Андрей Кокотюха

Легенда о Безголовом

© Кокотюха А., 2016

© DepositPhotos.сom / nejron, обложка, 2017

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2017

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

11 сентября, вторник

Не в добрый час

Муж научил меня водить машину.

Вот единственная польза, которую я получила за четыре года, семь месяцев и две недели супружеской жизни.

На этой же машине я от него и уехала.

Катить вперед по Житомирской трассе сегодня было особенно приятно. Дождь в дорогу – хорошая примета. Он зарядил ночью и закончился перед рассветом. Последние капли упали как раз тогда, когда я запихивала в багажник сумку со всем необходимым. Вещей набралось немного – ровно столько, чтобы вдали от дома я могла чувствовать себя более-менее комфортно. Но и не так уж мало, чтобы просто подхватить сумку и спуститься к подъезду. Муж, формально законный, однако де-факто бывший, попытался помочь мне, но я оттолкнула его руку и буквально скатилась по лестнице с десятого этажа. Не дожидаясь, пока придет вызванный им лифт.

Вырулив за городом на трассу, я въехала в ясное сентябрьское утро по мокрому и чистому асфальту. Он сверкал передо мной в солнечных лучах, словно освещая путь в новую жизнь. От этого настроение у меня неожиданно улучшилось, и я включила радио, настроившись на первую попавшуюся «эфэмку». Это оказалась «Ностальгия», и Стас Намин из не таких уж и далеких семидесятых благословил меня шлягером «Я желаю счастья вам в этом мире большом…».

Что касается счастья, то нам с мужем его пожелала казенным голосом тетка с шиньоном в районном загсе. Гарантировано оно было также и штампом в паспорте. Гости поздравляли, лезли целоваться, и только Оля Примара прокомментировала событие в своем стиле: «Ларчик, солнышко, у любого мужчины не больше двух достоинств. Одно у него в бумажнике, другое – в штанах». «Разве не наоборот?» – со смехом спросила я, и в ответ услышала: «Член без бумажника – подачка на бедность. А вот если он приложен к бумажнику, то иногда можно и продаться».

Правота Оли подтвердилась довольно странным образом. У моего мужа все было в порядке и в бумажнике, и в штанах. Просто со временем он начал наведываться в супружеское ложе не чаще двух-трех раз в месяц, поскольку вечно мотался по своим бизнес-командировкам. Именно «наведываться»: наши пылкие занятия любовью превратились в механический секс «на здоровье», а затем и вовсе трансформировались в «супружеские обязанности». Примечательные тем, что их, как и любые другие обязанности, не всегда хочется исполнять.

Тогда и я с головой ушла в работу: сначала фирма не давала продохнуть, а затем и частная практика стала требовать все больше и больше времени. Конечно, приятно, когда к юристу обращаются не по случайному объявлению, а именно потому, что ты, Лариса Гайдук, действительно стоящий адвокат.

Все это хорошо, даже замечательно. Однако наступил момент, когда я почувствовала: тот, за кого я вышла замуж, на самом деле совершенно чужой человек.

Дошло до того, что однажды я пожаловалась Оле Примаре: «Ну почему, почему он такой правильный? Хоть бы разок налево сходил, что ли! Вот бы узнать, что у него любовница, предъявить претензии, закатить грандиозный скандал и разойтись на фиг!»

На это Оля философски подлила мне коньячку на донышко бокала со словами: «Ларчик, так всегда бывает, когда привыкаешь к мужчине, который в твоем присутствии не стыдится расхаживать небритым и в семейных трусах. Муж – это дурная привычка…»

Чем дальше от Киева, чем активнее вступало в свои права утро, тем больше машин появлялось на трассе. За рулем – преимущественно мужики, которые при виде одинокой женщины в «опеле» почему-то начинали жестикулировать. Ни тебе знаков внимания, ни малейшего желания поприветствовать даму. Может, мне и казалось, но все они вроде бы семафорили: эй, тетка, ну куда тебя понесло, это же наша дорога! Испортить мне настроение они, конечно, не могли – больно жирно, чтобы я терпела такое от всех и каждого. Но тут я поймала себя на том, что позволяю всем подряд обгонять меня. Захотелось утопить педаль газа и устроить небольшие гонки, и тогда посмотрим, кто тут шумахер! Я уже почти всерьез настроилась на эту игру, но вовремя одернула себя. Пусть. Еще и на этих внимание обращать. Еду себе, и кому какое дело до этого…

Свои претензии к мужу я долго не могла четко сформулировать. Даже вычитала в каком-то журнале, что для этого надо сесть за стол и попробовать записать их на бумаге. Но ничего из этого не вышло. Со стороны все у нас выглядело о’кей. Не то чтобы идеальная пара, но оба работаем, квартира в новом доме, даже кредит выплатили. Деньги есть, жилье в наличии, он не бегает за юбками, она не ищет приключений с чужими мужьями. Детей нет – тоже не беда. В нормальных странах люди сначала для себя поживут, а уж потом детей заводят. К тому же сейчас бизнес у мужа идет стабильно, а там – бац! – и нет ничего, Украина все-таки… Мне даже завидовали втихомолку – все, кроме Оли Примары.

Она была единственной, кто обрадовался, когда я рассказала о своем намерении развестись. Сначала ей и только потом мужу. Именно в такой последовательности…

Неподалеку от Житомира меня стремительно, будто волки за ним гнались, обошел белый микроавтобус с логотипом телеканала «Интер» на борту. Телевизионщики куда-то отчаянно спешили, причем, как выяснилось чуть позже, все подряд. В течение следующего получаса меня обогнали еще несколько фургонов и бусиков с эмблемами известных телеканалов и в конце какое-то горбатое бело-синее транспортное средство, помеченное цифрами «1+1». На телевидении у меня работает приятельница, так что я знала, что эта штука называется ПТС, то есть «передвижная телевизионная станция». Она позволяет съемочной группе развернуться где угодно, немедленно начать вести «горячий» репортаж и осуществлять прямые включения в новостных выпусках. Ясное дело – где-то что-то случилось. Из-за своих личных проблем я уже несколько дней не следила за новостями, хотя и в обычные дни не так уж часто смотрю телевизор. Не то чтобы не люблю – просто времени не хватает…

Мужа мое решение не особенно удивило. Это и стало последней каплей. Он мог просить прощения, ругаться, допытываться, кто у меня есть, как его зовут и чем он лучше него. Наконец, мог бы устроить скандал с битьем посуды и метанием бытовой техники в окно. Не так уж плохо нам было вместе, и не всегда наша совместная жизнь подпадала под определение «никакая». По большому счету я и сама не могла, да и сейчас не могу определенно сказать, чего мне с ним не хватало.

«Дурью маешься, девка, – это мама так заявила. – Тебе уже за тридцать, где еще такого найдешь. Позитивный, правильный, непьющий, деньги в дом…»

«Да при чем тут бабло, мам? Я и сама неплохо зарабатываю! И не так уж далеко мне за тридцать, чтобы ставить на себе крест! А насчет дури – ты права, и ухожу я от него, чтобы не сдуреть окончательно! Все, разговор окончен!..»

За Житомиром я почувствовала – помру без кофе. Остановилась у первой попавшейся придорожной харчевни, где с удивлением обнаружила не только «кофе растворимый», но и «эспрессо», «американо» и даже «кофе по-турецки», которые подавали здесь не в одноразовом пластике. Заказала. А потом, махнув рукой на предрассудки, слопала громадное по киевским меркам заварное пирожное, полное масляного крема, заплатила смешные деньги и двинулась дальше…

Итак, муж не скандалил. Даже не удивился. Равнодушно произнес: «Как знаешь», – и начал собираться в аэропорт. Тут уже не выдержала я: «И это все, что ты можешь мне сказать?» – «А зачем воздух сотрясать? Ты же все равно не передумаешь. Вернусь – позвоню одному спецу, пусть займется разменом квартиры». В следующие четыре дня я осталась один на один с мыслью: вот ведь, блин, женская доля, даже развестись как люди не умею… Когда муж вернулся, я затащила его в кухню, усадила напротив и провела короткие деловые переговоры. Суть сводилась к следующему: по поводу квартиры пусть не парится – она куплена на его деньги. И хотя на момент приобретения мы состояли в браке, а значит, формально я имею право на половину недвижимости, практикующему адвокату гораздо важнее иметь машину. Поэтому я беру на себя всю юридическую сторону дела и немедленно подготовлю документы, по которым квартира отойдет ему, а я лишусь права на нее претендовать. Но «опель» останется мне. Вот и весь раздел имущества. Доверенность у меня есть, позже переоформим документы на мое имя.

Он явно не ожидал ничего подобного. Но не стал противиться, чем меня расстроил. Жить с ним было скучно и разводиться – скука смертная. Ну почему мне так не везет? Спросил только, куда я еду, на что получил исчерпывающую отповедь: «У меня с понедельника отпуск. Куда захочу – туда и поеду. Не звони мне. Увижу твой номер на дисплее или любой незнакомый – сброшу». «Как знаешь», – пожал он плечами. Так и разошлись…

А ехала я к куме. Предварительно позвонила, в общих чертах обрисовала ситуацию, и теперь она меня ждала. Меня утомил муж, надоело ночевать у Оли Примары, в печенках сидит экологически нестабильный и суматошный Киев. Хочется куда-то, где жизнь стоит. Например, в городок Подольск. Он тихий, недалеко от Каменец-Подольского, шесть часов езды от Киева, и там у меня друзья.

Мы вместе учились на юрфаке: Томка Вишневская, Олег Комаров и я. Они как-то быстро, еще на первом курсе нашли друг друга, а потом просто молились на меня. Я же киевлянка, у родителей трехкомнатная на Оболони, и возможности для маневра всегда находились. В общежитии не очень-то налюбишься, поэтому мы все устраивали так, чтобы эта парочка могла хотя бы на несколько часов попользоваться моей квартирой. На каком-то этапе их там застукал мой отец, после чего Олег с Томкой стали друзьями нашей семьи. После второго курса они поженились и прожили у нас пару месяцев, пока им не удалось снять приличное жилье по соседству.

В Киев семью Комаровых как-то не тянуло. Поэтому, получив дипломы, они перебрались в Подольск, где благодаря связям свекра, то есть отца Олега, Томка попала в прокуратуру и по сей день работала там следователем. Олег же развернул бурную деятельность, в результате открыл частную нотариальную контору, которая обслуживала не только Подольск, но и окрестные села. Клиенты заглядывали к нотариусу Комарову из соседних районов, даже из Хмельницкого. Жили они неплохо: построились, отселились от родителей, а Томка, которая в университете еще держалась, начала активно рожать, подарив мужу двух мальчиков и девочку, мою крестницу. Томку на курсе дразнили «квочкой», и теперь она вполне соответствовала своему прозвищу: стала кругленькой, очень домашней и по-провинциальному спокойной. Отчасти это объяснялось тем, что следователь подольской прокуратуры на службе получал на порядок меньше стрессов, чем рядовой киевский следак. А главное: вне службы Томка дурного в голову не брала. Мне и на службе этого добра хватает – так она говорила.

С Томкой и Олегом будет спокойно. Я завидовала обоим. Потому и поехала в эту провинциальную глушь, которую все еще по инерции называют «краса Украины – Подолье», а не в какие-нибудь там Эмираты. Хотя финансы позволяли.

Нигде не задерживаясь, я пересекла Житомирскую и Винницкую области и, уже приближаясь к целительному для моих расшатанных нервов и нестабильной психики Подольску, набрала на мобильном номер Тамары. Абонент, сообщили мне, не может принять звонок. В принципе ничего удивительного, да только где же ты, кума? Повторила попытку, потом еще раз. Результат тот же, и я спрятала телефон. Так или иначе, а Тамара или на работе, или дома. Других маршрутов у нее просто нет.

Миновав указатель с надписью «Вас приветствует Подольск», я проехала мимо обшарпанной автостанции и повернула направо – на покрытую щербатым асфальтом дорогу, которая вела к центру городка. На пятачке центральной площади, на которой еще торчал неприкаянный Ленин с кепкой в руке, расположились все местные органы власти: мэрия, прокуратура, суд, чуть подальше – милиция, а за ней – одноэтажное здание военкомата.

Знакомую «плюсовскую» пэтээску я обнаружила неподалеку от памятника, прямо напротив прокуратуры. Площадь со всех сторон плотно обсели и все остальные замеченные мною сегодня авто и бусики телевизионщиков. Между ними толпился народ, и казалось, что здесь собрался если и не весь Подольск, то минимум половина его населения.

Кое-как припарковавшись, я вышла из машины и, переложив на всякий случай адвокатское удостоверение из сумочки в карман джинсов, двинулась прямо через площадь в эпицентр пока что неизвестных мне событий. На меня не обращали внимания, и, о чем гомонила толпа, я тоже не особо вслушивалась. Протолкавшись поближе, я прищурилась, чтобы яркое солнце не так слепило глаза, – и внезапно испытала настоящий шок.

Тихая, домашняя, всегда спокойная и уверенная в себе Тамара Комарова, следователь подольской прокуратуры и моя кума, с выражением нескрываемого раздражения на лице говорила, обращаясь сразу к нескольким нацеленным на нее микрофонам. Умудряясь при этом не смотреть в хищные объективы множества телекамер.

«– Мы продолжаем следить за трагическими событиями в городе Подольске. Сейчас снова на прямой связи с нами наш корреспондент Юрий Григоренко. Что нового, Юрий?

– Да, добрый вечер, Люда. Ближе к вечеру страсти в этом еще недавно тихом и живописном городке на Подолье немного улеглись, но в деле о совершенном здесь жутком преступлении ничего не прояснилось. Напомню, что сегодня утром на центральной площади Подольска, всего в пятидесяти метрах от того места, где я стою, был обнаружен обезглавленный мужской труп. Ситуация осложняется тем, что неделю назад на окраине города был найден еще один труп, над которым поглумились аналогичным образом. Милиция и прокуратура склонны связывать эти преступления и попытаются объединить оба уголовных производства в одно дело. Кроме того, известно, что первое преступление оказалось далеко не таким резонансным, как второе. Ведь сегодня утром множество людей шли через центр города на работу. Можно понять их потрясение от увиденного.

– Юрий, у следственных органов уже появились какие-то версии? Установлена ли личность жертвы и мотивы столь жестокого убийства?

– Правоохранительные органы пока что держат журналистов на голодном пайке. Известно только то, что установлена личность первой жертвы – это местный житель. В настоящий момент милиция и прокуратура ничего не комментируют. Официальные лица говорят лишь о том, что в целом криминогенная обстановка в Подольске была вполне нормальной, город жил и работал спокойно. А такое преступление, как насильственная смерть, для этих краев вообще редкость. В частности, в прошлом году в Подольске было совершено в общей сложности двенадцать убийств, одиннадцать из которых раскрыты по горячим следам. Все эти преступления были совершены на бытовой почве. Двенадцатое убийство также раскрыто, но подозреваемый долгое время находился в розыске и лишь месяц назад был задержан в Николаевской области. По состоянию на август текущего года в Подольске совершено пять тяжких преступлений. Все они тоже раскрыты.

– Есть надежда, что и это ужасное преступление будет раскрыто правоохранительными органами так же оперативно, как предыдущие?

– Пока говорить об этом рано. По крайней мере, так утверждает начальник подольской милиции полковник Валерий Яровой. Но и сам он, и его коллеги единодушны в одном: ничего подобного в их городе еще не случалось.

– Нуждаются ли подольские правоохранители в помощи? Будут ли подключены к процессу расследования оперативники из области или из Киева? Юра?

– Нет, Люда, по моей информации, местные органы правопорядка надеются обойтись собственными силами. Дело ведут опытные сотрудники. Единственное, что можно пока сказать с уверенностью: серия убийств, совершенных в последнее время в Подольске, претендует на то, чтобы стать одним из наиболее резонансных преступлений в Украине. По крайней мере, пока…»

Комаров, нажав на кнопку пульта, выключил телевизор и во внезапно наступившей тишине разлил водку по рюмкам. Себе – чуть-чуть, на донышке, мне – половинку, Тамаре – до краев.

– Какая честь для нас, – буркнул он и выпил первым, не чокаясь. Мы с Томой сдвинули рюмки, но скорее машинально, чем по случаю того, что Подольск прогремел на всю страну как город, где людей не просто убивают, а еще и отрезают им головы.

К тому же Тамара как раз и была из тех самых «опытных сотрудников», которых упомянул в репортаже журналист.

Ох, не в добрый час я собралась удрать от мужа и искать покоя в этих краях!

…После того как телевизионщики прекратили терзать Томку, я помахала ей из толпы, и она, сначала не сообразив, кто я такая, опомнившись, кинулась ко мне, схватила за руку и, ни на кого не обращая внимания, потащила в прокуратуру, в свой кабинет. Заперев дверь изнутри, кума бросилась мне на грудь и разразилась слезами. Ясное дело, в такой ситуации даже подготовленный человек сорвется. А представьте себе мою «квочку», которая такие вещи видела только по телевизору в голливудских лентах! И то сомнительно – работники прокуратуры редко смотрят придуманные сценаристами детективы.

Слово за слово, и картина начала складываться. Неполная, конечно. В целом то, что произошло, я смогла представить только в более спокойной обстановке, когда мы с Томкой вернулись на моем «опеле» к Комаровым, расцеловались с Олегом и сели ужинать. Выглядело все это настолько же жутко, насколько и логично.

Сегодня утром – кстати, примерно в то время, когда я заталкивала в багажник сумку со своими вещичками, – младший сержант милиции, дежуривший в помещении мэрии и уже готовившийся сдать дежурство напарнику и отправиться спать, обнаружил, что у него кончились сигареты. Чтобы пополнить их запас, требовалось выйти из здания, пересечь площадь и постучать в оконце круглосуточно работающего киоска, разбудив тем самым продавца. Но, оказавшись на улице, милиционер услышал дикий крик: упомянутый продавец топтался у распахнутой двери своего киоска, указывая на что-то трясущейся рукой, и голосил так, будто его нагишом усадили на раскаленную сковородку. В том направлении милиционер увидел только ноги в мужской обуви. Кто-то лежал чуть ли не посреди площади, неподалеку от памятника Ленину. Подойдя поближе и присмотревшись, младший сержант и сам перепугался: на влажный после ночного дождя асфальт кто-то уложил ничком труп мужчины без головы.

Опыт научил ночного продавца Толика Балабана: после четырех утра никто ничего точно не покупает. Чуть подальше, на центральной улице Подольска, имеется единственное в городе место ночных развлечений – клуб «Паук». Пиво там неоправданно дорогое, поэтому парни до часу мотаются в киоск за пивом, а после часу и почти до половины третьего можно ожидать, что кто-нибудь явится и за презервативами, продавать которые в «Пауке» почему-то не додумались. Ближе к четырем Балабан, как обычно, устроился подремать на импровизированном ложе из пивных ящиков и старого матраса. И гарантирует: в это время никакого трупа на площади еще не было. А около семи Толик автоматически проснулся: в этот час те, кому рано на работу, проходят мимо киоска, покупая по пути пиво, сигареты и жевательную резинку. Спросонья он не сразу сообразил, что там валяется у памятника. Решил: нарезался какой-то бедолага и не дотянул до дома. На всякий случай вышел взглянуть – вдруг нужна помощь. И только когда подошел почти вплотную, понял, что перед ним. Развернувшись на месте, Балабан кинулся обратно к спасительному киоску и уже оттуда начал голосить – мобильника при нем не оказалось, а в мэрии, как он точно знал, постоянно дежурит милиция.

Пока младший сержант бегал на пост к телефону, пока дозванивался в райотдел, на площади появились первые местные ранние пташки. Еще шесть столетий назад Подольск был построен таким образом, что кто бы куда в городке ни шел, рано или поздно он оказывался на центральной площади. И пока дежурный наряд милиции поднимался «в ружье», безголовый труп успел перепугать с десяток горожан.

Ну, а дальше, само собой, заработало сарафанное радио. По состоянию на десять утра в Подольске не осталось ни одного человека, который не знал бы о страшной находке.

А теперь о роли Тамары Комаровой во всей этой истории. Примерно год назад на территории района сельские дети обнаружили расчлененный труп. Днем позже в соседнем районе нашелся еще один. Вышло так, что дело это вела Тома и весьма оперативно его раскрутила. Об этой истории даже были отсняты две документальные программы, вышедшие на разных каналах. В чем там было дело, кто кого убил, расчленил и разбросал по окрестным лесам – уже не так важно. Главное: после этого следователю Комаровой просто не могли не поручить аналогичное дело. Поэтому, когда неделей раньше на окраине Подольска был обнаружен первый обезглавленный труп, на расследование преступления был брошен самый опытный сотрудник. Тут менты журналистам не наврали и ни в чем не приукрасили ситуацию.

Подольск – городок небольшой, населения в нем тысяч двадцать, не больше. Поэтому городской и районный отделы милиции объединены в один. Соответственно, областное начальство имеет все основания считать, что своими силами здесь не справятся. И если начальник милиции Яровой, руководитель прокуратуры Коцюба – прямой начальник Тамары, а с ними мэр Подольска Иван Безрадный, в чьем подчинении находятся все правоохранительные структуры, с этим согласятся, тогда инициативу придется отдать области. А самим оказаться на подхвате, на вторых, а то и на третьих ролях. Из-за этого все силы местной милиции в целом и уголовного розыска в частности брошены на расследование серии садистских убийств. А моей подруге и куме предстояло не только разобраться в том, что произошло, и найти убийцу или убийц, но и помочь начальству утереть нос хмельничанам.

В сравнении с этим ужас от совершенного преступления отступает на второй план. Кто знает толк в подобных игрищах – поймет меня и Томку.

Само собой, я тут же начала собираться домой – друзьям сейчас не до меня. Само собой, оба хором принялись уговаривать меня остаться. Если я вернусь обратно в еще более паршивом настроении, отпуск будет окончательно испорчен. Но в свете последних событий от меня тут никакого толку. Тамара будет пропадать на работе. Олег тоже занят своими делами: народ нынче будто спятил – вовсю продает-покупает землю и недвижимость, услуги нотариуса нарасхват. Поэтому сам бог велел мне заняться детьми. Крестницу свою я должна отвезти в село к бабушке, с детским садиком Тома договорится. Старших тетя Лариса сможет доставлять по утрам в школу, привозить оттуда, кормить и развлекать. Томка не озвучивала свои мысли, но я точно знала: она убеждена, что именно такого «женского счастья» мне остро не хватает в суетливом и проблемном Киеве.

Словом, уговорили. Тетя Лариса остается.

Когда дети уже улеглись, а Олег закрылся в соседней комнате с маленьким телевизором, мы наконец-то смогли поговорить более предметно.

– Что еще известно?

– Не много, – отмахнулась Тамара, наливая мне и себе по капле самогона, настоянного на целой охапке целебных трав. – Ясно одно: убили его где-то в другом месте, после чего притащили к памятнику на руках. Или на спине. В общем, без всякого транспорта.

– Откуда такая уверенность?

– Крови на месте, где обнаружен труп, практически нет. Нет ее и в радиусе километра от площади. Весь личный состав прочесывал территорию, так что за это можно поручиться. Вскрытие показало, что смерть наступила приблизительно в полночь. А притащили тело на площадь около шести утра.

– Это точно?

– Точнее не бывает. В четыре заснул Балабан – раз, – Тамара начала загибать пальцы. – Дежурный в мэрии выглядывал в окно в начале пятого, когда уже начало светать. Это место оттуда просматривается, но ничего подозрительного он не заметил – два. И наконец, третье – матушка-природа. У вас дождь был?

– Ночью начался, и довольно сильный. – Я припомнила на редкость свежий по киевским меркам утренний воздух и сверкающий асфальт на трассе.

– Вот видишь! А у нас только чуть побрызгал. Ну, не то чтобы побрызгал, но шел с часок, не больше. И начался без малого в пять утра. Метеорологи наши уже готовят точную справку. В общем, немного полил и затих к шести. Под трупом мокро, а одежда на нем сухая. Вот и вся премудрость…

Мы сидели не в гостиной, а в небольшой комнатушке, примыкавшей к кухне. Лично мне тут было удобнее: можно курить. В семье Комаровых ее даже прозвали «залом для курящих». Из открытой форточки тянуло вечерней прохладой – нынешний сентябрь на Подолье не баловал теплом. Чтобы не закрывать окно, я потянула к себе старый клетчатый плед и накинула его на колени. Тамара тут же совсем по-бабьи всплеснула руками, воскликнула «Лишенько!», сорвалась со стула и унеслась куда-то в недра дома, чтобы вернуться через минуту с теплой «старушечьей» кофтой ручной вязки. Отбиваться желания не было, и я закуталась в кофту, устроилась поудобнее и спросила:

– Выходит, убили где-то рядом?

– Почему?

– Ты же сама сказала – «притащили», а не «привезли». Значит, есть основания считать, что труп несли на руках?

– А, ты об этом… – Тома кивнула. – На влажной поверхности асфальта должны были остаться следы протекторов. Но их нет. Отпечатки обуви затоптаны. Четких среди них не нашлось. Наша центральная площадь – единственное прилично заасфальтированное место в городе, так что и следов волочения трупа не сохранилось. Конечно, тело могли погрузить на тележку или тачку, но ведь и у них колеса имеются…

– Ну, а раз так, – подытожила я, стряхивая пепел с сигареты, – вполне логично выглядит допущение, что все произошло неподалеку. Тащить труп через весь город, пусть и ночью… Слишком большой риск, согласись.

– Да сколько там этого Подольска!..

– Сколько б ни было. Все равно рискованно.

– Ну кто у нас в такое время в окна таращится? Я тебя умоляю, Лара! Труп могли приволочь с любой из окраин.

Тамара снова кивнула.

– Из Каменца медэксперта вызывали. У нас тоже есть специалист, только он сам попросил подстраховать его. Как-то не приходилось до сих пор нашему Петровичу иметь дело с отрубленными головами.

– Как же так? А предыдущее убийство?

– Там все проще. Оно же было первым, никто особенно не гнал, не дергал, не стоял над душой, журналистов было – раз-два и обчелся… Короче, выводы пока считаются предварительными. Смерть наступила в промежутке между одиннадцатью часами вчерашнего вечера и часом сегодняшней ночи.

– Голову отделили от тела уже после смерти?

– Пока никто не готов это утверждать. Других серьезных повреждений на теле нет. В крови – никаких ядов. Возможно, завтра в течение дня медицина даст какую-то дополнительную информацию, но я не думаю, что она что-то кардинально изменит.

– Выходит, голову отделили от тела, когда человек был еще жив? Ты это имеешь в виду?

Тамара утомленно отмахнулась.

– Откуда мне знать?

– И как вообще ее отделили от тела? Пилили, рубили, резали кухонным ножом? Острым или тупым лезвием?

– Послушай, подруга, неужели тебе и в самом деле это интересно? Меня, например, от таких разговоров слегка того… мутит. – Тома глотнула своего самодельного эликсира, поморщилась, захрустела соленым огурчиком. Такой я ее видела крайне редко, и это означало, что она и в самом деле взволнована, напряжена и пытается хоть как-то справиться со своим состоянием.

– Скажи прямо. Тебя, думаю, способ убийства тоже должен интересовать. Как следователя, в конце концов.

– Да интересует он меня, интересует, только не могу я это без конца повторять! – вздохнула Тамара. – Никаких пил и ножей. Голову отделили от тела одним очень сильным ударом чрезвычайно острого предмета. Предположительно топора. Удар у убийцы поставлен неплохо. Поэтому, даже если жертва в ту минуту еще была жива, долго мучиться ей не пришлось. Скорее всего, человек не успел даже толком испугаться.

– То, что жертва не испугалась, может свидетельствовать только о двух вещах. Первое: она добровольно подставила шею под топор, словно играя в какую-то жутковатую игру. Вполне правдоподобно, но я в это не верю. Второе: на человека напали неожиданно, думаю, сзади. Оглушили и обезглавили. Возможно, он доверял тому, кто оказался у него за спиной, и не боялся его. Таким образом, голову отрубили жертве, находившейся в бессознательном состоянии.

– Может, и так, – Тамара на мгновение задумалась. – Даже наверняка так. Только что это нам дает?

Это самое «нам», в которое подруга не вкладывала никакого скрытого смысла, я неожиданно для себя восприняла и оценила иначе. Ведь еще сегодня утром меня ничего не волновало и не тревожило, даже разрушенная, как теперь окончательно выяснилось, еще несколько лет назад семейная жизнь. А вечером я уже вникаю в совершенно мне не нужную криминальную историю, в сущности страшную и дикую. И эта сущность совершенно не мешает мне, киевскому адвокату, который уже третий год подряд принципиально отказывается от работы по уголовным делам, расспрашивать старую приятельницу, к тому же мать троих детей, о способе, которым один человек отрубил голову другому. И даже давать какие-то советы и вообще мыслить как лицо, кровно заинтересованное в результатах расследования.

То, о чем мы сейчас говорим, в самом деле может кое-что дать не только Тамаре Комаровой, следователю местной прокуратуры, и оперативникам, которые сейчас роют землю носом, но и «нам» – Томе и Ларисе, двум выпускницам юридического факультета, втянутым в это дело: одна по долгу службы, другая – абсолютно случайно. И при этом я вовсе не горю желанием оказаться хоть в малейшей степени причастной к столь страшной истории. Только это все равно уже произошло, и теперь я точно никуда не уеду. По крайней мере, в ближайшие несколько дней.

Потому что жить в доме следователя, который ведет громкое резонансное дело, быть юристом и целомудренно избегать разговоров об отрубленных головах, а вместо этого, скажем, щебетать о преимуществах столичных косметологов в сравнении с провинциальными – совершенно нелогично. Да и невозможно.

– Нам с тобой, – все же поспешила оговориться я, – это ничего не дает. А вот вам, – я прицелилась в Тому указательным пальцем, а затем очертила им в воздухе окружность, – даст важную информацию о личности убийцы.

– Убийцы? Почему ты считаешь, что их не двое?

– Возможно, – кивнула я. – А хоть бы и трое: один заманивает и оглушает, другой рубит голову, затем третий тащит труп через весь город. Ты сама-то допускаешь такой расклад?

– Я уже и не знаю, что допускать и чему верить…

– Ну, это уже совсем безнадега, а тебе такие настроения сейчас ни к чему! В том, до чего мы додумались, есть рациональное зерно. Смотри. – Я устроилась поудобнее и прикурила очередную сигарету. – У того, кто способен отрубить голову живому человеку, нервы, несомненно, крепкие. Но тут, – я постучала себя по лбу, – точно не все в порядке. Однако он не явный псих и у него точно нет справки из диспансера и врачебного диагноза. Он никогда не лечился ни стационарно, ни амбулаторно. И выглядит как самый обычный человек. Больше того – как человек, которому можно доверять настолько, чтобы позволить ему оказаться у себя за спиной. Одним словом, это абсолютно надежный, порядочный, законопослушный гражданин. Возможно, даже имеющий определенный вес в обществе и соответствующий социальный статус.

– Спасибо, тетушка, ты меня успокоила, – грустно улыбнулась Тамара. – Остается только проверить все взрослое мужское население Подольска.

– А почему именно Подольска?

– Дважды специально приезжать сюда из другого города, чтобы рубить людям головы? Это еще невероятнее, чем твоя версия о заговоре трех убийц.

– Логично, – согласилась я. – Но я имела в виду то, что не стоит искать преступника среди местных психопатов. К тому же их должны были проверить еще после первого эпизода.

– И проверили! Представляешь: в нашем городке, оказывается, живут сорок два человека в возрасте от двадцати до шестидесяти лет, состоящих на психиатрическом учете!

– И все до единого шизики?

– Большинство, конечно, алкаши и наркоманы. Но есть и обычные граждане с прогрессирующей шизофренией. Вот, например, когда в девяносто пятом закрыли местный консервный завод, у главного технолога крыша поехала. Нормальный был дядечка, а буквально за год превратился в совершенно другого человека. Из петли его дети успели вынуть, так он и в больнице пытался вены на руках зубами перегрызть. Искусал санитарку. Ну, а завод пару лет назад выкупили поляки, снова появились рабочие места, а человек теперь регулярно раз в год ложится на плановое обследование в дурку в Хмельницком. Когда не лечится – здешний базарчик подметает. Хорошо хоть родня его не бросила… – Тамара вздохнула. – Само собой, что после первого эпизода и его, и всех остальных взяли на карандаш, несколько раз проверили, угробили уйму времени, а результат – нулевой. И знаешь, что хуже всего? – Я молча покачала головой. – С сегодняшнего дня их всех по новой шерстят. И настоящих психов, и ранее судимых за тяжкие преступления, и просто судимых. Сама знаю, что не там ищем, Ларчик, только от этого не легче…

– Кстати, а что там по первому эпизоду?

Тамара уже собралась ответить, но в соседней комнате внезапно ожил мобильник. Она дернулась, но не сорвалась с места, дождалась Олега, который вошел, прижимая к уху ее телефон, и вопросительно взглянула на мужа. Тот произнес: «Даю», протянул телефон Тамаре и пристроился у стола на стареньком шатком стуле.

– Слушаю! – отрывисто проговорила Тамара и тут же сменила следовательский тон на вполне домашний: – Ага, хорошо, хорошо… Ладно… Слушай, не парь мне мозги, приезжай лучше сюда. Накормлю, накормлю, потому и зову. А муж даже нальет! – Олег с самым серьезным видом кивнул. – Не хочешь? Мужа боишься? А меня не боишься? Ну, тогда я сама тебе налью, чтобы страшно не было… Ах ты ж гад! – Ее брови от удивления буквально взлетели. – И ты, выходит, знал? Куда ж тебя девать, придурка такого? Все, давай вперед!

Нажав отбой, она с притворным неудовольствием повернулась к мужу:

– Он, оказывается, под нашим домом стоит! Это ему так ехать неудобно и заходить среди ночи неловко! Тащи сюда это несчастье!

Коротко хохотнув, Олег вышел, а Тамара пояснила:

– Опер наш притащился, Стасик Жихарь. Он тебе про первый труп сейчас сам все расскажет. Из-за этого, кстати, и пришел.

– Я так понимаю, вы с ним в нормальных отношениях…

– Отличный парень и опер, как говорится, от Бога. Только какой-то расхристанный, понимаешь?

– Не совсем.

– Ну, неприкаянный в общем. Бабы его не выдерживают, бегут. Один раз развелся, вторая жена сама ушла год назад, только официально разойтись никак не могут. С начальством постоянно на ножах, Яровой приблизительно раз в месяц собирается гнать его из милиции. За собой не следит. Отписываться от жалоб не успевает. В смысле, на него постоянно жалуются. Одного якобы обматерил, другому врезал, на третьего посмотрел не так. Короче, если бы Стасик не родился ментом, давно бы его и духу тут не было. Его постоянно какие-то коммерческие структуры сватают – принципиально не желает. Вот нравится ему в розыске землю топтать. – Тома развела руками, и в ту же минуту вошедший Олег отступил, пропуская в комнату этого самого Жихаря.

С первого взгляда он показался мне великаном.

В следующее мгновение я поняла, что просто смотрю на вновь прибывшего снизу вверх, и такого эффекта следовало ожидать. Тем не менее гость в самом деле был и рослым – под два метра, и бритоголовым. Широкие плечи обтягивала потертая коричневая кожанка – должно быть, самого большого размера, какой только нашелся на знаменитом вещевом рынке в Хмельницком. Молния куртки была расстегнута. Под ней виднелись заношенный серый свитер, явно надетый прямо на голое тело. Слева – наплечная кобура с пистолетом. Брился опер Жихарь минимум четыре дня назад, но щетина его не старила: выглядел он на свои тридцать пять плюс-минус год-два. Мощную шею украшал крест на толстой позолоченной цепи, джинсы были чем-то испачканы на коленях. На правой кисти, даже в приглушенном вечернем освещении отчетливо вырисовывались три буквы татуировки: «ВДВ».

Войдя, Жихарь осклабился.

Блеснула золотая фикса в правом углу рта.

Встретив такого типа на темной улице, я бы немедленно предложила ему взять мои кошелек, часы, мобильник и сама расстегнула бы и вытащила из ушей сережки.

Правда, добродушная улыбка делала все эти злодейские атрибуты какими-то игрушечными, а выбритый до блеска череп, фикса, щетина на подбородке, богатырский рост и общая неопрятность выглядели каким-то маскарадом, карнавалом, рождественским вертепом. Все это, за исключением улыбки, было частью какой-то роли, маской, откровенным лицедейством.

Иными словами, мне показалось, что опер Стас Жихарь одновременно и свой в доску чувак, и совсем не тот, за кого себя выдает и преподносит публике.

– О-о, у вас гости!.. Слушай, Антоновна, а можно я разуваться не буду? Я понимаю, вода-беда, туда-сюда, только я, считай, тридцать шесть часов носки не менял и не жрал ни черта. Если сниму свои кроссы – у самого аппетит пропадет!

– Добро пожаловать, Стасик! – хохотнул Олег.

– А чего? Лучше уж предупредить, чем потом объясняться – откуда амбре…

Словечко «амбре» из уст подольского мента и непринужденность, с которой он все это произнес, развеселили меня, и я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Лучше бы я не сдерживалась.

– Видишь, человека уже мутит от тебя! – кивнула в мою сторону Тамара, хотя ни малейшего неудовольствия или осуждения в ее голосе я не услышала. – Садись уж, чудо гороховое! Чего это тебя не кормили так долго?

– Чего? А я вам, гражданка начальник, сейчас поясню… – Освободившись от куртки, Жихарь пристроился к столу. – Сменить меня было некому. Только сейчас пост сдал – пост принял. Пашка Пархоменко заступил. А вчера в обед вообще кино: прислали сержанта, а тот минералки две двухлитровые бутылки принес и пачку какого-то хренового печенья. Чтоб я, значит, подкрепился. Сечешь? Я только матерился, но кого это колышет!

– Зачем же ты там сидел?

– Ну, извините, – Жихарь развел руками. – Вообще-то – чтобы твое распоряжение, Антоновна, выполнить, только в райотделе людей, понимаешь, не хватает. А потом, все ж знают: один Жихарь двух сержантов стоит.

– Ешь за двоих, это точно. А пьешь за троих. Хочешь сказать, что и не спал все это время?

– Не хочу, потому что спал, – сознался опер. – Знаешь когда? Когда дождик сыпанул. Перебрался в сарайчик и там часика три придавил. От дома до калитки все равно мимо сарайчика идти, а сплю я чутко. Меня, кстати, Витька Козий разбудил, чтобы сообщить, что там утром на площади труп нашли… Нальют мне сегодня в этом доме или нет?

Олег молча поставил перед жаждущим, голодным и усталым оперативником стопку и наполнил ее до краев. Жихарь не выпил самогон, не глотнул, не опрокинул в себя – он его хлобыстнул. Именно это слово пришло мне в голову. И теперь, если кто-то спросит меня, в чем разница между понятиями «выпить» и «хлобыстнуть», я познакомлю этого пытливого человека со Стасом Жихарем и попрошу его показать, как это делается.

Поставив пустую стопку на стол, опер подцепил вилкой ломоть сала, метнул его в рот, туда же отправил добрую половину хрустящего соленого огурца.

– Ух! Как дети в школу! – удовлетворенно крякнул он. – Антоновна, позволишь у тебя переспать? А то я сейчас выпью еще одну, а потом меня по дороге дяденьки милиционеры заметут. Сама знаешь, какая обстановка в городе…

– Классический случай, Ларчик, – Тома кивнула на Жихаря. – Дайте воды напиться, а то есть так хочется, что переночевать негде. Кстати, Стас, знакомься: Лариса, моя кума, адвокат из Киева.

