офицеры военно-морского флота в форме парламентской армии. Дежурный лейтенант из охраны губернаторской резиденции развернул документ и внимательно его изучал. Очевидно, бумагу передал важный офицер, за которым выстроился до зубов вооруженный отряд. Лейтенант отсалютовал, потом развернулся и направился прямиком к воротам резиденции. На его лице просияла широкая язвительная улыбка.

От переизбытка желудочной кислоты, подкатившей к горлу, Дойла затошнило. Он быстро отыскал брюки. Но было слишком поздно: дверь распахнулась, и появился лейтенант.

– Господин губернатор. Или лучше сказать: мистер Дойл.

Лейтенант взглянул на губернатора со снисходительным отвращением.

– Боюсь, вы больше не губернатор.

– Как это? – прохрипел Дойл. – Что это значит?

Лейтенант протянул ему документ:

– Вот, можете сами ознакомиться.

Дойл уставился на бумагу. Строчки были выведены аккуратным почерком и заверены парламентской печатью. Его сняли с должности. Кроме того, взяли под арест.

«Уинстон! – пронеслось у Дойла в голове. – Этот тип донес на меня!» Так он объяснил себе это письмо. «Наверное, этот крысеныш везде, где нужно, сообщил о случившемся, чтобы выглядеть несчастной жертвой произвола».

Дойл лихорадочно думал о том, как они узнали о продаже земли. Он ведь начал заниматься этим уже после отъезда Уинстона! Значит, донес кто-то другой. Кто-то из совета? Как всегда, они обо всем прознали. Он вел себя слишком легкомысленно и теперь расплачивался за это.

У Дойла глаза на лоб полезли, когда он прочел один из пунктов обвинения: клевета и осуждение невиновного человека. Несомненно, это дело рук Уинстона! Он быстро развернулся, словно флюгер на ветру, когда в Лондоне пошли слухи о том, что дни Дойла на должности губернатора сочтены. Может, Уинстон стоит и за шантажом, с помощью которого Дойла вынудили отпустить Дункана Хайнеса? Может, он уже тогда планировал его уничтожить?!

Дойл заскрежетал зубами. Он совершенно не замечал, что все это время чешет у себя между ног. И только презрительный взгляд лейтенанта заставил его опомниться. Дойл в ярости и испуге уставился на кровь, которая струилась по его ногам.

– Что такое?! – заорал он на молодого офицера.

– Сэр, вам стоит приказать слугам, чтобы они собрали вам какие-нибудь вещи, – невозмутимо ответил лейтенант. – Иначе, боюсь, вас заберут прямо в ночной рубашке.

– Когда прибыл этот военный корабль?

– Около двух часов назад.

– Что? – вскричал Дойл, выйдя из себя. – Тогда все на этом чертовом острове, кроме меня, уже наверняка знают о том, что английские военно-морские силы здесь! Почему мне об этом не доложили раньше?

– Вы были… заняты. – Лейтенант злобно усмехнулся. – Если позволите, я попросил бы вас поторопиться… Офицер снаружи очень нетерпелив. Он дал вам всего четверть часа. И бóльшая часть этого времени уже истекла.

Дойл оделся, закипая от гнева. Он несколько раз позвал чернокожего слугу, но тот не появился. Мужчине поневоле пришлось самому спешно бросить несколько вещей в вещевой мешок под пристальным взглядом лейтенанта. Руки Дойла дрожали, но скорее от ярости, чем от страха. Он думал, что наверняка найдет средства и возможности, чтобы защитить в Лондоне свою правоту. В парламенте у него было несколько покровителей. Они помогли ему выхлопотать должность на Барбадосе и теперь не оставят в беде. Дойл знал о них кое-что такое, из-за чего они наверняка задействуют все силы, чтобы помочь ему. А спустя несколько месяцев он вновь вернется на Барбадос и все пойдет своим чередом.

Немного позже Дойл осознал, как сильно ошибался. Когда он вышел из резиденции с вещевым мешком за плечами, его уже ждали солдаты и офицеры гарнизона. Они выстроились коридором, через который ему предстояло пройти под злорадными взглядами, отчего у губернатора вновь случился приступ тошноты. Эти негодяи радовались, что избавляются от него!

На заднем плане Дойл заметил нескольких плантаторов, которые радовались его несчастью не меньше, чем все остальные. В конце коридора стояли английские офицеры, которые обступили бывшего губернатора. К его облегчению, они не стали надевать на него кандалы. Унижения и без того было достаточно. Опустив взгляд, Дойл засеменил к гавани в окружении военных. Лишь один раз он поднял голову – когда рядом фыркнула лошадь. Дойл взглянул на животное и нахмурился. Он ведь знал эту лошадь! Это была кобыла Элизабет Хайнес! Дойл перевел взгляд выше и увидел, кто сидит в седле. От страха бывший губернатор затаил дыхание. Вдруг он понял, кто на самом деле повинен в том, что теперь его вели как обычного преступника.

– Норингэм! – прошипел Дойл, стиснув зубы.

Уильям холодно улыбнулся ему, сидя на лошади.

Солнце уже зашло, когда Уильям вернулся в Саммер-хилл. Он задержался, потому что в голове у него роилось столько мыслей, как еще никогда в жизни.

Его мучили угрызения совести, он боялся показываться Селии на глаза. Уильям постоянно думал о том, как ему себя вести, когда он увидит девушку в следующий раз. Ему ведь нужно было как-то все уладить и убедить Селию в том, что он не негодяй, каким она, несомненно, его теперь считает. Мужчина пытался подобрать слова, но все они казались ему совершенно неподходящими – то слишком вялыми, то слишком официальными, то просто фальшивыми.

Цикады пели ночную песню, когда Уильям соскочил с лошади возле конюшни и передал поводья конюху. Уильям подавил в себе желание еще раз заехать на мельницу и взглянуть, все ли там в порядке. Он знал, что надсмотрщик все держит под контролем. Даже многодневное отсутствие в позапрошлом месяце не повлияло на установленный ход работ. Мир не перестал существовать, когда Уильяма не было рядом, и мельница продолжала вращаться без его непосредственного участия, даже после смертельного несчастного случая. Надсмотрщик велел унести раба и возобновил работу. Уильяму, который вскоре прибыл на место, не пришлось отдавать приказы.

Он нерешительно вошел в дом. На террасе горел свет. У лампы сидела Анна и читала письмо. Ее лицо казалось безмятежным и даже почти счастливым. Услышав шаги Уильяма, его сестра опустила письмо. Теперь она выглядела очень озабоченной.

– Вилли! Где ты так долго пропадал?

Уильям нахмурился. Когда сестра его так называла, ему казалось, что ему недавно исполнилось пять лет. После смерти леди Гарриет она часто использовала это детское ласковое имя, особенно если брат делал что-то совершенно неподобающее. Наверное, было в нем что-то такое, из-за чего женщины так и норовили опекать его.

– Я ездил в Бриджтаун, – ответил Уильям. – Наблюдал за тем, как уводили этого прожженного негодяя. Жаль только, что Дункан и Лиззи не могли этого видеть собственными глазами. Но я им все подробно опишу в письме.

Он присел в кресло-качалку.

– Новая почта? – спросил Уильям, с наигранным равнодушием указывая на письмо, которое его сестра положила на стол.

Анна лишь кивнула в ответ.

– Уильям, Селия ушла.

– Что?! – Он вскочил и чуть не перевернул стул. – Что ты имеешь в виду?

– Собрала свои вещи и ушла.

– Куда? – Мужчина растерянно смотрел на сестру. – Что она сказала?

– Ей и не нужно было много говорить. Ее заплаканное лицо говорило само за себя. Сказала только, что хочет уйти. О причинах Селия умолчала, хоть я и настаивала, чтобы она обо всем мне рассказала. Я заклинала ее хотя бы дождаться твоего возвращения и побеседовать с тобой, а не принимать скоропалительных решений. За что она накричала на меня. Селия заявила, что больше никогда не захочет с тобой разговаривать и будет только рада, если ты свалишься с лошади и разобьешься насмерть. Потом она перекинула узелок с вещами через плечо и бросилась прочь. Я не представляю, куда она могла направиться, она не захотела говорить мне об этом.

– Ты должна была ее остановить!

– Я попыталась… Но Селия свободная женщина и может идти куда пожелает.

Лицо Анны сделалось серьезным.

– Уильям, как ты только мог? Именно с ней! После всего, что ей пришлось пережить за последний год! Селия – это же член нашей семьи! Она же выросла с нами, она всегда была для нас словно младшая сестра.

Уильям рвал на себе волосы. Он отчаянно ударил кулаком по столу, отчего лампа замигала.

– А ты не думаешь, что я целый день беспрестанно упрекаю себя за это? Анна, я бы встал перед ней на колени, если бы это могло все исправить!

Уильям заходил из угла в угол по веранде. Он оббежал бы весь дом, если бы Анна повелительным жестом не попросила брата уняться. Уильям остановился возле стола.

– Прекрати беготню! – рассерженно воскликнула его сестра. – От этого лучше не станет. Лучше расскажи мне, что случилось. Как это вообще произошло?

– Она была так… Я не мог поступить по-другому. Она что-то сказала…

Он расстроенно покрутил головой. Никакие слова Селии не оправдывали его поступка. Но Анна заинтересованно взглянула на брата:

– А что конкретно она тебе сказала?

Он нерешительно повторил сказанное Селией. Дословно, потому что не мог забыть ни одного ее слова. Анна задумчиво наморщила лоб.

– И что случилось потом? – поинтересовалась она.

Уильям почувствовал, что краснеет.

– Это слишком… личное, чтобы об этом говорить, – запинаясь, произнес он.

К его удивлению, сестра лишь слегка улыбнулась.

– Об этом можешь не рассказывать, у меня самой есть кое-какие представления на этот счет. Меня интересует, что было потом. В общем, после того как вы… Ну, ты и сам знаешь. Что ты сделал потом?

– Само собой разумеется, я сразу же перед ней извинился. Несколько раз. Я заверил Селию, что мне очень жаль и что я нахожу случившееся просто отвратительным. Анна, я чуть не плакал от стыда, я был в ужасе от себя самого!

– Ах, понимаю, – кивнула Анна.

– Что ты понимаешь? – растерянно спросил брат.

– Что ты идиот.

– Это я и сам знаю, – горько усмехнулся Уильям.

– Нет, я говорю не о том, что ты сегодня с ней сделал. – Анна снисходительно покачала головой. – Господи, ты ведь просто мужчина, Вилли! И пусть ты все время пытаешься геройствовать, оставаясь для женщин рыцарем на белом коне…

Она весело рассмеялась.

– С тех пор как ты выезжаешь верхом на Жемчужине, действительно так и есть.

– Прекрати! – рассердился Уильям. – К чему ты вообще клонишь?

– К тому, что ты слепой. Ты не замечаешь очевидного. Селия ушла не потому, что рассердилась на тебя за… хм… попытку сближения. А потому, что ты извинился за это и выставил этот случай как нечто грязное и отвратительное. Словно ты сделал это из низких побуждений и с гнусными намерениями.

– Но это же…

– Уильям, ты взял ее силой?

Раскрасневшись, он помотал головой.

– Селия пыталась отбиваться? Протестовала?

– Нет, – тихо ответил он.

– Уильям… – Голос Анны звучал мягко. – Селия хотела этого, так же как и ты. И ее очень обидело то, что после случившегося ты выразил сожаление.

Покачав головой, она добавила:

– Господи, как я сама не заметила этих признаков? А ведь они были. Их было полным-полно. И даже раньше… Я, конечно, была не в себе после смерти матери и могла не обращать внимания на такие вещи, а потом уехала на несколько месяцев. Но последние шесть недель…

Анна снова покачала головой.

– Думаю, я оказалась такой же слепой, как и ты.

– Анна, не могла бы ты наконец перестать говорить загадками и сообщить, что ты думаешь по этому поводу, черт побери?

– Ну конечно. – Сестра тихо рассмеялась. – Селия любит тебя, Уильям. И думаю, что так было всегда.

– С чего ты это взяла?

– Просто знаю. И я даже знаю больше…

Она на секунду замолчала, чтобы придать больше значения последующей фразе:

– Ты тоже ее любишь.

– Что за ерунда! – возмутился Уильям. – Ты же сама только что говорила, что Селия нам словно младшая сестра.

– Для меня, – поправила его Анна. – А для тебя уже давно нет. Ты должен сам себе в этом признаться, Вилли.

– Прости меня. Я сейчас же отправлюсь ее искать.

И Уильям развернулся, чтобы бежать к конюшне.

Таверна «Шез-Клер», как всегда, была переполнена. Воздух там был таким затхлым от дыма и паров спиртного, хоть ножом режь. Здесь разило табаком, пóтом и ромом. В углу наяривала скрипка, и несколько посетителей танцевали с девочками Клер под бодрую, оглушительно громкую музыку.

Уильям быстро оглядел комнату и с разочарованием обнаружил, что Селии здесь нет. Он тут же хотел выйти из зала, как вдруг здоровенный француз окликнул его. Если Уильям не ошибался, его звали Жак – гигант с изуродованным шрамами лицом, который не отходил от Клер ни на шаг, когда та отправлялась в дорогу. Мужчина продирался сквозь толпу, распихивая в стороны всех без разбора, кто оказывался у него на пути.

– Норингэм! – перекрикивал Жак шум и гам. – Зайдите наверх! Мадемуазель Клер хочет с вами поговорить!

– О нет, – запротестовал Уильям. – Я тут кое-кого ищу.

– Об этом она и хочет с вами поговорить.

– Селия здесь? – прямо спросил Уильям.

Француз кивнул.

Уильям взволнованно последовал вслед за ним по лестнице.

Жак постучал в дверь, которая вела на второй этаж. Раздался голос Клер, приглашающий войти. Уильям ожидал увидеть Селию в комнате у хозяйки борделя, но его надежды в тот же миг рухнули. Ее там не было, Клер сидела одна. Француженка была одета во все белое. Откровенный наряд и рассыпавшиеся водопадом курчавые рыжие волосы придавали ей вид обольстительной наяды. Внешность Клер заметно контрастировала с интерьером. Комната была обставлена довольно скромно: узкая кровать, изящный туалетный столик и кресло, в котором сидела Клер с книгой на коленях.

– Я уже спрашивала себя, когда же ты придешь, mon ami[12].

– Где Селия?

– Ах, сначала присядь! – Клер указала на стульчик возле туалетного столика.

– Я лучше постою.

– Почему так невежливо? – Француженка взглянула на Уильяма, капризно надув губы. – Неужели я такая плохая хозяйка?

– Я хотел бы увидеться с Селией.

– А я хотела бы сначала с тобой поговорить.

Клер кивнула Жаку, который, словно скала, возвышался в дверном проеме:

– Возьми его головной убор и камзол и закрой дверь.

Уильям неохотно передал французу берет и куртку и с неприятным чувством присел на табурет. Клер кокетливо улыбнулась ему:

– Тебя давно здесь не было, Гийом.

Она назвала его на французский манер, и от этого Уильям покраснел. Он был не в состоянии говорить с Клер на деловые темы, а для дружеского разговора он не достаточно хорошо ее знал. Лишь трижды за все это время он посещал спрятанную за алыми бархатными занавесками с золотыми кистями обитель жриц любви, расположенную в конце коридора. В нее можно было попасть по темной задней лестнице. После этих визитов Уильяма всякий раз переполнял стыд, и проходило много месяцев, прежде чем жажда теплого женского тела не одолевала его и он снова не отправлялся в «Шез-Клер».

– Могу я предложить тебе чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. Я действительно хотел бы просто повидаться с Селией. Где она?

– Рядом, в красной комнате.

Уильям вскочил, опрокинув при этом стульчик. Мужчина уже взялся за ручку двери, когда Клер его остановила:

– Не бойся. У нее никого нет. Она была совершенно убита горем, когда пришла сюда. За кого ты меня принимаешь?

– Этого я не знаю, – сдержанно произнес Уильям.

Он снова нерешительно сел на стульчик. Клер приветливо улыбнулась.

– Наверное, Селия уже давно спит. Дорога из Саммер-хилл в Бриджтаун отняла у нее последние силы. Думаю, она с самого рассвета на ногах и смертельно устала после всей этой работы, к которой ее принуждают день ото дня.

– Это она так сказала? Что я принуждаю ее к работе?

Клер звонко рассмеялась:

– Ах, Гийом, это всего лишь шутка. Каждый на острове знает, что тебе никого не нужно принуждать работать на себя. Ведь все, кто тебе подчиняется, и так из кожи вон лезут.

Ее лицо стало серьезным.

– И все же Селия трудится не разгибая спины. Не говори, что это не так.

– Я уже давно прошу ее, чтобы она так много не работала, – стал оправдываться Уильям. – У нас в Саммер-хилл достаточно людей. Я на самом деле не знаю, почему Селия столько всего делает по доброй воле, ведь эту работу могли бы выполнить и другие.

– Может, она так поступает потому, что ты сам тоже много работаешь? Селия тебя обожествляет. Ты знаешь об этом?

– Чепуха, – упрямо ответил Уильям.

– Как скажешь, – небрежно бросила Клер.

Слегка прикрыв веки, она добавила:

– Селия удивительная женщина. Самая красивая женщина, которую я когда-либо видела. Ее нужно ценить на вес золота. Это не преувеличение. Мужчины будут лежать у ее ног, осыпать ее драгоценностями и заваливать золотом. Она могла бы носить самые элегантные платья, сшитые по последней французской моде. А если бы ей стало скучно на Барбадосе, она смогла бы уехать куда угодно. В Лондон, Париж, Венецию… Весь мир распахнут перед ней.

Уильям слушал эти слова с нарастающим ужасом.

– Выкинь это из головы! Селия вернется со мной в Саммер-хилл!

– Но, может, она этого не желает? Может, она страдает оттого, что ей приходится ходить в грязном дырявом платье и вставать с петухами? Может, она хотела бы хоть раз в жизни надеть шелковый туалет и кружевное нижнее белье?

Клер поиграла жемчужным ожерельем, которое висело на ее безупречной шее.

– Может, она хочет когда-нибудь получить в подарок настоящее украшение?

Француженка указала на раскрытую книгу, лежащую у нее на коленях:

– Или почитать. Уильям, эту девушку научили читать?

Она уже не называла его Гийомом, и ее тон вдруг перестал быть игривым. Черты лица Клер стали жестче.

– Сказать тебе, почему Селия здесь? Я уже давно ей это предлагала. Это было, когда я увидела ее в первый раз… Погоди-ка, примерно три года назад. Я встретила Селию на рынке. Она тащила на себе покупки, медленно ступая за твоей матерью, босая, в ужасном сером платье, в поношенном тюрбане на голове. И все же она была самым красивым созданием, которое я когда-либо видела. Я спросила твою мать, могу ли я выкупить Селию. Она очень грубо мне отказала.

Клер слегка улыбнулась.

– Потом я дождалась момента, когда Селия стала торговаться с продавцом за рулон материи, и отвела ее в сторону. Я сказала ей: «Девочка, если ты когда-нибудь станешь свободной и не будешь знать, куда идти, приходи ко мне. И я клянусь, что у меня тебе будет хорошо».

Клер покачала головой:

– Конечно, она и слышать ничего не хотела. Мы не смогли нормально поговорить, потому что в тот миг вернулась твоя мать.

– Я знаю об этом случае, – отстраненно произнес Уильям. – Иначе я не стал бы искать Селию в этом доме.

Клер не обратила внимания на его упрек.

– Она здесь не потому, что решила стать проституткой. Какая девушка этого хочет? Нет. Селия пришла сюда, потому что одинока. Потому что у нее нет человека, для которого она что-нибудь значит. Я знаю много о жителях Барбадоса, Уильям. Часто я узнаю́ это от других людей и многое вижу в глазах тех, с кем имею дело. Сказать тебе, что я знаю про твою молодую мулатку? Вся ее жизнь была сплошным отчаянным сражением. За любовь, за признание, за безопасность. Кто из вас, Норингэмов, смог дать ей хоть что-то из этого, а? Селия жила то с неграми в хижине, то с каким-то сбродом в каморке для посыльных. У этой девушки не было никого, кому она принадлежала бы на самом деле.

Глаза Клер превратились в узкие зеленые щелочки.

– А я могу ей все это дать, Уильям. Мои девушки – это мои сестры. Мы заботимся друг о друге, одна всегда заступится за другую. За любую из них я готова пойти в огонь и в воду. Так же они поступят ради меня. Ты видел Жака? Он мог бы умереть за меня, и это не из-за моих красивых глаз. Просто он знает, что принадлежит к этому миру. Принадлежит мне.

Уильям слушал ее, опустив голову. Ему было плохо. Клер с убийственной точностью била по его самым больным местам. Она ставила вопросы, которые ему давно следовало себе задать. Например, чего хочет Селия. Чего она ждет от жизни? Правда оказалась постыдной и выставляла его в дурном свете. И все же ни при каких обстоятельствах не могло быть и речи о том, чтобы Селия осталась здесь. Уильям выпрямился.

– Бóльшая часть из того, что ты сказала, правда. И все же я не допущу, чтобы Селия вела жизнь, которую ты описываешь. Я этого не позволю. Если она захочет носить шелковые платья, я ей непременно их куплю. И жемчуга. И она умеет читать, моя мать ее этому научила.

Он поднялся. В зеркале над туалетным столиком Уильям заметил, что его фигура заняла почти половину маленькой комнаты. В один миг он почувствовал себя уверенным и исполненным внутренней ясности.

– Я пойду и заберу ее, отведу назад домой. Селия принадлежит мне.

Уильям сам удивился, прислушавшись к собственным словам.

– Селия принадлежит мне, – повторил он тихо и в большей степени для себя самого.

Анна была права. Любовь, о которой она говорила, все время была рядом с ним. А он всеми силами пытался отстраниться от нее, потому что был убежден: она находится за границами дозволенного. Уильям выстроил стены между собой и чувствами. Одну вокруг себя, другую – вокруг Селии. И все из-за уверенности в том, что он все делает правильно. А на самом деле он все разрушил. Но еще не все потеряно. Он непременно будет за нее бороться.

Клер внимательно смотрела на Уильяма; в ее взгляде была какая-то загадка.

– Принудить ты ее ни к чему не сможешь. Но ты можешь попытать счастья…

Селия лежала на кровати под красным, пахнущим духами одеялом, свернувшись калачиком с краю, как ребенок. Одну руку она положила под щеку, а другой обхватила колени. Девушка выглядела такой уязвимой, беззащитной. На ней была чистая сорочка до лодыжек. Распущенные волосы разметались по спине, словно темный шелк. Уильям встал рядом с кроватью и долго смотрел на Селию. В свете ночной лампы, которую дала ему Клер, мулатка была похожа на красивого темнокожего ангела. Француженка была права, восторгаясь ее красотой. Но об этом Уильям и сам давно знал. Как часто он вдруг останавливался, занимаясь каким-нибудь делом, только для того, чтобы взглянуть на Селию? Он даже не мог сосчитать. Чаще всего он призывал себя к порядку, вместо того, чтобы просто наслаждаться ее прелестью.