– А кому здесь уже адвокат потребовался?

– Она ко мне в гости приехала.

– О, вполне своевременно… То есть, я хотел сказать, очень хорошо.

Олег похлопал опера по плечу и вышел, оставив нас втроем.

Очевидно, с семьей Комаровых у Жихаря были самые дружеские отношения, несмотря на то что Тамара была работником прокуратуры. То есть, органа, который поставлен надзирать за работой милиции и сплошь и рядом отпускать на волю тех, кого задерживает уголовный розыск. Во всяком случае, в этом доме Жихарь чувствовал себя совершенно уверенно. Правда, вскоре мне начало казаться, что на этом свете не так уж много мест, где бы Стас и ему подобные испытывали неуверенность. Ну разве что оперный театр, выставочный зал, библиотека или благотворительный бал для состоятельных персон.

– Мы тут как раз о первом обезглавленном говорили, – пояснила Тома.

– Ну ясно, о чем же еще с кумой и поговорить! – Жихарь по-быстрому обслужил себя, снова наполнив стопку. Вопросительно взглянул на меня, потом на хозяйку дома, но мы синхронно закачали головами. Опер не обиделся, еще раз хлобыстнул и принялся энергично закусывать. Мы терпеливо ждали, пока он утолит первый голод.

– А что, если человек интересуется? – проговорила Тамара.

– Ясное дело!

– Слушай, Жихарь, кончай дурака валять! Ты же выезжал на первый труп и вообще в курсе.

– Ну да, – кивнул опер и налил себе третью. – Нормально, Антоновна?

– Смотри, не очень налегай. Сам понимаешь…

– Ты же меня знаешь, гражданка начальник!

– Потому и говорю, что знаю.

– В общем, так. – Жихарь деловито выпил (подчеркиваю – действительно выпил, неторопливо, со знанием этого дела и любовью к нему). – Тело обнаружили недалеко от панского дворца. Знаете, где это?

Вопрос был обращен ко мне, и я кивнула. Место это называли по-разному: дворец, замок, имение, одним словом – то, что сохранилось от поместья бывшего помещика, полковника Ржеутского. Развалины торчали на окраине городка и действительно когда-то имели вид средневекового замка, сохранилась даже часть стены и крепостные валы. В свое время местная беднота не спалила поместье, а просто разграбила его дотла. До войны там в разное время размещались то школа-коммуна, то какой-то склад, а в войну лагерь военнопленных. Потом предпринимались новые попытки приспособить господский дом под что-то общественно полезное, но полвека назад от них окончательно отказались. Руины постройки так и остались призраком прошлого, поражая местных жителей тем, как на совесть строили в старину – ведь до сих пор процесс саморазрушения так и не завершился. В последние годы бывшим дворцом заинтересовались историки и краеведы, заговорили о реставрации и возрождении туризма в регионе.

Этим мои знания и ограничивались.

Честно признаюсь: я там никогда не бывала, хотя гостила в Подольске довольно часто.

– Угу, ну так вот: народ там не часто гуляет. На тело случайно наткнулся местный алкаш. Его, понятно, тут же «закрыли» и продержали дня два-три. А что, вполне подходящий кандидат в убийцы. Но это все полная дурь. Вскрытие показало, что тело пролежало там дня два, не меньше. Причем, – тут Жихарь поднял вверх указательный палец, – убили его не там, а где-то в другом месте.

– Это точно установлено?

– Сегодня могу гарантировать на сто один процент. Голова трупа, как вы сами понимаете, отсутствовала.

– Способ убийства аналогичный, – добавила Тамара.

Это замечание предназначалось не только мне – Стас на протяжении вчерашнего и сегодняшнего дня был занят чем-то пока неясным для меня, но, очевидно, крайне важным, поэтому деталей второго убийства не знал. Кроме того, что оно совершено, а труп подброшен в центр города.

– А я и не сомневался. А дальше, Лариса, закрутилось следующее. «Пальчики» трупа откатали, сделали запрос и прогнали через базу данных. И оба-на: трижды судимый Николай Дорошенко, вор-рецидивист, специалист по кражам из квартир и офисов. Полтора месяца как от «хозяина». А родом он и вовсе из Николаевской области. Попробуйте угадать, что он тут делал и как вообще оказался!

– Слушай, нам тут только телевикторины не хватало! Не морочь людям голову! – раздраженно бросила Тома, потому что наверняка знала ответ и весь этот спектакль разыгрывался исключительно для меня, единственного зрителя. А я была совсем не прочь поддержать эту игру.

– К подельнику приехал или к корешу с зоны.

– Неверный ответ. У вас есть еще две попытки!

Жихарь, очевидно, соскучился в засаде и хотел поразвлечься.

– Значит, он задумал ограбление столетия, – я картинно развела руками.

– Опять в молоко! А теперь внимание, правильный ответ: вам известно, что такое «заочница»? Только речь не о студентке.

Фильм «Калина красная» когда-то был одним из моих любимых, однако потом я его уже никогда не смотрела до конца, где героя Шукшина прошлое убивает руками его бывших дружков-бандитов. Только я не думала…

– Мне казалось, что так уже не знакомятся.

– Это вам казалось. И Антонине тоже. Дорошенко этот полтинник разменял, а по зонам парился с девятнадцати лет. Другого способа знакомиться с женщинами с воли у него просто не было. Тут нам на него справку подготовили. Родители давно умерли, в живых только младшая сестра и племянники, которым старый каторжанин на хрен не нужен. Жить негде – в родительском доме упомянутая сестричка забаррикадировалась и держится насмерть, не пускает. Что остается? Вы, Лариса, как адвокат криминалом занимаетесь?

– Когда-то занималась. Теперь нет.

– Ну, это не существенно. Вот если бы вы вели только уголовные дела, то обязательно контактировали бы с персоналом тюрем и колоний. И они показали бы вам женские письма. Их, конечно, не мешками меряют, но все равно их больше, чем вы можете представить. Пишут приблизительно следующее: «Хочу переписываться с серьезным мужчиной, который отбывает наказание и готов после выхода на волю начать жизнь с чистого листа». Ясно, что убийцы и насильники «заочниц» не интересуют. Есть случаи, когда из таких «примаков» выходили нормальные люди, чаще в отдаленных селах. Те, кто отмотал длинный срок, плохо приспосабливаются к новым условиям, а жить где-то надо и жрать тоже хочется, верно?..

Опер подцепил вилкой кусочек селедки, положил на хлеб и торопливо прожевал.

– Короче, есть у нас тут одна вдова, Валентина Глубокая. Фамилия, прямо скажем, многозначительная…

– И что ты мелешь своим языком! – снова вмешалась Тамара.

– А что такого? Глубокая – она Глубокая и есть. Ничем не примечательная тетка, ей и самой уже под пятьдесят. Только один нюанс: на нее уже имелся претендент. Тоже, кстати, человек с биографией. Такой себе Васька Хмара, когда-то отсидевший по хулиганской статье и, как выражаются прокуроры, не ставший на путь исправления. На зоне он вечно влипал во всякие истории, за которые получал дополнительные срокá. Имеется у него еле живой «жигуль-копейка», на котором он таксует на трассе. Женщины при нем не задерживались – уж больно скор на кулак. А на Валю Глубокую он давно поглядывал. Она на пять лет старше его, но хорошо сохранилась. Женщина одинокая, работящая, свое хозяйство, с такой не пропадешь. Я, Лариса, ее лично допрашивал и знаю, что письма на зону она начала писать по одной причине: Васька ее просто замучил своими ухаживаниями, а местные не желали с ним связываться. Вот она и решила, так сказать, выбить клин клином. Найти мужика, которому терять нечего, – глядишь, окажется надежным и благодарным. А Ваську припугнуть кавалером с зоны. Но куда там! Как только Дорошенко «откинулся» и приехал знакомиться с Валентиной, Васька уже на следующий день примчался на разборки. Милицию госпожа Глубокая тревожить не стала – не приведи бог опять загремит ее заочный возлюбленный, а между тем Дорошенко ей приглянулся. Говорила мне – твердо решил мужик пожить по-людски. Мол, осточертела колючка, морды уголовные. И она поверила… Что там было на самом деле – не знаю. А через неделю их с Валентиной совместной жизни пьяный Васька при свидетелях орал Дорошенко: «Не уедешь отсюда – башку оторву!» Ясно теперь, почему мы Ваську этого уже почти неделю пасем?

– Труп нашли в прошлый понедельник, – вставила Тамара. – Пока то-се, запросы всякие, – прошли сутки. А в понедельник, третьего сентября, Василия Хмару вроде бы еще видели в городе. Правда, с утра и только на «рабочем месте» – возле автостанции. Тело, как мы знаем, пролежало два дня. Когда нам стало известно об этой ссоре и во вторник после полудня парни кинулись к Хмаре домой, его и след простыл. Соседи сообщили: видели с утра, выезжал на машине. «Копейку» его объявили в розыск, но результата не было. Он или номера сменил, или бросил где-то, а сам залег на дно.

Вопрос буквально вертелся у меня на языке.

– Послушайте, но ведь Хмары не было в городе! Как он мог совершить второе убийство?

– Вот тут вы, Лариса, ошибаетесь! – Жихарь щелкнул пальцами, снова наполнил стопку и опрокинул ее буднично, словно глотнул фруктового сока. Отправил вдогонку ломтик сала и вытер губы тыльной стороной ладони. При этом я поймала себя на мысли: почему это здесь и сейчас от подобного поведения мужчины меня не передергивает от отвращения?

– Никто не может дать гарантию, – продолжал он, – что Васьки прошлой ночью не было в Подольске. Мужик крученый, на нервах, и вполне способен напасть с топором на совершенно случайного человека только затем, чтобы замести следы. Потому что логично рассуждает: многие придут к такому же выводу, как и вы, Лариса. В отношении него даже первый эпизод не доказан, а тут уже второй вырисовывается. И нет никакой гарантии, что кто-то другой решает свои личные вопросы и бутафорит их под первое убийство. Так сказать, работает «под серию»…

– Понимаю… – Теперь опер начал меня раздражать, но не своими манерами, а стремлением все разжевать и объяснить самые очевидные вещи, словно я не профессиональный юрист, а законченная идиотка. – Но все равно его необходимо задержать и допросить. Я другого опасаюсь, – обратилась я к Тамаре. – Допустим, поймают этого Хмару. Где гарантия, что на него не повесят оба этих безголовых трупа даже в том случае, если он вообще ни при чем? Ведь такие вещи у них, – я кивнула на Жихаря, – сплошь и рядом!

– Ну, знаешь!.. – возмутилась Тамара.

– В том то и дело, что знаю, – вздохнула я.

После этого моего выпада в комнатушке при кухне внезапно стало подозрительно тихо. Тикали на стене старенькие часы, из комнаты Олега смутно доносились звуки включенного телевизора. Я уже начала жалеть о своем странном и, как показала практика, чаще всего нелепом стремлении к истине, которое приводит к несдержанности в словах. Но, судя по реакции собеседников, они не столько обиделись, сколько смутились. В самом деле, ну кому охота признавать, что подобные подозрения совсем небеспочвенны?

Нет, все-таки не в добрый час это началось.

12 сентября, среда

Кто бы мог подумать!

Какие бы планы мы ни строили на утро, о чем бы ни договаривались с Тамарой, все равно произошло то, что должно было произойти. Раз уж я почувствовала себя фаталисткой, значит, и дальше поплыву на этой волне.

Отсыпаться Жихарь остался у Тамары, там же, в кухне, втиснув себя в древнюю, местами продавленную кушетку. По-видимому, это спальное место ему было хорошо знакомо, и по этому поводу мне нечего добавить. Улегся он прямо в одежде, сбросив лишь кроссовки и все же познакомив нас с прискорбным, даже можно сказать – трагическим санитарным состоянием своих носков. Оружие, как я успела заметить, опер положил на пол рядом с кушеткой.

Утром он вскочил первым, и, пока мы с Тамарой под детский гам выползли из постелей и принялись собирать кого куда – кого в школу, кого в садик, – он уже бодро завтракал с Олегом, что-то рассказывая между делом, и оба откровенно веселились. Затем Олег, как обычно, повез жену и Жихаря на работу: милиция в Подольске расположена прямо напротив прокуратуры. А я, честно выполняя обещанное, развезла детей.

Едва старшая девочка выбралась из машины у школы, я неожиданно почувствовала себя никому не нужной. В городке все на ушах, никому нет дела до приблудной киевлянки, и если кто-нибудь пожелает поговорить со мной о ходе расследования, то разве что вечером.

Поэтому меня словно магнитом потянуло к Томе на работу. Что уж я там забыла и что вообще собиралась предпринять – понятия не имею. Но, очевидно, все уже было решено за меня.

Припарковавшись недалеко от входа в прокуратуру, я увидела, как из здания вышел Жихарь. Мой «опель» он узнал сразу, решительно пересек дорогу, обошел машину и, рванув дверцу, плюхнулся рядом.

– Погнали!

– Куда?

– Туда! Вы что сейчас делаете?

– А разве об этом не сразу спрашивают?

– Давайте лучше без заморочек! Пока тут найдут транспорт, пока то да се, мы уже будем на месте! Гри-и-ша-а! – заорал он, перегнувшись через меня и махая рукой какому-то парню, как раз в этот момент выходившему из милиции. – Давай сюда! И бери еще кого-нибудь, я транспорт нашел!

От такой наглости в Киеве или в любом другом месте у меня бы сразу перехватило дыхание. Первая реакция такой и была, однако она быстро сменилась другим ощущением. Объяснить каким я пока еще не могла и в итоге даже не возразила против захвата моей машины райотделовскими операми.

Гриша, а с ним еще двое, тут же подбежали и набились на заднее сиденье. Даже не поздоровались – какие уж тут церемонии. В салоне сразу же шибануло стойкой смесью потных мужских тел, дешевого одеколона и вчерашнего перегара, залитого утренним пивом и закуренного «Примой» с фильтром.

Не буду говорить, что голова у меня закружилась и в глазах потемнело. Просто в моем автомобиле никогда еще так не пахло.

– Погнали! – повторил Жихарь.

– А может…

– Какое там «может»! Час назад дома объявился Васька Хмара!

Вот оно что! Кто бы мог подумать, что я окажусь в роли водилы в ментовской группе захвата. И к тому же водилой, который понятия не имеет, куда ехать.

Идиотская ситуация: хоть ты и за рулем, но ничего не можешь контролировать.

К дому подъезжать не стали, припарковались на соседней улице.

Хмара жил на окраине, в частном секторе, который в городках вроде Подольска начинается сразу за пределами центра. В Подольске же было так: от единственной в городе площади в четырех направлениях расходились четыре улицы, застроенные «хрущовками». Особняком, прямо за горсоветом, высилась единственная в городке девятиэтажка, лифт в которой давно не работал, отчего продать квартиру в нем выше пятого этажа было куда сложнее, чем какой-нибудь курятник с дощатым сортиром во дворе. Ну а дальше, по обе стороны всех четырех так называемых центральных улиц тянулись одноэтажные, а кое-где и двухэтажные частные дома.

Томка как-то растолковала мне, когда мы гуляли по городу, как определить, что в семье есть «гастарбайтер». Как только один из членов семьи уверенно осядет в Польше, Италии, Испании или Португалии, над старой постройкой начинают возводить второй этаж. А это – прямой сигнал для гопников. Особого бандитизма в Подольске даже в разбойные девяностые годы не замечалось, однако воровство, особенно среди алкашей, наркоманов и безработных, было явлением вполне привычным. Понятно, что в первую очередь воры «накалывали» дома самых зажиточных горожан, и противостоять этому было нереально: в таком случае надо было бы или вовсе не строиться, или, как выразилась Тамара, «строиться вниз».

Я подозревала, что логово Васьки Хмары вряд ли выглядит привлекательно. Но и вся эта часть Подольска как-то выглядела хуже. По дороге мне разъяснили, что улицей, на которой обитает наш клиент, фактически заканчивается город, а его дом – чуть ли не предпоследний на ней. И это, оказывается, паршиво. При неудачном раскладе Хмара может рвануть через поле в лесополосу, и для того, чтобы перекрыть ему путь к отступлению, сил у нас просто не хватит. Да и не стоит париться. Одно из окон дома смотрит в поле, спрятаться там негде, поэтому лучше положиться на то, что этот участок, по крайней мере, хорошо простреливается.

Из чего я сделала свой вывод: опера совсем не прочь пострелять по движущейся мишени.

Вообще по пути сюда я узнала много интересного. Ко мне в машину набилась половина личного состава местного уголовного розыска. Причем все эти сыскари занимались не только Подольском, но и территорией района. На задержание они выехали по собственной инициативе, хотя начальство проинформировано и скоро тоже подключится к операции. Поэтому высказывание одного из коллег Жихаря, лупоглазого Вовчика с пучками волос, торчащих из ноздрей и ушей, вовсе не показалось мне шуткой. А заявил он буквально следующее: «Лучше б у него ствол оказался: погасили бы за вооруженное сопротивление – и оба дела на хер закрыты!» Все четверо приняли это с одобрительным хохотом, а я только слегка прикусила язык, чтобы до срока не лезть куда не просят.

Хотя ты и без того уже влезла, подруга.

Асфальтом в этой части города даже не пахло. И, очевидно, не скоро он тут появится. Поэтому неизвестно, когда здешние дороги лучше – когда сухо или после дождя. Сухо – машина вся в пыли. Мокро – скользкий грунт, колеса буксуют, приходится долго и нудно отмывать борта от грязи. Остановившись по просьбе Стаса там, где от одной улицы вправо ответвлялась другая, я толкнула дверь со своей стороны, собираясь выйти.

– Лучше посидите тут, – стиснул мой локоть Жихарь.

– Это еще почему? Мы же вместе приехали.

– Мы по пути хоть и валяли дурака, но тут всякое может случиться. Васька – тот еще фрукт. Поэтому просто подождите… И вообще, знаете что? Езжайте-ка лучше домой, от греха подальше.

– Хороши заявочки! – Я решительно освободилась. – Значит, использовали женщину, получили свое – и прости-прощай? Нет, как хотите, а никуда я…

– Стас, погнали! – встрял лупоглазый Вовчик. Пока мы препирались, все опера уже выбрались из машины и рвались в бой.

– А ну вас! – махнул рукой Жихарь и, достав пистолет из кобуры, полез наружу.

Или менты здесь такие агрессивные, или я недооцениваю серьезность ситуации. Похоже, они и в самом деле готовы пострелять. К счастью, вся группа захвата была уже поглощена процессом и на меня престали обращать внимание.

План операции был выработан буквально на ходу и не отличался выдающимися тактическими находками. Лупоглазый Вовчик должен был пробраться через двор соседнего дома, а затем огородами зайти в тыл дома Хмары с правого фланга и засесть там. К нему присоединился неизвестный мне молодой паренек, неизвестно откуда нарисовавшийся рядом с оперативниками. Должно быть, решила я, это тот самый Пашка Пархоменко, который накануне сменил Жихаря и сообщил о появлении «объекта». Гриша в паре с коротышкой, которого все звали Андроном, начали огибать дом слева – там виднелся только гниловатый забор, за ним – открытая местность, прямой путь к лесополосе. Сам Жихарь, засунув пистолет в карман джинсов так, чтобы пола расстегнутой куртки скрывала контуры оружия, двинул через калитку прямо к крыльцу.

Приняв решение не соваться в зону вероятных боевых действий, я остановилась метрах в десяти от ограды жилища Васьки – так, чтобы видеть весь двор. Стас показался почти сразу. Он двигался неторопливо, вразвалку, словно шел в гости к старому знакомому. До крыльца оставалось всего несколько шагов, когда дверь распахнулась и прямо навстречу оперу вылетел растрепанный и сонный мужик. Даже отсюда я видела его опухшую физиономию. На ходу он пытался расстегнуть штаны: явно не ждал ранних гостей и собирался помочиться прямо с крыльца, так сказать, по-домашнему.

Жихарь застыл на месте.

Остолбенел и мужик.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, но первым из ступора вышел Стас:

– Здорово, Вася!

– Ага, – послышалось в ответ.

А затем Васька Хмара с ловкостью кенгуру прыгнул обратно в дверной проем. Не менее проворный Жихарь одним прыжком взлетел на крыльцо, но опоздал: дверь захлопнулась прямо перед его носом. С места, не разгоняясь, Стас ударил в нее могучим правым плечом. Но хотя жилище Хмары производило впечатление избушки на курьих ножках, дверь в его логово оказалась на удивление прочной.

Второй удар.

Третий.

В ответ на четвертый внутри что-то глухо громыхнуло.

Стас мгновенно присел. Перекатился с крыльца на землю. Уже лежа на боку, выхватил пистолет и, когда снова громыхнуло, несколько раз выстрелил в ответ, целясь в дверь.

Я ни разу не видела перестрелки вживую. И хоть внутренний голос тут же успокоил меня, подсказав, что там, где я стою, – мертвая зона, все равно стало не по себе. При этом я прекрасно сознавала, что Хмара открыл огонь первым, и все-таки мне не хотелось, чтобы прямо на моих глазах четверо оперов пристрелили живого человека. Между тем остальные участники операции не теряли времени – с разных сторон они кинулись к дому, мгновенно его окружили, прозвучал еще один выстрел, и послышался звон разбитого стекла. Внутри опять глухо громыхнуло, но теперь стреляли уже не в дверь. Затем кто-то, кого я не видела, гаркнул:

– Васька, мудак, кончай войну! Ты же опять срок заработал, придурок чертов!

Жихарь тем временем поднялся и, набычившись, решительно атаковал дверь. Выдвинув в последний момент плечо вперед, он, словно средневековый таран, вышиб дверное полотно и скрылся внутри. Через мгновение туда же влетел Андрон… Наконец они выволокли Хмару, который верещал от боли в заломленных за спину руках, успевая в паузах бешено материться.

Швырнув пленника лицом на сырую землю двора, оба уселись на него верхом – Жихарь на голову, Андрон на ноги – и ловко заковали задержанного. Гриша и Вовчик тоже побывали в доме, вскоре вернувшись с трофеем – Вовчик осторожно нес в правой руке нечто смахивающее на обрез охотничьего ружья.

Пашка Пархоменко вразвалочку подошел к лежащему ничком Хмаре, отстранил Андрона, парой коротких пинков заставил пленника раздвинуть ноги и, несильно замахнувшись, пнул его в промежность.

– Чо, Вася, отлил уже или не успел? Так давай!..

Последовал второй удар.

Вой Хмары перешел в визг. Никто из четверки оперов и слова не сказал. А меня передернуло, будто так обращались не с Васькой Хмарой, а со мной.

Позади послышался шум машины. Обернувшись, я увидела приближающийся милицейский «газон» и отступила, чтобы пропустить его. «Газон» остановился у дома Хмары, из кабины выпрыгнул дядька в штатском, и я узнала его: вчера в выпуске телевизионных новостей он был в полковничьей форме, а в титрах значилось: «Валерий Яровой, начальник Подольского РОВД». Короче, здешний главный милицейский чин.

Свидетелем того, что здесь происходило, я была уже не одна: из окрестных дворов выглядывали любопытные соседи, в большинстве – пожилые женщины.

– Жихарь, твою мать, что тут у вас творится? – полковник не вошел, а буквально ворвался во двор. Стас дипломатично промолчал, и я, уже немного зная его характер, не могла не оценить его сдержанность. Вместо него заговорил Гриша, выступив вперед и протягивая начальству изъятое оружие:

– Вот, Валерий Иванович, сопротивление при задержании. Васька, значит… Из обреза…

– Вижу, что не из танка, – рявкнул Яровой. – Почему не доложено? Пархоменко, я тебя спрашиваю! Ты почему не доложил по форме?

Паренек потоптался на месте и пожал плечами:

– Я Жихарю маякнул… Думал, так и надо…

– Ты в милицию думать пришел или работать? – Полковник и Пархоменко были примерно одного роста, но перед начальством парень как-то съежился, и мне показалось, что Яровой нависает над подчиненным как гора. – Ты кому обязан докладывать? Не в курсе, на чьем контроле это дело? У вас тут милиция или клуб отчаянных домохозяек? Ну, с Жихарем у меня будет отдельный разговор…

– Ну чего сразу Жихарь? – миролюбиво пробасил Стас. – Ведь клиента мы загребли? Загребли. Стрелял он в сотрудников милиции? Стрелял. А раз стрелял, значит боится и рыло в пушку. Наш клиент. Ты же наш, Васька?

Андрон и Гриша тем временем подняли задержанного на ноги. Тот тупо смотрел в землю и, казалось, еще не осознал, что с ним произошло.

Я непроизвольно подобралась поближе к забору. Хотя Васька Хмара и был вывалян в грязи, только слепой мог не заметить, что он или еще пьян, или уже пьян. Давать показания в таком состоянии он не может. Любой вменяемый следователь, а тем более судья, не имеет права принимать во внимание его свидетельства. Даже если он добровольно сознается в убийстве… скажем, Джона Кеннеди. А он сознается: тихий и неприметный парнишка Пархоменко совсем не против еще раз пустить в дело свои ноги.

Тут меня снова озарило: мутный мужик, у которого постоянно принципиальные нелады с милицией, вполне способен открыть огонь по осточертевшим ментам даже без видимой причины. Он буквально запрограммирован на это лошадиной дозой алкоголя, которой промыт его мозг.

А вслед за озарением мгновенно возникло подозрение: вот прямо сейчас менты начнут потрошить задержанного, причем не простого задержанного, а того, кто в ходе задержания оказал сопротивление, подвергнув опасности жизни оперов. И, воспользовавшись его состоянием, с легкостью повесят на нетрезвого Ваську Хмару двойное убийство, доложат кому следует о раскрытии резонансного преступления, и уже послезавтра о милиции Подольска все, кого это не касается напрямую, забудут.

– Минуточку! – вырвалось у меня, и, чтобы в следующую минуту не пожалеть о собственной несдержанности, я решительно вошла во двор и сразу направилась к начальнику милиции. На лице полковника, помимо начальственного гнева, нарисовалось изрядное удивление.

– Это что еще такое? Почему посторонние?

– Не посторонние. Прошу! – Я протянула ему адвокатское удостоверение, надеясь, что эта «корочка» все же притормозит эмоции провинциального милицейского начальства. И действительно: Яровой внимательно изучил документ, попытался что-то сказать, но вместо этого невнятно зашипел и вернул удостоверение обратно.

– И что это значит?

– Я – его адвокат, – кивнула я на Ваську.

Теперь глаза округлились и у оперов. Даже Жихарь явно недоумевал. Однако меньше всего понимал происходящее сам задержанный. Он только звучно сопел и время от времени икал, вертя головой туда-сюда.

– С какого это перепугу? – полюбопытствовал Яровой. – И откуда вообще вы тут взялись, госпожа… Лариса?

Ага, уже, значит, «госпожа»… Что ж, давай, солдафон местечковый, учись вести себя с дамами.

– Почему я здесь – мое личное дело. Позже я поясню, если в этом возникнет необходимость. Но, думаю, вам мне не придется пояснять, что всякий задержанный по подозрению в совершении преступления имеет право на защиту. И в отсутствие адвоката имеет законное право молчать, не отвечая даже на вопрос, как его зовут.

– Вы, уважаемая, насколько я понял, частнопрактикующий адвокат. А раз так, представлять интересы своего клиента имеете право только после того, как предъявите подписанный обеими сторонами договор.

– Давайте не будем соревноваться в глубине знания законов, – я улыбнулась настолько любезно, насколько это было уместно в такой ситуации. – Для начала работы достаточно устного соглашения клиента и его письменного заявления, поданного на имя следователя подольской прокуратуры Тамары Комаровой, – при этом глаза Ярового окончательно стали похожи на блюдца, – о том, что он не возражает, чтобы я как адвокат представляла его интересы. Единственное, что может этому воспрепятствовать, – категорический отказ самого задержанного. Василий, вы отказываетесь от услуг адвоката?

Каким бы ни был пьяным Хмара, он не мог не сообразить – происходит что-то явно в его пользу. Потому и заорал: «Нет-нет-нет, адвоката давай!» – и интенсивно закивал.

– А бабла на киевскую адвокатшу у тебя хватит, Васька? – хмуро осведомился Яровой.

Нет, действительно, только я способна ввязаться в такое. Ну кому могло прийти в голову: вместо того чтобы спокойно отсыпаться подальше от столичных дрязг и бывшего мужа, я берусь защищать запойного рецидивиста, у которого нет ни гроша на мои услуги!

Когда Хмару вели в «газон», я перехватила взгляд Жихаря. А затем он мне подмигнул. И несмотря на то, что мое отношение к местным ментам еще не определилось окончательно, я все же получила удовольствие, заметив, каким взглядом одарил напоследок начальник милиции Стаса и всю его компанию, когда они дружно погрузились в мою машину.

Мало того, что я всю малину испоганила, так еще и оперов на задержание вожу. Темная лошадка, классический случай…

С волос Хмары на стол, за которым сидел оперативник, текла вода.

Во дворе райотдела, прямо у гаражей, Ваську выгрузили из «газона» и, несмотря на его протесты, нагнули и принялись поливать ледяной водой из шланга, которым моют машины. Поначалу задержанный орал, но быстро умолк и только отфыркивался.

Посмотреть на это сбежался чуть ли не весь личный состав городской милиции. Было там и несколько женщин разного возраста, и от попытки выразить протест против такого обращения с задержанным меня удержало нежелание выглядеть белой вороной. Тем более что скоро я поняла – в принципе, это необходимо. Четверть часа ледяного душа если не окончательно отрезвили Хмару, то, по крайней мере, привели его в чувство. Теперь он был мокрый с ног до головы и какая-то тетка – райотделовская уборщица, судя по линялому синему халату, – принесла вафельное полотенце и набросила Ваське на голову. Лупоглазый Вовчик под общий хохот кое-как вытер пленника, после чего его повели на допрос.

Перед началом допроса я проследила, чтобы задержанный написал под мою диктовку заявление, и попросила Жихаря доставить этот документ в прокуратуру. Тот сунул бумажку Андрону, и уже через пять минут на мой мобильный позвонила ничего не понимающая Тома. Пришлось в нескольких словах разъяснить ситуацию, и наконец допрос начался – в моем присутствии.

– Ну, Вась, как сам, как жизнь?

– Ничего. Нормалек.

– Ага. Значит, это от нормальной жизни ты в меня картечью садил?

– Я… да я ж не в тебя…

– Ты с пьяных глаз меня с налетчиком перепутал, угу? После вчерашнего вышел на улицу по малой физиологической нужде, а там – вооруженный бандит с целью ограбления. И ты давай самозащищаться. Так и запишем?

Хмара вопросительно взглянул на меня.

– В самом деле, Василий, лучше бы вам рассказать все, как было, – посоветовала я.

– Госпожа адвокат сама все видела, – подхватил Жихарь. – И любезно согласилась потратить на тебя свое время, чтобы ты лишнего на себя не взял. К примеру, не начал утверждать, что палил не из обреза, а из гранатомета.

– Чего это? – уставился на опера Хмара.

– Не сбивайте его. Дайте человеку собраться с мыслями, – встряла я.

– Так какие у тебя там мысли, Вась?

– Чего вам вообще надо? Приходят, ломают дверь, хватают…

– …Стреляют, – в тон ему подхватил Жихарь. – Слушай, Хмара, неохота мне на тебя свое и чужое время тратить. Ты стрелял в работников милиции. Незаконно хранил огнестрельное оружие. После твоих утренних салютов любой эксперт-баллистик подтвердит, что этот обломок охотничьего ружья стреляет, и вполне убойно. Итак, оружие это можно считать боевым. Мы с тобой еще даже не начали серьезный разговор, а у тебя уже две, – он протянул через стол могучую руку с парой растопыренных пальцев, – целых две серьезные статьи. Все, что мог, ты уже сам для себя сделал. Поэтому давай лучше спокойно поговорим. А?

– Ну… О чем?

– К примеру, о том, почему ты пытался сбежать и начал отстреливаться.

Хмара повернул опухшую физиономию ко мне, и в его глазах я прочитала все, что когда-либо знала об отчаянии. Не найдя поддержки, он уронил голову и уставился на красный казенный линолеум.

– Как там Валентина? – сменил тему Жихарь.

– Какая? – буркнул Хмара, не поднимая головы.

– А то ты не знаешь. Хорошо, не буду тебя мучить: гражданка Глубокая. Известна тебе такая?

– Ну, знаю…

– Слава богу! Давно виделись?

– Я что, крестики в календаре ставлю?

– Вчера? Позавчера? На прошлой неделе?

– Вчера меня в городе не было.

– А где ты был? Тебя вроде на рынке видели.

– Может, видели, может, нет… – То ли мне показалось, то ли в голосе Хмары в самом деле мелькнула тень надежды. Хотя я точно знала – засаду возле его дома держали с прошлой среды. А выставили ее через два дня после убийства Николая Дорошенко, недолгого сожителя Валентины Глубокой – зазнобы моего, с позволения сказать, клиента. – Кто, говорите, видел?

С этого момента разговор явно начал интересовать Хмару. Он даже выпрямился на стуле, в его глазах появилось почти осмысленное выражение. Я решила воспользоваться этим, но Жихарь меня опередил.

– Кто видел – я тебе потом сообщу. Меня интересует, был ли ты в Подольске после третьего сентября. Нет, даже раньше – после первого.

– Начальник, серьезно – у меня память на даты не того…

– Ладно, – покладисто кивнул Стас. – Давай с прошлого понедельника начнем. Где ты был третьего?

– Весь день таксовал.

– Так, а во вторник, четвертого? Давай, вспоминай…

– Вроде бы тоже таксовал. В Хмельницкий два раза смотался, один раз в Каменец, там тоже клиентов подобрал…

– Видишь, как складно. Кстати, а где твоя машина?

Хмара вдруг испугался. Причем так явно, что Жихарь заметил этот испуг одновременно со мной и мгновенно переключился:

– Черт с ней, это сейчас не важно. Машина твоя, где понадобилось, там и оставил, правда?

– Ну да…

– А в прошлую среду где ты был?

Я решила вмешаться:

– Секундочку. Василий, вы лучше назовите имена тех, кто может подтвердить, что в такие-то дни видели вас в городе. Пусть вы даже не ночевали дома, это ваше право. Но, если ночевали где-то в другом месте, лучше сказать, где именно.

– Зачем?

– Чтобы свидетели подтвердили ваше алиби. Знаете, что такое алиби? – Хмара кивнул. – Знаете, для чего вам оно? – Хмара помотал головой. – Хорошо. Значит, вы не чувствуете за собой никакой вины?

– Угу. Не чувствую, – согласился мой клиент.

– А в чем ты не виноват, Вась? – вклинился Жихарь. – Даже с Валентининым хахалем не ссорился, не угрожал ему?

– При чем тут…

– Была у вас ссора или нет?

– Думаю, – заметила я, – задержанный может не отвечать на этот вопрос. Разве что у милиции на руках имеется письменное заявление гражданки Глубокой…

Жихарь отмахнулся о меня и рывком поднялся. Затем обогнул стол, прихватив на ходу стул, пристроил его между мной и моим клиентом спинкой вперед, оседлал его и произнес, отчеканивая каждую фразу:

– А теперь слушай меня, Васька. Ты поссорился с тем приблудным с зоны, которого пригрела Валентина. Свидетелей тому – пруд пруди. И ты, Васька, грозился ему башку открутить. Потом его находят с оттяпанной башкой, а ты исчезаешь из города. Это понятно? Поэтому или ты скажешь, где был и кто это может подтвердить, или ко всем твоим утренним подвигам мы пришьем «мокруху» с особой жестокостью. Пока одну, но это еще не все. Сегодня тебе повезло – есть кому за тебя заступиться. Я лично поступок госпожи адвоката не понимаю, но она имеет законное право тебя защищать, а у тебя есть право на защиту. Если не хочешь иметь дело со мной – пойди навстречу своему адвокату и докажи, что крови на твоих руках нет. Меня пока не интересует, с какого бодуна ты начал сегодня стрелять. Я хочу знать, где ты был начиная с позапрошлой субботы до сегодняшнего дня и кто может это подтвердить! Все, мы тебя внимательно слушаем. Как, будет у нас разговор?

Каждое слово опера падало на Хмару камнем, и голова его опускалась все ниже и ниже. К концу монолога Стаса он скорчился на своем стуле и стал похож на щуплого подростка. Я чувствовала: с ним происходит что-то не то, но что именно – понять пока не могла. Василий сначала заметно обрадовался тому, что кто-то в эти дни видел его в Подольске, но теперь ему это явно не нравилось. Однако говорить, где и с кем он был, ему тоже было не выгодно. И стрельбу Хмара начал не из-за пьяного куража – он опасался прихода милиции и ждал ее со дня на день.

– Отведите задержанного в изолятор, – решительно сказала я и, опережая возражения Жихаря, добавила: – Это моя просьба. Ему необходимо отдохнуть и подумать о том, что он сейчас услышал. К тому же он еще не вполне адекватен – это очевидно.

Стас попытался что-то сказать, но вместо этого поднялся и вышел из кабинета. Вернулся он в сопровождении двух сержантов. Те подхватили Хмару под локти и увели. Когда дверь за ними закрылась, Жихарь уселся на прежнее место, закурил и произнес:

– Ну?

– Что значит – «ну»?

– Вы ничего не хотите сказать?

– Только то, о чем вы уже сами не раз подумали. Если человека, которого я считаю своим клиентом, в эти дни, а в особенности в дни, когда были совершены оба убийства, в Подольске никто не видел, это не означает, что в городе его не было. При виде милиции пытался бежать, мало того – отстреливался. Поступок совершенно идиотский даже для пьяного рецидивиста. Если только за ним ничего не числится. А раз Хмара повел себя так, значит рыло в пуху. Только в чьем?

– К чему вы клоните?

– Я думаю, Хмары действительно в городе не было. Неизвестно, куда исчезла его машина, неизвестно – откуда возник обрез. Рецидивист, транспорт, огнестрельное оружие. Это сочетание вам ни о чем не говорит?

Жихарь помолчал, переваривая сказанное. Затем спросил:

– Лариса, вы в самом деле никогда не работали в розыске?

Этот день был на редкость богат событиями.

После того как я оставила Жихаря наедине с его коллегами и служебным телефоном, меня перехватил начальник подольской милиции. Полковник Яровой зазвал меня к себе в кабинет, угостил растворимым кофе и обстоятельно объяснил: замечательно, что киевские адвокаты так заботливо относятся к соблюдению законных процедур дознания, но я во всем этом деле – человек случайный. И именно меня ему тут не хватало после массированной атаки центральных телеканалов и нахлобучек, которые он регулярно получает от начальства всех рангов. А начальства над ним туча: и областного, и министерского. Словом, я не должна ни на что обижаться, а заодно осознать, что мешаю милиции работать.

Позже, уже вечером, Тамара поведала мне о скандале, который Яровой учинил в прокуратуре. Следователь Комарова, видите ли, препятствует расследованию, которое сама же и ведет. И хотя она не в его подчинении, но с мнением начальника милиции ей надо бы считаться. За этим последовала беседа с руководством прокуратуры, но она носила скорее ознакомительно-профилактический характер. Всех интересовала законность моих действий, а также то, кто я такая и откуда взялась в Подольске.

Олег в своих выводах был категоричен: начальнику местной милиции давно пора надрать задницу. Если б не я, менты уже к вечеру раскрутили бы Ваську Хмару, и имели они на это полное право. По неписаному закону тот, кто стреляет в милиционера, автоматически оказывается вне закона, на него не распространяется ни одна из статей декларации прав человека. А Стас Жихарь, между прочим, принял бы в этом процессе самое активное участие, не испытывая ни малейших угрызений совести: стреляли-то в него! Сказано же: две статьи у задержанного уже налицо, нарисовать третью – не вопрос. Стас – отличный парень и дело свое знает, но до ангела ему далеко.

Поздним вечером отзвонился и сам Жихарь. Оказывается, я дала ему «наколку» и указала верное направление. В течение последних четырех дней в разных городках группа неизвестных совершила четыре вооруженных ограбления мини-маркетов. В двух случаях свидетели заметили старые «Жигули». Действовали бандиты одинаково: появлялись перед самым закрытием, двое держали всех, кто в то время находился в торговом зале, под прицелом, третий очищал кассу и сметал с полок дорогой алкоголь – коньяк, виски, джин. Жертв не было, хотя в одном случае налетчики все-таки стреляли в воздух – охранник магазина попытался оказать сопротивление. Все пострадавшие утверждали, что у одного из бандитов имелся пистолет, у другого – обрез охотничьего ружья.

Даты двух ограблений совпали с датами совершенных в Подольске убийств.

Даже если вести отсчет не с третьего сентября, когда было обнаружено тело Дорошенко, а с первого, когда, по данным экспертов, наступила его смерть, все равно у Хмары алиби: первого сентября он с подельниками бомбанул мини-маркет в Староконстантинове, а третьего – в Каменец-Подольском.

Час назад Васька начал колоться, признавая соучастие в вооруженных ограблениях, которые совершались на его автомобиле, и начисто открещивался от убийств. Теперь его поведение окончательно стало понятным. Признать, что он был в Подольске, – значит оказаться первым в списке подозреваемых в убийствах. Доказать свое алиби – разбойные нападения всплывут сами собой. Из двух зол Хмара выбрал, как ему казалось, меньшее, хотя за стрельбу по ментам он получит по полной.

Но меня это уже не должно волновать. Двойное убийство на него не повесят, как бы это ни расстраивало полковника Ярового. Теперь я могу не беспокоиться о судьбе моего так называемого клиента, но Тамаре и Стасу Жихарю придется все начинать с нуля.

Надеюсь, они не в претензии.

Томино семейство улеглось сравнительно рано, да и меня этот день вымотал не меньше, чем остальных Комаровых. Однако среди ночи я проснулась и села на кровати, чего прежде со мной никогда не случалось. Пытаясь понять причину, я снова легла, расслабилась и стала вспоминать, с какими мыслями засыпала.

Что-то там было…

Кажется, что-то, связанное с домом.

Точно, с домом. Тамара, отправляясь укладывать детей, обмолвилась: пора бы мне уже перестать чувствовать себя в гостях. Уж не знаю, по какому поводу она это произнесла и о чем шла речь перед этим, но слово «гости» почему-то зацепило меня будто наждаком. Ну, гостья. Что бы там ни утверждала Тома, как бы она ко мне ни относилась и как бы ни было мне уютно в ее доме, я все равно в гостях…

Ах да, кажется, мы заговорили о моей хронической нелюбви к гостиницам, особенно нашим. Гостиницы и общежития, эти людские муравейники, я и в самом деле терпеть не могу… Так, стоп: ключевое слово – «гостиница». Гостиница – место, где останавливаются приезжие, они же – «гости города». Люди, прибывшие в незнакомые места, где у них нет добрых друзей и знакомых, готовых оказать им гостеприимство…

Вот оно!

Я снова села. Труп Николая Дорошенко идентифицировали даже без головы, потому что он был гостем конкретного человека – Валентины Глубокой. А что тут делал неизвестный, который стал второй жертвой? В милицейской базе данных на него ничего нет, следовательно, он никогда ничего не нарушал. Со стороны местных жителей – ни одного заявления об исчезновении родственника, знакомого, соседа. Или гостя.

Гостя!

Все просто – надо искать в гостинице.

От этих мыслей я не могла уснуть до утра и, когда в Томиной спальне зазвонил будильник, подскочила раньше ее.

13 сентября, четверг

Было это двести лет назад

Удивительно, но с утра от Жихаря не разило пивом. Правда, одеколон, которым он пользовался после бритья, смердел еще хуже и серый свитер он так и не бросил в стирку, однако идти рядом с выбритым мужчиной куда приятнее, чем с заросшим зачуханным мужиком. Во всяком случае, я так считаю.

…Тамара, выслушав мои теории под утренний кофе, только кивнула. Гостиница в городке небольшая – два этажа, двадцать номеров. Если сюда приезжают туристы, то не останавливаются на ночлег: зайдут в музей, поглазеют на руины имения Ржеутских, выпьют чего-нибудь в «Пауке» и дальше – на Каменец, там интересного больше. Кто и с какой целью останавливается в гостинице – загадка даже для Томы. Местные – те тусуются в гостиничном баре, это разумная альтернатива «Пауку». Все, как и там, даже можно потанцевать, а цены не такие заоблачные.

В течение недели никто из приезжих, поселившихся в гостинице, бесследно не исчезал. Выезжая, все они добросовестно расплачивались и освобождали номера, ничего не забывая. Причем все это Тамара выяснила еще позавчера после полудня, даже не выходя из кабинета. Набрала номер директора гостиницы, поговорила и успокоилась. Ну, а потом закрутилась эпопея с задержанием Хмары…

У меня не было никаких причин идти в гостиницу вместе с Жихарем. Больше того – я не имела формального права вмешиваться в процесс расследования. Зато Стас принял мое желание пройтись с ним как нечто само собой разумеющееся, а то, что формальности для него просто не существуют, я заподозрила еще вчера. Гостиница называлась «Подолье» и оправдала все мои ожидания. Когда-то, еще до революции, этот особняк принадлежал какому-то местному богачу. Затем здание использовалось в самых различных и порой совершенно противоположных целях. Жихарь успел мне поведать, что там размещались уездный комитет комсомола, детский дом, немецкий военный госпиталь, позже – тоже госпиталь, но для советских военнослужащих, пока туда не заселилась куча районных контор и мелких учреждений.

Собственно гостиницей особняк стал где-то в шестидесятых, когда часть контор упразднили, а часть – переселили в специально возведенное административное здание. С тех пор здесь практически не было ремонта, а номера и сегодня не имеют элементарных удобств: на каждом этаже – один туалет и один умывальник, а за отдельную плату гостей пускают в душ.

Номера в основном на двух или четырех постояльцев. Исключение – «люкс», в котором две комнаты и новый телевизор, и «полулюкс» – отдельная комната со старым телевизором. Есть там и умывальники, но отдельный туалет для жителей «люксовых» номеров не предусмотрен.

Вслед за Жихарем все это повторила и директриса, довольно симпатичная женщина лет пятидесяти. И добавила:

– Знаете, мы иногда и так делаем: поселяем гостя не в «полулюкс», а в обычный двухместный. И если народу мало, гость платит только за себя, а живет в номере на двоих. Мы же люди, все понимаем…

– Выходит, Юрьевна, никого подозрительного на прошлой неделе у тебя не было? – уточнил Стас.

– Да ну тебя, Стасик! Кто тут у нас подозрительный? Мы никого ни в чем не подозреваем, – пожала плечами директриса. – Максимум – могут среди ночи в бар за бутылкой сбегать. Ты же знаешь, у нас спокойно. Даже в баре за все время, что я на должности, никому ни разу в морду не дали. Все культурненько, – произнося это, женщина почему-то не сводила с меня глаз.

– Давайте конкретно: кто заселялся в промежутке с шестого по десятое? Это ж не секретная информация?

– Какие секреты? А шестого я даже сама селила… Погоди, не шестого – пятого. Точно. В прошлую среду Людка, администраторша, мужа повезла к бабке в село – от водки заговаривать. Пьет в глухую, а человек хороший! – Она снова переключилась на меня.

– Это ж какая Людка? Саливониха? Так Саливону уже все, дрова, куда его еще лечить? – авторитетно возразил Жихарь. – За ним, правда, никогда ничего, но уж если запил – все, считай на два-три месяца. Мужик тихий, оба они с Людкой на рынке у нас торгуют.

Сведения об этой чете показались мне явно излишними. Но я терпеливо слушала, все еще надеясь, что мы не впустую тратим время в гостинице.

– Ты его, Стасик, давно не видел. Людка говорит – он и сам не прочь, только не знает, к кому обратиться. Все уже перепробовали. А тут ей бабку кто-то присоветовал, она и отпросилась… Точно, это я его селила!..

– Кого?

– Ну, того, киевского. – Директриса произнесла это так, будто мы обязаны знать всех киевских, которые наезжают в Подольск и снимают номера в ее заведении. – Лет сорок ему, может, сорок пять. Я почему запомнила: предложила ему тот же двухместный на одного, так дешевле выходит. А он уперся: подавай ему «люкс». Ну, а мне что: «люкс» только что освободился, какие-то молодожены съехали, я ему и открыла. Один раз не ночевал, – она на секунду наморщила лоб, – с пятницы на субботу, ага. Вещи оставлял и каждое утро продлевал проживание, у нас порядок такой. Платил, значит, за следующие сутки. А в понедельник после обеда выписался, вещички собрал и куда-то подался.

Мы с Жихарем переглянулись.

– А чего это ты, Юрьевна, его так запомнила? Потому что в «люксе» жил?

– Прописка киевская, а у нас киевляне не часто – это раз. А вторая причина, – директриса подмигнула мне, выдержала паузу, – не знаю, тут с тобой молодая девушка, и не наша вроде… Вы тоже приезжая?

– Из Киева, – кивнула я.

– Не тяни, Юрьевна, что там с твоим постояльцем?

– Ну, как бы это сказать…

– Как есть, так и говори.

– Девок он водил, – вздохнула директриса. – Сама не видела, девчонки-администраторши сказали…

Ничего нового я не услышала. Тоже мне, тайна природы. При гостиницах всегда пасутся проститутки, и чем дальше от столицы и других крупных городов, тем дешевле их услуги. Я сама знаю с десяток директоров фирм и успешных адвокатов – словом, не самых бедных мужчин в этой стране, которые специально выбираются на уик-энд подальше от Киева, чтобы поселиться в недорогом одноместном номере затрапезной гостиницы и снять девчонку за треть суммы, которую пришлось бы заплатить в столице.

Удивительный народ – эти мужики!

– Ну, водил, – согласился Жихарь. – Крутится тут у вас в баре парочка любительниц этого дела. Я даже их в лицо знаю. Но они ж страшные, как смертный грех…

– Ай! – отмахнулась директриса. – Я не про наших. Он куда-то уходил по вечерам и приводил с собой. Два раза это было, каждый раз другую. Моим девушкам скучно, вот они и присматривались. Одну где-то час у себя продержал, другую часа три не выпускал. Проводил до дверей, усадил в машину к Сашке-таксисту – ты его знаешь, потом в бар зарулил на полчаса – и в колыбель.

– Ну, тут уж вы языками почесали. – Жихарь ухмыльнулся, блеснув фиксой. – Криминала тут, ясно, никакого. Но неужели ему, Юрьевна, так пришлись по вкусу подольские девчонки, что он у тебя в «люксе» с пятого аж до десятого прокантовался? Не многовато?

– Многовато, – согласилась директриса. – У нас обычно на сутки, максимум – на двое останавливаются. Потому я его и заприметила.

– Значит, сделаем так, Юрьевна. – Стас легонько похлопал широкой ладонью по столешнице. – Для начала полистай свои талмуды, найди нам его фамилию, имя, отчество и домашний адрес, все это у вас должно быть зафиксировано. А затем покажешь нам «люкс». Там сейчас есть постояльцы?

– Нету, – с некоторой растерянностью в голосе проговорила директриса. – А что тебе там понадобилось?

– Убирали номер?

– Как положено. В понедельник после обеда постоялец выехал, к вечеру уже прибрались.

– Хорошо прибирались? Влажная уборка?

– Ну, я не знаю… Наверно…

– Лучше б там никто ничего не трогал, – вздохнул Стас. – Так пустишь или мне за ордером в прокуратуру топать?

– Я ж тебя знаю, Стасик, – развела руками директриса. – А что случилось?

– Не знаешь, что в городе творится?

– Чисто кошмар!

– Ну вот, ты в курсе, а спрашиваешь. Давай сюда свою амбарную книгу!

Ценителя продажной любви звали Эдуард Васильевич Сизый.

Родился он в 1963 году в Кривом Роге. А в возрасте тридцати трех лет уже жил в Киеве – паспорт нового образца был выдан в 1996 году в Дарницком РО ГУ МВД Украины. Прописан на улице Зои Гайдай; дом, квартира и даже домашний телефон также указаны. На традиционный вопрос «Цель приезда», который сохранился в гостиничных анкетах с советских времен, вместо ответа стоял столь же традиционный прочерк.

Номер «люкс», куда нас со Стасом впустила директриса, ничем особенно люксовым не отличался. Старенький шкаф, четыре стакана, четыре рюмки, четыре комплекта столовой посуды и приборов. Потертый мягкий уголок, журнальный столик, телевизор «Sony», небольшой холодильник «Морозко», выключенный из розетки. Рядом – спальня: широкая кровать, две тумбочки по сторонам, два ночника, стул, косолапый пуфик. Из новых веяний – Библия на одной из тумбочек, причем совершенно нетронутая. Я протянула руку к книге, но Стас, пожалуй несколько сильнее, чем требовалось, шлепнул по ней.

– Вряд ли господин Сизый отличался набожностью, – оправдываясь, пояснил он. – Однако из любопытства мог полистать. А уборщице вряд ли могло прийти в голову протереть Священное Писание влажной тряпкой.

Я решила воздержаться от комментариев – опер, несомненно, был прав. Отпечатки пальцев неизвестный нам Эдуард Сизый мог оставить где угодно.

Жихарь неторопливо прошелся сперва по гостиной, затем – по спальне. Раздвинул не слишком свежие шторы, внимательно осмотрел подоконники. Затем пришел черед шкафа: касаясь ручек только кончиками пальцев, Стас поочередно открыл все дверцы и заглянул внутрь, где, разумеется, ничего не обнаружил. После этого он отодвинул от стены кресла – и тоже ничего. Наконец, вернувшись в спальню, он прошелся по содержимому прикроватных тумбочек.

Из ящика той, что стояла справа от кровати, Стас извлек тоненькую брошюрку.

– «Исторические памятники нашего края», – прочитал он заголовок, положил брошюру на тумбочку и повернулся ко мне. – Это из нашего краеведческого музея. Посетителям предлагают, в общем, недорого. Для тех, кто приобрел, экскурсии бесплатно. Бизнес: брошюрка стоит дороже, чем услуги экскурсовода. Они их в районной типографии клепают.

– Выходит, Сизый интересовался не только девочками, но и историей Подольска?

– А какого еще, извините, хрена ему тут пять дней подряд делать? К тому же у нас отменный музей.

– Вы бываете в музеях? – Я не смогла скрыть удивление.

– О нашем музее все знают, туда и ходить не надо. Директор на всю область прогремел. Хотите познакомлю?

Чтобы попасть в Подольский краеведческий, машина, которую я оставила у прокуратуры, не понадобилась. От гостиницы туда было не больше километра, и я предложила оперу прогуляться пешком.

Сегодня Жихарь в самом деле меня удивил. Типичный раздолбай с виду, он, оказывается, знал свое дело. И когда требовалась работа на результат, а не написание служебных рапортов и прочая тягомотина, мгновенно становился серьезным и собранным. Из кабинета директора он сразу же отзвонился Тамаре, в двух словах описал ситуацию, и очень скоро она сама уже толкалась в «люксе» с парой экспертов, которых в первую очередь интересовала музейная брошюрка.

Эдуард Сизый, очевидно, не раз держал ее в руках, и можно было с уверенностью утверждать, что уборщица вообще ее не заметила.

Оставив их работать, мы отправились в музей, и по дороге Стас рассказал мне то, чем я, к собственному стыду, никогда не интересовалась, хотя не раз бывала в Подольске. Оказывается, директор музея, Анатолий Бондарь, десять лет назад продал квартиру в Хмельницком, чтобы перебраться сюда и с головой окунуться в развитие здешнего краеведения. Прежний директор уволился – жена догрызла его до костей из-за мизерной зарплаты. Бондарь напросился сюда сам и даже отказался от служебного жилья, которое был готов предоставить ему городской совет. Денег на покупку пристойного дома в Подольске новому директору хватило даже с лихвой.

Остаток их Бондарь вложил в ремонт музейного помещения.

Всех этих деталей Стас до поры до времени не знал, потому что к его работе бурная деятельность этого фанатика-краеведа не имела ни малейшего отношения. Но примерно через год Бондарь торжественно привез делегацию каких-то иностранцев, вроде бы поляков, после чего краеведческий музей получил первый целевой грант. Когда еще через полгода Бондарь загадочным образом заманил сюда французов, визитами представителей благотворительных и культурных фондов заинтересовались подольские бизнесмены. А в конце года краеведческий музей уже имел двух постоянных местных спонсоров, которые, в свою очередь, завязали самые дружественные контакты с поляками, французами, немцами, шведами, американцами и канадцами, которых директор музея с поразительной регулярностью продолжал заманивать в Подольск.

За десять лет Анатолий Бондарь сумел создать в музее несколько постоянных экспозиций, организовать и провести на его базе целый ряд научных конференций и семинаров, организовать на окраинах Подольска археологические раскопки, в ходе которых, помимо всего прочего, был обнаружен натуральный бивень мамонта. Заодно он защитил кандидатскую и собрал при музее небольшую библиотеку раритетных книг, изданных на Подолье в разные годы. Раз в год, по словам Жихаря, сюда обязательно наведывается какой-нибудь центральный телеканал, чтобы отснять передачку-другую о самом Бондаре и о музее. Только ради бивня мамонта в Подольске побывали с десяток телевизионных команд.

– И знаете, что самое интересное? – Стас придержал меня за локоть перед самым входом в музей. – Под это дело легко списывать бабки. Не миллионы, но можно. А Бондарь договорился с районной газеткой и регулярно публикует информацию о каждом гранте и каждом спонсорском транше, а потом через газету же отчитывается о расходах!

– Почему вас это удивляет?

– Слишком уж демонстративно, вам не кажется?

– Нет. – Это мое «нет» было абсолютно искренним. – Мы с вами, Стас, все же вращаемся в разных кругах, уж вы не обижайтесь…

– А при чем тут…

– Говорю же – не обижайтесь. Это вполне нормально. Вы о чем-то знаете больше меня, а я – о чем-то больше вас. Так вот: краеведы, любители истории – народ в хорошем смысле сумасшедший. И слава богу, что ваш Бондарь оказался таким успешным менеджером, как сейчас принято говорить. Но бизнес у него бы не пошел. Торгуя салом или носками на рынке, он бы на все сто прогорел, можете мне поверить. А то, чем он тут занимается, – его любимое дело. Отсюда и «демонстративная честность». Вы хотите намекнуть, что он наркотиками торгует, а музей – просто ширма? Ох, не смешите!

– Может, это и впрямь не то, в чем я разбираюсь, – легко согласился Стас. – Мне этот Бондарь ничего плохого не сделал. Странный мужик, но, может, так и положено. Лучше договоримся о другом.

– О чем?

– Давайте перейдем на «ты».

От столь неожиданной перемены темы я автоматически брякнула: «Не вопрос». Ухмыльнувшись и привычно подмигнув, Жихарь толкнул калитку – и мы оказались в музейном дворике.

Очевидно, когда-то и здесь проживало состоятельное семейство. Небольшое здание было отреставрировано и теперь, когда я рассмотрела его вблизи, почему-то напомнило мне пряничный домик. Или, что более соответствовало действительности, декорацию для киносъемок. Когда-то я работала в группе юристов, обеспечивавших деятельность компании, которая занималась историческим кино. И собственными глазами видела, как строят декорации. Ясно, что дом этот вовсе не был декоративным, однако, приблизившись к нему, я будто очутилась во временах Королевства Польского.

Садик во дворе выглядел не менее ухоженным. В глубине я заметила небольшой флигель, а невдалеке от него – мужчину в штормовке и кепке-бейсболке, который срывал спелые яблоки и укладывал их в корзину. На нас он взглянул всего на секунду – кого там принесло. Я приветливо помахала, но он тут же отвернулся, явно потеряв к нам интерес.

Дальше все развивалось само собой. Внутри мы спросили у дежурной, на месте ли директор, услышали непременное: «По какому вопросу?» – и вскоре к нам вышел моложавый мужчина в коричневой водолазке, джинсах и кожаном пиджаке. Выглядел он бодрым и подтянутым, однако, по моим прикидкам, Анатолию Бондарю не могло быть меньше сорока пяти. Я с трудом представляю музейных работников без очков, и если бы переносицу нашего нового знакомого не украшали элегантные очки в тонкой оправе, я бы приняла его за чиновника или интеллигентного предпринимателя средней руки и среднего достатка.

– Я вас, кажется, знаю, – Бондарь энергично пожал руку Стаса. – Вы из милиции, верно?

– Городок у нас маленький, не ошибешься.

– Не скажите. Я здесь живу и работаю больше десяти лет, а лицом к лицу мы оказались впервые. И это плохо. Знаете почему? Потому что вы в музее не бываете.

– Или потому, что у вас нет проблем с законом, – усмехнувшись уголком рта и блеснув фиксой, ответствовал Жихарь.

– Я бы уточнил: пока не довелось побывать ни преступником, ни жертвой преступления. Удача по нынешним временам. А вы?.. – Бондарь устремил на меня вопросительный взгляд.

– А я здесь как рядовой посетитель и гость Подольска. – Мне уже нравился новый знакомый, хоть я и не знала, чем именно.

– Выходит, милиция теперь нам обеспечивает посещаемость?

– Вообще-то я адвокат, – неизвестно зачем ляпнула я.

– Мне адвокат пока не требуется. Или уже пора? – Бондарь снова с иронией взглянул на Стаса.

– Мы могли бы где-нибудь поговорить? Если, конечно, вы не спешите.

Я нутром чувствовала: Жихарю ужасно хочется прямо сейчас сграбастать директора за локоть, если не за шиворот, затащить в какое-нибудь укромное местечко и провести беседу в своей кавалерийской манере. Очевидно, с людьми типа Анатолия Бондаря опер до этого дела не имел. Директор музея тоже что-то учуял и инстинктивно сделал полшага в мою сторону.

– Даже если бы и спешил, для вас ведь это не имеет значения, так?

– Ну да, – согласился Жихарь. – Вы, наверно, уже знаете, что в городе двое мужчин жестоко убиты и обезглавлены?

– Это имеет отношение к музею?

– Самое прямое, – отрезал Жихарь, извлек из кармана куртки сложенную пополам краеведческую брошюру и раскрыл прямо перед носом Бондаря: – Это ваше?

Дежурная при входе смотрела на все это круглыми глазами. Мне почудилось: она ждет, что с минуты на минуту сюда явится конвой, наденет на директора наручники, а затем ее пригласят понятой и начнется обыск. В итоге будет обнаружен обезображенный труп. Бондарь, однако, невозмутимо взял брошюру, полистал и кивнул Жихарю:

– Наше. У нас таких полно – вон, на столе у дежурной, целая стопка. Может, все-таки зайдем в мой кабинет?

В недавно отремонтированном и обставленном новой офисной мебелью кабинете директора Бондарь зачем-то опустил жалюзи на окне, сел за рабочий стол, кивнув на стулья напротив себя, и положил перед собой крупные и выразительные руки.

– Итак, я вас слушаю. Два убийства и наша брошюра.

– Книжечку эту мы обнаружили в гостиничном номере, в котором проживал некто Сизый Эдуард Васильевич, – начал Стас.

– В нашей гостинице? – уточнил директор.

– В нашей. Сизый этот – киевлянин. Где, помимо музея, он мог приобрести такую брошюру?

– Ах, вот оно что! Ну почему – помимо. Он заходил к нам, наши работники провели для него экскурсию, затем мы несколько часов проговорили. Он и потом заглядывал – дважды или трижды. – Бондарь произнес все это очень спокойно. – Что-то случилось?

– Вы знали его до того?

– Это уже допрос? – Хозяин кабинета снова взглянул на меня.

– Еще нет. – Стас тоже повернулся ко мне. Я только пожала плечами. – А вы отказываетесь отвечать?

– Ну почему? Человек пришел, отрекомендовался, показал удостоверение…

– Какое? – невольно вырвалось у меня.

– Журналистское. На какое издание он работает, сейчас не припомню. Да он, кажется, и не упоминал… Тем более что речь шла о том, что он по заказу какой-то крупной фирмы пишет путеводитель по историческим местам Подолья, рассчитанный на отечественных и иностранных туристов. В нем должна быть не только сухая информация, но и небольшие краеведческие очерки. Мы обстоятельно побеседовали, я проконсультировал его по интересующим вопросам, и на этом разошлись. – Директор развел руками.

Жихарь пожевал нижнюю губу, не спеша вынул из кармана еще не початую пачку французских «Голуаз», которые я ни разу не видела в городских киосках и магазинах, и принялся распечатывать.

– Здесь нельзя курить, – предупредил Бондарь.

Стас дернул плечом, убрал сигареты и задумчиво посмотрел на хозяина кабинета.

– Больше вам нечего сообщить?

– А что бы вы хотели услышать?

– Ей-богу, не знаю. – Ответ опера подкупал искренностью. – У нас тут за неделю двоим головы отрубили. Кто-то собирает коллекцию. Музей, блин, собирается открыть. И я не знаю, о чем сейчас с вами говорить. И будет ли от этого разговора реальная польза. – Он пристукнул кулаком по краю стола и поднялся. – Опознать его сможете в случае чего?

– Если вы собираетесь предъявить мне в морге безголовое тело для опознания, то я категорически против. Мало того, что меня вывернет, так еще и толку от этого не будет, – честно ответил Бондарь.

– Посмотрим. – Стас сделал шаг к двери, кивнув мне: – Идем?

– Момент, – вклинился Бондарь. – Вы, прошу прощения, не представили даму…

– Лариса.

– Очень приятно. Так вы, Лариса, не местная?

– Приехала из Киева, – напомнила я.

– Здесь у нас, – он очертил в воздухе окружность, – никогда раньше не бывали?

– Сожалею.

На самом деле я ничуть не сожалела, я не любительница разглядывать трухлявые бивни и ржавые зубья древнерусской бороны.

– Тогда, может, вы немного задержитесь? Если у вас, конечно, нет неотложных дел…

А у меня и не было неотложных дел. Таскаться весь день хвостом за Жихарем незачем, возвращаться домой, к телевизору, когда вокруг такое творится, тоже не хочется. К тому же мне неожиданно показалось…

– С удовольствием! – поспешно ответила я, и Жихарь, изобразив на физиономии недоумение, оставил нас с Бондарем наедине.

Едва дверь за ним закрылась, выражение лица директора музея резко изменилось. Из вежливого интеллигента, чье комфортное существование внезапно нарушил брутальный бритоголовый милицейский мужлан, он вдруг превратился в азартного футбольного болельщика. Его глаза за стеклами очков вспыхнули странными огоньками.

– Очень хорошо, что вы, Лариса, человек посторонний и вообще не из здешних мест.

– Я поняла: вы хотите сказать мне что-то такое, чего не должен слышать мой спутник.

– Совершенно точно. Это не тайна, но мне бы не хотелось, чтобы некоторые факты были истолкованы ложно. Тем более что с точки зрения современности выглядят они весьма сомнительно…

– Пока ничего не понимаю.

– Я тоже. Лучше давайте по порядку. С полковником Яровым я знаком настолько, насколько директор музея обязан поддерживать отношения с правоохранительными органами. Поэтому я не уверен, что некоторые вещи именно сейчас, в свете последних событий, следует сообщать милиции, мэру и вообще каким-либо официальным лицам. Вам можно, поскольку вы – человек посторонний и нормально все это воспримете. Вы не варитесь в нашем окружении и, простите за неаккуратное сравнение, не станете квакать в нашем болотце.

– А более конкретно вы не могли бы выразиться?

– Несомненно. Идите-ка за мной!

Небольшое помещение, куда меня привел Бондарь, называлось «Залом Ржеутских». Это он сообщил мне, пока мы шли через весь музей. Учитывая то, что я уже знала о подвигах директора, мне было любопытно хотя бы бегло взглянуть на результаты его трудов. Но, кроме бросающегося в глаза и в самом деле качественного и дорогого ремонта, так ничего и не удалось разглядеть. У меня было единственное оправдание – посетители иной раз проносятся галопом не только по экспозициям краеведческого музея Подольска, а даже по выставочным залам Лувра и Прадо.

Зато я получила возможность обстоятельно осмотреть зал Ржеутских. Здесь усилиями Бондаря и его сотрудников было собрано все, что касалось этих польских магнатов, чья резиденция располагалась неподалеку в течение полутора столетий. Стены украшали портреты мужчин в парадной военной форме различных эпох и женщин в бальных платьях. Я не большой знаток изобразительного искусства, но тем не менее обратила внимание на то, что лишь один портрет, на котором был изображен чванливого вида усатый господин в гусарском мундире, был оригинальной работой. Остальное – плод усилий и, я так полагаю, фантазии и творческого воображения современных художников.

Отдельно висели картины, изображавшие имение Ржеутских во времена его расцвета. Кем бы они ни были написаны, все до единого живописцы пытались изобразить некое подобие готического замка. В углу под стеклом висела старинная сабля. Особняком, также под стеклом, располагался объемный макет того же имения. В витрине лежали какие-то пожелтевшие бумаги, которые, очевидно, тоже имели отношение к Ржеутским.

– Это – Витольд Ржеутский, – директор остановился под портретом гусара. – Тот самый полковник, благодаря которому имение сначала достигло выдающегося расцвета, а потом так же стремительно пришло в упадок. И все из-за проклятия, которое он навлек на свой прославленный род. Собственно, по той же причине имение до сих пор пребывает в столь жалком состоянии. Я, конечно, делаю все возможное, чтобы его возродить, однако одной инициативы для этого маловато. Знаете, сколько это стоит? И сумма, которая необходима, в ходе работ по реставрации вполне может удвоиться. К тому же дурная слава…

– Анатолий… простите, как ваше отчество?

– Просто Анатолий, прошу вас!

– Хорошо, пусть будет Анатолий. Но лучше б вы начали с самого начала. Вы говорите так, будто мне многое известно и я хорошо понимаю, о чем речь. Это какая-то местная легенда? Вы решили меня немного развлечь?

– Если бы все сводилось к развлечениям… – Бондарь снова взглянул на меня своим странно мерцающим взглядом. – Извините, я и в самом деле увлекся. С начала – так с начала! – Он откашлялся и продолжил тоном экскурсовода: – Для вас наверняка не новость, что территория современного Подолья долгое время была частью Польши и находилась под властью Речи Посполитой. Название Подольск наш городок получил только при советской власти, причем оно оказалось не слишком удачным – отсюда и полусотни километров не наберется до Каменец-Подольского. А раньше, во времена Польши, он звался Яров. В окрестностях множество оврагов, а почти рядом село Ржеутов Яр. После второго раздела Польши Подолье вошло в состав Российской империи, но городок сохранил прежнее название. Дед Витольда, Бронислав Ржеутский, получил эти земли в дар от польского короля за личные воинские заслуги. Таким образом, несколько следующих поколений Ржеутских – потомственные дворяне из рода коронных гетманов Речи Посполитой, которые, когда власть сменилась, перешли из католичества в православие и с конца восемнадцатого столетия до самого большевистского переворота оставались подданными российских царей… Если эти подробности вам не интересны, – не меняя интонации, произнес он, и мне стало стыдно за постное выражение собственного лица, – скажу сразу: эта информация необходима, чтобы понять то, о чем речь пойдет дальше.

– Извините, я не…

– Неважно, – отмахнулся Бондарь. – Потерпите еще немного… Итак, внук Бронислава и сын Яноша Ржеутских, молодой Витольд, сделал стремительную, да что там – головокружительную карьеру в российской армии. Уже в двадцать восемь лет он дослужился до полковника, вообразите! Я не имею сведений о том, как относился Бронислав к внуку-коллаборационисту, но Витольду, очевидно, было совершенно безразлично, какому государю служить, лишь бы это приносило ему чины и соответствующее им положение в обществе. Ржеутские никогда не были рьяными поборниками национальной идеи, но сейчас речь не об этом. Известно, что любой слишком стремительный взлет заканчивается не менее стремительным падением. В случае с Витольдом – буквально: однажды ночью он возвращался домой верхом через лес, и на него напала стая волков. Испуганный конь понес, угодил копытом в барсучью нору, сломал ногу и рухнул, а всадник вылетел из седла. К счастью это произошло почти рядом с жильем. На крик Витольда выскочили крестьяне с факелами, отогнали волков, а молодого господина в бессознательном состоянии перенесли в первую попавшуюся хату, туда же позвали врача. Спина оказалась не слишком поврежденной, и после длительного лечения Витольд снова смог ходить. А вот с правой ногой было куда сложнее: серьезный перелом, шины лекарь наложил впопыхах, и кость неправильно срослась. Со временем хромота полковника стала почти незаметной, но на военной карьере можно было ставить крест. Кстати, нам удалось выяснить, что вот этот портрет Витольда Ржеутского написан художником-французом спустя два года после того, как все это произошло, и полковник вышел в отставку, окончательно поселившись в родовом имении…

Пока он все это говорил, я переместилась поближе к окну и оперлась о подоконник. Что-то успело измениться: с утра светило сентябрьское солнышко, обещая скорое бабье лето, а за то время, пока мы были в музее, оно скрылось за тучами, и теперь на всем лежала какая-то свинцовая дымка. Несмотря на то что время едва перевалило за полдень, вокруг потемнело. Так бывает, когда собирается затяжной дождь, но дождем даже не пахло.

Однако перемена погоды ничего не значила. И Бондарь не обратил ни малейшего внимания на свинцовые сумерки за окном, увлекшись собственным рассказом. Эту историю он, очевидно, любил и всякий раз излагал ее как впервые.

– Молодой Ржеутский и до того не отличался мягким нравом. Раньше его негативные эмоции находили выход на службе. Теперь же Витольд словно с цепи сорвался, и первыми от приступов господского гнева начали страдать холопы. Но на первых порах ничто не предвещало беды. Бронислав Ржеутский тихо скончался в собственной постели, громадного наследства хватило на всех, и ни у кого из членов семьи не было причин обижаться на старика. Бóльшую часть своей доли Витольд потратил на перестройку имения. Обратили внимание на макет? Ржеутский в самом деле превратил свои владения во что-то вроде рыцарского замка. Отец не возражал, понимая тоску сына по утраченным возможностям и даже радуясь тому, что зов древней крови побуждает его строить дворец, подобный тем, в каких жили их предки во времена расцвета Речи Посполитой. К тому же молодой хозяин имения перестал грустить и наведываться в винный погреб.

Но до поры до времени никто не знал о строительстве, оставшемся невидимым со стороны: под своим замком Ржеутский создал настоящий подземный лабиринт, имевший выход к берегу протекавшей неподалеку реки. Обычно такие ходы строились на случай осады, но цель Витольда заключалась в ином. И вскоре он воплотил свой жуткий замысел. В лабиринте он закрывал тех крепостных, которые, по его мнению, провинились перед господином, и там этих несчастных жестоко пытали. Затем тела несчастных выносили через подземный ход на берег и бросали в воду. Вскоре в городке и окрестных деревнях пошли слухи: в подземельях имения Ржеутских бесследно исчезают люди – и не только мужчины. Слуги Витольда могли в любое время выкрасть девушку-крепостную, на которую обратил внимание их знатный господин. Сначала он забавлялся с пленницей, а потом она точно так же отправлялась в лабиринт, где ее на несколько суток оставляли наедине с крысами – голодную, жестоко изнасилованную, избитую, в разодранной одежде. Затем ее снова возвращали в господские покои, кормили, приводили в чувство, и вся игра начиналась сначала. Когда очередная жертва надоедала Витольду, ее таким же образом устраняли. Из имения, как из логова дракона или лабиринта Минотавра, никто не возвращался живым, а трупы со временем обнаруживались значительно ниже по течению реки. Причем далеко не всегда.

– Зачем он это делал? – не удержалась я.

– Психиатрия в те времена еще не была наукой. Объяснить поведение этого, очевидно, глубоко нездорового человека, обладавшего огромной властью над своими людьми, я не берусь. Давайте, Лариса, примем это как факт. Старшие Ржеутские, разумеется, знали о забавах сына, но предпочитали не вмешиваться. К тому же речь шла всего лишь о холопах, а это добро всегда можно было купить. Но однажды… – Тут Бондарь, словно заправский чтец-декламатор, выдержал драматическую паузу, во время которой по ветвям яблонь за окном прошелся легкий ветерок, немного понизил голос и, отвернувшись от портрета, шагнул ко мне: – Однажды случилось то, что и должно было случиться.

– А именно?

– Как-то раз к пану Витольду доставили русокосую красавицу Ярину, дочь здешнего гончара. Через месяц у нее с молодым мельником Яромиром Кошелевцем была сговорена свадьба. Очевидно, слуги Ржеутского пронюхали об этом. Такую забаву их господин упустить не мог. Ярину выкрали, обесчестили и бросили в подземелье. Однако девушка твердо решила, что она не корм для крыс и не игрушка для шляхтича. Предание не сообщает, какой именно способ самоубийства она избрала, да это не так уж и важно. Главное в том, что Яромир поклялся отомстить Ржеутскому. Он ушел в лес, примкнул к разбойничьей ватаге и начал упорно выслеживать обидчика. И в конце концов удача ему улыбнулась: на краю леса разбойники повстречали господскую коляску, которую сопровождали барские холопы. Челядь сразу подняли на вилы, а пана Ржеутского оттащили к ближайшему дереву, поставили на колени, и Кошелевец одним ударом сабли отсек ему голову.

От будничности тона, каким Бондарь произнес это, меня слегка передернуло. Параллель вырисовалась мгновенно, но директор музея не позволил мне его прервать.

– Голову мститель унес с собой, а обезглавленное тело пролежало под деревом почти сутки. Когда его все-таки нашли, то похоронили без всякой помпы, в закрытом гробу, на похоронах присутствовали только близкие родственники. Судьба Кошелевца так и осталась неизвестной, зато род Ржеутских с тех пор словно кто-то проклял. Сначала в считаные месяцы сгорел от чахотки пан Янош, до того отличавшийся отменным здоровьем. Следом слегла мать Витольда. У четы Ржеутских, помимо сына, имелось еще трое дочерей, и все были замужем. Но одна так и не смогла родить – выкидыш следовал за выкидышем, дети другой начали тяжко болеть, а дети третьей отличались редкой неудачливостью в личной жизни. А главное, – теперь Бондарь стоял почти вплотную ко мне, – в окрестностях имения стал появляться призрак. Жуткая фигура в темном плаще, по рассказам очевидцев, неприкаянно блуждала в поисках собственной головы, так как из-за ее отсутствия душа Витольда Ржеутского не могла попасть ни в рай, ни в ад. И если кто-то случайно сталкивался с ним – моментально голова с плеч. А поскольку собственную голову призраку не дано найти, то он осужден маяться таким образом до скончания веков.