Стоя рядом с Селией, Уильям впервые открыто любовался ее красотой. Ничто больше не отвлекало его. Он не стал отводить от нее взгляд, как делал это раньше. Уильям просто не мог оторваться и впитывал в себя самые незначительные детали ее внешности. Он и не подозревал, что у Селии такие длинные волосы. Она все время заплетала косу или завязывала их в узел. Под ее ухом виднелось маленькое родимое пятно, которого Уильям тоже раньше никогда не замечал.

Как она выглядела без одежды, он видел. Уильям наслаждался ее наготой в прачечной, каждый изгиб ее тела казался обворожительным и безупречным. Лишь на ноге у нее было несколько шрамов, оставленных в прошлом году легавой собакой, которая вцепилась в ногу Селии, когда девушку настигли в джунглях охотники за рабами. Уильям до сих пор проклинал себя за то, что не смог помешать им взять ее под стражу.

Все поверили в то, что Селия убила Гарольда Данмора, после того как тот стал ее домогаться. В вещах девушки нашли дешевое украшение, которое ему принадлежало. Уильям постарался сделать ее пребывание в тюрьме как можно более комфортным, насколько это было возможно. Кроме того, он писал прошение за прошением в совет и использовал все свое влияние. При этом Уильям и не догадывался, какие ужасные вещи делают с Селией садисты-охранники. В конце концов Акин, не считаясь с собственной жизнью, освободил девушку и убил охранников. С тех пор Уильям не раз хотел оказаться на его месте.

Болезненная симпатия ширилась у него в душе, когда он смотрел на Селию. Он горько сожалел о потраченном впустую времени. Все эти годы… Он был словно ослеплен, представляя свое будущее с Элизабет, хотя с самого начала ясно понимал, что она принадлежит Дункану. Почему должно было пройти столько времени, чтобы он осознал: с Элизабет его не связывает ничего, кроме дружбы?

В этот момент Селия открыла глаза. Она сонно взглянула на него, ее губы зашевелились.

– Уильям, – пробормотала она.

Когда мужчина услышал свое имя, в нем что-то надломилось и робкая надежда закралась в его душу. Внезапно он понял, почему отправился вслед за девушкой в прачечную. Это случилось не потому, что он грубо и бессовестно хотел ею воспользоваться.

Селия назвала его по имени. Впервые! Его тело поняло этот знак и стало действовать без его ведома. Только потом включилась голова, чтобы все это осознать.

– Селия, – хрипло произнес он.

Уильям не сводил с нее глаз. Секунды длились бесконечно, пока Селия без объяснений поняла, что с ним происходит. Но это никак не могло повредить их отношениям.

Сердце Уильяма неистово билось, когда он присел на край кровати и нежно поцеловал ее в губы. Селия замерла в нерешительности, но потом обвила его руками. Он обнял ее так крепко, что почувствовал удары ее сердца. Уильям долго не выпускал ее из объятий, опьяненный счастьем. Его уныние как рукой сняло. Спустя мгновение он взял девушку на руки и встал с кровати. Их взгляды встретились. Уильям увидел в ее глазах молчаливое согласие. И они вместе отправились домой.

29

Те несколько недель, которые Дункан провел до своего следующего отъезда, казались Элизабет лучшим временем в ее жизни. Она беззаботно и страстно проживала каждый день и проводила с мужем каждую свободную минуту. Он посвящал много времени ей и детям, так что дни следовали друг за другом, как драгоценные жемчужины в ожерелье. Его команда проводила время, рыбача и бездельничая. Нескольким матросам так понравился остров, что они подумывали здесь осесть. Джон Иверс завел любовную интрижку с вдовой, у которой была небольшая плантация индигоферы[13], и все шло к тому, что боцману суждено было причалить в гавань счастливого брака. Дункан шутливо замечал на этот счет, что Джону не стоит списывать такой вариант со счетов. Как только они окажутся на Антигуа, «Элиза» наверняка встанет в сухой док, а боцман уйдет на покой.

Элизабет и Дункан проводили время по-своему. Они вместе огибали побережье под парусом, путешествуя, открывали особенно красивые части острова и предавались любви, как только появлялся удобный случай.

Дункан быстро восстановил былую форму. От движения и обильной еды его тело вскоре вновь заиграло мускулами. Глаза на загорелом лице давно так не блестели. Все чаще слышался его дерзкий смех, от которого на правой щеке появлялась глубокая ямка. Этот смех так нравился Элизабет! Муж обнимал и целовал ее, когда ему хотелось, не обращая внимания на то, были рядом люди или нет. Условности всегда мало значили для него.

Они регулярно ходили на воскресные мессы в деревенскую церковь, скорее из вежливости к жителям острова, чем из истинных убеждений. Они, как англиканцы, в отличие от французов, могли и не признавать папских священников. Несмотря на осознание этого, одно появление этой супружеской пары вызывало сенсацию. Их необычное происхождение породило массу слухов. Но здесь Элизабет и Дункан вызывали скорее дружелюбный интерес. Французы не были фанатичными пуританами, как большинство плантаторов на Барбадосе. Жители Гваделупы оказались темпераментными и жизнерадостными, открытые всему новому и радушные к чужакам. Они охотно и много праздновали, устраивали балы, и при каждой возможности играла музыка. Все время где-то слышалась скрипка или флейта, да и спинет был на острове не только у Иветты Перье.

Когда Элизабет и Дункан отправлялись в дорогу вдвоем, они брали маленький ялик с «Элизы». Они проплывали под парусом дальше, миновав всего несколько бухт, к безлюдному пляжу, чтобы поплавать и поупражняться в стрельбе. Пистолет, привезенный Дунканом из Англии, удобно лежал в руке Элизабет. Вскоре женщина стреляла из него почти так же быстро и ловко, как он сам. Муж показывал ей, как ходить под парусом, пока Элизабет не научилась чувствовать ветер и течения и не освоила галсы и повороты настолько, что сама смогла управлять лодкой и держать курс. Дункан объяснил ей, как ориентироваться по сторонам света и определять местонахождение по положению солнца и компасу.

Остров Гваделупа по форме напоминал бабочку. Левое, западное крыло – Бас-Тер, – было более гористым и зеленым, чем плоское восточное, которое французы называли Гранд-Тер. Гваделупу окружало множество небольших островов. На самом большом из них, Мари-Галант, уже несколько лет жили французы.

На севере побережья Элизабет и Дункан обнаружили коралловые рифы удивительной красоты. Дункан сидел в лодке и сквозь прозрачную воду внимательно наблюдал за женой. Он все еще не мог примириться с ее страстью к нырянию. А Элизабет тем временем с восторгом открывала для себя голубой подводный мир. При этом она наткнулась на обломки старого корабля, испанского или португальского галеона, которому было более ста лет. Женщина осмотрела обломки и к своей немалой радости достала много предметов, которые раньше принадлежали какой-то знатной даме: гребень из панциря морской черепахи, серебряное зеркальце и остатки веера из слоновой кости. Дункан считал, что бóльшая часть этих старых корабельных обломков, которые разбросаны по всему морскому дну, скрывают сказочные сокровища. Тяжело нагруженные серебром и золотом, испанские суда часто попадали в шторма и тонули. Если бы можно было поднять хотя бы часть этих сокровищ, вся их оставшаяся жизнь была бы обеспечена. Элизабет тут же вновь нырнула и стала искать золото, но, кроме нескольких старых горшков, ничего не нашла.

Муж и жена любили друг друга на теплом прибрежном песке, осыпанные сорванными ветром лепестками повоя. После этого они остались лежать, крепко обнявшись, и дремали.

Однажды Элизабет почти час неподвижно стояла в воде на коленях с заостренной палкой в руке. Так делала Цена, когда хотела поймать рыбу вблизи от берега. И Элизабет действительно проткнула любопытного иглобрюха, который осмелился выплыть из рифа в лагуну. Потом она радовалась, что успела выбросить его в воду, потому что Дункан считал этих рыб ядовитыми. Ими можно было лишь смазывать наконечники стрел.

Дункан не мог насмотреться на жену, что бы она ни делала. Элизабет была стройной и мускулистой, несмотря на то что ее бедра и грудь стали больше, чем раньше. От постоянного плавания и стрельбы на плечах, руках и ногах появились новые мускулы. Кожа на солнце так загорела, что Элизабет легко можно было спутать с креолкой, если бы не светлые волосы и голубые глаза, которые выдавали в ней европейку. Локоны от солнечного света и соленой воды сделались серебристыми. Когда Элизабет распускала их, они доходили ей почти до бедер. Однажды после плавания ей было больно их расчесывать, и Элизабет, к ужасу Дункана, обрезала их до плеч. Потом он жаловался на то, что из-за страсти к нырянию она жертвует своей женственностью. Элизабет рассмеялась на это и бросала в мужа песком, пока он не подхватил ее на руки. А потом они любили друг друга, словно в последний раз.

Во время одной из своих прогулок они вместе отправились вглубь острова и не встретили там ни одной живой души. Они нашли чудесный водопад и купались под ним, словно Адам и Ева в раю. Выбравшись на плоские утесы, Элизабет и Дункан увидели полупрозрачных розовых ящериц, которые тут же убежали, как только люди решили к ним подойти.

На обратном пути Элизабет наткнулась на насекомое длиной сантиметров в тридцать, которое маскировалось под ветку. Женщина очень сильно испугалась, когда у него вдруг появились ноги и оно умчалось прочь.

Последний день перед отъездом Дункан и Элизабет провели вместе с детьми. Дункан то носился с Фейт, то играл с Джонни. Затем Хайнесы сидели с семейством Перье на веранде и пили чай, пока болтовня Иветты им не наскучила. Тогда они ушли, придумав какой-то предлог.

Ночью Дункан и Элизабет прокрались наружу и направились на шелестящее табачное поле к любимому месту Элизабет. Там они в последний раз любили друг друга при свете полной луны.

Наступило утро, сулящее разлуку. Дункан хотел отплыть с восходом солнца. Джонни душераздирающе рыдал. Он не понимал, почему ему нельзя поехать вместе с отцом. Фейт тоже всхлипывала, словно осознав драматичность момента. Элизабет же старалась не плакать. Это удавалось ей с трудом. Женщина не хотела выставлять Дункана на посмешище перед его подчиненными, для которых сцена прощания была сродни развлечению. Фелисити же невозможно было удержать – она ревела навзрыд.

Дункан еще раз обнял жену и пообещал, что скоро вернется, а потом сел в ялик и вместе с Джоном отправился на корабль, где уже собралась вся команда. Цена вместе с Фейт и Фелисити направилась обратно к дому Перье. Элизабет и Джонни остались на пляже, наблюдая за тем, как на «Элизе» поднимают паруса. Дункан помахал жене и сыну с кормы, а они помахали ему в ответ. Когда корабль удалялся, Элизабет следила за ним до боли в глазах.

Неожиданно она ощутила какую-то угрозу, почти такую же, как в ее самых страшных кошмарах. Это было некое мрачное предчувствие, которое мучило ее в ту ночь в Саммер-хилл. Тогда она ходила во сне, наблюдая при этом, как Селия под бой негритянских барабанов исполняет древний танец, покрывая руки кровью жертвенного животного. Это оказался всего лишь сон, но видение засело в голове у Элизабет, словно предзнаменование грядущей беды. Она предвидела, что случится что-то плохое.