– Вы намекаете на…

– Погодите, уже немного осталось. Потомки Ржеутских избегали жить в родовом гнезде, а если и гостили там, то не подолгу. Имение начало приходить в упадок, управляющие воровали, хозяйство велось вкривь и вкось, потом – революция, национализация. Но что характерно – ни одно учреждение в бывшем господском имении долго не продержалось. Легенда о Безголовом существует, Лариса, уже двести лет. Однако у нас ее не любят вспоминать. Поэтому трудно найти желающих возродить замок Ржеутских в его первоначальном виде… Ну, а теперь пожалуйста – можете высказываться.

Ясно, почему Бондарь не стал рассказывать эту сказку сотруднику уголовного розыска. Не поймут – это еще полбеды… А я, значит, человек нейтральный, поэтому выслушаю и сделаю собственные выводы. Хотя какие уж тут выводы?

– Вы полагаете, что кто-то под влиянием этой мрачной истории принялся рубить головы, надеясь списать свои преступления на какого-то там призрака?

– Шутите сколько угодно, – Бондарь, может, и обиделся, но виду не подал. – Легенду эту и связанные с ней подлинные события раскопал именно я, даже сделал несколько публикаций в областной прессе. Между прочим, они нашли своего читателя, имели известный резонанс. Поэтому первая мысль, посетившая вас, придет в голову и сотрудникам милиции: дескать, существует некий сумасшедший, начитавшийся газет, проникшийся и вообразивший себя призраком Витольда Ржеутского. Согласны?

– А вы полагаете, что это не так?

– Лишь на первый взгляд. Исходя только из легенды о Безголовом, я бы и сам к этому пришел – если бы не располагал более обширной информацией. То, что я вам рассказал, и то, что публиковалось в прессе, – далеко не все. – Бондарь снова выдержал драматическую паузу. – Знаете ли вы, откуда мне стало известно, что двести лет назад здесь происходили именно такие события и уже тогда в народе ходили слухи о появлении призрака без головы?

– Вы, Анатолий, ученый. – Я вежливо развела руками. – Откуда мне знать, где вы, специалисты, черпаете информацию?

– Оттуда же, откуда и вы, юристы. – Очередная пауза, похоже, последняя. – В данном случае – в материалах уголовного дела, одного из немногих, уцелевших после разгрома и поджога архивов губернской полиции в Каменец-Подольском в 1918 году. Сто лет назад здесь, в Ржеутовом Яру, неподалеку от имения Ржеутских, один за другим были обнаружены три мужских трупа с отрубленными головами. Среди протоколов и донесений нашлись документы, где зафиксированы показания очевидцев, якобы видевших обезглавленного призрака. И когда возник вопрос об источнике подобных слухов, кто-то из местных стариков рассказал следователю легенду о проклятом имении и его хозяине, а тот добросовестно занес ее в протокол. Как вам это нравится?

Вторая половина дня оказалась насыщенной событиями.

Отпечатки на Библии и на музейной брошюре совпали с «пальчиками» неизвестного, который лежал в местном морге, закутанный в простыню. Второй жертвой действительно оказался Эдуард Сизый, киевский журналист, любитель истории и женщин легкого поведения. Или человек, выдававший себя за него.

Впрочем, это предположение быстро отпало. В Киеве по адресу, указанному в книге регистрации постояльцев гостиницы «Подолье», действительно проживал гражданин Сизый. Жил он один – расстался с женой четыре года назад. Завтра с утра эта женщина прибудет в Подольск на опознание.

Томе предстояло ее встретить, поэтому она рано отправилась спать, сославшись на головную боль. Миссия ей досталась не из легких. Пусть бывшая, но все-таки жена. Даже человеку со стороны непросто выдержать такое зрелище, а Тамаре предстояло не только провести процедуру формального опознания, но и успокоить женщину, а затем максимально подробно опросить ее, выцедив всю относящуюся к делу информацию.

Врагу не пожелаешь.

Я обмолвилась было об услышанной сегодня легенде, и Комаровы, как и следовало ожидать, только отмахнулись от меня.

А вот Жихарю – принципиально ни слова. К тому же сегодня он почему-то не явился на наши ежевечерние посиделки, которые, по моим прогнозам, вот-вот превратятся в традицию. Ну что ж, не явился – так не явился.

Спокойной ночи, Ларчик…

14 сентября, пятница

Продажные женщины и продажные мужчины

За столом в закутке тесноватого, но заботливо собранного и упорядоченного музейного архива неделю назад сидел Эдуард Сизый. Теперь Бондарь усадил меня там же и положил передо мной копии документов, которые меня интересовали.

– Могу предложить два варианта, – сказал он. – Распечатаю все на принтере – архив хранится на дисках, мне написали специальную программку. Или читайте ксерокопии оригиналов.

Я предпочла ксерокопии. Компьютерные распечатки превратили бы услышанную мной вчера легенду в историю, выдуманную шустрыми создателями сенсаций для «желтых» изданий. А ксерокопии – хоть и не оригиналы, но все же вызывают больше доверия. Правда, для абсолютной чистоты эксперимента я собиралась съездить в Хмельницкий, в областной архив, а к Бондарю наведалась только за советом, куда обратиться, чтобы познакомиться с необходимыми документами.

– Ко мне, – улыбнулся тот. – Зачем вам мотаться, бензин жечь, когда у меня здесь, на месте, есть то же самое, только не такое пыльное и в руках не рассыпается? К тому же в архиве потратите кучу времени на поиски. А здесь я вас усажу – и знакомьтесь себе. Только зачем вам это понадобилось?

Если бы я сама знала…

Утром прорезался Стас. О чем-то долго говорил с Тамарой по телефону, в конце концов она раздраженно бросила в трубку: «Делай что хочешь!», глотнула крепкого кофе и с понурым видом, без всяких комментариев, обреченно поплелась исполнять свои нынешние невеселые обязанности.

Вот так я неожиданно осталась одна и вдруг поняла – в отличие от вчерашнего дня, сегодня мне будет пустовато. Дело понемногу сдвинулось с места, и всем не до меня, что совершенно логично и справедливо. А раз так, мне остается или наслаждаться покоем и одиночеством, к чему я так долго стремилась, или попробовать убедиться, действительно ли местная легенда о Безголовом – чушь, которую незачем даже к сведению принимать в ходе расследования необычного для этих краев уголовного дела.

Для этого необходимо хотя бы прочитать протоколы столетней давности, о которых вчера упомянул Анатолий Бондарь.

Вот так я и оказалась в закутке музейного архива.

Хорошо, и что же у нас на руках?

Протоколы писаны от руки, по старой орфографии, – с «ятями» и твердыми знаками на концах слов. В остальном жуткая безграмотность роднила дореволюционную полицию с нынешними украинскими ментами. И пришлось бы мне продираться через все эти дебри долго и нудно, если бы не приложенный к каждой ксерокопии лист с, так сказать, «переводом». Бондарь, оставляя мне кипу папок, обмолвился: лично потратил полгода, чтобы вечерами переписать все подчистую своим каллиграфическим почерком, поскольку компьютеров в те времена в музее еще не водилось. Словом, директор Подольского краеведческого музея был самый натуральный фанат своего дела.

Внимательно прочитав все до конца и с наслаждением потянувшись, как человек, сознающий, что исполнил обязательства перед самим собой, я поднялась и прошлась по архивной каморке. Бондарь снизошел до того, что позволил мне пользоваться электрочайником, даже предложил на выбор чай в пакетиках, растворимый и натуральный молотый кофе. Я, понятно, выбрала последнее, заварила солидную кружку и уселась с ней на подоконнике.

Оконце выходило в сад, там, у небольшого ухоженного флигеля, явного ровесника здания музея, возился нелюдимого вида дядька в штормовке и бейсболке. Я уже знала, что дядька этот – музейный сторож. Живет он в этом самом флигеле и действительно не очень-то разговорчив и любезен с посторонними. Ну, мне с ним говорить было не о чем, да и детей крестить я с ним не собиралась.

Прихлебывая кофе, я еще раз прокрутила в мозгу основные тезисы прочитанного. Конспективно это выглядело так.

Семнадцатого августа (то есть первого сентября по новому стилю) 1907 года ржеутоярский мещанин Прокоп Маламуха, возвращаясь поздно вечером от каменецкого нотариуса, который помогал ему уладить вопрос с наследством в свою пользу, обойдя замужнюю сестру, наткнулся в окрестностях имения Ржеутских на мужской труп. Голова была отделена от туловища – полицейский пристав позднее обнаружил ее далеко от этого места в кустах боярышника. На следующий день в полдень из Проскурова прибыл следователь уездной криминальной полиции Ярослав Рудницкий. Он еще раз опросил и без того насмерть перепуганного Маламуху, потом лично осмотрел тело и пришел к следующим выводам. Первое: жертва – мужчина лет тридцати пяти – сорока, пристойно одетый, следовательно, не какой-то случайный бродяжка. Второе: при убитом были обнаружены золотые часы с массивной цепочкой и кошелек из воловьей кожи, в котором находилось сто двадцать восемь рублей ассигнациями. По тем временам сумма довольно внушительная.

Это я знала и без полицейских протоколов, потому и согласилась со следователем Рудницким: кто бы ни был убийцей, грабить свою жертву он явно не намеревался.

Господа Ржеутские в то время отсутствовали в своей резиденции. За хозяйством присматривала только Анна, супруга младшего сына хозяина. И когда следователь предъявил этой особе некую фотографическую карточку, дама вскрикнула и упала в обморок. Поначалу полицейские решили, что жестокое и необычное зрелище поразило молодую женщину – голова жертвы была сфотографирована отдельно. Но затем управляющий имением Роман Сокальский конфиденциально пояснил Рудницкому: господин со снимка несколько раз приезжал сюда погостить. Причем именно в то время, когда супруг Анны отсутствовал. Придя в себя и будучи поставлена перед фактами словно по нотам разыгранными вопросами следователя, женщина призналась в незаконной внебрачной связи с неким Степаном Боровиковым, помощником управляющего проскуровским отделением Южно-Русского промышленного банка. Брак с нынешним мужем – следствие давней договоренности между ее отцом и отцом господина Ржеутского-младшего – был совершен по расчету. Поэтому Боровиков, ее первый возлюбленный, взялся упорно строить карьеру финансиста, чтобы оказаться достойным соперником родовитого и влиятельного дворянина.

Подозрение вполне закономерно пало на супруга Анны, и если бы в то время он оказался не на промышленной выставке в Варшаве, полиция доставила бы ему кучу неприятностей. Других кандидатов в убийцы пока что не было, и полицейское расследование буксовало до тех пор, пока в Ржеутовом Яру не обнаружился еще один обезглавленный труп. На этот раз тело нашли не вблизи имения, а на берегу реки. Голова отсутствовала. Судя по одежде и состоянию тела, убитый явно бедствовал и нередко ночевал где придется. Язвы на теле свидетельствовали о серьезном кожном заболевании – следствии несоблюдения жертвой элементарной гигиены. Отпечатки пальцев, сверенные с картотекой уголовной полиции, совпали с отпечатками некоего Филиппа Гнатюка, грабителя и убийцы. Два года назад, во время очередной вспышки забастовок рабочих в Проскурове, он, воспользовавшись неразберихой в городе, ограбил и убил семью еврея-ювелира – самого Соломона Кушнера, его жену Нехаму Кушнер и семнадцатилетнего Переца Кушнера. Эту зверскую расправу Гнатюк учинил топором, который оставил на месте преступления – орудие осталось торчать в спине юноши. Убийцу нашли быстро благодаря полицейским информаторам. Он был осужден и отправлен на каторгу, откуда бежал и, очевидно, долго пробирался, скрываясь, в родные места.

У следователя Рудницкого не было никаких версий относительно того, кто мог так жестоко прикончить беглеца-каторжанина. Причем не в уездном городе Проскурове, а в глубокой провинции, какой и был Ржеутов Яр. Вот тут и пригодился здешний урядник Михаил Немира, который под протокол пересказал следователю местную легенду о безголовом призраке, вековом проклятии рода Ржеутских.

Сами господа Ржеутские отказались говорить об этом с полицией, но в конце концов подтвердили: в основе предания действительно лежат реальные события. Однако найти очевидцев, которые когда-либо видели безголового призрака, так и не удалось, а на рапорт следователя Рудницкого, поданный на имя начальника полиции города Проскурова, была наложена резолюция: «Рекомендую не читать в служебное время рассказы господина Гоголя, а тщательнее проводит розыскные действия».

Третье убийство произошло через две недели. Тело с отрубленной головой нашли неподалеку от резиденции Ржеутских, и хотя голову снова не удалось обнаружить, личность погибшего была установлена быстро – им оказался местный лавочник Анатолий Тетерук. А уже к вечеру полиция отрапортовала о задержании убийцы. Им оказался приказчик лавочника Василий Валуйко. Днем в корчме, будучи в сильном подпитии, он во всеуслышание похвалялся, что отучил-таки хозяина задерживать жалованье, и всем советует поступать таким же образом, чтобы толстосумы не забывали страх Божий. Дома у него нашли под крыльцом окровавленный топор, а когда Валуйко протрезвел, то с перепугу признался во всем и указал место, где закопана голова.

Дальше я ступила на почву домыслов. Впрочем, едва ли методы полицейского дознания в Российской империи существенно отличались от тех, что практикуются сто лет спустя. Поэтому из того, что я узнала, выходило, что в последовавшие за этими событиями недели приказчика окончательно деморализовали в уездной тюрьме и он взял на себя оба предшествующих убийства, после чего, не дожидаясь суда, повесился в одиночной камере, в которой его прятали от гнева заключенных. Во все времена таких душегубов за решеткой не жаловали. Удавку Валуйко смастерил, распустив зубами на полосы собственные онучи.

Дело было закрыто и отправлено в архив.

И, если верить Бондарю, во всей этой истории его прежде всего заинтересовала легенда. Настолько, что он предпринял целое исследование, результатом которого в конечном счете стали газетные публикации и отдельная экспозиция, посвященная истории рода Ржеутских, его проклятию и упадку.

Знаете, как это называется, даже с учетом только что прочитанных документов? Точно – дурдом «Ромашка»!

Насчет дурдома я не шучу. Только тот, у кого голова не в порядке, способен начитаться всей этой чепухи, а затем начать какую-то не вполне понятную собственную игру, частью которой является охота на людей и отрубленные головы. Ты и в самом деле веришь в это, Ларчик? А почему бы и нет? Другой логики во всех этих убийствах я, честное слово, не вижу.

Стоило мне это подумать, как запел мой мобильный. На дисплее высветился незнакомый номер, зато голос я узнала сразу.

Стас Жихарь приглашал меня на свидание. Так и сказал: «Привет! Пошли на свидание». Ну просто шедевр провинциальной галантности, помноженной на опыт разведенного мужчины. Отказать такому кавалеру, как говорит Оля Примара, все равно что обидеть беременную женщину.

Тем более что, по моим наблюдениям, даже в Подольске приглашенную на свидание даму должны хоть чем-нибудь покормить. А на часах между тем было уже начало пятого. Ничего себе! Ты, подруга, что-то зачиталась сказками…

– И что все это означает? – поинтересовалась я у Жихаря, одетого в неизменные джинсы, кроссовки, серый свитер и кожанку. Он даже не побрился и, похоже, где-то успел выпить. А туда же – свидание! Или это для храбрости?

– Что – «это»?

– А если бы у меня были другие дела?

– Какие?

– Другие! Я между прочим здесь в отпуске…

– Выходит, тебе уже пофиг наши резонансные убийства?

– Слушай, мы с тобой знакомы четвертый день, на «ты» перешли вчера, а ты уже лезешь в мои планы!

– Лара… – прервал этот спич Стас, решительно кладя мне на плечи свои ручищи и сжимая их. Это походило на поведение молодого медведя-гризли, которого я когда-то видела по «Энимэл плэнет».

– Отпусти! – В моей просьбе отчетливо прозвучали ледяные нотки.

– Ага, ладно. – Он убрал руки, и только тогда я заметила, что его глаза азартно горят. – В общем… ну, мне кажется, что тебе это все еще интересно. Во всяком случае я надеюсь, что так и есть. И сейчас расскажу тебе одну коротенькую, но поучительную историю.

– А потом?

– А потом мы сядем в твою машину и поедем в Каменец. Думаю, там мы услышим продолжение этой истории.

– Так, значит? Я опять понадобилась тебе в качестве водителя? И это уже в третий раз за… Короче, знаешь что?

– Тебе неинтересно?

– Это имеет какое-то отношение к обоим убийствам?

– Точно не знаю. Но к личности гражданина Сизого, талантливого журналиста и собирателя легенд нашего края, – самое прямое. Могу просто рассказать, но хочу, чтобы ты услышала первоисточник. Ну, погнали?

– Куда? – произнеся это, я поймала себя на том, что беспардонность Жихаря и его вполне мужское желание использовать женщину по максимуму – те самые правила игры, которые мне всегда не нравились, но сейчас я почему-то готова их принять.

– Сначала к «Пауку».

Ну, для похода в ночной клуб «Паук» я выгляжу вполне нормально: неброский брючный костюм с жилетом спокойных тонов. Правда, рядом с по-босяцки экипированным Стасом я выгляжу как отличница, которую прикрепили к двоечнику и хулигану для перевоспитания, причем все, даже те, кто дал мне такое поручение, понимают: дело безнадежное…

Не знаю, что я ожидала увидеть в заведении, над дверью которого распластался здоровенный, отвратного вида паук, основу которого составлял проволочный каркас, обтянутый ворсистой тканью. Но, переступив порог, я оказалась в стандартном прямоугольном помещении со столиками, расставленными по углам, вполне современным танцполом в центре, длинной барной стойкой и небольшой полукруглой сценой. Пока мы пересекали зал, Стас пояснил, что в «Пауке» время от времени бывает «живая» музыка – лабают местные музыканты, а время от времени приезжают команды из соседних райцентров и даже из Хмельницкого. Пока что негромко звучала нейтральная фоновая музычка, но на сцене уже возились с аппаратурой какие-то пацаны пэтэушного возраста. «Живыми» концертами народ здесь развлекали по пятницам, субботам и воскресеньям.

Однако во всем этом была одна особенность. Можно сказать, местный эксклюзив. Повсюду со стен на посетителей смотрели красно-клетчатые Спайдермены, и даже над барной стойкой красовался постер с изображением Человека-паука. А за стойкой стоял собственной персоной сам натуральный живой Спайдермен. Клуб открылся пару часов назад и готовился принимать гостей до глубокой ночи, поэтому и бармен уже натянул рабочую униформу.

– Интересно, а у них еще не было проблем с нарушением авторского права? – поинтересовалась я.

– Ты это о чем?

– Если б они развесили всю эту паучью лабуду у себя дома – без проблем. А так это называется использованием чужого бренда в коммерческих целях.

– Ну до чего ж вы там, у себя в Киеве, крученые, – отмахнулся Стас. – Меня эти люди-пауки напрягают совсем по другому поводу. Наркота здесь крутится, и никто ничего с этим сделать не может или, скорее, не хочет. А так, будь они хоть Спайдермены, хоть Бэтмены, хоть Фредди Крюгеры – гори оно все огнем! Нам сюда!

Жихарь подхватил меня под руку и подвел к столику в самом дальнем и плохо освещенном углу. Как только мы сели, к нам подбежала бойкая девчушка. Белая футболка с паучком на груди – очевидно, униформа здешней обслуги. Надета прямо на голое тело, молодые, но вполне зрелые груди торчат, натягивая ткань, а паучок отлично себя чувствует между парой остреньких сосков.

– Здесь кормят? – спросила я у Жихаря.

– Я здесь не ем. Но должны бы, а? – Стас сурово уставился на девчушку-официантку, и та поспешно сунула мне дешевенький конторский файл. На листке с изображением того же Спайдермена с одной стороны находился список блюд и закусок, с другой – перечень напитков.

– Значит так. – Я пробежалась взглядом по ценам. Вообще-то обычно я смотрю на названия блюд, но после киевских меню местные цены просто поражали своим демократизмом. – У вас тут пауков не жарят случайно?

– Не, – пискнула девчушка. – Есть фирменный коктейль «Паук»: томатный сок, водка, коньяк и текила.

– Ну, это для настоящего Человека-паука, – кивнула я. – Думаю, не стоит рисковать. Тут вот у вас значится закуска «Фантазия». Это что такое?

– Закуска, – пояснила официантка. – Это такое… Довольно сытное, в общем. Идет по двести пятьдесят граммов.

– Пусть будет, – милостиво согласилась я. – Ну и, наверно, бутерброды с колбасой и сыром. Будешь? – Я подняла глаза на Жихаря.

– Солнышко, мне пиво темное и сто водки. Только сначала водку, потом пиво, не перепутай!

Сделав заказ, Стас махнул рукой: мол, все, свободна.

Девушка просеменила через весь зал за барную стойку, где, очевидно, находилась кухня, а Жихарь тоже поднялся, прошагал к стойке и о чем-то коротко переговорил с Человеком-пауком. Затем вернулся на место и энергично потер руки.

– Значит, ситуевина примерно такая. Городок у нас, сама знаешь, небольшой. Все приезжие на виду. Особенно те, кто пользуется услугами местных проституток. Которых, как ты сама понимаешь, не так уж много. Любительниц чуть больше, но работают они только под настроение.

– Что это значит?

– Допустим, приехал сюда по делам состоятельный дядюшка. Друзья мигом организуют ему сауну и договариваются с соответствующими девочками. С кем попало те дела иметь не будут, клиентами перебирают и берут, соответственно, побольше, чем профессионалки с трассы. С другой стороны, профессионалки работают по твердой таксе и цену друг другу не сбивают. Часть шлюх тусуется здесь, в «Пауке». Сейчас ни одной из них нет, подтянутся ближе к десяти-одиннадцати. Среди местных завсегдатаев у них постоянная клиентура, а все наши таксисты знают, где их найти: если не в «Пауке», так в «Пирате», рядом с автостанцией. Поблизости трасса, место тоже людное, но риска больше. А здесь все-таки не проходной двор…

В ходе этой экскурсии по городскому «дну» принесли водку и пиво. Стас опрокинул стопку, сделал жадный глоток из бокала с пивом и вытер губы тыльной стороной ладони.

– О, нормально! Так я это, значит, к тому, что девчонки постоянно друг у друга на виду. И когда одна из них, обслужив клиента, вдруг начинает тратить слишком большие по их меркам деньги, такие вещи сразу замечают. Зависть, понимаешь. И тут же бегом – и сообщили кому следовало. Ну, приперли девчонку к стенке, она и призналась, что клиент отстегнул ей солидную копейку.

– Ты сейчас имеешь в виду Сизого?

– Ну да! Вычислить, которую из них он водил к себе в номер, оказалось как два пальца обмакнуть! – Стас снова приложился к пиву. – А вот, кстати, и она.

В сопровождении Человека-паука к нашему столику подошла довольно невзрачная девушка. Заурядная внешность, простенькая фигурка, прическа без затей. Словом, ничего особенного. Настоящую профессиональную шлюху вот так близко я видела впервые в жизни. До этого я представляла их такими, какими их показывают в сериалах, а облик, внешние данные и повадки подольской проститутки далеко не дотягивали до киношных стандартов.

– Это Саша, – кивнул на нее Стас и похлопал ладонью по сиденью пустого стула рядом с собой. – Присаживайся, не бойся. Поговори с тетей.

Саша присела. Жихарь жестом отпустил бармена. Уходя, тот разминулся с официанткой, которая уже несла мой заказ. Не удержавшись, я ковырнула вилкой закуску «Фантазия»: отваренный рис, яйцо, дешевые рыбные консервы в масле. Сверху – веточка петрушки и ягодка клюквы. Официантка выжидательно уставилась на меня, и я кивнула. «Фантазия» так «Фантазия».

– Я уже все сказала, – робко проговорила Саша.

– А ты еще разок, солнышко, – приторно промурлыкал Жихарь. – Давай, не задерживай тетю, мы торопимся. Тебя снял клиент, так?

– Ну.

– Мужчина, который поселился в одноместном номере, так?

– Ну.

– Как он назвался? Говори, иначе оформлю протоколом, и пойдешь по делу как соучастница!

Не дожевав бутерброд, я вопросительно взглянула на него.

– Так что, перестанешь «нукать», девушка, или будешь и дальше выводить меня из себя? – Теперь Стас уже не мурлыкал.

– В общем, он сказал… ну, тот мужчина… что зовут его Эдик и он готов хорошо заплатить, если я ему расскажу, где у нас девочки работают. И где можно без проблем дурь найти, траву там, таблы всякие…

– Сама не балуешься? – сурово спросила я.

– Да вы что! Вот винца для настроения глотнуть могу, и то после работы…

– Нас это сейчас не интересует! – громыхнул Стас. – Давай дальше: зачем ему все это понадобилось?

– А он, этот Эдик, сказал, что составляет такой специальный справочник для туристов. Не для свободной продажи. Это ему какие-то иностранцы заказали, им желательно иметь подробный путеводитель по злачным местам Украины. Еще говорил: как только соберет материал, сюда так толпой и побегут иностранцы с долларами и евриками в карманах. Заработки сразу поднимутся.

Я отодвинула тарелку с недоеденными бутербродами, начисто проигнорировав «Фантазию». Вот оно что! Туристический справочник, местные легенды! Я наслышана была, что в стране стихийно развивается секс-туризм. В Киеве и других крупных городах все уже почти легально – реклама появляется в газетах, журналах, даже в метро. В провинции сексуальные услуги на порядок дешевле, но никто толком не знает, куда обратиться, чтобы было и дешево, и безопасно. Вот, значит, в каком бизнесе крутился голубчик Сизый при жизни!

– Ты сделала все, о чем он просил?

– Ну. Диктовала, он записывал.

– Сколько он отстегнул за информацию?

– Триста зеленых.

– Не маловато?

– Нормально. И еще отдельно – ну, за это… за услуги…

– О чем еще расспрашивал?

– К кому понадежнее можно обратиться хоть в том же Каменце…

– А ты?

– Сказала. У меня там подружка, Людой зовут. Она наша, из Подольска, учиться туда уехала. В отеле «Украина» поищите, ее все там знают.

– Вуаля! – театральным жестом раскинул руки Жихарь и одним глотком прикончил пиво. – Так что там говорил твой музейный приятель? Что Сизый собирался в Каменец-Подольский? Было?

Действительно, было. Чтобы сосредоточиться, я закрыла глаза и на несколько секунд сжала лицо в ладонях. А когда снова открыла, Саша уже шла к выходу из клуба, стуча каблучками, а Жихарь торжествующе смотрел на меня.

– Дошло?

– Если честно – не совсем. Чего-то не хватает, какой-то мелочи.

– Все просто. Я стал вычислять девицу, с которой валандался Сизый, и оказалось, что заплатил он ей намного больше, чем обычно у нас платят за такое. Слово за слово – и всплыла информация о том, что журналист причастен не только к обычному туристическому бизнесу, но и к индустрии секс-туризма. И при этом сует нос туда, куда не следует. Эта дурочка Саша за триста баксов выложила ему весь расклад. И дурочка Люда точно так же повелась бы. Но здесь не Киев, и проституция у нас пока еще в глубоком подполье. К тому же он вынюхивал места, где можно разжиться наркотой. И все эти сведения собирался широко распространять. Вопрос: здесь это кому-нибудь нужно?

– Разумеется нет.

– Есть вероятность, что Сизого просто убрали от греха подальше? У здешних сутенеров на это духу не хватит, а вот наркодилеры спишут такого опасного типа влегкую. Возможно?

– Вполне! – Я чувствовала себя так, будто сама додумалась до всего этого, хотя тут же возник встречный вопрос: если от Сизого избавились местные подпольные дельцы, то кто и, главное, зачем отрубил голову покойному трижды судимому Николаю Дорошенко? Но эти сомнения я решила пока оставить при себе. Тем более что Стаса это, казалось, совершенно не занимает.

– А если так – по коням! До Каменца недалеко, поищем там подружку Люду. Согласна?

В эту минуту Стас Жихарь напоминал взявшую след гончую, для которой важна не дичь, которую она гонит, а сам процесс погони. Вчера у меня уже была возможность увидеть его таким.

В характере моего бывшего мужа таких черт не было: он методично работал на результат. То есть способы достижения этого результата его никогда не интересовали.

Я начинала понимать, чем Стас Жихарь мне симпатичен.

До Каменец-Подольского мы добрались быстро.

Ближе к вечеру в воздухе слегка запахло дождем, а мне не особенно улыбалось возвращаться обратно ночью, да еще и по мокрой незнакомой дороге. Зато Жихарь был настроен воинственно. Не знаю уж, сколько там он принял на грудь до «наркомовских ста граммов» в «Пауке», но, судя по всему, немало. Потому и был настроен ринуться в кавалерийскую или, что более вероятно, танковую атаку. Чем это может закончиться лично для меня, я не представляла. Успокаивали три вещи: мое адвокатское свидетельство в бардачке, милицейская корочка Жихаря и пистолет у него в плечевой кобуре.

Поплутав по центру города, я, следуя указаниям Жихаря, припарковалась неподалеку от отеля «Украина». Стас тут же двинул на разведку. На часах было начало девятого. На старинный городок опускались тихие сумерки. Тут меня внезапно охватила досада: я никогда толком здесь не бывала, не видела ни знаменитой старой крепости, ни моста через Смотрич, и вот теперь, когда все это рядом, рукой подать, я почему-то должна в паре с таким же малахольным и к тому же поддатым ментом ловить какую-то местную шлюху!

Но толком посетовать на судьбу и пожалеть себя я не успела. Жихарь, чья крупная фигура то и дело мелькала в отдалении, перемещаясь от таксиста к таксисту, вернулся, торопливо уселся в машину и выдохнул:

– Нашу клиентку подцепила какая-то компания. Сейчас они сидят в одной забегаловке, я даже знаю, где это. Поехали!

– Слушаюсь, товарищ начальник! – беззлобно огрызнулась я, запустила двигатель и двинулась сквозь сумерки, стараясь точно выполнять указания моего штурмана.

К тому времени, как мы добрались до небольшого бара с красноречивым названием «Корчма», окончательно стемнело. Жихарь распорядился ждать на парковке, а сам зачем-то вытащил пистолет, снял с предохранителя и спрятал в карман. Затем он скрылся в полуподвальном помещении бара, а я тут же вышла из машины, не желая выполнять чьи бы то ни было распоряжения и приказы и твердо намереваясь последовать за ним. Хотя бы для того, чтобы этот кавалерист не разнес вдребезги заведение.

Что меня остановило – понятия не имею. Постояв у входа, я неторопливо развернулась и стала прохаживаться по тротуару.

Четыре шага вперед. Четыре – назад. Четыре – вперед. Четыре…

Из бара послышался истерический женский визг.

В следующее мгновение хрястнула дверь, и наверх стремительно поднялся Жихарь. В правой руке он сжимал пистолет, а левой тащил за руку невысокую девушку в блузке с глубоким вырезом и в куцей кожаной юбчонке. По пути она потеряла туфлю – чистой воды Золушка, но Стас не обратил на это никакого внимания, запихнул пленницу, как мешок, на заднее сиденье, сам рухнул рядом и рявкнул:

– Гони!

Ввязываться в споры и выяснять отношения в таких обстоятельствах у меня не было ни малейшего желания. Поставив себе галочку на будущее, я молча села за руль и поехала прямо, лишь бы оказаться подальше от этого места. Позади из бара вынырнули какие-то фигуры, но вели они себя так, что это не было похоже на погоню.

– И куда? – не оборачиваясь, поинтересовалась я.

– Опять к гостинице. Там и побеседуем. В привычной, так сказать, обстановке. Правда, солнышко?

В зеркале заднего вида я заметила, как Жихарь ущипнул девушку за пухлую щечку.

– Убери мослы, мудила! – огрызнулась та. – Какого милого тебе вообще надо?

– Скажи еще, что ничего не знаешь!

– И не знаю!

Так они препирались всю дорогу до «Украины». Там Стас попросил меня свернуть на соседнюю улицу, припарковаться подальше и заглушить мотор. А затем вышел вместе со своей добычей, по-прежнему крепко держа ее за руку. Я двинулась за ними – все это давно перестало мне нравиться. Происходящее уже не походило на игру, и уж тем более – на милицейское дознание.

Наша странноватая троица приблизилась ко входу в отель. Уж и не знаю, какие планы имелись у Жихаря и какая роль в них отводилась мне. Что бы он там ни замышлял, то, что внезапно случилось, пошло вразрез с любыми планами – и все вокруг завертелось вихрем.

Одновременно с разных сторон на нас набросились неизвестные.

В следующее мгновение я оказалась в чьих-то крепких объятиях, попыталась отбиться ногами, но от этого стало еще хуже: меня оторвали от твердой почвы и буквально внесли в холл. Все это сопровождалось грохотом, треском и женскими криками. Кричали дежурные на рецепции, кричала захваченная Стасом проститутка. А один из нападающих, протаранив дверь спиной, влетел вслед за нами и растянулся на скользком мраморном полу. Вслед за ним, словно в замедленной съемке, в холл вдвинулся Жихарь, на плечах которого висели двое мордоворотов. От одного Стас избавился, шваркнув его об стену. Другой оказался более цепким и опытным бойцом, а главное – был примерно такого же роста и телосложения, как и его противник.

Освобожденная девушка стояла в дверном проеме и продолжала вопить.

Тот, которым протаранили дверь, поднялся на ноги и бросился на помощь своему приятелю. Жихарь пнул его ногой, попал в живот и на некоторое время вывел из строя. Но к этому времени пришел в себя очередной нападающий и снова ринулся в атаку. Тот, в чьих объятиях оказалась я, швырнул меня на обшарпанное кресло и зашел с другого фланга. Втроем мужчины в конце концов сбили Стаса с ног, один сел ему на голову, а остальные попытались застегнуть на нем наручники.

– Милиция! – выкрикнула я. – Немедленно вызовите милицию!

Однако женщины на рецепции с этим явно не спешили. Больше того – они сразу же успокоились. Перестала визжать и шлюха. Причем она даже не думала удирать. А затем ситуация прямо на моих глазах достигла апогея и одновременно – наивысшей степени абсурда.

Наконец-то заковав своего пленника в наручники, один из нападавших сильным пинком заставил его перевернуться на спину. И теперь, в ярком свете люстры, висевшей в холле, они смогли отчетливо рассмотреть лица друг друга. Я услышала:

– Твою ж мать! Жихарь! Какого хрена?..

– Гриша, сучара драная! Что за дела?

– Эй, что там такое?

– Гля, мужики, – Стас!

– Ну, не, я такого кина еще не видел!..

В следующую минуту со Стаса уже снимали наручники. А тот, от чьих объятий у меня до сих пор трещали кости, даже предъявил мне документы.

Нас взяли каменецкие менты.

Разбор полетов проходил в том же баре «Корчма».

И после трех часов этих разборок я была готова отправиться даже в одиночную камеру, лишь бы ничего не видеть и не слышать.

Сначала коллеги долго выясняли, кто кому должен накрыть поляну. Из четверки, которая нас «принимала», Стас хорошо знал двоих: Гришу, в прошлом подольского мента, который перевелся сюда три года назад, и местного сыскаря Пашу. Ситуация прояснилась моментально и, как по мне, оказалась даже слишком прозрачной. Здешние менты контролировали несколько точек, где работали каменецкие проститутки. За «крышу» им отстегивали долю, и со своей миссией они вполне справлялись: не позволяли чужим наезжать на девушек и их сутенеров, а также улаживали конфликты с клиентами.

– Мы почему вздернулись, Стасик? – пояснил Паша, разливая водку. – Тут несколько дней назад нарисовались какие-то крутые на «крузаке». Пришлые, не наши, я и сейчас не в курсе, откуда их принесло. А номера вообще молдавские, прикинь! Сняли они, значит, трех девочек, вывезли на Смотрич, попользовались под шашлычок, а потом – под задницу, и гуляй! И ни одной ни копья. Сказали: будете шуметь – вообще в речку со скалы побросаем. Ну, мы и решили вопросик. Пацаны ж не знали, что на ментов нарвутся. Если б кто другой, тогда да, а тут – хрена!

– Короче, выплатили они компенсацию, сели в свой молдаванский джип, и больше их тут никто не видел, – заключил Гриша, призывно поднимая стопку.

– А теперь, Стас, вообрази: сначала возле гостиницы, в зоне нашего особого внимания, какой-то посторонний амбал нарисовался. Потом прихватил девчонку в «Корчме», да еще и стволом размахался! Таксисты ж не дураки, номера ваши с ходу засекли, так что нам оставалось только накрыть хулиганов и надрать задницу. Ну скажи: какого ты Людку таким наскоком выдернул? Нельзя было по-человечески? Поговорить там, туда-сюда…

– Уж мне эти оборотни в погонах! – сокрушенно прищелкнул языком Жихарь и выпил. – Ни фига вы не понимаете, что такое психическая атака.

– Психическая? Я бы сказал – придурковатая!

– Придурковатая… ах-ха-ха-ха!..

Застолье происходило постфактум. Проститутку Люду раскололи там же, у гостиницы. Она признала: снял ее на прошлой неделе мужчина средних лет, назвался Эдиком, попросил рассказать о том же, о чем и Сашу, и даже заплатил ту же сумму за информацию – триста долларов. Люда не усмотрела в этом ни малейшей опасности, охотно слила Эдику все злачные точки и даже обслужила по льготному тарифу. А главное – никому, ни одной живой душе об этом не проболталась.

Так что версия Жихаря накрылась медным тазом. Никто из каменецких деятелей теневого бизнеса не имел к Сизому ни малейших претензий. Он получил то, что ему требовалось, вернулся в Подольск и там нашел свою смерть.

Мы снова оказались там, откуда начали.

Правда, Стаса это, как мне показалось, совершенно не беспокоило. По крайней мере, сейчас. Формальные претензии насчет того, кто на чью территорию залез и кто кому плюнул в борщ, были сняты с первым же тостом. А дальше менты продолжали препираться уже просто так, по привычке. Сперва еще пытались обсуждать историю с безголовыми трупами и личность того мудака, который этим занимается: Подольск благодаря телевизионным новостям уже несколько дней был у всех на языке. Потом прошлись по Яровому – вроде бы нормальный мужик, только весь этот цирк его достал. Приходится отмазываться от всех скопом, вот он и зверствует. После четвертой перешли на личности шлюх, и я услышала несколько не слишком пристойных с точки зрения общественной морали историй, ярко характеризовавших нелегкий труд каменецких проституток. Затем внезапно вспомнили обо мне и начали знакомиться со мной по второму кругу, дружно поднимать стопки в мою честь и при этом по-гусарски вскакивать, с грохотом отодвигая стулья. Единственное, что меня слегка утешило, – кормили здесь кое-чем более основательным, чем закуска «Фантазия». Под конец Гриша стал предлагать свои услуги – дескать, сядет за руль и мигом доставит нас со Стасом в Подольск, но я категорически отказалась.

Утомившись пить за мое здоровье, менты потребовали еще закусок и водки, и я, исходя из того, что Стас уже один раз расплатился, намекнула ему на возможный дефицит финансов. Мой спутник отмолчался, зато встрял Паша и, округлив глаза, открыл страшную тайну: в этом заведении у них неограниченный кредит. Из чего я сделала вывод: возможно, каменецкие менты и не явные оборотни в погонах, зато халявщики на все сто.

Увенчалось застолье нестройным, но очень громким хоровым пением. Еще не докричав «Їхав козак за Дунай», мужчины перейшли на «Ой, хмариться, туманиться», потом на «Ой, на горі женці жнуть», а под занавес почему-то исполнили «Смуглянку», причем только припев, зато трижды. «На коня» пили уже у моего «опеля». Взглянув на часы, я удостоверилась, что еще нет и одиннадцати, и подумала: сегодняшний вечер, пожалуй, самый длинный за всю мою жизнь.