Так же Элизабет чувствовала себя и сейчас. Было неправильно, что Дункан уехал, он должен был остаться! Внутренний голос шептал ей об этом снова и снова. Элизабет почувствовала, как опасность приближается, словно тень. «Вернись! – мысленно кричала она мужу. – Не оставляй меня одну!» Но было слишком поздно.

Элизабет, охваченная болью расставания и безотчетным страхом перед надвигающимся несчастьем, наблюдала за тем, как корабль исчезает в далекой дымке.

Деирдре помогала Олегу и Джерри. Втроем они вытащили полную вершу на берег, чтобы рассортировать улов. Воздух в это раннее время был все еще приятно прохладным. Недавно прошли сильные ливни, и, когда облака рассеялись, появилась сияющая в полнеба радуга. Через несколько минут она пропала, но Деирдре каждая радуга казалась проблеском надежды. Девушка радовалась, когда она появлялась. Радуга была символом обновления. За любым ненастьем придет солнечный свет, так когда-то говорил Эдмонд, когда в джунглях Барбадоса она укрывалась в его ветхой хижине. Промокнув до нитки во время сильной грозы, она пережидала бурю. Тогда они провели несколько тяжелых, полных лишений недель в этом убежище в глуши, и все же это были радостные и светлые воспоминания. В последнее время Деирдре все чаще думала об этом. Но это не помогало ей забыть об ужасах. Наверное, ей не удастся это никогда, до самой смерти. Но все же от приятных воспоминаний становилось немного легче.

Девушка воспроизводила в памяти радостный смех Эдмонда, это помогало ей отстраниться от темноты жутких видений, которые постоянно возвращались к ней после смерти пастора. Для нее он должен всегда оставаться чистым и светлым, как радуга после дождя.

– Вот, лови! Только следи за клешнями!

Джерри бросил Деирдре огромного лобстера. Девушка схватила его и сунула к лангустам, прежде чем лобстер успел ее ущипнуть. Вторая бадья была заполнена рыбой, которую они тут же собирались выставить на продажу на рынке.

Эта работа доставляла ирландке больше удовольствия, чем ведение домашнего хозяйства. Конечно, ей нравилось сидеть с Джонни, но в последнее время он в основном был вместе с родителями. Сейчас мальчик играл под присмотром матери, пускал свой кораблик по мелководью. Печальная леди Элизабет молча сидела на песке и смотрела на горизонт. Капитан Хайнес уплыл всего четверть часа назад. Хозяйке потребуется время, чтобы привыкнуть к новому расставанию. Все печали на земле когда-нибудь заканчиваются. Не было на свете ничего, о чем нельзя было бы забыть.

Деирдре поправила соломенную шляпу. Девушка вспотела, но это было приятное ощущение. Чем больше она работала, тем меньше копалась в себе.

Олег и Джерри подготовили снасти для следующей рыбалки. Деирдре отнесла кадки под навес, где они будут стоять, пока их не отнесут на рынок. Девушка попила из бурдюка, который повесила на одном из столбов, и махнула мужчинам, подзывая их, чтобы они разделили с ней принесенный обед. В такие моменты она тоже всякий раз вспоминала об Эдмонде. Как он радовался, когда Деирдре приходила с полной корзиной еды! Мысли о его счастливой простодушной улыбке пробудили в ее душе ужасную тоску. Эдмонд наверняка умер бы от голода в своем убежище, если бы она не приносила ему еду, он ведь не умел ни охотиться, ни рыбачить, ни ставить ловушки. На лесных фруктах и ягодах долго не проживешь в глуши.

Когда в его лагерь убегало много ирландских батраков и рабов, дела у Эдмонда шли лучше – каждый давал ему немного поесть. А негры были отличными охотниками. После восстания патрули выловили всех рабов. С ним осталась только Деирдре, лишь она заботилась о пасторе. Его ужасная смерть превратила душу девушки в бесконечный океан угрызений совести. Ирландка постоянно мучила себя упреками.

Ей вообще не следовало покидать Барбадос! Пусть бы ей в голову никогда не приходила мысль увезти его оттуда! Он уехал лишь ради нее. Но она уже ничего не могла изменить… Она виновата в том, что Эдмонд погиб. Деирдре понимала, что ей придется жить дальше с этим тяжким грузом на сердце. Это было еще ужасней, чем воспоминание о гибели пастора. Как он смотрел на нее, перед тем как кацик вонзил в него нож. Потоки крови… Протяжный крик… Девушка сглотнула и закрыла глаза. Она снова отчаянно пыталась вспомнить улыбку Эдмонда.

Вдруг тень заслонила солнце. Олег сел напротив нее на песок, скрестив ноги. Его массивное тело заслонило обзор. Деирдре немного отклонилась, чтобы взглянуть, куда подевался Джерри. Шотландец играл вместе с Джонни в воде. Иногда он сам был сущим ребенком. Деирдре открыла корзинку с крышкой, достала хлеб и копченую рыбу и поделилась с Олегом, отложив порцию для Джерри. Олег отпил из бурдюка. Мускулы на его коричневой шее напряглись. Деирдре все время дивилась тому, насколько силен этот киргиз. Даже в минуты покоя это было заметно. Со своими могучими плечами и громадными руками он напоминал неприступный бастион.

Олег ел сосредоточенно и медленно жевал, глядя при этом на девушку. Она ответила на его взгляд и поняла, о чем он хочет ее спросить. Девушка быстро кивнула и пожала плечами. Да, она снова думала об Эдмонде, и да, ей действительно было плохо. Как обычно, Деирдре понимала Олега без слов. Часто не нужно было даже жестов. Олег тоже сразу ее понимал. Между ними возникла какая-то странная связь.

Джерри был удивлен этим. Шотландец всегда считал, что он единственный человек, который понимает, что хочет сказать молчаливый великан. Но у Деирдре было преимущество перед Джерри. Она улавливала едва заметные изменения в настроении Олега, понимала мотивы его действий и мыслей. Зачастую хватало простого взгляда, чтобы по позе или наклону головы понять со спины, какое у него выражение лица. А когда Олег поворачивался, предположение Деирдре подтверждалось. Казалось, когда дело касалось Олега, она обладала какими-то необычными инстинктами. Как и Джерри, ирландка разговаривала с киргизом с помощью языка жестов – это с самого начала не составляло труда для Деирдре: ее бабушка была глухой, и к тому же девушка внимательно наблюдала за Джерри и Олегом.

Но не только язык глухонемых помогал ей понимать Олега. Это скорее было похоже на интуитивное восприятие, молчаливое знание его натуры. Киргиз не произносил ни слова. Деирдре не представляла, чем он занимался раньше. Но девушка знала его почти так же хорошо, как себя. Она знала, что Олег умен и любознателен. Он умел читать: в его походном мешке лежало несколько книг, которые он иногда перелистывал. Часто киргиз просто сидел и наблюдал – за ныряющим пеликаном, за тем, как ползет к морю черепаха, за отплывающим кораблем. Олег очень любил детей. Когда киргиз играл с Джонни, на его лице иногда даже появлялась улыбка. Он был очень заботлив и осмотрителен, всегда все подмечал. Если Джонни затевал какую-то шалость, Олег догадывался об этом и предотвращал выходку. Его руки казались такими ловкими, что Деирдре всякий раз удивлялась этому. Никто не умел так быстро вязать узлы, как Олег. Лучше него под парусом ходил, наверное, только Дункан и, возможно, Джон Иверс. А вот в стрельбе с Олегом не мог сравниться никто. Оружейный ремень он снимал лишь на ночь.

Но, несмотря на умение обращаться с оружием, киргиз мог быть очень чутким. Деирдре никогда не забудет, как он держал на руках только что родившуюся Фейт. Олег взял ее в руки бережно, словно сырое яйцо. Крошечное тельце почти полностью уместилось у него в ладонях. Позже, когда все закончилось, Деирдре и Олег пристально посмотрели друг другу в глаза, словно делясь тем, что они думали и чувствовали.

Да, Джерри был прав: они с Олегом были по-своему связаны. Для девушки это была близость, которую она еще никогда не ощущала по отношению к мужчине, даже к Эдмонду. Деирдре искренне любила пастора, но он никогда не допускал, чтобы границы, которые очерчивал его сан, были нарушены. Поэтому ее чувства к нему всегда были связаны с отчаянием и отречением. Рядом же с Олегом Деирдре была лишена сомнений. Между ними царило полное взаимопонимание. Его непривычные черты лица странным образом притягивали девушку. Это еще больше сближало их: Деирдре ощущала, что киргиз, как и она сама, был оторван от прошлой жизни. Девушка, конечно, понимала, что он любил ее, просто обожал. Да и как она могла этого не понять, если взгляд Олега был красноречивей слов? Деирдре не могла ответить на его чувства, ведь свое сердце она подарила Эдмонду, а тот его не принял. И все же ирландка была благодарна Олегу, когда он просто смотрел ей в глаза.

То же самое было и сейчас. Он не требовал, не тосковал. Его взгляд был наполнен уверенностью, сочувствием и огромной симпатией. Его взгляд был похож на радугу. В такие моменты в душе Деирдре рождалась робкая, призрачная надежда. Молчаливое обещание счастливого будущего, которое когда-нибудь настанет. «В один прекрасный день», – вот о чем говорил взгляд Олега.

Джерри вернулся с пляжа вспотевший. С него стекала морская вода. Он отряхнулся, как молодой пес, и рассмеялся.

– Могу поклясться, у этого малыша выносливости больше, чем у трех взрослых пиратов.

Он голодными глазами покосился на корзину:

– Там еще что-нибудь осталось?

Деирдре достала и протянула ему хлеб и рыбу, после чего Джерри, удовлетворенно вздохнув, присел рядом с Олегом.

Улыбаясь, девушка наблюдала за тем, как шотландец уплетает обед за обе щеки. Вскоре он умял все без остатка. Джерри всегда вел себя беззаботно, от чего мир вокруг делался немного приветливее и дружелюбнее. Спустя некоторое время прибежал и Джонни и сел рядом с ними на корточки. Изнывая от жажды, он потребовал воды. Деирдре подала ему бурдюк.

– А где твоя мама?

– Вернулась в дом. Я должен оставаться рядом с вами.

– Тогда ты можешь отнести со мной рыбу на рынок.

– Олег и Джерри тоже должны пойти.

– Может, и они составят нам компанию.

Деирдре подняла голову и взглянула в глаза Олегу. В один прекрасный день.

30

После отплытия Дункана Фелисити, потея и обмахиваясь веером, сидела на веранде у супругов Перье. Иветта беспрестанно щебетала и каждые две минуты подливала ей чаю, от которого Фелисити потела еще больше. Когда Анри предложил отправиться на прогулку по плантациям, она тут же с благодарностью согласилась.

– Это хорошая идея, – с готовностью сказала Фелисити. – Я еще никогда не видела табачных плантаций. Это, наверное, очень интересно – увидеть их отличие от плантаций сахарного тростника.

К удивлению Фелисити, Иветта тут же поддержала ее.

– А порисовать мы сможем и завтра, – сказала она. – Тебе действительно нужно взглянуть на плантацию! Я считаю работу, которой занимается Анри, необычайно важной!

Иветта игриво похлопала мужа веером по руке:

– Укради мою дорогую подругу, но только ненадолго, хорошо?

Фелисити заметила, что Анри вымученно улыбнулся. Очевидно, ему были слишком хорошо знакомы эти нотки в голосе жены. С точки зрения Фелисити, нужно было уделять внимание и Анри, в конце концов, она ведь дружила не только с Иветтой, но и с ним. Фелисити ничего не имела против Иветты, но со временем хозяйка дома становилась слишком назойливой. Иногда она бывала просто невыносимой.

– Ты прекрасно с ней общаешься, – слегка виновато заметила Лиззи, когда Фелисити пожаловалась, что Иветта надолго занимает ее разговорами. – Ты настоящее сокровище: приносишь себя в жертву ради того, чтобы у меня оставалось больше времени!

Лиззи действительно была постоянно занята другими делами. До отъезда Дункана она все время проводила с ним на природе. Кроме того, училась стрелять и фехтовать, снова начала нырять. Об этом она не говорила, Фелисити и так догадывалась и, как прежде, относилась к этому занятию с предубеждением. Она и раньше считала такие странные и опасные развлечения дикими, но не смогла переубедить Лиззи.

Когда Иветта собиралась рисовать, вышивать или музицировать, Фелисити соглашалась выполнять функции ее компаньонки неохотно, хоть и никогда не чувствовала себя жертвой.

Иветта бывала непредсказуемой, как ребенок, и такой же утомительной. Фелисити пользовалась любой возможностью хотя бы ненадолго избавиться от нее.

Приглашение Анри поступило как раз вовремя. Фелисити раскрыла зонт от солнца и проследовала за Анри мимо смердящего свинарника и не менее зловонного туалета. Потом они миновали фруктовый сад и прошли мимо хлева. Здесь тоже пахло отвратительно. Фелисити старалась не обращать внимания на кучи навоза, над которыми вились мириады переливчато-синих, гудящих, огромных мух. Повсюду копошились жуки-навозники. На краю табачного поля аккуратными рядами выстроились наемные работники и рабы; тут находились мастерские и склады.

На самом деле все выглядело почти так же, как на Барбадосе. Только табак был значительно ниже сахарного тростника, и, конечно, выращивали его совершенно по-другому, но принцип работы на плантации был одним и тем же: рабы и бедные батраки выполняли основную работу, а хозяева богатели.

Анри восхищенно объяснял, что нужно сделать, чтобы из громадного зеленого листа получился ароматный табак.

Фелисити слушала лишь краем уха. Когда ей было скучно, она, как всегда, думала о Никласе. Сразу после прибытия на Бас-Тер она написала ему дюжину писем и раздала их капитанам торговых судов, возвращавшихся в порты, в которые заходил и корабль Никласа. Среди них было даже два голландца. Рано или поздно жених получит ее послание и тогда узнает, что она задержалась на Гваделупе. Фелисити часто представляла себе, как однажды Никлас совершенно неожиданно окажется перед ней и обнимет ее. Сердце девушки забилось быстрее от одной только мысли об этом.

– Это очень интересно, – задумчиво произнесла Фелисити, когда Анри рассказывал ей о производстве табака.

Он говорил с ней по-французски, как и Иветта. Иногда во время таких разговоров Фелисити чувствовала себя так, будто вернулась в раннюю юность. По-французски она научилась говорить раньше, чем по-английски: ее кормилица была родом из Лангедока. Она работала няней в их семье, пока Фелисити не исполнилось десять. Сначала в беседах с Анри и Иветтой девушка подыскивала отдельные слова, но со временем фразы с такой легкостью стали слетать с ее губ, словно она никогда не говорила на другом языке.

Анри показал ей несколько отвратительных куч с зелеными листьями: здесь табак должен был подвялиться. Спустя несколько дней увядшие растения перенесут в сушильню и подвесят на веревках, там они продолжат вялиться, а затем их прокоптят дымом. Вот почему из многих сараев валил дым. Сначала это привлекало внимание Фелисити. Она мельком поглядывала на снующих повсюду рабов. Они выглядели точно так же, как на Барбадосе. В основном это были молодые мужчины с коротко стриженными курчавыми волосами. Люди чуть постарше были старшими работниками или профессиональными ремесленниками, как ей сразу объяснил Анри. Не без гордости он упомянул, как хорошо обращается со своими неграми. Их били лишь за серьезные проступки, например за кражу еды или рома. Фелисити вертела в руках зонтик. Она становилась нетерпеливой. Прогулка оказалась не такой интересной, как ожидалось. Кроме того, девушка уже успела все осмотреть. Тем не менее Анри пока не собирался вести гостью обратно в дом, а, заботливо взяв ее за локоть, повел по тропе среди табачных полей.

– Здесь нет хороших дорог, – сказал он.

– Вы хотите показать мне и поля? – Нахмурившись, Фелисити осмотрелась по сторонам. – Но они хорошо видны и отсюда.

Анри отодвинул в сторону растение, преграждавшее им путь.

– Я хотел бы отвести вас в очень красивое место, самое замечательное на всей плантации. Оттуда сверху открывается чудесный вид. Ваша кузина часто там бывает.

– О, правда? Тогда и я охотно взгляну на него.

Фелисити вместе с Анри поднялась на холм. Склон был довольно крутой, и девушка еще больше вспотела. Ей не стоило пить столько чая. Фелисити с тоской вспомнила о том, как удивительно прохладно сейчас было в Англии. Даже летом там было заметно холоднее, чем зимой на Карибах. Погодные условия распределены очень несправедливо… Но потом Фелисити вспомнила о прохладном, неприятно моросящем дожде. И как часто зимними ночами она мерзла в постели, и, несмотря на одеяла и нагретые кирпичи, ее ноги все равно были холодными! Даже то недолгое время, которое ей пришлось провести в Эссексе, показалось девушке ужасным, а все вокруг – неуютным. Холодные сквозняки в доме, снаружи ничего не видно, кроме густого тумана. Часто несколько дней на небе не было видно даже клочка синего неба. И так неделя за неделей. Тогда Фелисити мечтала о карибском тепле. Не без радости она восприняла новость о том, что Никлас планирует осесть с ней на Карибах.

Пока мысли девушки вертелись вокруг голландского капитана, Анри рассказывал ей о том, как расширяются плантации на Гваделупе. Норманнская знать и пять сотен французских поселенцев семнадцать лет назад захватили эту группу островов. Одним из поселенцев был отец Анри, именно он основал здесь плантацию. Потом привлек значительное количество чернокожих рабов и расширил ее. Пять лет назад Анри получил все это в наследство и стал плантатором. Когда он с гордостью рассказывал о своих начинаниях, Фелисити неожиданно задала себе вопрос: может, Никласу тоже подойдет роль хозяина плантации? Конечно, ей бы не понравилось, если бы он продолжил бороздить океаны, вместо того чтобы быть рядом с ней.

Лиззи и Дункан смогли найти решение этой проблемы: Хайнес собирался построить верфь. Корабли всегда будут нужны, а он еще мальчишкой научился у своего деда их строить. Фелисити озабоченно задумалась об этом важном моменте, который раньше не приходил ей в голову. Ей просто необходимо будет поговорить об этом с Никласом. Может, он захочет открыть какой-нибудь магазин, в котором, например, будут продаваться ткани и предметы домашнего обихода? Хорошие ткани на островах – дефицитный товар. На Барбадосе такие лавки были, но здесь, в деревне, Фелисити еще не видела ни одного хотя бы захудалого лавочника, который продал бы хоть лоскуточек шелка. О кружевах или бархатной парче и речи быть не могло. Иветта заказывала ткань для своих платьев прямо из Парижа и вынуждена была ждать ее прибытия целую вечность.

Пока Фелисити обдумывала перспективы, они вместе с Анри дошли до края табачного поля. Сразу за ним они достигли места, о котором он ей все уши прожужжал.

Фелисити с любопытством огляделась вокруг. Анри не преувеличивал: тут, наверху, действительно было чудесно. Тяжелый подъем сразу забылся. Вокруг росли кусты, покрытые душистыми цветками, над которыми порхали бабочки и колибри. Несколько выглаженных дождями и ветрами утесов приглашали присесть и отдохнуть; к тому же отсюда действительно открывался чарующий вид. Под ними раскинулись обширные зеленые поля табака и деревня, которая казалась отсюда кучкой игрушечных домиков. С другой стороны простиралось море – сверкающая водная гладь с белеющими барашками. Надо всем этим – темно-синее небо, на фоне которого возвышался конус вулкана – самая высокая точка острова.

Фелисити села на утесе и стала наслаждаться видом. Анри присел рядом с ней, скрестив руки на коленях.

– Вам нравится, мадемуазель?

– Ну конечно! И называйте меня по имени, как это делает Иветта.

– Охотно.

Он одернул манжеты своей рубашки. Фелисити с удивлением заметила, что он нервничает.

– Фелисити… Я вам уже говорил, что вы удивительная девушка?

Анри повернулся к ней. Его лицо было несчастным.

– Хм… нет, – озадаченно ответила Фелисити.

– Я обожаю вас с тех пор, как увидел впервые!

Его щеки стали пунцовыми. Анри неуклюже взял ее за руку. Фелисити была слишком ошеломлена, чтобы отстраниться.

– Я хотел бы с вами откровенно поговорить, – запинаясь, продолжал Анри. – Мои чувства… я уже не в силах держать их под контролем. Вы похитили мое сердце! Я вас люблю больше всего на свете и хочу просить вас стать моей любовницей!

Фелисити наконец пришла в себя и отдернула руку:

– Анри! Как вы только можете! Вы же женатый человек!

– Иветта не против. Она сама сказала мне об этом.

– Вы лжете мне!

– Нет, – уверял он ее. – Это правда! Она согласна.

– Но только не я.

– Не отталкивайте меня! – умолял Анри. – Иначе все пойдет прахом.

– Что за безобразие? – Фелисити сердито взглянула на мужчину. – Вы же знаете, что я помолвлена.

– Да, но может так случиться, что этот капитан погибнет на войне. Или его корабль утонет. Вы же сами рассказывали, что ваш жених был как-то на волосок от гибели.

– Он приплывет и заберет меня, и я стану его женой, – ответила Фелисити безапелляционным тоном.

Собственно, ей следовало бы вскочить и убежать вниз, в деревню. Но Анри, после того как она одернула руку, больше не пытался к ней прикоснуться. Покраснев, он смотрел себе под ноги. Его объяснение в любви показалось Фелисити ужасно обидным. Кроме того, у нее возникло странное чувство, что Анри говорил все это в шутку. Его слова прозвучали слишком напыщенно, словно он подготовил их заранее и заучил. Да и прогулка на гору, как и вся эта экскурсия, показались ей вдруг… спланированными. И Иветта так уговаривала ее отправиться вместе с Анри, что теперь все это выглядело продуманным. Неужели Иветта могла склонить мужа к любви втроем? Фелисити недоверчиво взглянула в глаза Анри.

– Анри, вы же меня на самом деле не любите. Я вижу, как вам самому противна эта ложь. Так к чему весь этот вздор?

Он повернулся. У него на лбу внезапно выступили крупные капли пота. Мужчина отчаянно пытался подобрать слова.

– Мы с Иветтой хотим ребенка, – наконец произнес он. – Прежде всего, этого хочет Иветта. Но она не может забеременеть. Потому что… не важно. Дело в ней, а не во мне. У меня уже есть двое внебрачных детей от негритянок. Но Иветта хочет правильного ребенка.

– Правильного? – изумленно спросила Фелисити.

– Ну, белого. И мне бы тоже очень хотелось сына, который унаследовал бы потом плантацию.

Он умоляюще взглянул на Фелисити:

– Мы щедро вас отблагодарим! И, конечно, вы сможете жить с нами всю жизнь. Иветта полюбила вас как сестру. А я… хм… да, я вас обожаю! Это действительно так!