Жихарь уснул, как только я тронулась с места. Едва мы выехали за пределы города, он начал храпеть, и все мои тумаки не возымели действия. В отчаянии, кляня себя последними словами, я включила музыку, но могучий храп здорового и весьма пьяного мужчины перекрывал и ее. Смирившись со своей судьбой и решив при случае заглянуть в гороскоп на предмет того, был ли у меня сегодня благоприятный во всех отношениях день, я выключила радио и под аккомпанемент храпа Жихаря двинулась дальше.

Дождь, собиравшийся с вечера, застал нас на полпути. Благо дорога была прямой и от Каменца до Подольска вела меня сама. Часы показывали начало первого, когда я добралась до окраины городка и свернула налево, в сторону развалин имения Ржеутских. Рядом с ними проходила грунтовая, но хорошо накатанная дорога, позволявшая заметно сократить путь к центру.

Миновав небольшую лесополосу, я поднялась на вершину холма, на которой высились останки резиденции.

И поначалу, не поверив глазам, решила, что моросящий дождь создает какой-то необычный оптический эффект.

Я машинально сбавила скорость.

Теперь машина едва ползла, постепенно приближаясь к развалинам.

Какая-то тень неподвижно маячила на полуразрушенной кирпичной стене.

Я затаила дыхание и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть это явление. С началом дождя тучи проглотили луну, и то, что я видела, освещал лишь отблеск моих фар.

Он выхватывал из мрака темную фигуру, облаченную во что-то вроде длинного плаща.

Головы на ее широких прямых плечах не было.

Я до отказа нажала педаль тормоза и почему-то выключила фары. Все вокруг погрузилось во мрак. По крыше машины шелестел дождь, впереди угадывались только контуры развалин. Через несколько секунд я снова, словно опомнившись, включила фары.

Безголовый призрак исчез.

Словно растворился в ночи.

Или в струях дождя.

15 сентября, суббота

Здесь был Минотавр

Завтракали без настроения.

Жихаря я оставила в машине, и он продрых там, как сурок, до самого утра. Потом явился к Тамаре – извиняться, но та уже знала о наших вчерашних приключениях и была не в духе. Не из-за самоуправства Стаса – к такой его самостоятельности здесь все уже привыкли. Жихарь получил по полной за пьянку и в качестве наказания был лишен самого необходимого – похмелятора. Даже Олег, несмотря на мужскую солидарность, ничего не смог поделать: развел руками и предложил заварить чаю покрепче. Конечно, Жихарь имел полное право развернуться, слинять и начать сеанс исцеления. Но, как я заметила, ему вовсе не хотелось шататься по пивнушкам.

Отчасти потому, что в доме Комаровых царила семейная атмосфера и щучили его тут любя, словно гулящего недоросля. Но отчасти и из-за меня. Значит, я не ошиблась: похмельные мужчины с трудом способны скрыть свои истинные чувства и желания.

Но анализировать перемены в его поведении я пока что не была готова. Тем более что все мои мысли занимало то, что я увидела ночью на развалинах имения. Безголовый призрак существует, или я окончательно слетела с катушек. Вернее, не так: существует нечто, какое-то явление или феномен, который я приняла за привидение в долгополом плаще. С таким объяснением мне, человеку материалистических взглядов, как-то комфортнее. Но пока я не нашла этому логичного объяснения, о призраке лучше помалкивать. И уж тем более не обращать внимания на то, что какой-то там провинциальный мент положил на меня глаз, не спешить делать из этого далеко идущие выводы и пересматривать собственную манеру поведения.

Ладно, с живыми людьми и с этим светом как-нибудь разберемся. Тут бы с покойниками и гостями с того света для начала разобраться…

Ну, а с этим пока что глухо. Бывшая жена Эдуарда Сизого оказалась довольно крепкой особой. Окинула взглядом обнаженный труп, избегая смотреть на то место, которое было прикрыто простыней. Опознала характерное родимое пятно на бедре. И только после того, как ее вывели из морга, охнула и осела на землю. Но и тогда, когда ее привели в чувство, она не смогла рассказать ничего интересного и полезного для следствия. Жили какое-то время вместе, разошлись, дочь вышла замуж, сын в средней руки бизнесе. Были ли у Сизого враги? Кто его знает… Они давно не общались. Подруги, сожительницы? Тоже неизвестно, личная жизнь бывшего супруга женщину не интересовала. Развелись без видимой причины. Прожили вместе двадцать два года, устали. Бывает.

Если прибавить к этому нашу вчерашнюю безрезультатную поездку в Каменец-Подольский, то расследование снова в исходной точке. По способу совершения преступления оба дела надо объединять в одно – и это уже сделано. Но помимо того, что головы Дорошенко и Сизого отрублены топором после того, как их задушили, общего ничего больше нет. Жертва номер один – рецидивист, старый лагерник. Жертва номер два – человек с высшим образованием, журналист с именем, ранее не имевший проблем с законом. Даже эти его делишки с составлением путеводителя по злачным местам не подпадают ни под одну из статей уголовного кодекса и не содержат состава преступления. Мы, правда, не знаем, побывал ли Сизый где-нибудь еще. Что, если кому-то его любопытство в самом деле показалось опасным? Однако, проанализировав такую возможность, Тамара и все еще печальный Стас решили: копать дальше в этом направлении – гнилое дело.

Ну, а я, позавтракав, разработала собственный план действий. Не знаю, имеют ли мои наметки хоть какую-то перспективу, но я должна, по крайней мере, удовлетворить собственное любопытство. Призрак мне не приснился, галлюцинациями я не страдаю. Психотропных средств не употребляю. Я слышала о нем, а потом и увидела своими глазами. Или в Подольске все сплошь слепые и глухие, или сознательно молчат, преднамеренно не желая связывать местную легенду с сегодняшним днем.

Жихарь потоптался еще немного и попросился поспать на кухне. Никто из хозяев не возразил, тем более что, хотя суббота при нынешних обстоятельствах и считалась у здешних правоохранителей рабочим днем, делать все равно было нечего. Никаких версий, никаких предположений. Тамара начала собираться в прокуратуру – катать отписки и перекладывать с места на место бумажки, Олег повел детей в гости к бабушке, а я, оставшись в одиночестве, позвонила Анатолию Бондарю.

– Вам, Лариса, как я вижу, легенда о Безголовом покоя не дает. Зацепило?

– Не то слово. Только полный дурак не увидит тут параллелей. Однако мне кажется, что-то дураков вокруг многовато.

– Например?

– Вы знаете эту историю лучше меня. Я имею в виду не легенду, а реальные события. Каждая из тех трех жертв никак не связана с остальными. Мужчины были разного возраста и принадлежали к различным социальным слоям. Каждого из них, как, в конце концов, любого из нас, могли убить по той или иной конкретной причине. Банковский служащий Боровиков рисковал головой из-за внебрачной связи с Анной Ржеутской. Убийца Гнатюк, пусть это и маловероятно, мог получить свое за совершенные им злодеяния от руки каких-то родственников или друзей загубленной им семьи. Наконец, лавочник, как его…

– Тетерук.

– Ну да, Тетерук. Он – жертва собственного приказчика, которого вынудили взять на себя и все остальные убийства. Но, если проигнорировать все это, остается вопрос. Кто и с какой целью мог сто лет назад жестоко убить в этих местах двух человек, воспользовавшись одним и тем же орудием убийства?

– Трех, – машинально поправил Бондарь.

– Двух! – с нажимом возразила я. – Приказчик – реальный убийца, он сознался в содеянном. Я даже готова допустить, что и способ убийства он избрал исключительно под влиянием циркулировавших в городке слухов о призраке. Есть два нераскрытых убийства. А где два, там и третье. Поэтому приказчик со всеми ухищрениями, на какие только оказался способен, попытался выдать свое преступление за происки потусторонних сил, надеясь, что все будет списано на призрака. И только позже, впав в эйфорию, по дурости не удержал язык на привязи. Все выглядит логично. Того, кто убил влюбленного банковского служащего и беглого каторжника, не нашли тогда, и уж тем более бессмысленно искать его теперь. Я говорю о принципе: сегодня все снова повторяется.

– Я бы попросил, если вас не затруднит, перевести ваши соображения с языка эмоций на более внятный язык.

– Хорошо. На сегодняшний день у нас две жертвы. Законопослушный гражданин и бывший зек. Вот вам первое совпадение. Между собой эти люди не знакомы, следствие в тупике. Можем мы считать это еще одним совпадением? Не хочу вас пугать, но, похоже, назревает еще одно убийство.

Директор музея поправил очки, пожевал губами и некоторое время молча смотрел на меня.

– Скажите, а вы уже успели поделиться этими мыслями с вашей подругой или с этим вашим приятелем из милиции? – неожиданно спросил он.

– Пока нет.

– То есть, вы ждете, пока произойдет еще одно убийство?

– Ничего подобного!

– Тогда объясните, каким образом вы пришли к такому выводу, а главное: почему вы обратились с этим именно ко мне? Если вам что-то известно о готовящемся преступлении, вы должны заявить об этом в прокуратуру, а не в краеведческий музей. Вы же юрист, не мне вас учить таким вещам.

В субботу музей был открыт, даже шла какая-то экскурсия. Старшеклассник, с которым я случайно встретилась взглядом, откровенно скучал – надувал жвачку. Он либо видел местный бивень мамонта не впервые, либо бивни мамонтов его вообще не интересовали. Директора я застала на рабочем месте, но, начав этот разговор, так и не смогла разобраться – отвлекаю ли я его от дел, или все это интересует и тревожит его не меньше, чем меня.

– Юристы имеют дело с фактами, которые можно доказать, подтвердить или опровергнуть. А на каком основании я стану выкладывать перед коллегами подобную версию? Тамара Комарова – моя близкая подруга, но даже она только повертит пальцем у виска, если я начну ей рассказывать о полицейских протоколах столетней давности и о проклятии рода Ржеутских, которое может настичь любого, кто живет в Подольске или приехал сюда по делам. Я уже пыталась рассказать ей легенду о Безголовом. Тамара только отмахнулась – мол, детские страшилки. Приблизительно то же написало полицейское начальство Проскурова в своей резолюции на рапорт следователя. Нет, мои аргументы не годятся даже для тех, кто мне доверяет!

– Ладно, тогда попробуем по-другому. Я в неплохих отношениях с начальником нашей милиции, полковником Яровым. Изложите ваши предположения, а я лично поговорю с ним.

– Этого тем более не следует делать! У меня уже есть печальный опыт общения с Яровым. Знаете, какой окажется реакция? Мало того, что эта киевская профура путается под ногами, сует нос куда не следует и мешает работать, так теперь она еще и какую-то чертовщину сюда приплела, чтобы телевизионщикам было о чем лишний раз языки почесать! Серия убийств в Подольске связана с призраком полковника Ржеутского, понимаешь! Старая легенда ожила и убивает! Ничего себе заголовочки?

Бондарь вздохнул:

– Значит, это я должен вам поверить?

– Я ничего подобного не говорила. Вы рассказали мне жутковатую сказку. Зачем? У вас тоже наверняка возникли определенные подозрения, но в милицию обращаться с этим вы не хотите по той же причине, что и я! Или я ошибаюсь?

– Угадали. В проницательности вам не откажешь, – полушутя признал директор.

– Поэтому выслушать меня и помочь вам сам бог велел, – в тон ему проговорила я.

– Хорошо. Я внимательно слушаю вас.

Я откашлялась, словно перед преподавателем на экзамене.

– Доказать то, что я сейчас скажу, никто никогда не сможет. Но, как мне кажется, в 1907 году в Ржеутовом Яру двое мужчин стали жертвами психопата. Если угодно – маньяка, одержимого преданием о проклятии рода Ржеутских. В это стоит поверить хотя бы потому, что история падения Витольда Ржеутского никогда не афишировалась его потомками и передавалась только из уст в уста. Оттого и имела привкус запретного плода и, соответственно, оказывала заметное влияние на людей с нестойкой психикой.

– Очень интересно. Бездоказательно, но весьма любопытно.

– К этому выводу я пришла из-за случайного выбора жертв в каждом отдельном случае. Согласитесь: проще предположить, что существовал один-единственный свихнувшийся убийца, чем согласиться с тем, что три разных преступника, словно по сговору, действовали совершенно одинаковыми методами. Просто какое-то «Убийство в “Восточном экспрессе”»[1] получается! Читали, надеюсь?

– Я не увлекаюсь старыми детективами. В большинстве они скучные. Фильм, кажется, видел.

– Да бог с ними, с детективами! Я говорю о том, что, скорее всего, первые две жертвы можно записать на счет психопата. А приказчик просто решил воспользоваться этим и прикончил ненавистного хозяина. И не факт, что подобные убийства больше не происходили. Вам просто повезло, что вы наткнулись на документы, уцелевшие после пожара. Согласны?

– Хм, – Бондарь задумчиво потер подбородок. – Кое-какая логика в этом есть. В особенности если речь идет о сгоревшем полицейском архиве. Только, прошу вас, не давайте воли воображению и не начинайте доказывать, что архив сжег маньяк, чтобы скрыть следы своих преступлений. Его сожгли уголовники, выпущенные из местной тюрьмы большевиками. Это факт доказанный и не вызывающий ни малейших сомнений.

– Анатолий, давайте без иронии! – Каким-то шестым чувством я ощутила, что директор музея воспринимает мои слова не так, как этого требует ситуация.

– Все нормально. Меня и самого иногда заносит. Продолжайте, ведь это еще не конец?

– Нет, – кивнула я. – Переходим к дню сегодняшнему. Скольким известна легенда о Безголовом?

– Не возьмусь сказать. О ней упоминается в музейном буклете. Вот прямо в эту минуту с ней может знакомить посетителей наш экскурсовод – ведь это, так сказать, местная изюминка, и в зале, посвященном истории семьи Ржеутских, и я, и наши сотрудники просто обязаны о ней упомянуть. Несколько раз я обращался к этой теме в районной и областной газетах. Наконец, с моих слов ее периодически пересказывают журналисты. Упоминая, конечно, и реальные события – опять же с моих слов. Ведь по роду своей деятельности ваш покорный слуга стал фактически носителем эксклюзивной информации. А если честно, то чем дальше, тем больше мне надоедает мусолить одну и ту же тему. Во всяком случае легенда о Безголовом известна достаточно широко. Вы клоните к тому, что во всех этих событиях замешан очередной сумасшедший?

– Вероятность этого я не отрицаю. Потому что не вижу другой причины, почему двух совершенно разных людей убили одним и тем же способом. И как раз поэтому предполагаю, что кто-то попытается воспользоваться ситуацией, как и сто лет назад, и решить свои собственные проблемы, отрубив кое-кому голову. Есть в этом логика?

Бондарь неторопливо поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, потом вернулся обратно и оперся о подоконник.

– Есть. Признаю – есть. Но нужен весьма утонченный преступный ум, чтобы сегодня буквально воспроизвести историю столетней давности. Вернее, нужны два ума: опасно больной и опасно здоровый, как у какого-нибудь корифея преступного мира. Сумасшедший должен проникнуться легендой о Безголовом настолько, чтобы взяться за топор. А хладнокровный и вполне вменяемый преступник должен не только молниеносно среагировать на это и начать, как вы выразились, решать свои проблемы, но и быть, в свою очередь, человеком неподсудным. И знаете почему? – Он оттолкнулся от подоконника и наклонился ко мне, опираясь сжатыми кулаками о столешницу. – Даже среди прирожденных убийц мало найдется таких, кто способен одним ударом отделить голову от мертвого тела. Задушить способны многие. Расчленить – единицы. И вы, юрист, понимаете это не хуже, чем я, историк, далекий от таких вещей. Но, – Бондарь изменил тон и, слегка оттолкнувшись от стола, снова отвернулся к окну, – несмотря на кучу противоречивых суждений, я вполне согласен с вами в одном: с подобными вещами соваться в милицию не стоит. И вы правильно поступили, обратившись ко мне. Надо же когда-то выговориться…

– А вы, как я посмотрю, еще и психолог.

– Ничего сложного в этом нет, – развел руками директор. – Чем я еще могу помочь? Только выслушать вас и признать, что да, именно я выпустил джинна в виде легенды о Безголовом из бутылки…

Сказать или нет? Попросить или промолчать?

– Не сочтите это уж совсем нахальством, но, может, вы проведете лично для меня небольшую экскурсию по развалинам имения Ржеутских?

* * *

Никогда еще я не бывала так близко к этому месту. И только теперь, подойдя вплотную, поняла, как выглядят дома-призраки. В таких местах просто обязана водиться нечистая сила. А тот, кто в нее не верит, поневоле изменит свою точку зрения.

В действительности вблизи заброшенный и полуразрушенный дворец господ Ржеутских вовсе не выглядел замком Дракулы или подобной обителью зла. Пока мы ехали сюда, Бондарь успел коротко рассказать о том, что мощные стены и башни этого сооружения продержались почти до самой войны. В ходе боевых действий артиллерия обеих воюющих сторон основательно разрушила стены, а спустя некоторое время советские пушки, выставленные на прямую наводку, начисто смели башни, где засели немецкие пулеметчики. От некогда цветущего имения остались только стены, обломки кладки и кое-где некое подобие потолочных перекрытий, пробитых во множестве мест и постепенно осыпающихся. Привести в порядок этот остов пытались не раз, но дальше субботников по расчистке территории и вывозу мусора дело так и не пошло.

Тем не менее какая-то непонятная и жутковатая атмосфера окружала это место.

Мы неторопливо обошли руины. Оконные проемы таращились на нас, словно пустые глазницы. Некоторые из них были крест-накрест заколочены почерневшими от времени досками. На других болталась лишь одинокая доска на ржавом гвозде. Поднявшись на цыпочки, я попыталась заглянуть внутрь. Оттуда пахнуло пустотой, каким-то зверьем и общественным туалетом.

– Хотите войти? – поинтересовался из-за моей спины Бондарь.

– Как-то не очень, – поморщилась я.

– Здесь чего только не бывало. Бомжи подночевывают, это само собой. Когда-то, лет пятнадцать назад, милиция целую банду оттуда выкуривала. Помните времена, когда все вокруг стреляли? Эти отморозки взяли обменник в Хмельницком, доехали на машине до Подольска, а тут у них бензин кончился. Тогда они спрятались сюда, под защиту господских стен. Менты их окружили, чуток постреляли, и те сдались. Одна газетка как-то заявила, что здесь место сборища сатанистов. Меня буквально заколебали этими сатанистами – полгода от журналистов отбивался.

– А сатанисты были на самом деле или нет?

– Курицу с отрубленной головой неподалеку кто-то нашел – вот вам и все сатанисты!

И все-таки я решила рискнуть. Попросила Бондаря подсадить меня. Он аккуратно, но крепко взял меня за талию, я подтянулась на руках, оперлась коленом о подоконник и спрыгнула внутрь. Отряхнулась, подняла голову. Потолка не было – надо мной, очерченные прямоугольником стен, ползли серые тучи.

Если я и надеялась что-то обнаружить здесь, то напрасно. Вокруг – раскрошившийся кирпич, щебень, битое стекло. Кто бы ни стоял на обломке стены вчера ночью, следов его присутствия не осталось.

Осмотрелась. Не знаю, что было в этих покоях раньше. Может, спальня для гостей, может – детская, вполне вероятно – будуар. Теперь здесь пустота, а о присутствии людей напоминают только надписи на стенах. Там пацифик, здесь свастика, правда, какая-то перекошенная, обведенная окружностью и жирно перечеркнутая белой линией из баллончика с краской. Естественно, мат, куда ж без него. И любительские порнографические картиночки, и просто рисунки, напоминающие детские упражнения. Среди них выделялся идеально правильной формы задранный ввысь половой член, снизу обрамленный полушариями яичек. На головке пририсованы глаза, нос, полукружие улыбающегося рта, из которого вылетает пузырь с надписью «В атаку!».

Все ясно. Чужие тут не ходят, призраки не водятся.

Продолжая рассматривать граффити, я стояла спиной к щербатой дыре, на месте которой когда-то была дверь. Позади послышался шорох. Оцепенев, я вся превратилась в слух, одновременно убеждая себя, что мне почудилось. Никого здесь нет. Шорох повторился, и это, как ни странно, вывело меня из оцепенения. Медленно повернувшись всем корпусом, я увидела пса с болезненно красными, гноящимися глазами. Пес стоял в дверном проеме и таращился на меня, слегка склонив голову вправо. Я не особенно разбираюсь в породах, но этот пес, явно бродячий, походил на овчарку. Однако его мамаша явно крутила сразу с несколькими злющими дворовыми кобелями, сорвавшимися с цепи.

Пес сделал шаг ко мне.

Я начала приседать, не спуская глаз с животного. Под ногами куча обломков кирпича, моя правая рука уже готовилась схватить первый попавшийся.

Пес глухо зарычал.

Я уже почти сидела, рука нащупала камень.

Пес зарычал громче, а затем коротко и звонко тявкнул.

Я швырнула половинку кирпича прямо в него, не надеясь попасть, а просто пытаясь отпугнуть. Когда пес зашелся лаем, я швырнула еще несколько обломков поменьше и переместилась к стене, находившейся слева от меня. Или я раньше просто не заметила этот обрезок арматуры, лежащий среди щебня у стены, или у меня внезапно открылся третий глаз – кто знает. Пес продолжал гулко лаять, однако оставался на прежнем месте, снаружи что-то выкрикивал Бондарь, а я, стремительно переместившись влево, подхватила этот кусок ребристого стального прута и решительно взмахнула им. Пес, не умолкая, попятился от меня и через какое-то мгновение исчез.

Я, в свою очередь, кинулась к подоконнику и буквально перелетела через него, не выпуская арматурину из руки. Мой спутник попытался поймать меня, но я налетела на него так, что он потерял равновесие и мы оба повалились в траву. Бондарь при этом хохотал, а мне было совсем не до смеха: только теперь я осознала, как напугал меня этот солидных размеров оскалившийся пес, готовый на полном серьезе ринуться в атаку.

– Ну как, видели призрака? – все еще смеясь, спросил мой проводник, поднимаясь на ноги и протягивая мне руку.

– Можно сказать, да. – Я принялась отряхивать каменную пыль левой рукой, поскольку моя правая все еще судорожно сжимала стальной прут. – Не удивлюсь, если окажется, что этот пес – оборотень.

– Ну, это уже чистой воды клевета на наши исторические памятники! То призраки вам видятся, то оборотни, а там и до ведьмаков очередь дойдет, и я в этой очереди окажусь первым.

– Вы слишком высоко себя оцениваете, – отмахнулась я. – Шутки шутками, а бродячие собаки – существа опасные.

– Они сюда забредают, но не часто. Поживиться нечем. Хотя родители не советуют детям ходить сюда без взрослых. Однажды зимой парочка таких тварей, как эта, одного школьника гнала отсюда аж до первых домов на окраине.

– Ну, раз так, придется оставить эту штуковину себе! – Я воинственно взвесила на ладони стальной прут. – Между прочим, что-то здесь пытались строить, раз валяются обрезки арматуры.

– Я же говорил – пытались, и не раз. Ну что, насмотрелись? Увидели все, что хотели?

– Честно? – свободной рукой я отбросила прядь волос со лба. – Я и сама не знаю, что хотела увидеть. Просто было интересно взглянуть на место, которое считается проклятым, при дневном свете. Кстати, вы, кажется, упоминали о здешних подземельях. Они и в самом деле сохранились?

– На удивление, – кивнул Бондарь. – Иногда, если очень просят, я провожу там маленькие экскурсии. Никому из сотрудников я не могу это доверить, поймите меня правильно. Я и сам потратил около года, чтобы обстоятельно изучить эти подземелья, а посторонним лучше и вовсе туда не соваться. Правда, туда вечно лезут все эти искатели приключений на свою голову, но дальше первой галереи они обычно не идут. Вы как?

– В общем, я готова.

– Все равно сегодня суббота, – Бондарь пожал плечами и двинулся по тропинке вниз, к руинам. Следуя за ним, я обогнула ту самую стену, на верхушке которой ночью торчал призрак, затем обошла развалины с тыла и увидела у стены пять ступеней, которые вели вниз, к прочной двери, обитой железом. Директор извлек из кармана куртки ключ и принялся отпирать неподатливый навесной замок.

– Дверь установили, потому что никаких сил больше нет, – пояснил он. – Взрослые, как я уже говорил, ведут себя осторожно. Зато детвора лезет и лезет. Я распорядился поставить ее, как только вступил в должность, но не такую мощную, а самую обычную. Раньше было – входи кто угодно, и пару раз пацанву приходилось с фонарями искать и вытаскивать оттуда. Пару раз дверь ломали, однажды даже с петель сняли… – Тут Бондарь наконец-то справился с замком. – А теперь вот эта стоит – уже шесть лет. Спецзаказ, не всякая взрывчатка возьмет, – закончил он не без гордости и потянул дверь к себе. – Добро пожаловать, гостья дорогая!

Мне почудилось, что распахнулась не дверь, а хищная пасть какого-то ненасытного допотопного чудовища: из подземелья, словно из настоящей пасти, дохнуло сыростью, смесью гнилостных запахов неведомого происхождения, бездной. Чтобы не пожалеть о своем поступке прямо сейчас и тем самым не дать деятелю провинциальной культуры еще один повод посмеяться надо мной, я решительно шагнула на верхнюю ступеньку и двинулась вниз.

Бондарь пропустил меня вперед, а затем запер дверь изнутри.

Страх охватил меня почти сразу – внезапный и сильный. Он вцепился в меня так, что я даже не почувствовала, как здесь сыро и прохладно. Свет исчез почти мгновенно, вокруг воцарилась могильная тишина. Мелькнула паническая мысль – все, это уже навсегда, но Бондарь никуда не исчез, он стоял рядом со мной в темноте, я слышала его дыхание, шорох одежды, а затем где-то вверху вспыхнул желто-розовый кружок – свет карманного фонарика.

– А это в самом деле было необходимо? – поинтересовалась я, стараясь сохранять спокойствие и чувствуя, что мне это не вполне удается.

– Что именно? Зажигать фонарик?

– Запирать дверь.

– Лариса, – голос Бондаря звучал совершенно серьезно, – вы же сами только что столкнулись с бродячим псом и испугались его не меньше, чем сейчас в подземелье.

– Почему вы решили…

– Потому! Раз уж вы сами захотели сюда попасть, а я согласился потратить на вас кучу времени, будет лучше, если вы просто доверитесь мне. Хорошо? Хотите выйти отсюда прямо сейчас – нет проблем. Но если вы не прочь немного прогуляться, дверь я просто обязан закрыть. Нет никаких гарантий, что сюда не сунется какой-нибудь бродячий пес. А теперь представьте, как мы с ним будем разбираться в темноте в этих узких галереях. Если же просто оставить здесь животное, оно рано или поздно подохнет от голода и начнет смердеть. Труп растащат здешние крысы, от чего смрад ничуть не уменьшится, и в конечном счете придется вызывать спецбригаду в противогазах, чтобы отыскать в этом лабиринте собачий труп. Это ясно?

– Ясно, – вздохнула я, разглядывая светлое пятно на потолке.

– Так как: наверх или все-таки пройдемся?

– Раз уж мы здесь – пройдемся.

Луч фонарика сполз с низкого потолка, нависавшего над нашими макушками, пробежался по угрюмым стенам и устремился куда-то во мрак, призывая нас двигаться вперед.

Первая галерея оказалась короткой – не длиннее трех метров, но в конце она разветвлялась на три классических коридора, настолько узких, что они походили на кротовые норы или на ходы Лаврских пещер. Мой провожатый свернул направо, я последовала за ним, расставив на всякий случай руки. Сначала я едва могла дотянуться до влажных ослизлых стен, но стоило мне сделать несколько шагов – и проход начал сужаться. Очень скоро он сделался настолько тесным, что мои плечи стали касаться стен и мне пришлось, по примеру Бондаря, повернуться боком и в таком положении продвигаться до следующей развилки. Оттуда в разные стороны разбегались две галереи, причем свод той, которая вела влево, показался мне более низким, чем у той, что располагалась напротив.

– Ну, и куда бы вы направились теперь? – осведомился из темноты мой провожатый.

– Направо, – без колебаний откликнулась я.

– Так и задумано. На самом деле, этот лабиринт – не из самых запутанных. И ловушек здесь не так уж много. Во-первых, Витольд Ржеутский, несмотря на свою жестокость и извращенное воображение, слишком спешил, воплощая свои мрачные фантазии в реальность. Поэтому даже довольно примитивный лабиринт его вполне удовлетворял. А во-вторых, этот, с позволения сказать, аттракцион имел своей целью не столько запутать пленника, сколько запугать и психически подавить. Попробуйте хотя бы из любопытства немного пройтись по правому коридору. Действует лучше всяких лекций и пояснений. Вперед!

Бондарь протянул мне фонарик. Я переложила арматурный прут в левую руку, стиснула фонарик в правой. Шагнула под своды галереи, уходящей направо. Сделав несколько шагов, я остановилась, посветила на стену, а затем коснулась ее кончиками пальцев. Она была сложена из грубых нетесаных камней, между которыми кое-где пробивался отталкивающего вида серый мох. Стена была прочной с виду, и казалось, что, даже если руины имения, находившиеся как раз над нами, когда-нибудь сровняют с землей, она будет стоять вечно.

Направив луч прямо перед собой, я неторопливо двинулась вперед. Галерея оказалась довольно широкой и шагов через тридцать поворачивала направо. Пройдя еще немного, я внезапно остановилась и стремительно отпрянула назад – луч фонаря внезапно пересекла какая-то тень. Когда же в метре от себя я различила силуэт громадной, по моим городским меркам, черной крысы, то не сдержала крик и шарахнулась назад. Тварь растворилась в темноте, а мою попытку удрать пресекла довольно нелепая мысль: вот сейчас я вернусь к Бондарю, он самодовольно заберет у меня фонарик, увидит мое перепуганное лицо и обязательно прокомментирует случившееся, не скрывая насмешки. Поэтому я продолжила путь – исключительно из нежелания дать директору захолустного музея повод поглумиться над киевским юристом.

Галерея еще раз свернула направо, и я, к собственному удивлению, через несколько шагов оказалась там, откуда вышла: на развилке, рядом с Бондарем.

– Что-то увидели? – полюбопытствовал он.

– Здесь и в самом деле крупные крысы, – ответила я, стараясь сохранять достоинство, хотя мой голос все еще предательски подрагивал.

– Пленницы из местных тоже не могли привыкнуть к такому соседству. Трудно представить человека, которому бы это понравилось. Ну как, поняли, в чем дело?

– Мне ясно одно: надо идти сюда, – я указала лучом в сторону левого коридора. – Надо полагать, все лабиринты создаются по единому парадоксальному принципу: чем более удобным и простым кажется проход, тем легче в нем запутаться.

Внезапно я поймала себя на том, что говорю, невольно понижая голос. Тогда как мой провожатый и не думал переходить на полушепот.

– Знаете, Лариса, до того как я впервые спустился сюда, я никогда не видел ни одного лабиринта. Как и у вас, у меня не было опыта ориентирования в таких местах, и я не понимал, в чем их смысл. Хотите признаюсь? Я в самом деле боялся встретить здесь Минотавра.

– Так-таки Минотавра?

– А почему бы и нет? Поэтому я воспользовался классическим методом Ариадны: нашел здоровенный клубок прочных ниток, а затем, после многочисленных проб и ошибок, научился ориентироваться здесь. Я ведь говорил вам – из этого подземелья есть еще один выход, он ведет к берегу реки. Но когда в лабиринте оказывался пленник или пленница, оба выхода запирались. Их приводили, а чаще приносили сюда в бессознательном состоянии и с завязанными глазами и оставляли в полной темноте. Рано или поздно кое-кто обнаруживал один из выходов, но все было напрасно – достучаться до мучителей не было никакой возможности. Так как – вперед или назад?

– Вперед!

Пригнув головы, мы двинулись гуськом по узкому коридору и вскоре оказались у очередной развилки. Там луч фонарика выхватил из мрака следующие три галереи, и я, прикинув, свод какой из них спускается ниже остальных, решительно шагнула туда. На еще одной развилке я, почти не колеблясь, свернула налево. Бондарь молча шел за мной, никак не комментируя мои решения, и вскоре я поняла – мы опять заплутали.

– Чего ж вы молчали?

– А что говорить? Вы тут сегодня рулите.

– Издеваетесь над дамой!

Но чем дальше, тем лучше я осваивалась в логове Минотавра. Бондарь прав – ничего сложного в этом нет. Те, кто строил это подземелье, сами побаивались заблудиться в нем. И поэтому метили единственно верный путь более низкими сводами. Разумеется, несчастные и насмерть перепуганные сельские девушки-пленницы, для подавления воли которых и предназначался этот аттракцион, меньше всего думали о таких вещах. Наоборот – первым делом кидались в широкие и просторные переходы, это же совершенно естественно. А в результате запутывались и блуждали в темноте до тех пор, пока не падали без сил или не натыкались на один из совершенно недоступных для них выходов.

Блуждание в лабиринте совершенно неожиданно увлекло меня. Я утратила чувство времени и даже перестала обмениваться репликами со своим спутником, то молча пропуская его вперед, то позволяя дышать мне в спину. Наконец, свернув в очередной коридор, я внезапно увидела в его дальнем конце слабый отблеск света.

– А это что такое?

– Бог его знает, – в голосе Бондаря на самом деле звучало удивление. – В принципе, мы с вами добрались до дальнего конца подземелья – туда, где был второй выход. Но он давным-давно завален, на его месте карьер, где местные жители добывали глину.

– Значит, кто-то, кроме вас, сюда наведывается?

– Вы имеете в виду призрак Витольда Ржеутского, который прорыл новый вход в подземелье? – Директор снова иронизировал.

– Призраки – бесплотные сущности. Это знает даже такой материалист, как я. Давайте лучше поглядим на дело его рук.

Преодолев последний коридор, мы оказались в небольшой галерее в форме неправильного четырехугольника. Прямо перед нами находилась сложенная из серого камня стена, а по другую сторону, на уровне наших лиц, светился узкий проем, в который с трудом мог бы протиснуться человек. Я прищурилась – уже успела отвыкнуть от дневного света, и с удовольствием вдохнула свежий воздух.

– Видите, значит, кто-то сюда все же проникает!

– Знаю я кто, – недовольно буркнул Бондарь. – Они меня уже несколько раз просили, да я их гнал… Добрались-таки, бестолочи!

– О ком это вы?

– Диггеры, а с ними журналисты. Из Хмельницкого, Каменца, даже из Киева звонили – покажи да покажи им подземелье!

– А вам разве жаль?

– Жаль! – с вызовом произнес Бондарь. Такого тона я у него еще не слышала. – Вот жаль – и все! Лариса, я историк, защитил кандидатскую, заканчиваю докторскую. Нравится это кому-то или нет, но я ученый, исследователь, и с этим приходится считаться. Я тружусь, трачу время и собственные средства, провожу кропотливые изыскания, а плодами моего труда хотят нахально воспользоваться всякие ротозеи, которым нет никакого дела до научной ценности моей работы!

– Вы о журналистах? Не любите эту братию?

– Терпеть не могу! Именно по этой причине: расспрашивают, записывают, фотографируют, а потом выдают все это за собственные открытия. А я, дипломированный историк, отдающий все силы местному музею, выбиванию грантов и спонсорских денег, фактически не имею времени даже на то, что эти писаки называют «личной жизнью». При этом меня считают всего лишь источником небесполезной информации, за которую им – им, а не мне, Лариса! – неплохо платят! Разве это справедливо?

– Не думаю, Анатолий, что сейчас самое время для таких дискуссий. – Мне в самом деле не нравился этот разговор, но исключительно потому, что я не могла понять, о чем, собственно, речь. – Но ведь покойному Сизому, тоже журналисту, вы все же помогли…

– Что значит – помог? Он заявил, что пишет путеводитель для иностранных туристов. И не думаю, чтобы врал. Молодые шакалы меня куда больше раздражают и беспокоят. Сизый оплатил консультацию. Я не стал сообщать об этом вашим друзьям из милиции, потому что, если для Киева это нормально, здесь такие вещи не воспринимаются. У него, по его словам, имелся бюджет, и он выложил за пользование информацией двадцать долларов. Может, по чьим-то меркам, деньги небольшие, зато я смогу хоть что-то заплатить Степану, чтобы он покрасил забор.

– Степану?

– Наш сторож. Вы его, наверно, видели. Мужчина в бейсболке, вечно копается в саду. С мая по сентябрь, пока тепло, я разрешаю ему ночевать во флигеле. По штатному расписанию сторожу положены копейки, и я рад любой возможности подкинуть ему хоть что-то. И кто меня за это осудит?

– Успокойтесь, никто не собирается…

– Погодите, Лариса, я закончу. Этот Сизый не изменил моего отношения к журналистам в целом. Но он, по крайней мере, попытался сотрудничать со специалистом цивилизованно, как это делается в нормальных странах. Мне жаль, что он так страшно погиб, но искать убийцу – не мое и, согласитесь, не ваше дело. А вот за это, – Бондарь кивнул на дыру под потолком галереи, – я бы спускал сторожевых собак… Ладно, – скандальные нотки в его голосе исчезли, – можете теперь говорить, что я – чудовище.

– Минотавр страшнее, – улыбнулась я. – Кстати, мы его так и не обнаружили.

– Тем лучше для нас.

– Вы имеете право на любую позицию. В конце концов, недаром в газетах пишут, что мы уже три года живем в открытом демократическом обществе. И затащила я вас сюда не ради дискуссии о роли журналистов в жизни каждого из нас.

– А зачем?

И в самом деле – зачем? Чтобы хоть кому-нибудь рассказать о том, что вчера ночью я видела безголового призрака на этих развалинах?

– Мне интересно. Вот вы, например, связываете старую страшную сказку с нашей суровой реальностью. Вот я и решила хотя бы отчасти ощутить то, что чувствуете вы. Может, начну думать в унисон с вами и окажусь, так сказать, на вашей волне. Если нужны еще какие-то объяснения, можете считать, что разведенная киевская пани пытается не спятить в отпуске окончательно и хоть чем-то себя занять. Хотя вполне может быть, что я занимаю себя сейчас абсолютной чепухой.

– То есть, выходит, что здесь, под землей, среди крыс, я вас развлекаю?

– Ей-богу, не знаю… – Этот разговор начал меня нервировать. Приходилось пояснять причины моих не вполне логичных с точки зрения здравого смысла действий, а мне этого не хотелось. – Ну что, выберемся через эту дыру или вернемся назад и, как белые люди, выйдем через дверь?

Бондарь немного постоял молча, потом приблизился к отверстию, подпрыгнул, ухватившись обеими руками за его края, подтянулся, смешно дрыгая ногами, – и вывалился наружу. На какое-то мгновение он исчез из виду, затем его фигура загородила отверстие, а с ним и дневной свет.

– Давайте руку!

Я выключила фонарик и сунула в карман джинсов. Бросила у стены арматурный прут, поднялась на цыпочки, ухватилась за руку моего спутника, которая для кандидата исторических наук оказалась неожиданно сильной, и в следующее мгновение Бондарь выдернул меня из подземелья, как морковку из грядки.

На часах было начало пятого. На руинах имения и в подземном лабиринте мы провели больше четырех часов.

Домой к себе Стас Жихарь так и не вернулся.