Фелисити поднялась с утеса и гневно взглянула на Анри:

– Месье, это чудовищно!

– Но, Фелисити…

Она выкрикнула бранное слово – она даже не ожидала, что способна его произнести. Лиззи наверняка этому обрадовалась бы. Задрожав от негодования, Фелисити развернулась и побежала к поселку. Стебли табака хлестали ее по лицу и груди. Иветта действительно хотела, чтобы она забеременела от Анри, и собиралась выдать этого ребенка за своего! После такого неслыханного издевательства было совершенно исключено, чтобы Фелисити, Лиззи и дети могли оставаться в доме у Перье. Дункан должен был забрать их всех отсюда, нарушало это его планы или нет. Лиззи придется послать вслед за ним Олега и Джерри, может, им еще удастся его догнать.

Анри бежал вслед за девушкой, она слышала позади его шаги, а потом и его умоляющий голос.

– Фелисити! – кричал он. – Ну погодите же!

Конечно, девушка и не подумала остановиться. Она помчалась еще быстрее, а затем оглянулась. При этом Фелисити споткнулась и упала на землю. Когда, тяжело дыша, она встала на ноги, то заметила, что задела какого-то раба. Он лежал, странно скорчившись, на боку. В его спине торчала оперенная стрела. Застывшие глаза были широко раскрыты. Он был мертв.

31

Цена положила Фейт на циновку и дала ей кусок хорошо очищенного кокосового ореха, чтобы девочка могла его кусать. У малышки резались зубы, и ей нужно было укреплять челюсти. Но у Фейт были свои планы. Пожевав немного ломтик ореха, она отбросила его в сторону, перевернулась на живот и поползла в поисках более интересного занятия.

Цена наблюдала за девочкой, любуясь ее достижениями. Фейт уже научилась вставать на четвереньки и вскоре собиралась открыть для себя весь мир. Цена подняла ее до того, как девочка уползла с циновки. Малышка улыбнулась и радостно пискнула, когда Цена поцеловала ее в голый животик и пропела короткую песенку. Индианка могла играть с ребенком часами, ей никогда не становилось скучно. Она лишь досадовала, что у нее нет больше молока для Фейт. Сколько бы радости она испытала, если бы могла кормить Фейт молоком! Но малышку все равно нужно было постепенно отлучать от груди. Это происходило быстро, и кормилица радовалась всякий раз, когда малышка оказывалась на руках у Цены. Негритянка приходила лишь дважды в день, она уже спала в другой семье. Чернокожая женщина взяла опеку над новорожденным мальчиком и теперь кормила молоком и его. Цена тем временем стала ложкой вливать в рот девочки смесь козьего и кокосового молока, отчего ребенок рос на глазах. Индианка думала, что вскоре услуги кормилицы им вообще не понадобятся.

В тот день Цена радовалась тому, что вскоре снова будет одна заботиться о Фейт. Кожа малышки по-прежнему была очень нежной. Цена внимательно следила за тем, чтобы девочка все время оставалась в тени и была одета. Хозяйка-француженка сшила для Фейт крошечный чепчик и рубашку. Иногда она просила принести ей девочку. Белая женщина держала малышку на коленях и вздыхала, а Цена молча сидела в углу и ждала, когда вновь сможет забрать Фейт в хижину, которую делила вместе с Деирдре.

Миледи Лиззи часто забирала девочку. Она даже брала иногда дочку на море. Малышке это очень нравилось. Мать осторожно окунала Фейт в невысокие волны и неимоверно радовалась, когда дочка восторженно хлопала руками по воде. Господин Дункан тоже присутствовал при этом и смотрел на это задумчиво. Цена знала, что все его опасения были напрасными. Фейт вскоре должна научиться плавать как рыба. Так же как и Джонни.

Цена подняла голову. Она не поняла, что за звук услышала, но он выделялся на фоне всего остального. Волоски у нее на спине встали дыбом, она затаила дыхание, чтобы лучше слышать. С тех пор как ее изнасиловал моряк, девушка обращала внимание на все, что вызывало у нее подозрение. Она все время была начеку. Враги приходили быстро и бесшумно. После резни в деревне Цена стала еще осмотрительнее, она постоянно прислушивалась и всякий раз оглядывалась по сторонам, прежде чем вынести Фейт из надежной хижины.

Индианка снова услышала странный звук. Теперь она поняла: это был далекий крик. Это мог кричать какой-нибудь раб на полях, окликая своего товарища. Но Цена почувствовала неладное. Она положила Фейт в свой гамак и раскачала его. Быстрым движением индианка вытащила кинжал из мешка, в котором хранился ее нехитрый скарб. Девушка бесшумно встала рядом с дверью. Она осторожно выглянула наружу и в тот же миг отпрянула, увидев, как с табачного поля пробирались, пригнувшись, какие-то люди.

Индейцы! Их было четверо. Они стремительно приближались. Двое негров работали на краю табачного поля, скручивая растения в вязанки.

Цена набрала в легкие побольше воздуха, чтобы предупредить об опасности, но не произнесла ни звука. Она не хотела привлекать к себе внимание. Кроме того, было слишком поздно. Выбежали негры. Прежде чем рабы успели позвать на помощь, они упали на землю, сраженные стрелами. Лишь один из них успел простонать и застыл неподвижно.

Но нападение не осталось незамеченным. В отдалении слышались новые крики; некоторые белые батраки бежали, вооружившись мачете и палками. Но вскоре и они один за другим упали, пронзенные смертоносными отравленными стрелами. Рабы прятались в поле и в своих хижинах. Пока они не встали на пути у индейцев, им нечего было опасаться – карибы хотели убивать только белых.

Цена уже узнала двух индейцев. Они прибыли с Доминики.

Они принадлежали к тому племени, к которому примкнули выжившие жители ее деревни. Очевидно, эти индейцы жили на Гваделупе, потому что знали местность и смогли подкрасться незаметно. На своей лодке-долбленке они незамеченными могли пристать к любой части островного побережья вдали от известных причалов и подойти потом окольными путями. Карибы пришли не прямо с моря, а сделали крюк, чтобы их никто не заметил.

Двое белых работников стали их жертвами – одному индейцы раскроили череп мачете, другого проткнули копьем. Все произошло удивительно тихо, не было слышно шума драки. Рабы и остальные батраки, которые спрятались, сидели тише воды, ниже травы, а те немногие, что решились выступить против карибов, погибли, прежде чем успели закричать.

Карибы бежали от хижины к хижине. Теперь звуки стали громче. Со стороны хижин, в которых жили белые работники, доносился женский визг. Цвет кожи сулил этим людям смерть.

Цена сжала нож и встала перед раскачивающимся гамаком. Ребенок издавал звуки, да и по очертаниям гамака было понятно, кто в нем. Но москитная сетка скрывала девочку. Кариб появился в проеме двери и уставился на Цену. Его лицо было разрисовано красно-черными красками. На теле виднелись символы племени. Длинные волосы были украшены бисером и перьями. В руке индеец держал топор, с которого капала кровь. Узнав Цену, он вытаращил глаза от удивления. Этот человек был одним из приближенных кацика и знал, что Цена сопровождала миледи Лиззи в индейскую деревню. Поэтому ему было известно, что эта девушка служит белой женщине.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Агуканье под москитной сеткой привлекло внимание кариба. Он подошел к гамаку и отбросил сетку. Увидев светловолосую девочку, индеец занес топор. Цена не раздумывая воткнула ему в бок кинжал. Когда воин повернулся, девушка выдернула оружие и полоснула им по его предплечью. Кариб выронил топор; его сухожилия были перерезаны. Потом последовал еще один удар, на этот раз в шею. Индеец замертво упал на пол.

Цена быстро отволокла тело в угол комнаты и набросила на него кокосовую циновку. И очень вовремя: в этот момент возле хижины показался еще один кариб, которого девушка еще никогда не видела. Он лишь взглянул на нее и побежал дальше. Цена окаменела, сжимая за спиной окровавленный кинжал. У нее внутри все клокотало, но рука не дрожала. Она убила бы любого, кто отважился бы переступить порог этой хижины.

– О господи! – воскликнула Фелисити.

Ее затошнило, и она зажала рот рукой. Оцепенев, она стояла рядом с трупом и не знала, что делать. Тут подоспел и Анри. Он увидел убитого и выругался. А потом бросился бежать, оставив Фелисити.

– Анри! – крикнула она, но он не остановился.

В панике девушка помчалась вслед за ним. Убийца, наверное, все еще прятался где-то в густо заросшем поле и лишь ждал, когда она останется одна, без защиты.

– Анри! – крикнула Фелисити снова, но он уже скрылся из виду.

Когда девушка добралась до края поля, ей открылась ужасная картина. Между хижинами лежало множество убитых, в основном это были белые батраки. На них были кровавые раны, в телах торчали стрелы.

Вдалеке бежал Анри. Он уже почти достиг хозяйской усадьбы. Фелисити хотела побежать за ним. Но тут вдруг кто-то выскочил сзади и схватил ее. Девушка обернулась, но тут же обнаружила, что это Цена. Индианка прижала палец к губам.

– Идем, – заговорщически произнесла она.

Дрожа от страха, Фелисити направилась вслед за ней к хижине, где жила туземка и Деирдре и где днем спала Фейт.

Увидев в углу едва прикрытый труп, Фелисити снова застонала от ужаса и хотела тут же выскочить наружу. Но Цена крепко удержала ее и молча указала на качающийся гамак.

– Господи, это же Фейт! – Фелисити едва могла дышать. – Святые небеса! Что же нам теперь делать? Они вернутся и убьют нас.

Цена склонилась над убитым индейцем, подняла измазанный кровью топор и сунула его в руки Фелисити. Сама туземка сжимала огромный нож, с которого еще капала кровь. Девушка-индианка указала на себя, потом на нож, на Фелисити, потом на топор. И наконец на Фейт.

– Мы защищаем, – решительно сказала она.

Фелисити взглянула на топор, который сжимала в дрожащей руке. Она не могла вымолвить ни слова – от страха у нее пропал дар речи. Девушка принялась молча молиться, потом вздрогнула: внизу, рядом с усадьбой, грохнул выстрел.

Первого индейца Элизабет уложила на веранде – он осел мешком на пол, сраженный выстрелом. Второго – в гостиной. Она швырнула ему шляпу в лицо, когда индеец поднес духовую трубку к губам. Он бросился на женщину, обнажив нож, но та смогла выстрелить из второго ствола пистолета. Пуля попала индейцу в грудь, отбросив его назад. Третий туземец выскочил из спальни Иветты и увидел в гостиной Элизабет. Из ее пистолета все еще вился дымок. Она спокойно навела оружие на кариба, хотя оно уже было разряжено.

– Вон, – приказала она.

Сердце едва не выпрыгивало у женщины из груди, но индеец не почувствовал обмана. Бросив взгляд на убитого товарища, он бросился на веранду. Сразу после этого снаружи прогремел еще один выстрел.

Элизабет выскочила на улицу. На дороге с ружьем наизготовку стоял хозяин мелочной лавки, который жил в трех домах от них. Он выстрелил в убегающего индейца. Тело кариба теперь лежало в пыли. Лавочник поспешил убедиться в том, что индеец мертв, а когда тот подал признаки жизни, размозжил его череп прикладом ружья.

Сюда сбегались жители деревни, все с оружием: с дубинками, топорами и пистолетами. Но индейцев, которых они могли бы сразить, больше не было – все карибы были мертвы. Как и Иветта Перье. Она лежала с перерезанным горлом в своей спальне. Анри получил две стрелы в грудь – он погиб на лестнице веранды. Его глаза все еще были широко раскрыты от предсмертного ужаса.