За эти дни я толком даже не разобралась, какой, собственно, статус у этого неоднократно разведенного опера в семье Комаровых. То, что он им не чужой, – это однозначно. А вот насколько он свой и почему, оставалось загадкой. Которую, впрочем, не особенно хотелось разгадывать. И без нее было полно других, куда более серьезных тайн.

Не имея прискорбного опыта продолжительного общения с неумеренно пьющими мужчинами, да и сама не слишком злоупотребляя спиртным, я тем не менее откуда-то знала, что с перепоя необходимо отоспаться. Удается это далеко не всем. Одни, скажем, после вчерашнего вскакивают с первыми петухами, их штормит, они приводят себя в чувство солидной порцией крепкого алкоголя – и все начинается сначала. К счастью, Жихарь принадлежал к другой, менее многочисленной категории: Олег сообщил, что трижды просыпаясь на полчаса, Стас прохрапел целый день и, между прочим, дрыхнет дальше. А просыпался он в первый раз для того, чтобы попить водички, и дважды – зеленого чая с жасмином и мятой. По обоюдному согласию хозяин дома ничего другого ему не предлагал.

Кстати, заварка свежая. Это меня соблазнило.

– Погуляла? – Тамара включила электрочайник и поуютнее запахнула халат.

– Угу, – отделалась я неопределенным междометием, твердо зная – допросы следователь Комарова умеет вести получше чем кандидат исторических наук Бондарь. Рано или поздно мне придется рассказать ей о ночном приключении в имении Ржеутских. – А у тебя как день прошел?

– А, – отмахнулась Тома. – Интересного мало. В основном писанина. Нечего докладывать начальству, а тебе – тем более. Может, ты бы домой ехала, а?

– Я мешаю?

– Язык прикуси! – рявкнула она уже всерьез. – Тебе, кума, отдыхать надо, а с нами отдых сейчас паршивый.

– Мне виднее! – отрезала я, плеснула кипятку в заварку и осторожно, боясь обжечься, отхлебнула. – Пока что, Том, я, кажется, только помогаю. Так сказать, на общественных началах.

– Ну да, особенно Яровому.

– Ну, это уж кому как повезет. Слушай, а Жихарь…

– Что – Жихарь? Напился и спит? А я тебе так скажу: если бы не вчера в Каменце, то Олег и дома бы ему сам налил! Парень вторую неделю по этому делу фактически один пашет, причем не трындит, не бумажки для толстых папок пишет, а пашет как конь. И если дело стоит на месте, не его вина, и в выходные оно само собой с места не сдвинется. Поэтому имеет полное право расслабиться!

– Боже избавь, Том, я и не думала ничего плохого сказать про вашего дорогого Стаса!

– Ну да, так мы вам и поверили, тетушка!

На звук наших повышенных голосов в кухню вдвинулся собственной бритоголовой и основательно помятой персоной сам Жихарь. И как только он появился, у меня начисто вылетели из головы все причины, из-за которых я завела этот разговор. Я даже забыла, что хотела спросить. И хотя он проспал практически весь день, выспавшимся, а тем более отдохнувшим Стас вовсе не выглядел.

– Доброе утро, Украина! – съязвила Тамара.

– Ну, пусть будет утро…

Стас подцепил на ходу табуретку, придвинул к хозяйке дома, плюхнулся рядом. Даже сидя он оказался на голову выше ее. – Ты, Антоновна, можешь делать со мной что хочешь. Псом в будке посели и корми раз в сутки – чужих близко не будет. Кто бы в этом сраном городишке за меня так заступился!..

– Это ни к чему, – проговорила я. – Никто и не собирался на тебя нападать. Просто хотела спросить, долго ли ты намерен спать. А если нет, то не собираешься ли домой – досыпать. И если не собираешься, то не составишь ли компанию на прогулке одной не первой молодости и формально еще не разведенной женщине?

Все это я выдала на одном дыхании. Заранее я этот монолог не продумывала, вышло само собой – и теперь на меня уставились две пары округлившихся глаз.

– Ты же только что гуляла! – наконец выдавила Тамара.

– А я разве сказала – прямо сейчас? Вот чайку попьем – и вперед. Я же в отпуске, а Стас на целый квадратный километр единственный кавалер.

– Ты что это задумала, девка? – подозрительно спросила Тамара, не обращая внимания на присутствие Жихаря.

– Ничего особенного. Хочу подышать воздухом, а одной скучно. Может, все вместе, или слабо?

– Какие из нас гуляки… – Тома махнула рукой, покосилась на Стаса, который еще не совсем очухался и не вполне соображал, что вокруг него происходит, и пожала плечами: – Гуляйте, если охота. Только скажи, куда пойдете. Сама понимаешь – в городе неспокойно, головы людям рубят.

– Потому и беру охранника.

– Значит, все-таки охранника? – обреченно буркнул Стас.

– А вот мне просто любопытно, господин капитан милиции, в каком формате вы представляли подобную прогулку?

– Я такими вещами не заморачиваюсь. Хочешь – идем гулять. Я и сам пройтись не прочь. – Жихарь начал неуклюже подниматься с места.

– Давайте хоть перекусим! – Так ничего и не поняв, Тамара решила вернуть ситуацию в привычное для нее как для хозяйки дома русло.

Против ужина никто возражений не имел.

Мы вышли в густеющие сумерки.

Стас тут же попытался взять меня за руку, как школьник на первом свидании, но я перехватила инициативу – просунула свою руку под его локоть и даже позволила себе слегка прижаться к нему. Вот так, рядом с мужчиной, я не ходила давным-давно, и никто не станет отрицать, что напоминать себе о таких вещах даже полезно. Мне стало приятно, спокойно и уютно, но именно потому мысленно я ругала себя последними словами. Потому что на эту прогулку у меня были особые планы, которые в корне отличались от планов Жихаря.

Некоторое время мы шли молча, наконец Стас пробасил:

– Куда гуляем? В «Паук»?

– Чего это сразу в «Паук»? Мы вчера там уже посидели. После Томиного ужина закуска «Фантазия» не пойдет. И вообще, если честно – не люблю я пауков. Правда, чуть меньше, чем мышей, крыс и змей.

– Значит, не в «Паук», – сделал свой вывод Жихарь и остановился. – Тогда что?

– Для начала давай сходим туда, где есть какие-нибудь скамейки, и присядем.

Скамейки обнаружились в центре, в скверике возле мэрии. По дороге туда мы со Стасом болтали ни о чем и, как мне показалось, не особенно прислушивались друг к другу. Когда же мы наконец присели и Стас с ходу попытался обнять меня за плечи, я легонько положила руку ему на колено и одновременно повела плечами, сбрасывая его увесистую руку. А как только он настойчиво повторил попытку – без всяких предисловий, на одном дыхании рассказала об увиденном ночью на развалинах и о сегодняшней дневной прогулке с Бондарем.

– Погуляли, значит, – подытожил услышанное Стас и закурил.

– Не обижайся и не злись. Это действительно очень важно, и одна я с этим не справлюсь.

– Интересно, как ты собираешься с этим справляться? Устроить облаву на призрака, спецназ в брониках вызвать?

– По-твоему, я все придумала?

– Не знаю. – Он с шумом выпустил дым перед собой. – Не знаю, зачем тебе это могло понадобиться. Не вижу твоей выгоды.

– Верно. А что тогда, по-твоему, я видела?

– Опять же не знаю.

– Поэтому предлагаю еще немного посидеть здесь, а потом, когда окончательно стемнеет, сходить туда вместе. Может, опять что-то увидим.

– Ага. – Жихарь сплюнул под ноги. – Засада на призрака. Страшно оригинально!

– Ну, а что тогда? Оставить все как есть?

Вместо ответа повисла тишина. Стас докурил, выстрелил окурком в жухлую траву и шлепнул себя ладонями по коленям.

– Вам, тетя Лариса, подфартило. Для проверки ваших галлюцинаций вы выбрали самого матерого придурка в Подольске. Вернее, сразу двух – этот наш директоришка тоже из них, только, в отличие от меня, этого не знает. Использовала ты его, а он и рад стараться…

– Стас, – я снова положила руку на его колено, но теперь в этом жесте не было и намека на провокацию. – Стас, ведь тебе же и самому интересно. Ну признайся – интересно?

– Мне все интересно, – он поднялся во весь рост. – Ладно, давай пройдемся, а потом начнем потихоньку выдвигаться к Ржеутским. Только вряд ли безголовый призрак явится туда по твоему заказу.

Я и сама этого опасалась.

У развалин мы оказались через час с небольшим. Ночь уже окончательно вступила в свои права и неожиданно оказалась ясной и звездной. По старой школьной привычке я попыталась найти среди звездных россыпей Большую Медведицу и Вегу, увлеклась и – если бы не рука Стаса – точно угодила бы носом в канаву.

– «Ніч яка місячна, зоряна, ясная…» – прогудел он, не выпуская моей руки. – Чтоб ты знала, в этих местах парочки любят прогуливаться. Некоторые даже специально сюда целоваться ходят. Уединение, романтическая обстановка, все такое…

– Видела я эту вашу романтику. Загажено, замусорено, псы одичавшие шляются…

– Ох, я тебя умоляю!.. Ну, так где ты его засекла? – деловито поинтересовался Жихарь.

– Отсюда не видно. Там, где высокий край стены торчит. Ближе к дороге.

– Ясно-понятно. Тогда давай зайдем с другой стороны, есть там одна позиция. Такие себе кустики.

Он потащил меня за собой, напомнив, чтоб не забывала смотреть под ноги. Я уже освоилась в этой местности, да и звезды сегодня работали на нас. И все же несколько раз то одна, то другая нога попадала в небольшие канавки и выбоины.

Наконец Стас остановился. Место он и в самом деле выбрал отличное: на небольшом лесистом холмике густо разросся кустарник, который прикрывал нас со стороны развалин, а нам оттуда было видно все, как на ладони.

Ну, а если точнее – ничего не видно. Только угрюмые остатки стены, за ними – смутные контуры здания, и над всем этим – чистое звездное небо.

Я уже далеко не так была уверена, что правильно поступила, явившись сюда и притащив с собой Стаса. Но, раз уж мы здесь, ничего другого не остается, кроме как сидеть и ждать неизвестно чего. Или кого.

Мы оба молчали. Время ползло. Мимо развалин проехала сначала одна, потом еще одна машина. Прошло еще немного времени. По дороге прошли, спотыкаясь и горланя каждый свою песню, двое сильно поддатых мужиков. И снова тишина, снова молчание.

Потом я скорее почувствовала, чем услышала, как к этим ночным звукам добавился еще один, и звучал он прямо у меня под ухом. Не успела я сообразить, что это стучит могучее Стасово сердце, как он, теперь уже вполне серьезно и с совершенно конкретными намерениями, от которых явно не собирался отказываться, сгреб меня в охапку своими великанскими лапищами, прижал к груди, а его губы стали шептать мне на ухо такие слова, какие я и не думала услышать от битого жизнью милицейского опера. Эти губы искали встречи с моими, наконец встретились, и я на какое-то мгновение забыла о том, что надо дышать, начала задыхаться, но все равно это было приятно, невообразимо приятно, хотелось еще и еще, и теперь уже мои руки обвили его плечи…

Целуя, Стас развернулся так, что оказался спиной к развалинам. И смотреть я могла только через его плечо.

Прямо передо мной, казалось – протяни руку и коснешься, на полуразрушенной стене под россыпью звезд возвышалась темная безголовая фигура в длинном плаще или пальто.

Всего несколько секунд назад на этом месте ничего, точнее никого, не было.

Я с размаху саданула Стаса кулаком по спине и одновременно зажала ему рот ладонью другой руки. Он мгновенно выпустил меня и развернулся всем корпусом. Теперь мы вдвоем смотрели на привидение без головы, над которым равнодушно перемигивались звезды.

Темная фигура не двигалась.

– Твою же ж ма-ать!.. – просипел Жихарь, одновременно жестом фокусника извлекая откуда-то пистолет. Щелчок предохранителя. Маслянистый звук – Стас передернул затвор.

– Тише! – прошептала я, не сводя глаз с Безголового.

– Ни хрена с-с-с… Ух, ты-и-и… – Стас уже начал потихоньку оправляться от шока. – Это ж что еще такое?

– Я и сама хотела бы знать…

– Так сейчас и узнаем! – Стас начал медленно поднимать ствол, целясь в призрачную фигуру. – Во всяком случае, в голову я ему точно не попаду…

– Ты с ума сошел! Не смей стрелять!

– Правильно сказано – не стреляйте в призраков. Слушай, а живьем их берут?

Тем временем Безголовый начал медленно поворачиваться боком к месту нашей засады.

Я изо всех сил вцепилась в локоть Стаса.

Полы черного балахона разлетелись в стороны, словно от сильного порыва ветра, освобождая руки призрака. В одной из них что-то блеснуло. Руки стремительно взлетели и застыли над тем местом, где у людей обычно находится голова.

Еще раз блеснуло – клинок сабли, не иначе. Руки зловеще метались в воздухе, клинок со свистом рассекал воздух над призраком, и при этом Безголовый продолжал свое неторопливое движение.

Внезапно, в очередной раз взмахнув руками, он не то взлетел, не то прыгнул со стены вниз.

Как только он скрылся из виду, Жихарь, матерясь во весь голос, рванул с места через кусты и понесся туда, где только что маячил Безголовый. Мне ничего другого не оставалось, кроме как кинуться следом. Мы пересекли дорогу, добрались до того самого обломка стены и обогнули его.

Никого и ничего.

Внезапно я поняла то, чего не заметила днем. Если стать спиной к этой стене, то прямо перед тобой окажется тот самый второй выход из подземелья, который до сих пор считался заваленным. До дыры, через которую мы с Бондарем сегодня выбирались на поверхность, отсюда каких-то два десятка метров.

Ничего не поясняя Стасу, я бросилась вперед. Он в два прыжка догнал меня, и теперь мы бежали рядом.

Затормозив у пробитой диггерами или черт знает кем дыры, я попыталась хоть что-то сказать, но Жихарь, узрев в звездном свете чернеющий провал в почве, принял молниеносное решение – и с ходу прыгнул вниз.

– Эй, кто там! Вылезай, твою мать! Вылезай, кому сказано!.. – глухо донеслось из-под земли, а затем пару раз бухнуло – Стас подкрепил свой призыв стрельбой в никуда. – Выходи, козел, ведь все равно достану!..

– Не ходи далеко, – предупредила я, плюхнувшись на живот и сунув голову в дыру. – Слышишь, что сказано, Стас?

– А пусть вылезает, скотина! – разорялась темнота внизу подо мной басом Жихаря.

– Сам вылезай! Скажу кое-что!

Громыхнул еще выстрел, после чего в течение пяти минут ничего не происходило. Затем из подземелья показались сначала руки, потом бритая голова и наконец – весь двухметровый корпус опера. Ночью, в неверном звездном свете, он и сам выглядел как подземное чудище.

Энергично сплюнув в дыру, Стас уселся рядом с ней и пожаловался:

– Вот ведь зараза! А главное – темно. Один, да еще среди ночи, я туда не попрусь. В особенности после твоих историй…

– А почему ты решил, что он прыгнул именно туда?

– Кто это – он? Мы кого, собственно, видели?

– Не знаю, – честно призналась я. – Если это и в самом деле что-то потустороннее, то оно… Нет, боюсь ошибиться…

– Ты в самом деле веришь, что это выходец с того света? Только честно?

Я промолчала, и Жихарь совершенно правильно оценил мое нежелание комментировать случившееся.

– Тогда вариант первый: оптический феномен, ранее не наблюдавшийся и не исследованный. Вероятность – ноль. Значит, с нами кто-то играет в игры.

– С нами? Именно с нами? Но кто мог знать, что мы с тобой окажемся здесь именно в это время? Или что прошлой ночью я буду проезжать мимо этого места?

– Ну, пусть не конкретно с нами. Но это какая-то игра, имеющая цель. Или ты все еще продолжаешь верить в привидения?

– Я еще не во всем разобралась. Возможно, кое-что в моих взглядах придется пересмотреть.

– Ну, а я свои пересматривать не собираюсь! – Стас пристукнул пудовым кулаком по земле. – Остаюсь здесь до утра. Если не выкурю его оттуда, – он кивнул на вход в подземелье, – вызовем… Стоп, отставить!

– Вот видишь! – воспользовалась я этим прозрением. – Кого ты вызовешь? Сообщишь руководству, что всю ночь в паре с киевской адвокатшей караулил безголового призрака? А поскольку он так и не объявился, давайте проведем в подземелье усадьбы Ржеутских что-то вроде военной операции или милицейской облавы? Даже если Яровой поверит, что ты не спятил, не думаю, что мы кого-то там обнаружим, кроме крыс.

– Ты имеешь в виду второй выход? Он же главный вход?

– Изнутри его не открыть. Снаружи – навесной замок, Бондарь его запер, когда мы уходили, я своими глазами видела. Может, проверить?

– Ты думаешь, это музейщик страшилками развлекается?

– Зачем ему это? – После сегодняшней экскурсии Бондарь был мне даже симпатичен, несмотря на его специфическое отношение к журналистам.

Не дожидаясь, пока Жихарь начнет выдвигать версии о всемирном заговоре музейных работников, я решительно вынула из кармана мобильник. Прощаясь, я забила в его память домашний и мобильный номера директора музея, и теперь, отыскав домашний, активировала функцию «Позвонить».

Трубку взяли после третьего гудка.

– Алло, слушаю!

– Добрый вечер, Анатолий, извините, что так поздно…

– Ничего страшного, Лариса, – голос историка звучал мягко и дружелюбно. – Снова какие-то проблемы?

– Наоборот. Только что рассказала куме о нашей экскурсии. Она удивляется: «Сто лет здесь живем и ничего толком не знаем!» Знаете, просто захотелось еще раз вас поблагодарить.

– Все нормально. Заходите еще, у нас выходной только по понедельникам. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи…

Я нажала «Отбой» и повернулась к Стасу:

– Слыхал? Он дома. Даже если Бондарь, по твоей версии, зачем-то переодевается призраком, за двадцать минут отсюда до дома ему никак не добежать. Да и живет он, насколько я знаю, на противоположном конце города.

– Хрен его знает, где он живет, – буркнул Стас. – И вообще, насчет этого твоего кандидата наук у меня никаких версий. В любом случае – если кто здесь и прячется, то там и останется. Караулить все равно надо.

– Не советую. И рассказывать кому-либо об этом – тоже. Бондарь считает, что этот пролом – дело рук диггеров, но мне кажется, что он и сам не в курсе, чья это работа. В любом случае лаз в подземелье появился не случайно, и не случайные люди его соорудили. Узнай об этом хоть что-нибудь – и не будешь торчать здесь впустую ночь напролет.

Жихарь начал спорить – он все равно упорно желал ночевать здесь, тем более что призрак, или кто там он есть, исчез в дыре буквально у него на глазах, и если не растворился в воздухе, то другого места, где он мог бы укрыться, вокруг просто нет. Но его на полуслове прервал звонок мобильника в кармане.

– Слушаю! – отрывисто бросил он в трубку. – Я. Здесь. Недалеко… Ясно, сейчас буду… Все, говорю, сейчас буду… Давай!

Внезапная перемена в его голосе означала одно: случилось нечто такое, из-за чего Жихарю придется поменять свои планы. Так оно и вышло.

Не ожидая моих вопросов, Стас проговорил:

– В милиции женщина сидит с заявлением. Муж у нее пропал. Должен был еще вчера вечером вернуться из Хмельницкого. Прождала больше суток. Плачет. Тамара говорит – надо ехать. Яровой объявил розыск, собирает личный состав.

16 сентября, воскресенье

Еще один

В ту ночь я вообще не спала.

Сморило меня лишь под утро, и то – часа на полтора. Проснувшись словно от толчка, я перевернулась на спину и уставилась в потолок. В маленьких городках хозяйки по деревенской привычке все еще белили потолки мелом. Натягивали старенькие линялые халаты, повязывали головы платками, пряча под ними волосы, забирались на застеленные старыми газетами столы и, макая облысевшую от многолетнего использования кисть-макловицу в банку с разведенным мелом, начинали шуровать. В больших городах о таких вещах давно забыли. Стяжка «беспещанкой», «ротбанд», пара слоев водоэмульсионной краски – и все дела. Причем даже те, кто сидит на твердой зарплате, нанимают для этой работы мастеров – с какой стати пачкаться бесплатно и тратить время, которое можно использовать для дополнительного заработка? Зато в провинции побелка потолка – целый ритуал, к которому готовятся долго, обстоятельно обсуждают, а после зовут гостей, чтобы оценили работу по достоинству.

Правда, в Подольске теперь есть что обсудить. Я представила, что здесь начнется уже через несколько часов, когда то, что закрутилось накануне поздним вечером, уже невозможно будет скрывать.

…Когда мы с Жихарем подошли к зданию райотдела, он напоминал муравейник во время лесного пожара. Мужчины в форме и штатском вбегали туда и выбегали оттуда без всякой цели, суетились и явно не знали, чем конкретно заняться. У входа возвышался полковник Яровой собственной персоной, не отрывая от уха мобильного. Время от времени рядом кто-то останавливался, пытался задать вопрос, но Яровой тут же отправлял подчиненного взмахом руки в неопределенном направлении и снова начинал сыпать матерком в телефон.

При виде меня начальник милиции оторвал трубку от уха и гаркнул, обращаясь к Стасу:

– Почему опять посторонние, Жихарь?! И где ты вообще шляешься? Не слышу ответа!..

Он еще продолжал орать, когда из здания поспешно вышла Тамара, сходу врубилась в ситуацию, встала между мной и Яровым и, даже не пытаясь перекричать его, отчеканила:

– Лариса, иди домой!

– Том…

– Иди домой, Лариса, – не меняя тона, повторила Тамара. – Побудешь пока с детьми, потому что я не знаю… Короче, я позвоню. Иди…

Учитывая момент, я решила не ввязываться в прения и покорно пошла прочь. Яровой проводил меня свирепым взглядом.

Олег не спал, поджидая меня. Информация у него была самая скудная. Пропавший мужчина – Виктор Потурай, местный бизнесмен средней руки. Собственно, не вполне местный – основной его бизнес в Хмельницком, там он владел маленькой сетью мини-маркетов. Еще по одному такому магазинчику Потурай открыл в соседних райцентрах, в том числе и в Подольске, своем родном городе.

Как нотариус, Олег знал, что Потурай несколько лет назад унаследовал в Подольске от покойной матери дом, долго ремонтировал и достраивал его, а затем окончательно перебрался сюда с женой. Головной офис его фирмы остался в Хмельницком, но на дальней окраине, поэтому от Подольска до офиса бизнесмен добирался по трассе где-то за час. По киевским меркам это вообще не срок – продираясь через пробки, предприниматели тратят на поездки к своим конторам куда больше. В областном центре у Потурая осталась вполне приличная во всех отношениях квартира, но еще в ту пору, когда он с помощью Олега оформлял наследственное имущество, как-то обмолвился: здесь, в Подольске, ему спокойнее живется – все привычное и родное. Бизнесом он мог руководить и отсюда, хотя по делам приходилось время от времени наезжать в Хмельницкий.

Так вышло и теперь. В пятницу Потурай рано утром отправился по делам, должен был вернуться вечером, потом позвонил жене Лизе, что немного задержится. Когда он не вернулся, жена стала названивать по всем известным ей телефонам. В офисе коротко ответили: был, уехал тогда-то, а мобильный мужа не отвечал. Потурай телефон не отключил – просто не отвечал на звонки.

Не дождавшись мужа и вечером в субботу, Лиза Потурай отправилась в милицию и выложила все дежурному. Тот позвонил начальству, Яровой – прокурору, прокурор – Тамаре. Вот и все, что к этому моменту было известно Олегу.

– Может, загулял? Мужик все же, при деньгах… Девочки, сауны, все такое…

– Бизнесмены разные бывают, Лара. Не буду утверждать, что хорошо знаю Потурая, но он мужик серьезный. У нас же все тут на виду. По-моему, он не по этим делам. То есть, не по девочкам. А сауну он себе давно построил.

– Ну, а запить он не мог?

– Выпить может и умеет, – согласился Олег. – На день города регулярно – поляна для своих. Мы с Томой приглашены постоянно, помнит, как я ему в одном деле помог. Но не больше того. Не злоупотребляет, можешь поверить. Оба они люди уравновешенные, стабильные, вечно в делах… Словом, ложись-ка ты лучше спать. Утром все прояснится, а сейчас все это – только пустые разговоры…

Олег как в воду смотрел – утро кое-что прояснило.

В начале девятого на окраине Подольска, в канаве, куда жители частного сектора постоянно сбрасывали бытовые отходы, был обнаружен мужской труп. Без головы.

– Пока что это все, – утомленно проговорила в трубку Тамара. – Работаем. Значит так, Лариса: берите с Олегом детей и везите к свекрови в деревню. Я уже ей отзвонилась, ждет. Вернетесь – тогда все и обсудим. Вопрос со школой я уже решила. Только позавтракать не забудьте!

Перспективе отправиться к бабушке вместо школьных занятий детвора страшно обрадовалась. Поэтому наспех позавтракали, мигом собрались, и через полтора часа вся наша компания уже выгружалась на подворье Олеговой матушки. Та тут же принялась расспрашивать о «страхе Господнем», что творится в Подольске, – она, насколько я помнила, никогда не пропускала вечерних новостей. А тут такое!

В общем, из деревни мы выбрались далеко за полдень. За это время нас не меньше трех раз приглашали «покушать», и мне удалось даже часок вздремнуть в тиши старого, еще в двадцатых годах построенного дома Комаровых.

Когда мы с Олегом вернулись в Подольск, нас уже ждала Тамара. Я едва узнала подругу: бледная как мел, мешки под глазами, волосы причесаны кое-как.

Пропавшего Виктора Потурая начальник милиции и прокурор неплохо знали лично. По крайней мере, настолько, чтобы не поверить в то, что солидный предприниматель ни с того ни с сего запил-загулял. Прокурор предположил похищение с целью получения выкупа, но Яровой эту версию отмел с ходу: отморозков, способных пойти на такое, в районе сейчас нет.

Похищения действительно практиковались местными бандюгами. Но последний нашумевший случай имел место аж в девяносто пятом: в Хмельницком похитили директора филиала коммерческого банка, державшего сеть обменников по всему городу. Отвезли в Каменец, спрятали в каком-то подвале, а когда получить выкуп не удалось – сбросили связанным с обрыва в Смотрич. Банкир уцелел чудом: ему удалось освободить руки от пут еще до того, как он получил битой по голове, а холодная вода привела его в чувство. Весь избитый о камни, с несколькими переломами ребер, он умудрился выкарабкаться на берег, где его подобрали рыбаки. Похитителей повязали и судили открытым процессом. С тех пор подобные инциденты пошли на убыль – нашлись другие способы «решать вопросы»…

Поиск, организованный минувшей ночью начальником милиции, был, наверно, самым массовым за всю историю борьбы с преступностью в Подольске. На связи в дежурной части остался только дежурный сержант. Весь личный состав был разбит на группы, которые, поделив город на сектора, начали планомерно прочесывать территорию. Не то чтобы был обследован каждый двор и каждая квартира, но как минимум половину Подольска в ту ночь поставили на уши. Особенно досталось ранее судимым лицам и обитателям окраин: их будили и без всяких церемоний опрашивали, не заметили ли они чего-нибудь подозрительного.

Руины имения Ржеутских и местность вокруг были осмотрены буквально по сантиметру. Жихарь оказался как раз в этой группе, привел своих парней к лазу в подземелье, но ночью никто туда не рискнул сунуться. Не из страха – просто смысла не было. По распоряжению Ярового там оставили дежурить одного оперативника, а затем все же подняли директора музея, чтобы тот отпер дверь в подземный лабиринт. Однако это не понадобилось.

Дежурный по райотделу время от времени набирал номер мобильного телефона пропавшего Потурая. В восемь утра этот звонок был услышан ментами, оказавшимися в районе свалки на окраине. Но даже если бы не был услышан – через десять минут ров все равно бы обследовали, просто до него еще дело не дошло. Оперативника Пашу Пархоменко, который первым услышал рингтон и обнаружил труп, вывернуло на месте, прямо в канаву.

С Лизой Потурай в морге случилась истерика. Голову убитого так и не нашли, но она успела опознать мужа по одежде: на нем был новехонький, всего второй раз надетый костюм, сшитый на заказ в дорогом ателье. Когда у Потурая появились финансовые возможности, он перестал покупать готовую одежду, полюбил индпошив. Позже криминалисты взяли отпечатки трупа пальцев и подтвердили – убитый и в самом деле Виктор Потурай.

Его машину, серебристую «шкоду», объявили в розыск по всему региону.

По предварительным данным экспертизы, Потурай был мертв уже больше суток. То есть, прикинула я, погиб он приблизительно в то же время, когда я впервые увидела на развалинах безголовый призрак. Однако, где находился труп до того момента, как его сбросили в ров с мусором, неизвестно. По крайней мере, произошло это не раньше прошлой ночи. Факт.

Женщина, проживающая чуть ли не рядом со стихийной свалкой, некая Анна Пилипенко, выносила мусорное ведро сразу после вечернего выпуска новостей, но до начала очередной серии какого-то сериала. Было еще достаточно светло, и ничего, кроме мусора, в канаве не было. Окрестные жители, опрошенные милицией, подтвердили: они также выносили мусор еще засветло и не заметили ничего особенного. Следовательно, труп оказался в канаве только тогда, как стемнело. Но когда именно – черт поймет.

Первое, о чем распорядился полковник Яровой, – найти трактор и подъемный кран, позаимствовать на складе магазина, торгующего стройматериалами, бетонную плиту и заделать «левый» ход в подземелье. О призраке на развалинах он, конечно, понятия не имел – Жихарь себе не враг. Но когда в городе неведомо кто с особой жестокостью убивает людей, заброшенное имение становится зоной потенциальной опасности. Там может скрываться преступник или преступная группа, поэтому необходимо уменьшить количество возможных тайников и схронов.

Подземелье, которое до этого дня практически не интересовало рядовых горожан, неожиданно оказалось в центре внимания – и прежде всего из-за чрезмерной суеты вокруг него. Однако Тамара прекрасно понимала: вся эта буча – от безысходности. Начальник милиции в самом деле понятия не имел, как действовать в подобных обстоятельствах.

Поэтому все – и уже в который раз – началось с нуля. Рецидивисты, психически больные, партнеры по бизнесу, должники, враги на бытовой почве… Когда же Яровой ввалился в кабинет Тамары во время беседы с Лизой Потурай и брякнул с порога – мол, не начал ли ее муж хороводиться с бабой, у которой ревнивый муж, – с женщиной второй раз за день случилась жесточайшая истерика. Тамаре пришлось чуть ли не силой выставить полковника в коридор.

– Я тебя вот о чем хочу попросить, Лара, – вздохнула моя подруга. – Бедная женщина на последнем пределе. Ее накачали успокоительным, сейчас она спит в моем кабинете в прокуратуре. Домой идти боится, заниматься похоронами не в состоянии. Хуже того – вбила себе в голову, что не допустит, чтобы мужа положили в гроб без головы. Грех, говорит. Да и тело ей не отдадут, пока идут следственные действия. Я сейчас домой, посплю немного, а ты пока посиди с ней. Там докторша пока, но она тоже вымоталась.

– Яровой не прогонит?

– Какой, к чертям, Яровой? Это же прокуратура, а он к ней не имеет отношения. И после скандала, который я ему устроила, он не скоро туда сунется. Некогда ему: окопался, принимает оплеухи со стороны главка и держит глухую оборону, чтобы пресса не пронюхала о третьем убийстве. Так что бояться тут нечего.

– Не очень-то он и страшен. А долго мне там сидеть?

– Часа четыре. Потом или я вернусь, или, скорее всего, докторша. Попробует убедить Лизу в больницу перебраться, там ей уже отдельную палату приготовили. Выручай, кума…

Лиза Потурай лежала на дряхлой раскладушке. Лицом к стене.

Она не пошевелилась и тогда, когда я вошла в кабинет следователя прокуратуры и отпустила немного отдохнуть измученную докторшу – женщину примерно моих лет. Закрыв за ней дверь и на всякий случай повернув ключ в замке, я устроилась на неудобном стуле и попыталась читать какой-то глянцевый журнал, который захватила с собой, но текст совершенно не воспринимался.

Время тянулось невыносимо. Тишину нарушало лишь тиканье настенных часов. Стрелки ползли медленно, и когда прошел час, мне уже казалось, что я провела здесь как минимум года три. Еще через двадцать минут женщина на раскладушке пошевелилась, повернулась, осторожно поднялась и села, уставившись на меня огромными и совершенно пустыми глазами.

Даже сейчас она оставалась красивой. Мужчины, к слову, таких вещей не замечают, а мы, женщины, – всегда. При этом красота Лизы Потурай выглядела какой-то не слишком естественной, как бы нарисованной. Прикинув, кого она мне напоминает, я мгновенно нашла ответ – Белоснежку из старого диснеевского мультика, только с лицом, искаженным крайним отчаянием.

– Вы кто? – глухо проговорила она.

– Меня зовут Лариса.

– Вы кто? – повторила Лиза.

– Меня попросили побыть с вами.

– Зачем? – Ее сознание, очевидно, все еще было затуманено транквилизаторами.

– Это необходимо. Вам нельзя быть одной.

– А я все равно одна. Вы же все знаете, да? Вы в милиции работаете?

– Нет. Я вообще не из вашего города.

– Я тоже. – Она помолчала. – И ни за что здесь не останусь. Все, конец. Конец. Конец…

– Хотите глоток воды?

– Воды? – Ее пустые глаза смотрели сквозь меня. – Зачем? Ладно, давайте.

Я налила в стакан принесенной с собой минералки и протянула Лизе. Она стала цедить воду крохотными глотками, и мне показалось – это будет длиться вечно. Наконец стакан опустел. Лиза съежилась, повалилась на бок и застыла в позе эмбриона с открытыми глазами. Я попробовала снова заговорить с ней – никакой реакции. Пролежав так с полчаса, она снова повернулась к стене.

Больше мы не общались.

Докторша вернулась около десяти вечера. С ней пришли Тамара и парень в белом халате – санитар. Вместе мы осторожно подняли Лизу на ноги, вывели на улицу, усадили в мою машину на заднее сиденье и отвезли в больницу. В приемном отделении, когда ее уже уводили, Лиза внезапно остановилась на пороге и проговорила, устремив незрячие глаза в пространство:

– Вот и все. Все…

По пути домой мы угрюмо молчали, но когда сели в кухне выпить чая, я выложила Тамаре все: и о призраке, которого видела своими глазами, и о прогулке с Бондарем, и о вчерашнем ночном приключении, в котором принимал участие Стас. Меня словно прорвало. Я говорила и говорила, по нескольку раз возвращаясь к тому или иному эпизоду, даже подробно описала крысу, которую лишь мельком видела в подземелье. Тамара не перебивала меня и, только когда я наконец поняла, что пора закругляться, произнесла, отбивая кончиками пальцев дробь по поверхности стола:

– Ну, не знаю…

– Чего ты не знаешь?

– Как на все это реагировать. Ты явно в здравом уме, а с Жихарем вы вряд ли сговорились. Я его, конечно, расспрошу, но, думаю, вы и в самом деле что-то видели на развалинах. Только что это такое – понятия не имею.

– У тебя есть какие-то предположения?

– Предположения? Я готова верить историям о призраках, которых время от времени видят в пещерах и склепах. Подземелья, как я где-то читала, порой выдают такие эффекты. Нехватка кислорода, геопатогенные зоны, резкие перепады давления, да мало ли какая еще дрянь. Думаю, все это галлюцинации разной степени убедительности. Но на поверхности земли ничего подобного быть не должно.

– Что же это такое? И учти – нас было двое, но видели мы одно и то же – отчетливый силуэт человека без головы, вооруженного каким-то клинком.

– А кем был Всадник без головы, Ларчик? Несчастный юноша, который случайно стал жертвой негодяя. Ему отрубили голову, чтобы скрыть следы преступления. Друг привязал его труп к седлу коня и вел животное в поводу, когда из зарослей, привлеченный запахом свежей крови, появился ягуар. Конь с трупом убитого рванулся и понес. Так в прериях появился жуткий призрак[2]. Знакомо?

– При чем тут литература?

– При том. Мы с тобой согласны в одном: Безголовый, появляющийся на развалинах имения, – не мираж и не призрак. Но, уж прости меня, никто не в состоянии передвигаться и совершать какие-то действия, не имея головы. Если отбросить паранормальные явления, в которые мы с тобой, двое практикующих юристов, не верим, остаются два варианта. Первый – нам предъявляют куклу, манекен. Второй – все это театр одного актера, вполне реального существа. И в обоих случаях нам придется найти ответ на вопрос: зачем? Для чего весь этот спектакль? И имеет ли он хоть какое-то отношение ко всем трем убийствам?

– У тебя, подруга, все слишком просто.

– А зачем усложнять? Пойми: это у вас, в столицах, сложности. Что ни комбинация – то многоходовка. В провинции все на поверхности. Никаких мировых заговоров, никаких преступлений века. А если уж речь об убийстве Потурая, то лично я, не будь двух предыдущих смертей, первым делом начала бы искать того, кому он одолжил крупную сумму – где-то пять-десять тысяч зеленых, или того, у кого он мог взять взаймы. У нас, случается, убивают и за гораздо меньшие деньги. Вариантов тут раз, два и обчелся: его прикончили, потому что не вернул долг, или потому, что не хотели возвращать долг ему. Все, больше зацепиться не за что: Виктор Николаевич был надежный семьянин, контрабандой не промышлял, контрафактную водку через свои магазинчики не сбывал, сам спиртным и дурью не увлекался. Регулярно переводил деньги детскому дому семейного типа, есть у нас один такой в окрестностях. Музей наш тоже раз в год осчастливливал. С точки зрения закона Потурай чист, придраться не к чему. И если бы до того не оттяпали головы старому зеку Дорошенко и Эдуарду Сизому, убийц Потурая пришлось бы искать до скончания веков. Но эти три убийства, как ты понимаешь, каким-то образом связаны друг с другом. Нереально, чтобы три человека были убиты одним и тем же способом и между ними не было бы ничего общего!

– А если все-таки было? Что-то такое, о чем мы понятия не имеем?

– Ну да, и преступник собрал все свои жертвы здесь, в Подольске, чтобы поочередно прикончить и обезглавить. Лар, ты сама-то в это веришь?

– Я хочу знать, во что веришь ты.

– Пока не знаю, – развела руками Тамара. – Во всяком случае – не в призраков. Существует кто-то или изощренно хитрый, или больной, чья логика непостижима. Таких, чересчур хитрых, в Подольске нет, это точно. Значит, остается душевнобольной, или… или я не знаю…

– Начальству будешь докладывать? – поинтересовалась я после затянувшейся паузы.

– О безголовом призраке? Пока не готова. Мне и самой за такие байки, – она грустно усмехнулась, – голову отвинтят.

17 сентября, понедельник

Страшно

«Шкоду» Виктора Потурая нашли только под утро, аж в Винницкой области.

Пост ГАИ остановил на трассе машину, которая мчалась на максимальной скорости. Из салона, как по телефону сообщили гаишники Жихарю, не вышел, а вывалился вусмерть пьяный пацан лет восемнадцати. Рядом с ним сидел еще один такой же, на заднем сиденье в самых причудливых позах и в полном отрубе валялись две девахи. По полу катались пустые бутылки из-под водки и пива, в кармане водителя обнаружилась горсть таблеток трамадола, а в сумочках подружек – пара забитых «косяков». Полный туристический комплект, одним словом.