Элизабет заметила его тело, когда возвращалась с пляжа. Последние метры она уже бежала, когда увидела, как Анри упал. Но женщина подоспела слишком поздно. Успей она минутой раньше, и, возможно, Иветта и Анри остались бы живы! Элизабет, оцепенев, сидела рядом с телом француза на лестнице. Приходило все больше и больше соседей, которые обступали ее.

Двое мужчин втащили бездыханный труп Анри в дом и положили его рядом с Иветтой на супружеское ложе. Потом они выволокли мертвого индейца и сбросили его на того, которого застрелил лавочник. Люди удивленно похлопывали Элизабет по плечу, две женщины проводили ее к стулу, чтобы она смогла сесть и прийти в себя от шока. Только когда батраки семьи Перье с криками прибежали к дому, стало понятно, что у хижин есть еще убитые.

Фейт! Элизабет вскочила и сбежала вниз по лестнице веранды, обогнула дом и понеслась вверх по холму. Она не видела перед собой ничего, кроме трупов, и у нее едва не потемнело в глазах.

«Только бы не Фейт! – твердила Элизабет про себя. – Только не Фейт!»

Увидев, как из хижины выходят Цена и Фелисити, она, словно сумасшедшая, выкрикнула имя своей дочери. Цена ненадолго исчезла и вернулась с малышкой на руках. Она хотела протянуть ребенка Элизабет, но та, с трудом глотая воздух, опустилась на колени, держась за бок: от быстрого бега у нее перехватило дыхание. Через несколько секунд женщина взяла Фейт на руки и прижала ее к себе.

Когда спустя несколько минут они вошли в дом, сюда со всей деревни сбежались люди. Олег, Джерри и Деирдре тем временем тоже вернулись с пляжа. Ирландка держала Джонни на руках, не желая его отпускать. Олег угрюмо смотрел на следы разыгравшейся трагедии.

– Он оцепенел от ужаса, – объяснил Джерри Элизабет. – Да и я тоже. Нам нужно было находиться рядом с вами, понимаете? Как бы там ни было, а наше задание – охранять вашу жизнь, даже ценой собственной.

– Я сама могу себя защитить.

– Да, но все могло пойти не так гладко. Господину Дункану не понравилось бы наше с Олегом поведение.

– Пусть ему не нравится собственное поведение! – возмутилась Элизабет. – Он ведь мог забрать нас с собой.

Она тут же пожалела о сказанном. Если она будет сердиться на Дункана, это ничему не поможет. Он всегда хотел для них лишь самого лучшего.

Кто-то опознал двух индейцев. Это были братья, раньше они жили на Гваделупе. Их отца в прошлом году арестовали за кражу и повесили. За это братья попытались сжечь резиденцию губернатора. Их поймали и тоже приговорили к смерти, но, прежде чем их успели повесить, они сбежали с острова вместе с еще несколькими карибами и неграми. Анри Перье тогда был судьей и выносил приговор.

У Элизабет по спине пробежал озноб, когда она услышала разговоры об этом. Значит, месть послужила мотивом для нападения на плантацию. Лишь из-за этого сегодня столько людей лишилось жизни.

Фелисити все еще была в шоке: она не могла ни говорить, ни даже упаковывать вещи. Девушка лишь молча сунула свой чепец в платяной сундук и села сверху. Так она сидела уже час, ожидая, пока все кончится.

Элизабет решила уплыть с острова еще сегодня. Цена с помощью ломаного английского и жестов объяснила, что на остров, скорее всего, прибыло много индейцев. В джунглях Доминики было много жаждущих мести туземцев. Никто не знал, не последует ли за этим нападением еще одно. Губернатор, казалось, тоже был в неведении.

В самое короткое время собрались все вооруженные мужчины деревни, а также караульные из гарнизона. По приказу губернатора организовали патрули, чтобы «выкурить нескольких индейцев», как выразился лавочник. Кто-то должен был понести наказание за смерть Иветты и Анри.

Все это казалось Элизабет до боли знакомым. Она лично обратилась к губернатору, чтобы отговорить его от этой бессмысленной мести. Но он не обратил внимания на ее замечание о том, что убийцы семьи Перье и так уже мертвы.

– Индейцы придут снова, если мы не покажем им, кто сильнее. – Он очень хорошо говорил по-английски, хотя от волнения в его речи был слышен французский акцент. – У нас с ними было уже бог знает сколько соглашений. Я думал, они смогут сохранять мир, но, очевидно, это не так.

– Но мир никогда не наступит, если вы все время будете с ними воевать!

– Они это начали. Разве вы не видели, что они сделали с Перье?

– Но убийцы уже покараны! – Элизабет заметила, что повторяется.

– Необходимо… как это называется? Показать на примере.

С этими словами губернатор отвернулся. Это были точно такие же фразы, как те, что произносил Артур Говард перед учиненной резней. После этого Элизабет решила покинуть остров как можно скорее.

Взволнованная недавними событиями, удрученная тем, что отняла жизнь еще у двух людей, Элизабет с трудом занималась приготовлениями к отъезду. У нее не было выбора.

Причиной их скоропалительного отъезда была не боязнь последующих нападений: она приняла решение гораздо раньше. Сумеречный, безмолвный голос, который погнал ее в ночь урагана в церковь и который сегодня заставил Элизабет вернуться в дом Перье, велел ей немедленно покинуть Гваделупу. Просто уплыть отсюда, все равно куда. Это был могучий зов, которому невозможно было противиться.

Элизабет уже отправила Джерри и Олега в гавань, чтобы те подготовили шлюпку. Деирдре и Джонни отправились вместе с ними. Элизабет хотела, чтобы ее сын был подальше от горы трупов. Если им повезет и ветер окажется попутным, возможно, еще сегодня до захода солнца они достигнут острова Антигуа.

Теперь им не нужно было опасаться шторма. Погода стояла безоблачная, горизонт открывался на многие мили вокруг. Один из батраков погрузил их дорожные сундуки на тележку и отправился к пляжу в сопровождении Цены, которая несла на руках Фейт. Туземка искупала малышку и нарядила ее в лучшую одежду, которую сшила для девочки Иветта. Тонкий белый лен с искусной вышивкой всегда будет напоминать Элизабет об услужливой, радушной француженке.

Перед отъездом Элизабет прочла молитву в спальне над убитыми; Фелисити наотрез отказалась это делать.

– Пожалуйста, не требуй от меня этого, Лиззи!

– Но они выглядят такими спокойными, словно спят! Соседки их нарядили. Ты можешь смело зайти и попрощаться. Они же были нам добрыми друзьями!

Но Фелисити упорно отказывалась. Она упрямо встала рядом с Ценой позади тележки и раскрыла зонт от солнца, словно воздвигла стену между собой и Элизабет.

Элизабет ускорила шаг, чтобы быстрее их догнать. В тот же миг кто-то сзади схватил ее за плечо и дернул назад. Вскрикнув, женщина упала в пыль. Она сильно ударилась затылком о землю, и у нее потемнело в глазах.

Через считаные мгновения она снова пришла в себя. Первое, что увидела Элизабет, – как Фелисити обернулась к ней. Ее лицо на фоне светлого зонта исказилось от ужаса. Цена на заднем плане отпрянула от двух вооруженных мужчин. Фейт закричала. Батрак убежал. Оглушенная, Элизабет пыталась подняться. У нее кружилась голова. Какой-то человек наклонился над ней, и женщина узнала злорадную ухмылку Артура Говарда.

– Я был уверен, что когда-нибудь поймаю вас, – произнес он с довольным видом.

Говард поставил Элизабет на ноги и грубо ударил кулаком, помешав ей дотянуться до пистолета. Он вырвал у женщины из рук кобуру с оружием и отбросил ее в сторону. Элизабет согнулась от сильного удара по ребрам и напрасно пыталась уклониться от следующего. Полковник оказался быстрее – он грубо ударил ее в живот. Задыхаясь, женщина извергла содержимое желудка. Артур Говард с коварным интересом наблюдал за этим со стороны.

Вместе с ним было трое мужчин. Одного Элизабет узнала – он проклинал их с берега, когда они уплывали на шлюпке, освободив Деирдре из плена на Доминике. Это был большой лысый человек с налитыми кровью глазами. Он осклабился, обнажив гнилые зубы, и смотрел на Элизабет.

– Я хочу ее поиметь, пока мы ее не вздернули, – сказал он Говарду.

– Она сейчас в моей власти. Сможешь заняться этим позже, на корабле. Можешь взять и индианку.

Говард повернулся к Элизабет:

– А где же ваши люди?

– Со всеми остальными, патрулируют окрестности, – ответила она.

Говард махнул своим подчиненным, и те пригнали Цену и Фелисити к Элизабет и вместе повели их вперед. Фейт перестала плакать – Цена сунула ей в руку ломтик кокосового ореха, чтобы девочка его сосала. Фелисити продолжала громко всхлипывать. Из домов и хижин высовывались местные жители, но, увидев вооруженных чужаков, тут же прятались. Здесь больше не было никого, кто мог бы им помочь. Все мужчины деревни бросились ловить карибов.

Оставалась лишь одна надежда. Говард, очевидно, пришел не от гавани, а откуда-то из глубины острова, иначе Олег и Джерри заметили бы его на причале.

– Как вы смогли нас найти? – спросила у него Элизабет.

Она едва дышала и с трудом терпела боль от ударов.

– Это было очень легко. – Говард бравировал своим коварством, как и все подонки с манией величия. – Человек на Доминике рассказал мне о том, что вы вместе со всем вашим выводком убежали сюда. Я отослал несколько своих подчиненных, и они все выяснили. Потом я отправился сюда сам. Мы бросили якорь на юго-востоке, в половине дня пути отсюда.

Он тихо рассмеялся, его обычно бледное лицо порозовело от гордости.

– Индейцы расчистили нам дорогу, это оказалось счастливой случайностью. Все мужчины с оружием разбрелись по округе. Лучшего мы и ожидать не могли.

– Очевидно, вы хотите меня убить. Почему же вы до сих пор этого не сделали?

– Потому что я чту закон. Это не похищение, а арест. Я же говорил, что доставлю вас в суд.

– Где вы будете выступать в роли судьи?

– Конечно.

– Почему же мы идем к гавани, если ваша лодка в другой части острова?

– Мы возьмем другую лодку. Я конфискую ее именем закона.

– А по какому же праву вы силой гоните мою кузину и моего ребенка? Какие обвинения вы хотите предъявить моей маленькой дочери и девушке, которая две недели назад вернулась из Лондона? Они обе не нарушили ни одного закона. Английские законы не предусматривают ответственности всей семьи за деяния, совершенные одним из ее членов. Если вы забираете силой беззащитных детей и невиновных женщин, то, соответственно, вы сами преступник и вас нужно судить.

Говард нахмурился, его глаза забегали. К удивлению Элизабет, он резко кивнул.

– Она должна взять ребенка и остаться здесь.

Один из его людей, который уже давно похотливо поглядывал на Фелисити, возмутился, услышав такое решение:

– Почему она не может поехать с нами?

– Потому что я так сказал! – гаркнул Говард. – Ты хочешь оспорить мое право командовать?

Мужчина упрямо покосился на него, но больше не возражал.

– Фелисити, возьми Фейт и возвращайся в дом, – спокойно произнесла Элизабет.

Ее кузина громко заплакала, но взяла ребенка, когда Цена передала ей девочку по приказу Элизабет. Глаза молодой индианки превратились в щелочки, на ее лице отражались все эмоции.