Тамара тут же отправила оперов, и после обеда они вернулись с машиной и «четверкой отважных». Для протокола автомобиль должна была опознать еще и Лиза, и она это сделала, причем не на автопилоте, а даже назвала несколько характерных примет. Например, перечислила названия компакт-дисков, находившихся в бардачке.

Я проскучала целый день, потому что из-за всей этой суеты никому до меня не было дела. Выяснить, откуда у четверых совершеннолетних олухов чужая машина, можно было и не допрашивая их. Ясно, что наткнулись они на нее, скорее всего, случайно, остаются только нюансы: где, когда, при каких обстоятельствах и тому подобное. «Отважные» к этому времени почти очухались, поняли, что им шьют убийство водителя, и хором, не сговариваясь, затянули одну и ту же песню.

Текст был такой: в субботу, решив отпраздновать в лесу близ родной деревни Ястреба чей-то день рождения, в поисках места, где можно было бы расположиться с шашлыками, вся компания заметила в зарослях иномарку с ключами в замке зажигания. Восприняв это как подарок, уже поддатые молодые люди мигом забыли о шашлыках. Парни по очереди начали кататься, девушки визжали от восторга. Спрятав находку в кустах, на следующий день они сперли канистру бензина у отца именинника и отправились на большую прогулку, по пути не отказывая себе ни в чем. Как следствие одна из девчонок в момент задержания оказалась без трусов и, несмотря на все усилия, так и не смогла припомнить, где именно их в очередной раз с нее стащили. Примерно так они и «накатались» на уголовное дело.

Но что удивительно – им удалось беспрепятственно вышивать на дорогах самым хулиганским образом целое воскресенье. Хотя при нашем всеобщем бардаке возможно и не такое.

Честно говоря, Жихарь не очень-то верил, что эта компашка хоть каким-то образом причастна к убийству. Интересовало его другое, об этом принялась размышлять и я, когда Стас торопливо положил трубку, пообещав вечером заглянуть к Комаровым и продолжить разговор.

Что же получается? Потурай ехал себе и ехал, пока его не остановили. Но никто не брал «шкоду» на абордаж – машина цела. Следовательно, он остановился по просьбе случайного человека, что, в общем, не вполне вяжется с образом, нарисованным Олегом и Тамарой, или в его машину сел тот, кого он хорошо знал. Затем этот знакомец убивает Потурая, прячет труп и отделяет голову от тела. Или наоборот – тут последовательность действий роли не играет. Затем убийца отгоняет машину как можно дальше от места преступления и бросает ее в лесу. Совершенно не беспокоясь о том, что рано или поздно ее кто-нибудь найдет. Это даже желательно для него – все еще больше запутается и он сумеет выиграть время.

Между тем все, включая следователя, прокурора и начальника милиции, понимают, что четверка юных любителей смешивать алкоголь и наркотики к убийству не причастна. Однако с задержанными ведется бурная работа. А как же: надо же о чем-то рапортовать наверх! Ведь в вечернем выпуске новостей снова на всю страну напомнили о трагических событиях в Подольске. Правда, без видеоряда, ограничились сухой информацией об очередном убийстве из той же серии…

Олег, отложив все, что планировал на сегодня, уехал к детям. Дома я осталась одна, и от этого ощущение собственной ненужности только усугубилось. Впрочем, чувство это не такое уж и бесплодное и порой стимулирует умственную деятельность. Поэтому, сварив себе кофе и плеснув в чашку чуток обнаруженного в шкафу «Закарпатского» коньячку, я предприняла мозговой штурм и вскоре получила довольно неожиданные результаты.

В поисках кандидата в убийцы недавно освободившегося из зоны рецидивиста Михаила Дорошенко оперативники получили информацию о Ваське Хмаре и, занявшись его поисками, отбросили все прочие возможные версии. Вещь, характерная для подобного расследования? Едва ли. Но это я теперь понимаю, что едва ли.

Идем дальше. Журналист Сизый – вообще не местный. Только на установление его личности ушла бы прорва времени, если б не случайная подсказка директора музея Анатолия Бондаря. Темные делишки Сизого с «сексуально ориентированным» путеводителем тоже всплыли неожиданно и исключительно благодаря усилиям Стаса. Все это могло бы вообще не случиться, а убийство приезжего, как правило, сильно затрудняет расследование, давая преступнику возможность замести следы.

К чему это я? А вот к чему: если все это принять к сведению, то выбор жертв уже не выглядит таким произвольным. Пока что связь между всеми тремя не просматривается, но кто сказал, что она сама должна бросаться в глаза? Главная цель преступника достигнута: расследование стоит на месте, а убийца между тем спокойно выбирает жертвы, и вовсе не «от фонаря».

Он как минимум знал, что Дорошенко не местный, в недалеком прошлом – вор-рецидивист и к тому же имел серьезный конфликт с Васькой Хмарой. И о Сизом убийца точно знал, что тот издалека. Такое просто выяснить, достаточно поинтересоваться постояльцами гостиницы, причем этот интерес должен выглядеть вполне естественным и не вызывать подозрений.

Придя к этим выводам, я не удержалась и набрала номер Жихаря. Абонент находился за пределами зоны досягаемости. Ладно, пусть. Набрала Тамару – та тоже отключила телефон. И правильно – звонят тут всякие, работать мешают… Я еще не могла отчетливо сформулировать возникшие у меня мысли, но точно знала – им не хватает какого-то стержня, без которого невозможно сложить всю эту мозаику.

Как только я осознала, что хоть куда-то, но двигаюсь, меня охватила неукротимая жажда деятельности. Все вокруг при делах, одна я, такая умная, сообразительная и, надо признаться, слегка под коньячком, ничем не занята. На этой волне я снова попыталась пробиться к Жихарю, и, к моему удивлению, это получилось.

– Ну? – коротко бросил он в трубку.

– Что «ну»? Ты очень занят?

– Лариса, вообще-то у меня рабочий день и, поверь, не лучший в моей жизни. У тебя что-то срочное?

– Ничего, – отрезала я, отключилась и решила обидеться. Подумаешь – дела у него! Обычные понты вечных неудачников, а Стас именно таков – варится в своей провинциальной ментовке без всяких перспектив и надежды на счастье в личной жизни. Еще и целоваться лезет, идиот самоуверенный!..

Немного подумав, я набрала мобильный Бондаря. Этот отозвался сразу после первого гудка и даже узнал меня по голосу:

– Добрый вечер, Лариса. Перезвоните мне по домашнему, так будет удобнее.

Через минуту я уже слышала его голос в трубке стационарного телефона.

– Еще раз добрый вечер!

– Вы, наверно, звоните, чтобы похвастаться?

– Чем же это?

– Собственной прозорливостью. Вы же предсказали третье убийство. В городе только о нем и говорят.

– Вы, надеюсь, никому о нашем разговоре не сообщали?

– Я, Лариса, не враг ни вам, ни тем более себе. Вся наша позавчерашняя болтовня – всего лишь гипотезы и предположения, в которые я, честно признаюсь, не особенно верил.

– А теперь верите?

– Смотря во что. В призраков не верю и не уверую. Я материалист, а охота на привидений – это занятие для журналистов.

– Не любите вы их все-таки…

– Скорее недолюбливаю, – согласился на другом конце провода Бондарь. – Может, заглянете в гости? Чайку попьем, хорошего, с мятой. И не с магазинной, а с настоящей. Наш сторож выращивает в саду, даже отдельную грядку для нее завел. Разотрешь в ладонях – а-ах, как пахнет! Степан, человек божий, сам собирает и сушит, да и мне кое-что перепадает.

– Аппетитно рассказываете. Но у меня встречное предложение: может, еще раз прогуляемся в имение?

– Вот так, на ночь глядя?

– А почему бы и нет?

– Согласен, прогулка романтическая, но ради чего? Что вы на этот раз хотите выяснить и что надеетесь разглядеть там ночью?

Сказать или нет? Об этом знают уже трое, но я, Тамара и Стас – люди не чужие, если можно так выразиться. А Бондарь как-то не вписывается в круг тех, с кем можно поделиться сомнительной информацией.

Все еще сомнительной, хотя Безголового уже видели двое дееспособных взрослых людей.

– Полковник Яровой собирался замуровать этот самопальный вход в подземелье.

– Уже замуровал, я лично при этом присутствовал. Больше того – вручил ему ключ от двери и заверил, что дубликата не существует. Лариса, я понимаю ваше стремление включиться в поиски убийцы, но хочу дать совет: не гоняйтесь за призраками. И вообще – немного расслабьтесь и отдохните. Обойдутся и без нас с вами, какими бы добрыми намерениями мы не руководствовались. И не обижайтесь на меня: мне и в самом деле интересно с вами общаться…

– А я все-таки обижусь! – раздраженно бросила я в трубку и вернула ее на место, в последний момент едва удержавшись, чтобы не швырнуть на рычаг.

С какой стати все вокруг начали давать мне советы? То не делай, туда не ходи! Мир принадлежит мужчинам, а вы, бабы, сидите и не рыпайтесь. Дети, кухня, церковь или как там у немцев? Перетопчутся!

Присев на диван в гостиной, я закрыла глаза и попыталась вспомнить, где я видела в этом доме фонарик. И вспомнила. Порывшись на полках, в ящиках, а затем и под кроватью в комнате, где спали старшие дети, я с торжествующим видом вытащила из-под кровати мощный карманный фонарь. После этого, встав перед зеркальной створкой шкафа, разделась до белья и, глядя на себя в профиль, натянула джинсы и водолазку, а потом вытащила из шкафа Томкину кожаную куртку, которая с некоторых пор стала ей маловата. Натянула ее и застегнула молнию до самого подбородка. Последний штрих – синяя вязаная детская шапочка, которая пришлась мне как раз впору. Потуже зашнуровав кроссовки, я запихнула в карман джинсов свой мобильный.

Все, я готова.

К развалинам я отправилась на машине.

По пути подумала, что подъезжать вплотную не следует, и решила оставить «опель» примерно там, где вчера мы с Жихарем выслеживали Безголового. Укрытие получилось почти идеальным: машина была надежно замаскирована зарослями. Запирать ее я не стала – просто сунула ключи в карман, осторожно пробралась через колючий кустарник и спустилась с холма на открытую местность.

Еще когда я отъезжала от дома, ветер мне не понравился. А теперь, когда у меня не было никакой защиты, я всем телом почувствовала, каким резким, порывистым и влажным он стал. Первые капли упали, когда я уже приближалась к руинам, а затем, без всяких прелюдий, сплошной мокрой стеной хлынул дождь. Мне ничего не оставалось, как со всех ног броситься к разрушенному зданию, обогнуть его и нырнуть в первый попавшийся пролом.

Но и там я не нашла защиты от ливня. В том помещении, где я побывала позавчера, вообще не было ни потолка, ни крыши. А здесь над головой все-таки что-то нависало, только толку от этого не было никакого – чистая декорация. Точнее – дырявое решето, через которое лилось и лилось. Я еще не успела промокнуть до нитки, но если дождь не прекратится в ближайшие четверть часа – все, простуда и насморк гарантированы. Я вообще плохо переносила ненастную погоду, в особенности осенью. Сквозняки же были моими заклятыми врагами, из-за чего бывший муж дразнил меня, называя мерзлячкой.

Здесь, на развалинах, полный набор: из пролома сквозит, сверху льет, ну и прочие бонусы за дурость. А что, кроме дурости, могло загнать меня сюда ночью, да еще и в такую погоду? Рассказать кому-нибудь – засмеют. Да и рассказывать незачем. По-быстрому забыть все свои бредовые идеи и теории, марш-броском вернуться на холм к машине, потом домой, пока никто меня не хватился, глоток коньячку для профилактики – и под одеяло, отогреваться.

Минут через пять дождь как будто начал слабеть. Осторожно отлипнув от стены, где было чуть посуше, я убедилась, что так оно и есть. Дождь еще шел, но уже не лило как из ведра. Поправив шапочку, втянув голову в плечи и стараясь осторожно ступать среди обломков, я добралась до пролома и вышла из развалин.

Затем обогнула угол полуразрушенного здания и оказалась прямо перед остатками высокой стены.

Безголовый уже был на месте – на самом верху.

Мне никогда не случалось видеть призраков так близко.

Впрочем, до позавчерашнего дня я вообще ни разу не видела ни одного призрака ни на каком расстоянии. С того места, где я стояла, Безголовый казался гигантом, чьи плечи упираются в низкое небо. Он стоял неподвижно, и дождь, очевидно, ему ничуть не мешал.

Застыв как вкопанная, я тоже на какое-то время забыла о дожде. Но, когда призрак снова, как и в прошлый раз, взмахнул рукой, сжимавшей что-то похожее на саблю, я вышла из ступора и бросилась назад, под защиту главного здания. Другого места для укрытия здесь не было, вдобавок мне почему-то показалось, что развалины могут меня защитить.

Уже сворачивая за угол, я не удержалась и оглянулась.

Призрак исчез!

Окончательно впав в панику, я помчалась дальше – туда, где когда-то находился парадный вход в здание. Еще в прошлый раз я заметила там дверь, а дверь – это то, за чем можно укрыться. Других желаний у меня сейчас не было.

Добравшись туда, я с разбегу ударилась о тяжелую мокрую дверь, лихорадочно ощупала ее, обнаружив, что ручки давным-давно оторваны, затем ухватилась за край дверного полотна и отчаянно рванула его на себя.

Дверь неохотно поддалась, я юркнула внутрь, снова навалилась на нее всем телом – теперь уже закрывая, а потом, не помня себя, помчалась по каким-то коридорам. И вдруг резко остановилась.

Куда я бегу? Сама себя загоняю в ловушку? И от кого, собственно, пытаюсь удрать?

Эти вопросы заставили меня сменить тактику. Надо как можно быстрее выбраться отсюда, а не пытаться спрятаться. Место это гиблое, проклятое… Наспех прикинув, где, собственно, сейчас нахожусь, я без колебаний свернула влево, в ту сторону, где находился фасад с окнами, которые выходили как раз в сторону спасительного лесистого холма. Мысль о том, что я могу снова столкнуться с бродячими собаками, отступила на задний план перед яростным желанием как можно быстрее вырваться отсюда.

Но в следующее мгновение я уже застыла на месте и попятилась. Передо мной маячило что-то черное. И оно двигалось – прямо ко мне.

Не сдерживая крик – наоборот, вопя как можно громче, – я развернулась на сто восемьдесят градусов и помчалась тем же путем, каким попала сюда. И уже в следующее мгновение позади послышались тяжелые шаги. А значит, – мелькнуло у меня в голове, – кем бы ни был мой преследователь, это существо из плоти и крови. И если это не призрак, то…

О том, кто именно гонится за мной по темным коридорам и какие у него планы насчет моей персоны, раздумывать было некогда. Я ускорилась насколько могла, пушечным ядром протаранила наружную дверь, вылетела под дождь и, не разбирая дороги, понеслась по открытой местности к спасительному кустарнику, к машине, в которой можно запереться, и тогда все страхи останутся позади.

Позади послышался гулкий удар – преследователь точно таким же образом, как и я, преодолел дверь и теперь мчался за мной. Оглянувшись, чтобы оценить расстояние между нами, я поскользнулась, потеряла равновесие и полетела в грязь. Человек в черном приближался стремительными рывками, и, как я успела заметить, голова его находилась на положенном месте. Он несся, низко наклонив ее, и, как мне почудилось, глухо рычал на ходу.

Мгновенно вскочив, я бросилась наутек. Нога снова угодила в какую-то канавку, полную воды, я кубарем покатилась через голову, и тут же ощутила острую боль в щиколотке. Вывих! Только этого мне не хватало!

Снова вскочив на ноги, я побежала, вернее, изо всех сил заковыляла вперед, попутно ставя невообразимые спринтерские рекорды. В кустарник я вломилась, когда расстояние между мной и преследователем сократилось до пяти метров. Ветки хлестали меня по лицу, и единственное, что мне оставалось, – успевать закрывать глаза.

Еще рывок – и я у машины. Какая удача, что я не заперла салон! Дернув правую переднюю дверцу на себя, я мешком ввалилась в «опель» – и тут же заблокировала обе передние двери изнутри. Затем потянулась через сиденья к задним. И когда черный человек вылетел из зарослей и бросился к машине, дело было сделано.

Все, спасена!

Ага, сейчас!

Отступив на полшага, черный изо всех сил шарахнул по лобовому стеклу кулаком. Стекло дрогнуло, но выдержало. Тут я сообразила, что после двух-трех подобных ударов оно все равно разлетится вдребезги. Тот, кто гнался за мной, вряд ли боится порезать руку. Что ему собственная кровь, если ему нужна моя, и я до сих пор не знаю – почему. Но сейчас не время гадать об этом!

Черный не повторил атаку. Наоборот – отошел в потоках дождя подальше, за деревья, и мне уже стало казаться, что он решил оставить меня в покое. Сделав несколько шагов влево, он оказался как раз перед машиной, и я не выдержала – врубила фары. Лицо его осталось в дождливой тьме, зато я увидела кое-что другое – то, что заставило меня сдержать готовый вырваться крик ужаса.

В правой руке черный человек держал небольшой топорик.

А в следующее мгновение он ринулся в атаку на машину, потрясая топориком над головой, и, когда обушок этого орудия обрушился на лобовое стекло, я не выдержала и закричала. Это был крик загнанной жертвы: после первого же удара стекло покрылось паутиной трещин.

Черный дико расхохотался, затем навалился грудью на капот и пополз к готовому рассыпаться на осколки стеклу. Его лицо буквально прилипло к тому, что оставалось единственной разделяющей нас преградой.

Жуткое приплюснутое лицо. Даже в темноте я видела, как на нем неестественно сверкают глаза – глаза психопата. Кривящиеся то ли в усмешке, то ли в злобной гримасе губы открывали хищные, почерневшие зубы. Растопыренная левая ладонь ударила в стекло.

Именно этот удар в очередной раз вывел меня из шока. Я хватилась ключей, нашарила их в кармане насквозь промокших джинсов и попыталась попасть в скважину замка зажигания. Черный человек снова нанес удар топором – на этот раз по капоту. Машина содрогнулась, дрогнула и моя рука, пальцы разжались, и ключи, выскользнув, полетели мне под ноги.

Черный начал медленно обходить машину.

Тем временем я пыталась нащупать ключи на коврике.

Удар! Теперь уже в заднее стекло! Затем еще один… Стекло рассыпалось, осколки полетели на заднее сиденье.

Ключи упорно не находились. А черный человек уже заходил с другой стороны. Похоже, он намеревался выбить все окна, чтобы добраться до меня с той стороны, где ему будет удобнее.

Шарах!

Удар топора пришелся на крышу машины. Еще раз, еще! Преследователь осатанело молотил по металлу, не разбирая, куда бьет, и явно стремился сначала разнести вдребезги машину, а потом разобраться со мной. Вырубить меня из нее, как моллюска из раковины.

Ключи по-прежнему не давались мне в руки.

Мобильник!

Выхватив его из кармана, я так быстро, как только сумела, набрала номер Жихаря, молясь про себя только об одном – лишь бы он не сбросил звонок, увидев на дисплее, что это снова звоню я, лишь бы ответил, лишь бы…

Удар! Рассыпалось заднее боковое стекло.

Черный человек с топориком наперевес неторопливо обошел машину. Спешить некуда – мышь в мышеловке.

Четвертый. Пятый…

– Лариса, я же просил…

– А-а-а-а-а-а-а!!!

Я заорала в трубку, срывая голос, – страшное лицо прилипло к стеклу левой передней двери прямо рядом со мной. И несмотря на то что страх почти парализовал меня, я вдруг поняла – где-то я его уже видела. Зрительная память у меня – дай бог, и даже мельком увиденные лица запечатлеваются надолго.

– Ты что? Где ты? Лариса! Что…

– Ста-а-а-ас! Убива-а-а-а-а-а…

Лицо исчезло. Топор обрушился на стекло. Звон, треск, осколки полетели мне прямо в лицо. В проем тут же вползла рука и начала нащупывать рычажок блокировки двери. Мобильный, все еще бормоча голосом Жихаря, полетел туда же, где сгинули ключи, а я передвинулась по сиденью, откинулась и, сама не сознавая, что делаю, изо всех сил впечатала подошву кроссовки в это страшное – и действительно знакомое лицо.

Кажется, попала. Хищник взвыл и еще раз попытался найти кнопку блокировки. Я лягнула снова. Опять попала. И тогда произошло невероятное: хищник попятился, бросил топор, развернулся и, все так же низко наклонив голову, понесся под дождем напролом через заросли!

Еще не веря своему счастью, некоторое время я сидела, съежившись и ожидая, что он вот-вот вернется. А потом в два счета отыскала ключи, завела машину и утопила педаль газа, чтобы побыстрее оказаться как можно дальше от этого места. Дождь заливал салон, «дворники» не работали, я ехала почти наугад и в конце концов приехала – зацепила крылом ствол какого-то дерева и разнесла вдребезги левую фару.

Мобильник продолжал бубнить. Уж и не знаю почему – я давненько не пополняла счет и деньги должны были уже закончиться.

Я осторожно подняла его, произнесла: «Я здесь, иди сюда», – после чего выключила телефон.

А потом и сама вырубилась, уронив голову на руль.

18 сентября, вторник

Ну вот, кажется, и все

– Стас не знал, где ты и что происходит. Но почему-то сразу подумал об имении. Машин свободных, ясное дело, не было, тогда он прыгнул в такси – из тех, что вечно торчат у гостиницы. С пистолетом в руке, между прочим. Ты бы на месте таксиста как поступила?

– Я уж как-нибудь перетопчусь на своем, – вяло усмехнулась я.

Меня нашел Жихарь. В паре с таксистом они вытащили меня из разбитого «опеля», перенесли в такси и отвезли в больницу. Туда же Стас звонком отправил Тамару, а уже ее инициативой было притащить с собой начальника милиции.

Что со мной случилось, по словам Томы, никто из них не мог понять. Ясно одно: придурковатая киевская адвокатша зачем-то поперлась среди ночи в имение Ржеутских, а там на нее кто-то напал. Состояние ее машины не похоже на обычную дорожную аварию. Яровой, конечно, тут же потребовал от Стаса и Тамары объяснений – причем непосредственно над моим бесчувственным телом. Деваться было некуда – им пришлось выложить все, что они знали о появлении безголового призрака с саблей.

В призрака начальник милиции не поверил. Но велел еще раз обыскать развалины и прилегающую местность. И с первыми лучами солнца милиция получила первые серьезные результаты, что, как сообщила мне Тамара, вывело расследование на совершенно иной путь. Который пока еще никуда не вел – уж слишком странным и непривычным он оказался.

Меня, по-прежнему в бессознательном состоянии, отправили домой к Комаровым – под личную ответственность Томы. Там, на диване в гостиной, я и пришла в себя, пролежав в беспамятстве в общей сложности десять часов. Глубокий шок, так это, по-моему, называется.

– И что там обнаружили?

– Стас при других обстоятельствах обязательно продемонстрировал бы на себе, но я запретила. Думаю, еще один такой шок тебе ни к чему. – Тамара протянула мне какие-то разноцветные таблетки, я взяла, глотнула, даже не поинтересовавшись, чем это меня пичкают, запила водой и попробовала подняться. Однако голова все еще кружилась.

– Не тяни! Что там было?

– Театр одного актера. Прямо скажу: таких вещественных доказательств, Ларчик, я за свою практику еще не видела и, наверно, не увижу. Представь себе солидных размеров перекладину, которая крепится вот так… – Она подняла руки, согнула их в локтях и опустила кончики пальцев на плечи. – Получается что-то вроде обычной вешалки, только без крючка. И вот на эту штуку, как опять же на вешалку, крепится широкое, специально выкроенное под размер темное покрывало. Оно скрывает тебя с головой, а длина его – до пят. Застегиваешь пуговицы, выходишь ночью на дорогу, и на тебе – призрак без головы! Вот и вся мистика. Какие там параллельные миры!..

Я попыталась представить себе этот маскарадный костюм, даже глаза прикрыла, но ничего не вышло. Надо, наверно, когда-нибудь самой взглянуть, чтобы знать, до чего можно додуматься, чтобы с гарантией пугать ближних.

– Это все в развалинах было?

– Ну да, в одной из комнат. Тот, кто носил этот балахон, второпях скинул его, когда погнался за тобой. А потом, видно, забыл прихватить имущество. Так это тряпье там и валялось. Кстати, по обеим сторонам балахона прорезаны отверстия для рук. А у стены в том же помещении валялась старая, хорошо наточенная и тщательно отшлифованная коса, насаженная на короткую палку. Вот тебе и сабля полковника Ржеутского.

– Коса? – удивилась я. – Выходит, я косу перепутала с саблей?

– Солнышко, а сколько раз в жизни ты косу видела? А саблю? Так что не заморачивайся. По всей форме я тебя еще допрошу, и попробуй только, – она погрозила мне пальцем, – не признаться, какой леший тебя туда занес среди ночи. А пока просто скажи: есть у тебя какие-то соображения насчет того, кто бы это мог быть и почему он на тебя напал? Без этого мы так и будем топтаться на месте.

– Никаких. Я вообще сейчас мало что соображаю…

– Попробую растолковать. Все версии, которые мы до сих пор отрабатывали, летят к едрене фене. Поскольку выясняется, что где-то в городе Подольске живет человек, который не поленился соорудить всю эту бутафорию и время от времени разгуливает на руинах, выдавая себя за призрака, пугая людей и даже нападая на них с топориком. Из этого следует, что мы должны искать человека с психическими отклонениями. Настолько серьезными, что он, вероятно, и прикончил всех троих – Дорошенко, Сизого и Потурая. При этом, – тут Тамара вскинула палец вверх, – этот псих должен быть еще и достаточно вменяемым, чтобы доставить тело журналиста на центральную площадь так, чтобы этого никто не заметил, отогнать машину Потурая подальше от города и уже после этого сбросить труп в мусорную канаву, предварительно оттяпав ему голову. Психопаты так себя ведут?

– Не приходилось иметь с ними дело, – ответила я. – К сожалению, тут я тебе не помощник. Хотя… вроде бы я видела где-то в городе этого типа… Ну, того, который на меня накинулся. Только никак не вспомню… извини – голова просто раскалывается.

– Постарайся, пожалуйста, – чуть не плача, взмолилась Тома. – Потому что менты уже по десятому кругу всех здешних психов шерстят!

– Ну, а если наш призрак никогда не стоял на учете в диспансере?

– Тогда еще хуже: глядя на всю эту суматоху, он просто сделает ноги. Или, как вариант, заляжет на дно, затаится и неизвестно, когда выползет снова.

– Убийств больше не будет, – попыталась я успокоить Тамару.

– Откуда нам знать? Он же у нас большой оригинал с раздвоенными мозгами. Здоровая половинка прикажет сидеть тихо, не рыпаться, а больная потребует еще больших зверств… Ну как, вспомнила?

– Извини, нет. – Я искренне хотела, чтобы все это поскорее закончилось, но в голову ничего не шло. То есть совершенно ничего – она походила на огромный котел, который кто-то поставил на огонь, не налив в него даже воды.

– Кого к тебе пускать? – Тамара сменила тему.

– А что, не зарастает народная тропа?

– Жихарь несколько раз прорывался. Яровой опять же. Оба не прочь надавать тебе по ушам. Только Стас – любя, а полковник – наоборот. Так как?

– Скажи обоим, что я слабая, беспомощная женщина. И вообще сплю.

Тут я не валяла дурака: таблетки начали действовать, и я чувствовала, что вот-вот усну. Именно этого мне и хотелось.

– Ладно. Пусть тебе приснится, что ты опознала своего обидчика. Жихарь его в два счета повяжет, если, конечно, он еще не удрал из Подольска.

Я ухнула в пучину сна, едва за Тамарой закрылась дверь…

Вынырнула я из нее, когда будильник показывал начало третьего. Голова болела гораздо меньше, в ней даже зароились, выстраиваясь в аккуратные блоки, какие-то мысли. Теперь это уже был не пустой гудящий котел, а вполне себе сосуд, способный усваивать и переваривать информацию, необходимую для решения не такой уж сложной задачки.

С одним-единственным неизвестным.

Дано: человек, изображающий безголового призрака. Вопрос: кто он и где его искать. И еще скажу вам: если вы думаете, что от перемены мест слагаемых результат не меняется, это ошибка. Действительно, если бы я вспомнила, где могла видеть лицо, прижимавшееся к боковому стеклу моей машины, то вопрос, где искать этого человека, был бы моментально снят. Но что, если зайти с другой стороны и попытаться вычислить, откуда он взялся и ради чего все это делает? Тогда имя всплывет само собой. Итак, вперед, Ларчик…

Я поудобнее устроилась на спине, заложив руки за голову.

Пункт первый: может ли психически больной человек, изображающий по ночам безголового призрака, быть убийцей трех мужчин? Ответ – не исключено. Он погнался за мной с топором, изувечил мою машину. И то, что он внезапно изменил намерение – несмотря на то что я едва ли смогла бы долго обороняться и никакая помощь не подоспела бы ко мне вовремя, – ему не в плюс. Что ж, будем считать, что исполнитель роли призрака, мой ночной кошмар и трижды убийца – одно и то же лицо. Вероятность этого – девяносто пять и девять десятых процента.

Будильник тихонько тикал, под эти мирные звуки хорошо думалось.

Пункт второй: изображал ли наш жуткий незнакомец не что иное, как призрак полковника Ржеутского? Ответ – и к бабке не ходи! Пришедшее в запустение имение и его история прямо связаны с легендой о Безголовом и проклятии рода Ржеутских. И почему бы кому-то, у кого нелады с мозгами, не вообразить себя однажды «черным полковником», который, согласно легенде, примеряет на себя чужие головы, отыскивая собственную. В таком случае он должен быть местным жителем, интересующимся подобными вещами. А таких любопытствующих, как я успела заметить, в Подольске не так уж много. Тому же Стасу Жихарю вся эта история – по барабану. Семейство Комаровых тоже равнодушно относится к местным преданиям. В результате, круг подозреваемых резко сужается.

Я закрыла глаза, сосчитала до двадцати и открыла.

Пункт третий: мог ли кто-нибудь познакомиться с легендой о Безголовом во всех подробностях или узнать о ней из другого источника, не посетив местный краеведческий музей и не пообщавшись с его директором, кандидатом исторических наук Анатолием Бондарем? Ответ – маловероятно. Больше того: вокруг так называемых «учреждений культуры» как раз и ошиваются всякие городские и местечковые сумасшедшие. Психиатры что говорят? Нет здоровых, есть необследованные. Такие себе тихие шизики, зацикленные на одной идее, пока эта зацикленность рано или поздно не даст о себе знать. И порой, как в нашем случае, самым жутким образом. А значит, «призрак» надо искать среди завсегдатаев музея, фанатов краеведения, приятелей Бондаря. Мелькнула мыслишка – а вдруг это он и есть? Нет, отпадает. Уж его-то я узнала бы мгновенно. Однако Бондарь может подсказать направление поисков, и об этом с ним стоит поговорить.

Я решительно поднялась с дивана, но от резкого движения снова закружилась голова. Правда, вскоре все прошло. Когда перед глазами перестали мелькать пестрые мушки, я потянулась к мобильному – и замерла, набрав только первые три цифры.

Музей…

Я же видела его в музее! Этот взгляд из-под козырька потертой бейсболки, эта зеленая старомодная штормовка… Он смотрел на меня издалека, но этот взгляд невозможно забыть. При других обстоятельствах я бы испугалась.

Раздумав звонить директору, я поспешно набрала номер Тамары.

– Музейный сторож! Степан, кажется, фамилию не помню!

– Ты серьезно?

– Бегом, Тома, бегом!..

Они опоздали.

Вернее, все мы опоздали. Об этом рассказала мне Тома, которая до того в течение четырех часов не отвечала на мои настойчивые звонки, просто выключив телефон. К Жихарю, однако, мне удалось пробиться, но буквально на несколько секунд. Бросив всего четыре слова: «Это он. Перезвоню позже», – Стас тоже отключился.

Я несколько раз порывалась пойти куда-то, но не знала куда, а тут вернулся Олег и встал в дверях, намереваясь лечь костьми, но не выпустить меня из дома. Мне ничего другого не оставалось, кроме как засесть с ним в кухне с остатками недопитого мной вчера коньяка и выслушать еще и от него – какого хрена меня понесло в имение и почему он, полный идиот, решился оставить меня, клиническую дурочку, одну дома.

Ближе к вечеру вернулась домой Тамара и со стуком выставила на стол еще одну бутылку. Олег вопросительно взглянул на жену, та кивнула, он откупорил четырехзвездочный «Закарпатский» и налил ей ровно половину рюмки. Тамара выпила и только после этого даже не сказала – выдохнула, как штангист, взявший рекордный вес и швырнувший штангу на помост:

– Все! С меня хватит, но – все!

– Взяли?

– Нашли, – поправила Тамара. – Дома повесился. Выводы не окончательные, но, похоже, провисел с прошлой ночи. Или с сегодняшнего раннего утра. Яровой сейчас лично приятеля твоего музейного допрашивает.

Мы не перебивали, и Тома, выпив еще немного и заметно расслабившись, рассказала, как после моего звонка весь личный состав уголовного розыска понесся к дому Степана Притулы, музейного сторожа. Директор музея также отправился туда – сторож не вышел на работу, не ночевал он и во флигеле, а домашнего телефона у него не было. Правда, Бондарь позже признался – отсутствие сторожа его встревожило, но не удивило. Он знал, что у Степана время от времени случаются припадки.

То есть он знал, что у него работает человек с больной психикой, но не стал его увольнять. Почему? Об этом директор как раз сейчас и беседует с начальником милиции, прокурором и мэром города. Этот тоже подтянулся, пронюхав, что резонансное дело успешно завершено, осталось только формально закрыть его и отправить в архив.

Сторож Притула жил в частном секторе в небольшом и довольно неопрятном доме. Две комнаты – зал и спальня. Крохотная кухонька, газовое отопление. Там, в этой кухоньке, его и нашли оперативники, ввалившиеся туда с оружием наготове. Хозяин дома болтался на крюке под потолком в проволочной петле, которая не просто задушила его, но и глубоко врезалась в ткани шеи. Эшафотом для Притулы послужил колченогий кухонный стол: забравшись на него, он оттолкнулся и повис, таким образом покончив со своей грешной и нелепой земной жизнью.

Пока его снимали с крюка и освобождали от петли, опера во главе с вездесущим Жихарем осмотрели дом, где ничего подозрительного не обнаружили, и сарайчик во дворе, где нашлось все, что им требовалось.

Окровавленный топор в углу.

Лопата со следами свежей земли.

Яма, вырытая хозяином в земляном полу в углу сарайчика, а в ней – три перемазанные землей и запекшейся кровью человеческие головы.

Прежде чем извлечь их на свет божий и окатить водой из ведра на предмет хотя бы самой поверхностной идентификации, опера сбегали на соседнюю улицу к известной на этом краю города бабе Мухе, купили за восемь гривен литр самогона и перед началом каждого этапа процедуры по очереди прикладывались к пластиковой бутылке. Никто не сказал им ни слова, а понятые даже просили поделиться, хотя по закону должны были находиться в трезвом уме. Поэтому им оставалось одно: героически бороться с тошнотой и отворачиваться.

Оттуда же, из сарайчика, на свет появилась конторская папка, аккуратно перевязанная белыми веревочками. Внутри – аккуратно сложенные газетные вырезки и целые газеты, в которых под тем или иным соусом излагалась легенда о Безголовом. Среди вырезок нашлась и знакомая музейная брошюра. И что любопытно – с дарственной надписью: «Уважаемому Степану Притуле с пожеланием и в дальнейшем так же горячо интересоваться историей родного края. А. Бондарь».

Состав преступления налицо. Душевнобольной убийца окончательно слетел с катушек, затем осознал, что натворил, и свел счеты с жизнью. В Подольске орудовал маньяк, свихнувшийся на почве старинной легенды. Захватывающий сюжет для телевизионных новостей и сенсационных публикаций. Только все это дурь чистой воды.

Главное – Тамара права. Дело фактически закрыто. Писанины будет еще много, но у наших следователей на этот счет рука набита.

Итак, все вроде бы позади.

Когда Комаровы уснули, я тихонько пробралась в комнату, служившую Олегу кабинетом. Там был установлен параллельный телефонный аппарат, и оттуда, плотно прикрыв дверь, я позвонила Бондарю.

– Лариса, сейчас у меня нет ни возможности, ни желания беседовать с вами. Извините, я не слишком вежлив, но после всего, что произошло сегодня…

– Подождите минутку, Анатолий, все-таки выслушайте меня. – Я старалась не повышать голос и одновременно говорить так, чтобы собеседник на другом конце провода понимал – я в ярости и кричу. – У вас нет желания беседовать со мной, зато после всего, что произошло сегодня, у меня появилось острое желание поговорить с вами о том, что случилось и чего не случилось вчера. Думаю, я имею на это право. Вчера ваш сторож едва не зарубил меня топором, и я хотела бы знать, почему вы это допустили!

Молчание в трубке длилось так долго, что мне показалось – что-то случилось с телефоном. Наконец я услышала:

– Ничего такого я не допускал и не мог допустить.

– Вот как? Вы знали о проблемах Притулы. Вы ничего не сообщили милиции после того, как ваш сторож умертвил свою первую жертву и отрубил ей голову. Хотя знали, что следствие активно ищет в городе психически больных, на которых может пасть подозрение. Вы завели разговор о связи между легендой и современностью именно со мной. И не только потому, что милиция не приняла бы во внимание ваши соображения без конкретных доказательств – просто так было безопаснее и комфортнее для вас. Вы косвенно намекнули постороннему лицу, где следует искать корень зла, и на этом сочли свою миссию выполненной, анонимность вашего психа – нераскрытой, а совесть – чистой. Верно?

– Лариса, – вздохнул Бондарь в трубке. – Все это выглядит совершенно иначе. Но поверьте – меня смертельно утомила необходимость в течение нескольких часов пояснять начальнику райотдела, человеку казенному и к тому же не слишком большого ума, а также прокурору, далекому от социальных проблем, и городскому голове, в принципе далекому от всего на свете, почему я помог Степану и скрыл от всех его проблему. Они меня не поняли. Правда, в соучастии не обвиняют – и на том спасибо.

– Попробуйте пояснить и мне. Как-никак я еще одна жертва вашего теплого отношения к патологическим субъектам.

– Если уж речь о вас, то вы сами спровоцировали Степана. Зачем было так бесцеремонно вторгаться в мир его больного воображения? Думаете, это вы его испугались? Ничего подобного – это он вас боялся. И не нападал он, размахивая топором, а защищался! Потому и не довел дело до конца. Он всего на свете боялся, Лариса, и себя – в первую очередь. Ему было всего сорок девять лет, сорок девять – вдумайтесь в эту цифру! И с двадцати одного года – одна психиатрическая клиника за другой. Пока были живы его родители в Хмельницком, все шло хорошо, насколько понятие «хорошо» применимо к его случаю. Родители забирали его из больницы, присматривали за ним дома, а потом снова отправляли на плановое лечение. Между врачами и семейством Притул существовал негласный договор: присматривать за Степаном по очереди. А потом в стране все перевернулось вверх дном. Таких, как Степан, просто перестали держать в стационарах. Родители умерли с интервалом в семь месяцев, и он остался один. Младшая сестра не в счет – она «забыла» о его существовании, вычеркнула больного брата из памяти. Несколько лет подряд он бомжевал, питался неизвестно чем, спал неведомо где. Потом нашлись добрые люди, привезли его сюда, к стареющей тетке. И так уж вышло, что она работала у нас в музее уборщицей. Попросила пристроить племянника, рассказала все как есть. И я взял его сторожем – тогда у него еще не было этих патологических проявлений. Вы слушаете?