– А сейчас вперед, – приказал Говард.

На его скулах перекатывались желваки. Очевидно, упреки Элизабет несколько сбили с него спесь.

Элизабет сделала вид, будто споткнулась. Она на миг остановилась и оглянулась: Фелисити рыдала посреди дороги, крепко прижимая Фейт к себе. «Уходи! – мысленно заклинала Элизабет кузину. – Беги! Спрячься вместе с Фейт в безопасном месте!»

Казалось, Фелисити услышала это молчаливое послание. Девушка нерешительно развернулась и медленно ушла, но по пути все время оглядывалась через плечо, пока не скрылась за следующим поворотом.

Элизабет все еще дышала с трудом, но теперь у нее на душе стало легче. Что бы ни случилось, пусть даже ее саму убьют, ее дочь останется жить.

Путь к причалу вел через рыночную площадь. Повсюду слышались крики ужаса. Жители деревни, в основном женщины, дети и старики, стояли, разинув рты, и отступали назад при виде обнаженного оружия.

Внимание мужчин на какой-то миг рассеялось, они пристально наблюдали за людьми вокруг. Элизабет поймала на себе взгляд Цены и незаметно кивнула.

До пляжа оставалось всего несколько метров. Говард оценивающе оглядел привязанные на берегу лодки и вдруг остолбенел. С его губ слетело проклятье. Один из его людей громко выругался, подтвердив страхи командира.

– Черт побери! – закричал он, поднимая пистолет.

Это были последние слова в его жизни. Он упал после выстрела. От удара он отлетел назад и свалился рядом с Элизабет.

Элизабет и Цена бросились на землю, чтобы Олег мог свободно стрелять. Второй выстрел сбил с ног еще одного мужчину. Он умер прежде, чем упал на землю. Следующая пуля сразила третьего, мужчина успел спустить курок, но промахнулся. Резко запахло порохом и дымом. Артур Говард схватил Элизабет и прижался к ее спине, приставив нож к ее горлу.

– Еще один выстрел – и она будет мертва! – прокричал он в направлении причала.

Олег стоял на пляже, широко расставив ноги, в его руках дымилось два пистолета. А прямо позади него… Элизабет ошарашенно заморгала. Как такое возможно? На долю секунды ей показалось, что перед ней мираж, но она видела этот корабль так часто, что не могла его ни с чем спутать.

Это была «Элиза». Дункан вернулся! В тот же миг Элизабет увидела его, он стоял в шлюпке, которую направлял к берегу Джон Иверс. Последний выстрел сделал он.

– Сейчас вы отправитесь со мной, – прохрипел Говард Элизабет на ухо, тесно прижимаясь к ней. – Очень медленно. Шаг за шагом.

Острие ножа впилось в незащищенную нижнюю часть подбородка Элизабет. У дыхания Говарда был кисловатый запах, а рука, которой он схватил женщину за волосы, дрожала. Негодяй боялся, но был настроен весьма решительно. Так же, как и она.

– К дьяволу вас! – крикнула Элизабет.

Ее правая рука с маленьким кинжалом взметнулась вверх, через плечо, а левой женщина молниеносно отбросила его руку с ножом. Кинжал угодил полковнику в лицо. Он пошатнулся и сплюнул кровь. Элизабет заметила большую зияющую рану на его шее и удивилась ее размерам. Когда Говард свалился на землю, позади него показалась Цена с громадным кинжалом в руке, которым она когда-то оскопила португальца. Кровь из раны заливала полковнику лицо. Он умирал.

Элизабет в ужасе отвернулась от него. Она зашагала прочь на неверных ногах и потом бросилась к причалу. Ее сразу окружили люди. Прибежали жители деревни, но Олег, Джерри и Деирдре были быстрее. Элизабет безудержно всхлипывала, пока Деирдре, ощупав ее, не убедилась, что женщина цела и невредима.

Затем люди расступились и к Элизабет подошел промокший до нитки Дункан. Очевидно, он не дождался, пока Джон подгребет к берегу. Элизабет рассмеялась сквозь слезы и бросилась в объятья мужа.

– Как ты здесь оказался? – лепетала она, пока Дункан вслед за Деирдре убедился, что с Элизабет все в порядке.

– Ты решишь, что я сумасшедший, если я тебе расскажу. Правда, Джон считает, что я уже давно сошел с ума.

Дункан обнял ее покрепче, вздохнул, а потом тихо добавил:

– Мне вдруг почудилось, что ты меня позвала. Господь всемогущий, мне показалось, словно ты стоишь рядом со мной. На солнце было, словно в печке, но у меня внутри все заледенело. Мне было холоднее, чем под тайбернским деревом. Тогда я отдал приказ развернуть корабль.

Он глубоко вздохнул и тихо рассмеялся.

– Думаю, мне придется построить не только верфь и дом, но еще и церковь.

– Ты можешь построить все что угодно, – ответила Элизабет, – если мы будем делать это вместе.

Барбадос

Годом позже

Анна со счастливым вздохом отложила письмо от Джорджа Эскью. Она прочла его трижды, но сердце все равно взволнованно стучало. Строки послания позволяли надеяться на скорую встречу. Шведы наконец назначили Эскью командующим флотом. Теперь он планировал совершить путешествие в Новый Свет, может, даже в следующем году. Анна с внутренней радостью смотрела на строки, в которых он уверял ее в нерушимой симпатии.

«Твой навеки», – так он писал. Навеки – это сильное слово, особенно по отношению к чувствам, которые часто зарождаются и меняются непредсказуемо. Скорее здесь уместны были бы такие слова, как терпение или выдержка. На этом острове Анне иногда казалось, что она обречена на бесконечное ожидание, как будто кто-то ее проклял. Пресловутая вечная дева…

И все же иногда она получала письма от своего английского адмирала, который теперь служил шведам. Его корреспонденция попадала в Саммер-хилл окольными путями. Эти послания бороздили моря и океаны совершенно загадочным образом, который напоминал Анне о ее собственном большом путешествии в прошлом году. С тех пор она научилась хранить терпение, понимать, что для некоторых вещей требуется время.

Анне удавалось отстраняться, позволять событиям идти своим чередом и довольствоваться тем, что уготовило небо. А небо уготовило ей очень много хорошего!

Чернокожая горничная налила Анне свежезаваренного чая, который девушка подсластила ложечкой сахара. Потом она взяла в руки второе письмо.

Его написала Элизабет, и отправлено оно было всего две недели назад, что, принимая во внимание расстояние, могло считаться редкой удачей. Анна быстро просмотрела его, но это послание тоже стоило прочесть несколько раз, как и письмо от Джорджа.

«Антигуа, февраль 1564 года

Дорогая Анна, дорогой Уильям!

Сегодня у меня для вас восхитительно хорошие новости. Позавчера появился на свет наш сын Уильям-Дункан Хайнес! Мать и дитя здоровы, хотя отцу еще приходится бороться с похмельем после рома, который он поглощал в безмерных количествах по случаю этого радостного события. Малыш выглядит точно копия старшего брата. Джонни сразу же очень захотелось отправиться с ним понырять. Фейт упрямо называет его Вилли, Дункан и я тоже так его называем. Сестрица непременно хотела спать вместе с ним в колыбельке. Это так прелестно.

Есть и другие радостные вести. Приплыл жених Фелисити! Вопреки всем ожиданиям, вчера вечером в гавань неожиданно зашел «Эйндховен» и Никлас Вандемеер сошел на берег и смог наконец обнять свою невесту! Бедняжка так долго ждала и боялась, и мы все уже и не надеялись его снова увидеть, ведь от него не было вестей уже много месяцев. Вы, конечно, можете представить нашу радость! Фелисити несколько часов рыдала от счастья и уже начала упаковывать вещи, ведь Никлас забирает ее с собой на остров Синт-Эстатиус. Это голландский остров Антильского архипелага, который находится совсем недалеко от Антигуа. Мы сможем навещать друг друга. И я надеюсь увидеть и вас в скором будущем, ведь Вилли должен побыстрее познакомиться со своим будущим крестным отцом. Мне вас обоих так не хватает! Пожалуйста, приезжайте, как только сможете! Я от всего сердца приглашаю вас посетить нашу новую родину.

Я восхищена Антигуа. На этом острове самые красивые пляжи из белого песка, которые только можно себе представить, и здесь изобилие коралловых рифов. С нашей веранды открывается прекрасный вид на море. Совсем рядом с домом располагается верфь. Дела идут превосходно, у Дункана много работы. Но самое лучшее вот в чем: после трудов он может сразу же отправиться домой, ему не нужно болтаться много недель в море. Это меня по-прежнему очень успокаивает. Старая команда «Элизы» разлетелась по свету. Джон Иверс писал с Гваделупы о том, что очень тоскует по морю, но супружеская жизнь ему тоже по душе. Что делают другие матросы, мы не знаем, кроме, конечно, Олега и Джерри, которые остались нам верны. Дункану они очень нужны: они снабжают верфь деревом, которое рубят в близлежащих лесах. Недавно Олег сделал Деирдре предложение. Я все чаще вижу их вместе. Кажется, это ей нравится, и я очень рада за нее.

Но мне нужно заканчивать. Цена несет мне малыша, у которого очень здоровый аппетит. Вы все в моем сердце, обнимаю вас!

Ваша Лиззи»

Улыбнувшись, Анна положила письмо на стол и разгладила его. Потом склонила голову, прислушиваясь. С верхнего этажа доносился пронзительный визг. Проснулась ее маленькая племянница. Детский плач тут же затих – Селия никогда не позволяла Аманде долго плакать. Она была великолепной матерью, а Уильям – самым глупым и заботливым отцом на свете. Благодаря Аманде они стали семьей, но даже без ребенка они были бы счастливы. Уильям и Селия были одним целым, скованные любовью, словно две стороны одной монеты: разные, но неразрывно связанные. Казалось, что от всех невзгод, которые так долго им мешали, их любовь стала только крепче. И ничто никогда уже не сможет их разъединить. Иногда все же уместно это сильное слово.

Навеки.

Анна выпила чаю и поднялась, чтобы пойти в дом.

Примечания

1

«Круглоголовые» – в период Английской буржуазной революции ХVII в. прозвище сторонников парламента (по характерной форме стрижки), распространенное среди роялистов. (Примеч. ред.)

2

«Охвостье» – принятое в исторической литературе название английского парламента с 1648 по 1652 гг. (Здесь и далее примеч. пер.)

3

Итак (фр.).

4

Историческая форма правления в Англии с 1649 по 1660 гг., введенная после казни короля Карла I и упразднения монархии. Этот период английские историки именуют также «Междуцарствием» (англ. – Interregnum), поскольку в 1660 г. монархия в Англии была восстановлена.

5

От англ. faith – вера.

6

Индейский народ карибской группы.

7

Главная тюрьма Лондона с 1188 по 1902 гг.

8

Разновидность клавесина.

9

Бог мой! (фр.)

10

Карточная игра.

11

Дети белых хозяев (фр.).

12

Друг мой (фр.).

13

Растение семейства бобовых, культивируемое во многих тропических странах ради получения синей краски.

Content

Елена Сантьяго
Летящая по волнам

Часть первая Барбадос Весна 1652 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая Доминика Начало лета 1652 года

12

13

14

15

16

17

18

Часть третья Доминика Лето 1652 года

19

20

21

22

23

24

Часть четвертая Гваделупа и Барбадос Зима 1652–1653 годов

25

26

27

28

29

30

31

Барбадос Годом позже

Примечания