– Естественно.

– Тетка Степана умерла полтора года назад. Отписала племяннику дом. Он мало с кем общался, жил отшельником, на него просто не обращали внимания. Конечно, регистрация у него имелась, я помог, при моем положении это довольно просто. А вот на учете у психиатра Степан Притула не стоял. Не хотелось портить человеку и без того изломанную жизнь. Вот и вся история.

– Трогательно, конечно. – Я врала – до вчерашней ночи меня такая история и в самом деле заставила бы расчувствоваться, но я хорошо помнила, как он влепил обушком своего топорика в лобовое стекло моей машины, и всякие чувства у меня пропали. – Он что, увлекался страшными сказками?

– На самом деле – историей. Мне казалось, что это увлечение делает его спокойнее. В периоды просветлений он проявлял некоторые способности, слушал и впитывал услышанное, как губка. Да и память у него была незаурядная.

– И однажды он услышал легенду о Безголовом?

– Да, – признал Бондарь. – Поначалу это было обычное любопытство. Потом я стал замечать за ним кое-какие странности. В частности – болезненную увлеченность этой легендой. А однажды он признался, что по ночам ходит гулять по развалинам имения, надеясь встретить там дух полковника Ржеутского. Теперь вы отчасти понимаете мой гнев, когда я обнаружил прорытый кем-то «левый» вход в подземелье: рано или поздно Степан мог забраться туда и попасть в беду… Но это – все, Лариса, действительно все. Люди – существа суетные, я не исключение. Забегался, заработался: диссертация, гранты, поиски спонсоров… А на самом деле следовало больше внимания уделять этому несчастному, тогда бы ничего не случилось. Примерно это же я сегодня говорил и отцам города. Боюсь только, что меня не поняли…

– Выходит, Притула убивал, потому что считал себя призраком Витольда Ржеуцкого?

– Не исключено. По всем признакам – так и есть, но теперь никто уже не сможет выяснить точно. Что творилось в его голове – понятия не имею.

– Еще один вопрос. Виктор Потурай, этот бизнесмен, знал Степана лично?

– Вряд ли. Разве что в лицо и краем уха имя. Вы, наверное, знаете, что Потурай регулярно переводил небольшие суммы на развитие музея?

– Слышала где-то. Скажите, Притула умел водить машину?

– Какое там! Он и на велосипеде ездить так и не научился… Да и права бы ему ни под каким видом не дали. А почему…

– Просто любопытно. – Я выдержала паузу. – Не знаю, какую роль отвести в этой истории вам, Анатолий, но мне кажется, что вы должны были повести себя иначе уже после первого случая. Может, тогда удалось бы избежать всего остального. У вас теперь, наверное, будут неприятности?

– Это надолго, – снова вздохнул Бондарь. – И дай бог, чтобы никто из журналистов не упомянул мое имя и роль в судьбе этого несчастного. Хотя от этой братии ничего хорошего ожидать не приходится. Во всяком случае в моих действиях никто не сможет усмотреть состав преступления.

– Но ведь вы могли сообщить о стороже, но не сделали этого! – Я продолжала гнуть свою линию.

– Думаю, уже поздно обсуждать эти вопросы. Вы, Лариса, измучены и еще не вполне пришли в себя, я устал как собака. Пусть этот день, а с ним и весь этот кошмар, наконец-то закончится.

– Насчет дня – поддерживаю. Спокойной ночи! А вот за кошмары не отвечаю. Для меня он не закончится никогда.

– Для меня тоже, увы, – печально признал Бондарь и повесил трубку.

Едва я опустила на рычаг свою, как услышала: что-то скребется снаружи в оконное стекло. На мгновение меня охватил леденящий ужас, но, разглядев за окном бритую голову Жихаря, я ругнулась, выключила свет в кабинете Олега и пошла открывать.

Стас ввалился в прихожую с видом шахтера, который только что выдал на-гора несколько дневных норм. Скользнув по мне отстраненным взглядом, он прошел в кухню и молча кивнул на стул, предлагая присесть напротив.

– Там светилось, – произнес он. – Единственное окно. Постучал.

Сегодня он был явно скуп на слова.

– Что случилось?

– Не знаю. Ты как?

– Лучше. Стас, спасибо и…

– Подожди со своим спасибом. – Он сбросил куртку и вытер ладонью вспотевший лоб. Потом зачем-то вытащил из кобуры и положил на стол пистолет – табельный «Макаров». – Давай обмозгуем – будить нам Антоновну или пусть пока поспит.

Не понравился мне его вид. А тон – еще меньше.

– Что такое? Я же вижу…

– Ты еще ничего не видишь. А я кое-что видел, Лара… – Пауза. – Короче, не повесился Степан. Убили его.

Приехали…

19 сентября, среда

Военный совет

Для капитана милиции Стаса Жихаря этот день завершился увольнением из органов.

Его никто не выгонял. Но и остаться не очень-то упрашивали. Разбив лоб о стену, воздвигнутую прокурором, начальником милиции и мэром города между его аргументами и необходимостью по-быстрому закрыть резонансное дело, Стас плюнул. Попросил у Ярового лист бумаги. И прямо на его столе написал рапорт. Полковник спокойно подмахнул бумажку, обронил: «Оружие сдать не забудь». И добавил после паузы: «Может, оно и к лучшему».

С Тамарой получилось еще проще. Прокурор выслушал ее, потом – отдельно – Жихаря, после чего велел следователю Комаровой готовить дело к передаче. Закрывать его будут коллеги из области. Через полтора часа в Подольск прибудет специальная следственная бригада, в которую входит целая куча народу, в том числе кто-то из самого Киева, для особого надзора.

Разбираться, почему так случилось и что вообще вокруг этого проклятого дела творится, у Томы не было ни желания, ни возможностей. Получив указание готовить его к передаче, моя подруга физически ощутила, как с ее плеч свалился непомерный груз. За эти недели она так устала, что, наоборот, испытывала благодарность к тем, кто будет в дальнейшем заниматься всей этой историей.

Однако это ни в коем случае не означало, что она не поверила Стасу и намерена бросить дело в таком состоянии, в каком оно находится сейчас. Если бы так и было, я бы начала разочаровываться в Тамаре, Олеге, а заодно и в Стасе Жихаре.

Поэтому на исходе дня, который для всех, кроме меня, поскольку я ничего не делала, оказался крайне напряженным, мы традиционно собрались в кухне Комаровых. Тамара с Олегом устроились рядом, я – в уголке дивана, кутаясь в кофту, которая стала уже почти родной, а Жихарь то плюхался на табурет, то вскакивал и начинал метаться по кухне, нервно прикуривая одну сигарету от другой.

Нам бы еще топографическую карту местности на стол – и чистой воды военный совет.

– Давайте сначала и по порядку, иначе запутаемся, – открыла обсуждение Тамара. – Что нам было известно до вчерашнего демарша Стаса?

– Ничего нам не было известно, – немедленно вклинился Жихарь. – Одни предположения, и те выглядят неправдоподобно в свете последних событий.

– Сядь! – прикрикнула на него Тома. – Отдохни. Значит, вот какая картинка вырисовывается. В музее работал сторожем шизофреник, вполне себе смирный. Потом наслушался страшилок о безголовом призраке полковника Ржеутского, усугубил все это чтением газетных бредней, и в голове у него что-то щелкнуло – он начал выслеживать людей в окрестностях разрушенного имения, нападать на них и рубить им головы.

Жихарь, словно добросовестный школьник, поднял руку.

– Что ты дергаешься, Стасик?

– Ты пропускаешь очень важные вещи, Антоновна! Напал, сбил с ног, оглушил, задушил и только потом отделил голову от тела? Или не оглушал, а сразу душил?

– Есть необходимость это подчеркнуть?

– Он прав, – включился в спор Олег. – Способ убийства имеет огромное значение, особенно после того, что обнаружил Стас. Факты: в сарайчике Притулы нашли три закопанные головы и топор, который владелец не додумался помыть, поэтому на лезвии сохранились следы крови трех человек. Группы крови и резус-факторы тождественны данным Дорошенко, Сизого и Потурая. Я ничего не перепутал, гражданин следователь? – Тамара ограничилась кивком. – На основании изложенного можно утверждать, что убийца – этот несчастный сумасшедший, Степан Притула. На эту версию работают показания Ларисы, которая его опознала, и маскарадный костюм, найденный на развалинах. Но вовсе не фактом является как то, что Притула действовал в одиночку, так и то, что все жертвы – на его совести.

– Во всяком случае, два трупа из трех – точно, – поправила мужа Тамара. – И в обоих случаях он действовал в точности так, как и должен действовать психопат. Взять хотя бы ту прошлогоднюю историю с придурком, который расчленял тела своих жертв. Фрагменты тел мы собирали по всему району, и ни за что не нашли бы преступника, если бы он на нас не обиделся. Мол, плохо работаем, никак не можем обнаружить результаты его, так сказать, деятельности! Поэтому он и выложил останки очередной жертвы на самом видном месте, не потрудившись даже как следует замести следы. Здесь та же ситуация: поначалу Притула строго придерживается разработанных им самим правил игры, то есть оставляет обезглавленный труп вблизи развалин. Затем понимает, что никто не догадывается, что это не банальное убийство, а, так сказать, продолжение зловещей легенды. Поэтому следующую свою жертву он оставляет на городской площади, на самом видном месте. И я не стала бы утверждать, что эта жертва была случайной. Сизый несколько дней подряд вертелся в музее, активно интересовался легендой о Безголовом, и Бондарь мог случайно обмолвиться об этом в присутствии сторожа. А после этого – что могло помешать легенде ожить и настичь того, кто проявил к ней повышенный интерес? И точно так же ничто не помешало Притуле доставить труп на площадь. Как он выследил Сизого, где подстерег его – мы вряд ли узнаем. Поэтому предлагаю принять в качестве доказанного факта: Дорошенко и Сизого убил свихнувшийся музейный сторож. Но дальше начинается цепочка загадок.

– Машина! – не выдержала я.

– Точно, – перехватил инициативу Жихарь. – Потурай, покровительствовавший музею, должен был знать тамошнего сторожа. Поэтому не исключено, что поздним вечером он мог остановиться по пути домой и подобрать Степана с обочины. Хотя хрен его знает, почему его вынесло на дорогу без карнавального костюма, в котором он разгуливал ради собственного удовольствия и устрашения обывателей. Тут куча вопросов, но главный из них – кто отогнал «шкоду» Потурая, и не в ближайшую посадку, а в лес, расположенный в десятках километров от Подольска? И все же, учитывая, что я вот этими самыми руками, – тут Стас для убедительности выставил свои лапищи на всеобщее обозрение, – выносил из сарайчика Притулы голову Потурая, и закопана она была вместе с двумя другими, можно утверждать, что наш «призрак» был так или иначе причастен и к этому убийству. А может, и в самом деле бизнесмена убил Степан, завладев его головой в качестве очередного экспоната для своей коллекции. Но кто-то все равно был рядом с ним. Тот, кто позаботился, чтобы Потурай оказался в нужное время в нужном месте – под топором «призрака». Тот, кто перегнал машину в соседнюю область, чтобы запутать следы. Наконец, тот, кто потом убил Степана, дав таким образом следствию повод закрыть дело и списать все трупы на него. Даже если бы сторож и не напал на Лару, его судьба все равно уже была решена. И без этого эпизода его нашли бы в петле.

– Выглядит логично, – согласилась Тамара. – А теперь еще раз о том, что пришло тебе в голову.

– Позавчера ночью, когда Ларису черти понесли на развалины, – Стас покосился на меня, ожидая реакции, но я решила промолчать, – лупил дождь. На Притуле были кирзовые сапоги. В них же его и вынули из петли. Сапоги в грязи по голенища, но на кухонном столике, на который он якобы встал, чтобы сунуть голову в петлю, нет следов сапог и вообще каких-либо следов. Его аккуратно и тщательно вытерли, когда Степан уже болтался на крюке. Никто из тех, кто работал на месте, не обратил на это внимания – до такой степени все обрадовались, что дело раскрыто. Ну, и процесс извлечения отрезанных голов из ямы тоже сыграл свою роль. Честно говоря, я и сам сначала не врубился. Потом очухался, еще раз осмотрел кухню и столик. Результат тот же.

– Мог это сделать один человек? Я имею в виду – вздернуть Притулу, мертвого или находящегося в бессознательном состоянии, на высоко расположенный крюк от люстры? – Я даже привстала на цыпочки и подняла руки вверх, чтобы вышло нагляднее. – Ты что-то такое говорил вчера, только до меня не совсем дошло.

– Ну, тут полно и таких, до которых вообще ничего не дошло. – Стас поднялся и вышел на середину кухни, словно собираясь сыграть спектакль для одного актера. – Теоретически для этого нужны два-три человека. Вон, Сергея Есенина в гостинице «Англетер» трое вешали, я недавно фильм об этом смотрел… Только вряд ли в нашем случае было задействовано столько народу. Я вчера еще раз вернулся туда, влез в дом через окно, чтобы пломбу не трогать, и еще раз обстоятельно все осмотрел. Картина вырисовывается примерно такая: кто-то задушил Притулу, затем взял заранее приготовленный длинный кусок проволоки, сделал петлю и нацепил ее на шею мертвеца. Затем стол был передвинут на такое место, с которого Притула мог бы самостоятельно дотянуться до крюка в потолке. Труп втащили на стол. Крюк в потолке надежный, я проверил. Проволоку пропустили через крюк, потом этот кто-то слез со стола на пол и начал поднимать мертвое тело как подъемный кран…

Жихарь изобразил что-то вроде пантомимы: пошире расставил ноги, откинулся назад и начал перебирать в воздухе руками.

– Примерно так он и поднял Притулу. Дальше – самое сложное. Продолжая удерживать тело в висячем положении, наш кто-то забрался на стол и закрепил провод на крюке. Затем отрезал лишний кусок провода, спустился, протер стол, чтобы не осталось его собственных следов, – и «самоубийца» готов. Место среза совсем свежее, но это ничего не значит – провод мог отрезать и сам Степан, готовя для себя петлю. Но вот чего он точно не мог сделать, так это вытереть стол! – торжественно закончил Стас и снова уселся на место.

Слишком сложно. Логично, убедительно – и все равно слишком сложно. Проще допустить, что всех троих убил маньяк-шизофреник, а в таком случае о логике и речи нет. Кто может просчитать, что творилось в уме психически нездорового человека? Поэтому Тамару и Стаса никто даже слушать не стал. Иначе пришлось бы поверить в существование в Подольске целого заговора против…

Против кого?

– Давайте лучше подумаем, кому здесь было выгодно избавиться от Потурая, списав его смерть на серийного убийцу, – со вздохом проговорила я.

– Если б не история с машиной, больше всего подошел бы твой приятель Бондарь, – буркнул Стас. – Не верю я, что он ни о чем не догадывался. С чего бы ему так упорно впаривать тебе эту дурацкую легенду? Дескать, менты не поверят, и все такое… Может, Бондарь давно понял, кто тут работает «призраком», даже выследил его, а потом убрал, чтобы на него не возложили ответственность. Вполне возможно! Видишь, как он сейчас выгребает: мол, действительно, взял на работу психа, пожалел, скрыл этот факт, косвенно виноват, но…

– Я не думаю, что…

– Так и я не думаю! Зачем директору музея, который существует почти исключительно на подачки спонсоров и западных фондов, грохать одного из своих кормильцев? Сколько там покойник отваливал Бондарю в год?

– Пять тысяч. Зелеными. Информация в открытом доступе, регулярно публикуется, – сказала Тамара.

– Значит, примерно четыре сотни в месяц, – мгновенно сосчитал Стас. – Потурай не олигарх, но бизнес у него нормально стоит, мог себе позволить такие траты. Были у него и другие расходы на благотворительность. Нет, не вижу, с какой бы стати Бондарю желать ему смерти. Есть еще соображения?

Олег откашлялся. Три пары глаз впились в него, и он, словно фокусник, извлекающий из шляпы живого кролика, произнес:

– Лиза.

– Что – Лиза? – недоуменно переспросил Жихарь.

– Не забывайте, что я все-таки нотариус. И постоянно обслуживал семейство Потурай с тех пор, как оно перебралось в Подольск. Существует завещание, составленное на ее имя. Муж отписал ей всю недвижимость и долю в бизнесе, если после его смерти общее руководство делом будет передано исполнительному директору. Если же Лиза решит заниматься семейным бизнесом сама, то сможет приступить к руководству фирмой через полгода после смерти мужа. Копия этого документа хранится у меня.

Мы переглянулись.

– Ты тоже составил завещание? – поинтересовалась Тамара.

– Не путай грешное с праведным, женщина. Вся недвижимость, принадлежавшая Потураю, в документах значится его личной собственностью. Это у нас с тобой все, нажитое в браке, общее – и при разводе телевизор придется распилить пополам. – Тома шутя толкнула мужа в бок. – А у семейства Потурай – брачный контракт. Для наших краев это вообще диковинка, но Потурай был человеком продвинутым. К тому же, сдается мне, что-то он знал или подозревал, если стремился всеми способами привязать к себе жену.

– У них большая разница в возрасте? – спросила я.

– Одиннадцать лет. Ему было где-то под пятьдесят. Сердце, конечно, пошаливало, как у большинства бизнесменов, но ничего серьезного. Согласно контракту, пока он оставался живым и дееспособным, у Лизы не было вообще ничего.

– А до брака у нее было какое-то собственное имущество? Квартира, машина…

– Это нам неизвестно, – развел руками Олег. – Она же не из наших краев. Всегда держалась в тени мужа, скромница, никогда ничем не выделялась.

– И тем не менее муж обложил ее запретами и ограничил в праве на распоряжение имуществом.

– Если бы она решила развестись с ним по суду – не получила бы ничего. Кроме права работать в фирме в качестве наемного работника с небольшой, но стабильной зарплатой, – уточнил Олег. – Думайте, что хотите, но, с моей точки зрения, больше никто не мог быть настолько заинтересован в скоропостижной смерти Потурая.

– Стас, а это самое, с петлей… Могла бы женщина провернуть такую штуку?

Теперь три пары глаз выжидательно смотрели на Жихаря.

– Женщины на все способны.

– А если серьезно?

– Серьезно… Ничего сверхсложного в этом нет. При желании все возможно. Меня другое интересует: машину она водит?

– Водит, – кивнул Олег. – По доверенности. Лично видел ее несколько раз за рулем.

– Тогда что же: каким-то образом она закорешилась с музейным сторожем и использовала его в качестве орудия? Кто в это поверит?

– Мы о Лизе Потурай ничего не знаем, – напомнила Тамара. – А вдруг в прошлом она еще и не такие штучки выкидывала? Но делать какие-либо предположения мы можем, только если выясним, кем она была до того, как стала женой своего мужа. Хотя, – она хмыкнула, – что-то слабо мне верится в существование сговора между обеспеченной и ухоженной женщиной и спятившим психопатом. Тем более что Лиза в таком случае заранее должна была знать, кто именно убивает людей. Неужели она сама вычислила и выследила его?

– Тогда у нее должен быть тайный любовник…

– Ну, приехали… – Стас снова сорвался с табурета. – Давайте введем еще парочку персонажей – и готов сериал! Лично я в это никогда не поверю. Бабенка подозрительная, не спорю. Прокачать бы ее…

Мы переглянулись.

– Что ты уставился?

– Я завтра сдаю дела. При всем желании не смогу подключиться. Увольняться из ментовки – еще тот геморрой. Антоновна тоже при исполнении…

– Вот-вот, – подтвердила Тамара. – Если с утра я не появлюсь на работе – меня распнут так, что не воскресну, да еще и руки вымоют. А у Олега завтра важная сделка, клиенты сразу три дома продают, покупают и оформляют. Тоже не дай бог.

– И что вы предлагаете?

Тамара снова откашлялась.

– Завтра хоронят Потурая. Останки уже выдали вдове, гроб перевезли в Хмельницкий, хоронить будут там, на центральном кладбище. Фирма заплатила за место, поминальный обед и прочее… Может, там найдется кто-то, кто знал Лизу в прошлом. Лучше бы это была женщина – мы, бабы, любим языки почесать, особенно в провинции.

– На поминках, что ли?

– Нет, туда лучше не соваться. Скорее на кладбище. Помянуть обычно зовут своих, а на похороны разный народ сбегается. Напрягись, Лариска, иначе никак…

И в самом деле. Еще несколько дней назад меня старались как можно дальше отодвинуть от этого дела, а теперь следователь прокуратуры чуть ли не официально отправляет меня, частное лицо, осуществлять действия, на которые я не имею ни малейшего права. Но ведь действительно, без этого – никак. Только…

– Ну, если вы верите, что я справлюсь… А на чем же я поеду? Машина моя в дрова, – я кивнула в сторону окна, выходившего во двор. Там скучал мой «опель», изувеченный «призраком». Вчера в конце дня, благодаря усилиям Олега, его притащили сюда на буксире. Олег вроде уже начал договариваться о ремонте, но мое сердце чуяло – ехать домой придется без колес, чтобы потом еще раз наведаться в Подольск и забрать отремонтированный транспорт.

– Разбаловалась ты, подруга, – проворчала Тамара.

Олег вышел и вернулся, держа в руке зеленую купюру.

– Это тебе на проезд и суточные, кума. Сотни хватит?

Я взглянула на Тому. Та кивнула, никак не прокомментировав решение мужа.

– Тебе же никто ничего не компенсирует!

– Ничего. Как-нибудь заработаем. Раз уж это дело стало нашим личным, можно сказать – семейным в широком смысле слова, – широким жестом он обвел всю компанию, – то и расходы мы, соответственно, берем на себя. Теперь так… – Он выложил на стол рядом с купюрой свой мобильный. – Этот – безлимитный, в отличие от твоего. Свой оставишь мне. В контактах – все наши телефоны. Если что-то срочное – немедленно звони и обстоятельно докладывай. Появится что-то существенное здесь – тебе маякнут эсэмэской. Перезвонишь, получишь информацию или дополнительные инструкции. Ни на чьи посторонние звонки не отвечай. В общем, – подвел итог Олег, – финансами и связью ты обеспечена…

– А я завтра утром подгоню тебе одного таксиста, отвезет тебя в Хмельницкий, и по вполне приемлемой цене. А уж там действуй по обстоятельствам, – вставил Жихарь. – В случае чего – звони сразу, чем смогу – подстрахую. На крайний случай есть у меня в Хмельницком знакомые менты, нормальные парни…

– Такие, как в Каменце?

– Ага. Они все такие. В общем, Лариса, смотри в оба. Ты девочка вроде бы взрослая.

Допустим.

Но при этом я не могла отделаться от ощущения, что меня провожают на фронт. Или, скорее, за линию фронта.

Во вражеский тыл.

20 сентября, четверг

Я мозаику сложу…

На похороны Виктора Потурая в самом деле собралось немало народу.

Стоя в стороне, между скромными крестами с табличками, прямоугольными гранитными плитами и роскошными монументами состоятельных покойников, мирно соседствовавшими здесь, я наблюдала за скорбной церемонией, мало-помалу убеждаясь в провале нашей затеи.

Вдова, как водится, вся в черном, стоит у края могилы, принимает соболезнования. Гроб закрыт, играет оркестр. Кто-то пытается произнести прощальное слово – мне с моего места не слышно, да я не особенно и прислушиваюсь. На кладбище говорят только хорошее, это известно.

Уточняю – об усопшем. Люди собрались, чтобы проститься с Виктором. Значит, пришли те, кто считает себя близким, к нему, а не к Лизе.

Да простятся мне эти, возможно, неуместные в такой обстановке мысли, но вряд ли большинство собравшихся здесь искренне сожалеет о трагической гибели Потурая. Когда умирает – и уж тем более скоропостижно – глава фирмы, присутствие всех сотрудников на похоронах – вещь обязательная. И пусть кто-то попробует не явиться, хотя никто вроде бы не обязан. Люди подписывали контракты, согласно которым должны добросовестно делать свое дело, а не провожать работодателя в последний путь. Хотя согласна: фирма Потурая не так уж велика, покойный вовсе не считался акулой бизнеса, но все равно был работодателем, то есть кормильцем и отцом родным для нескольких десятков человек только в Хмельницком. Но наемные работники и о своем хозяине не так уж много знают, а о его жене – еще меньше.

Это означает одно: потенциальных носителей необходимой мне информации здесь нет.

Когда четверо землекопов, один из которых машинально поплевал на ладони, подняли гроб на веревках и под нестройные причитания женщин начали опускать его в могилу, я слегка подкорректировала свои выводы. От толпы отделилась женщина, которая до того, как я успела заметить, стояла в задних рядах, перекрестилась и не спеша двинулась к выходу. Позади нее люди потянулись к могиле, чтобы бросить на крышку гроба ритуальные комья или пригоршни земли, к общей печали добавился мелкий дождик, и женщина на ходу подняла воротник плаща.

Лавируя между могильными оградками, я двинулась следом. Догнать женщину удалось только у самого выхода с кладбища. Там она задержалась у кучки нищих, вынула кошелек и стала раздавать какую-то мелочь. Я сделала то же самое, ткнув в руку небритого и попахивающего перегаром дядьки мелкую купюру, а затем легонько коснулась локтя незнакомки, чтобы обратить на себя внимание.

Та обернулась, все еще сжимая в пальцах монетку, которую норовил вырвать у нее настырный попрошайка, и, увидев меня, слегка склонила голову к плечу, послав безмолвный вопросительный взгляд.

– Извините, я… Прошу прощения… Не могли бы мы с вами поговорить?

– Со мной? – удивилась женщина. – Я вас не знаю.

Вблизи она оказалась примерно моего возраста, может, чуть старше, но не намного. На лице – минимум косметики, что бросается в глаза так же, как и ее избыток. Короткая стрижка, но она явно принадлежала к тому типу женщин, которым к лицу «мальчишеские» прически.

– Я вас тоже не знаю. Давайте немного отойдем, здесь не очень удобно говорить.

Мы отошли подальше, женщина вынула из сумочки пачку тонких сигарет, закурила, спрятала пачку и, опять же не тратя лишних слов, вопросительно взглянула на меня. Я, в свою очередь, молча вытащила удостоверение и протянула ей.

– Адвокат? – Брови женщины удивленно взлетели. – Из самого Киева? И кто же ваш клиент?

– Пока никто. Я здесь по личному делу…

– На кладбище даже официальные лица бывают по личным делам. Смерть, похороны – что может быть более личным?

– Верно. Но такая смерть, которая выпала на долю этого господина, – я кивнула в сторону кладбища, – называется зверским убийством. А убийство нигде и никогда не считалось личным делом.

– Я поняла. Вы, наверное, расследуете убийство. Не поздновато ли? Я слышала – провожающие перешептывались – якобы убийцу уже нашли. Какой-то маньяк с основательно прохудившейся крышей. Разве не так?

– Не знаю, – совершенно чистосердечно призналась я, а дальше начала врать: – Убийство как таковое меня не интересует, я специалист по гражданскому праву. И цель у меня другая. Видите ли, я представляю страховую компанию. И собираю информацию, так сказать, неформальными методами…

– То есть, вас кто-то нанял, чтобы вы что-то выяснили, да? – Женщина усмехнулась и бросила окурок на землю. – Прямо как в кино, честное слово!..

– Кино тут ни при чем, но вы почти угадали. – Я позволила ей насладиться своей проницательностью. – Подробности, с вашего позволения, я опущу – корпоративная этика не позволяет. Но мне показалось, что вы можете мне некоторым образом помочь.

– Каким же это? Настучать на кого-то?

– Ну почему настучать? Еще раз прошу прощения – как вас зовут?

– Нина.

Она не развернулась и не ушла. Наоборот – смотрела на меня с любопытством и живым интересом. Отсюда вывод: пока она готова меня слушать.

– А меня – Лариса. Послушайте, Нина, а здесь где-нибудь можно присесть?

– А вдруг я совсем не тот человек, который вам нужен? Вы лучше скажите, в чем проблема, а уж тогда определимся.

– Хорошо. Но пока я не знаю, существует ли в действительности проблема. Мне необходимо – разумеется, неофициально – собрать как можно больше сведений о Лизе Потурай, жене… то есть, вдове покойного. После его смерти ей причитается крупная страховая сумма. Договор страхования заключили мои добрые знакомые, поэтому меня и попросили…

– Все ясно, – махнула рукой Нина. – Тогда вы не по адресу. Почему, собственно, вы решили, что я могу оказаться вам полезной?

– Вы не остались на кладбище. Дождались, пока начнется церемония прощания, и ушли. Из этого я делаю несколько выводов. Например – вы обычный прохожий, вам просто стало любопытно, кого хоронят. Такие люди бывают, но мне кажется, это не ваш случай.

– Правильно кажется, – согласилась Нина. – Когда-то я немного знала Лизу, услышала о ее горе, вот и пришла – сама по себе. Она даже не видела меня. Там и без меня хватает тех, кто бросается на грудь вдовы со скорбными возгласами. Но оставаться и дальше в толпе незнакомых людей или сидеть с ними за поминальным столом, поддерживая совершенно необязательные разговоры, – извините, это выше моих сил.

– Примерно так я и думала. Но почему-то решила, что вы подруга Лизы, больше не имеющая отношения к ее непосредственному окружению.

– А вот тут вы не правы. Окружение жены бизнесмена – это окружение самого бизнесмена. Точно так же, как окружение актера – это его компания, а жена или любовница воспринимаются как часть интерьера. Вроде торшера, например.

– Вы говорите так, будто сами были женой или любовницей актера…

– Нет, Лариса. Я в течение трех лет была женой бизнесмена, а потом меня это окончательно достало. Мой бывший муж в свое время имел общие дела с Потураем. Тогда мы и познакомились с Лизой. Но, повторяю, я крайне мало знаю о ней. Поэтому перспектив у нашего разговора – практически никаких. Хотя бы потому, что мы были знакомы всего несколько лет, но и тогда виделись лишь изредка.

– Я верно поняла: вы были подругами, но не близкими?

– Абсолютно верно. Не знаю, были ли у нее вообще близкие подруги. – Нина нахмурилась. – Ну, если уж вам так приспичило, попробуйте поискать некую Катю Мегеру.

– Это фамилия?

– Что? А, ну да! – Женщина не сразу поняла смысл моего вопроса. – Фамилия, причем самая настоящая. Лиза не раз ее упоминала как очень близкого ей человека. Я даже однажды видела ее. Мы сидели в одном кафе, где-то в центре, пили сухое вино. Вернее, это они сидели, а я как раз позвонила Лизе. Мне предложили присоединиться, и я приехала. Потрепались о своем, женском. И это все – больше встреч не было.

– Какая-то она таинственная, эта Мегера…

– Ничего таинственного. – Нина снова вынула из сумочки сигареты, но закуривать не спешила. Вместо этого принялась вертеть пачку в руке. – На «Туче» ее поищите, она там работает.

– Где?

– «Тучей» у нас оптовый рынок называют. Тот самый, знаменитый, куда вся Украина и половина Беларуси ездит за товаром. У Кати там три торговые точки. Кроме этого, извините, больше ничего не знаю.

– Как же ее там найти? Расспрашивать всех подряд?

– А у вас есть выбор? – Нина все же передумала закуривать и спрятала сигареты. – Она кожей торгует. Я бы с радостью помогла – да нечем.

Долго искать не пришлось. Катю Мегеру на «Туче» знали многие. Правда, на месте ее не оказалось. Реализаторы сказали: утром здесь вертелась, теперь бегает по городу. И запросто, со знаменитой подольской открытостью, надиктовали мне ее мобильный номер, больше того – отзвонились ей сами и спросили, где ее найти. «Адвокат из Киева? По какому поводу?» – «Это касается Лизы», – пояснила я, когда мне передали трубку.

Кажется, угадала: эти слова сработали как пароль. Мегера назвала свой домашний адрес, а такси подвернулось мне прямо у входа на рынок.

В отличие от Нины, возраст женщины, которая открыла мне дверь, я бы не взялась определить. С одинаковым успехом ей могло быть за тридцать, за сорок и даже за пятьдесят. Пышная грудь растягивала белый свитер из ангорской шерсти, джинсовая юбка достигала колен, обтянутых черными чулками. Прическа показалась мне странноватой, но, когда мы прошли из прихожей в большую комнату, где света было побольше, я присмотрелась и поняла: это парик.

– Пить что-нибудь будете? – деловито спросила Мегера.

– Нет, спасибо. – Я была бы не прочь выпить кофе, но вряд ли в этом доме предложат что-нибудь, кроме растворимой бурды. Не стоит испытывать судьбу. – У меня не так много времени, да и у вас, наверное. Давайте сразу к нашим делам.

– У меня к вам никаких дел.

– Согласна, – вздохнула я. – Мне сказали, что вы давно знаете Лизу Потурай. А мы, то есть я… собираю информацию о ней.

– Для кого?

– Это частное дело. Ей ничего не угрожает. Наоборот – возможно, кое в чем и поможет.

– Кто это интересуется нашими с Лизой отношениями?

– Разве это секрет?

– Нет. Просто я единственный человек, имеющий отношение к ее прошлой жизни, а прошлым она дорожит. Оно у нее было лучше того, что она имеет сейчас. Ну, не то чтобы лучше, но там, по крайней мере, есть что вспомнить… Короче говоря, ее новый круг знакомых не пересекается с моим. А новым людям она не считает необходимым рассказывать о себе. Муж ее тоже не все знал.

– Не знал?

– Его убили. Лиза позвонила мне вчера и сообщила об этом. Вы точно ничего не хотите?

– Точно. Екатерина, мы можем поговорить о Лизе?

– Поговорить? Вы что имеете в виду?

– Вы… Вы не могли бы рассказать мне о ней что-то такое, чем она не хотела делиться даже с мужем?

Я старательно подбирала слова, чувствуя, какой бестолковой выгляжу со стороны. Но, очевидно, это меня и выручало: и Нина, и Екатерина замечали мою растерянность – им, видимо, просто становилось меня жаль. Выглядела я в таком состоянии вполне органично, поэтому ни о какой тонкой игре или провокации не могло быть и речи.

– Теперь, наверное, могу, – кивнула Мегера. – Потому что Витя уже не узнает, чего не следовало бы. Например, что жена его не любила.

– Лиза?

– Кто ж еще? Жена у него была одна.

– Знаете, я тоже не любила бывшего мужа, – призналась я. – Правда, поняла это, только прожив с ним довольно долго.

– Вот видите! Лиза тогда работала на «Туче» реализатором, наши места были напротив. Там и познакомились.

Вот, значит, как? Ничего себе…

– А… и давно это было?

– Порядочно. Она после института работу по специальности так и не нашла. Ну, там и еще проблемы наложились… В общем, лет пятнадцать назад на всех оптовых рынках восемьдесят процентов продавцов имели дипломы о высшем образовании. У меня, например, высшее техническое. А Лиза – историк. Окончила пединститут в Каменце, исторический факультет. Я когда с ней поближе сошлась, быстро поняла, что она в эту науку просто влюблена. Так оно и по сей день. Даже Витю, мужа, раскрутила спонсировать какой-то краеведческий музейчик у черта на куличках.

Знаю я этот музейчик, подумала я. Тут другое, не менее интересное. Лиза-то у нас, оказывается, историк с образованием. А еще говорят, что жены бизнесменов ничем не интересуются! Вот откуда ее информированность о прошлом Подольска и его легендах. Еще одно очко не в вашу пользу, пани Лиза…

– Вот как – после института и сразу за прилавок?

– Почему сразу? Все только начиналось. Кофе хотите?

– Давайте! – обреченно согласилась я и тут же убедилась, что не ошиблась в опасениях. Через минуту Екатерина уже заливала кипятком из электрочайника гранулы растворимого кофе, предварительно бухнув туда две с верхом ложки сахара. Себе она сварганила точно такой же напиток и, отхлебнув, продолжила:

– История примерно такая. Была у Лизы большая любовь. Как его звали – понятия не имею, а сама она никогда не говорила. Она тогда на четвертом курсе была, а он уже закончил учебу. Роман вышел бурный, красивый и закончился свадьбой. Детей у них в течение двух лет, как поженились, не было, и неожиданно Лиза забеременела. Родила благополучно – и вдруг сюрприз: не хочет выходить из родильного дома. Скандал! Закрылась в палате, дверь кроватями забаррикадировала, истерика: не выйду, и все тут. Причину знали персонал, роженицы – все, кроме молодого отца. Потому что родила Лиза чернокожего младенца.

– Какого еще чернокожего? – Я едва не подавилась кофе.

– Самого обычного, – спокойно произнесла Екатерина. – В каменецкий пединститут приезжали по обмену студенты-иностранцы, тоже историки. И среди них двое негров. Муж ни о чем не подозревал, он как раз в это время ездил на несколько дней в Черновцы. Лиза потом говорила: «Сама не знаю, что на меня нашло». Наверное, обычное женское любопытство, да и выпили они… Думала, обойдется, да было у них всего разок. Ничего особенного, говорит, в этих неграх нет, ее муж даже лучше, да и любила она его, а не черного проходимца. Только об осторожности забыла, расслабилась – и вот тебе на.

– И чем это кончилось?

– Оставила она ребенка в родильном, а мужу не стала ничего объяснять. Тот психанул – а кто бы на его месте не психанул? Развелись быстро, Лиза даже девичью фамилию себе вернула по его настоянию. А она у нее не слишком благозвучная – Чмаренко. После этого все у нее разладилось. Забросила она свою историю, перебралась сюда, в Хмельницкий, устроилась на «Туче». А через пару лет ее Витя Потурай взял на работу, опять же реализатором. Он как раз здесь свой бизнес начинал. На барахле раскрутился, потом начал продуктами торговать. И Лизка за него уцепилась – совсем девке туго приходилось, я вам скажу. И я, грешным делом, тоже к этому руку приложила, все подзуживала ее – выходи за него, не думай.

– А сами-то?

– У нее шансов больше. Я же себе цену знаю, а она у нас красавица. Ну, и ситуация критическая складывалась: в те времена, знаете, вокруг только и делали, что стреляли друг в друга.

– Знаю. Я тогда недолго в милиции работала, – вырвалось у меня, и я тут же прокляла себя за несдержанность. Сейчас эта битая, видавшая виды тетка вскинется, обзовет меня ментовкой, а то и легавой сучкой, погонит в шею. Но ничего, обошлось. Видно за годы, проведенные на «Туче», Мегера всякого навидалась и не боялась никого и ничего.

– Все мы где-то когда-то работали. Я, например, в детском саду при консервном заводе, пока завод не закрыли. Так вот, один из таких бандитов на Лизку серьезно глаз положил. Она отбивалась как могла. А Потурай, помимо всего прочего, как раз тогда деньги заряжал в высокие кабинеты, в том числе и в ментовские. Помог – бандюка этого за что-то загребли – вроде бы за рэкет, а потом посадили. Менту, который это дело с подачи Потурая раскрутил, – внеочередная звездочка на погоны. Ну, а Лиза вышла замуж за спасителя. Такая вот мелодрама. А потом другая началась – вернулась старая любовь.

– То есть?

– Ну, тот самый бывший муж. Я же всегда была в курсе ее сердечных дел. Хотя вру: никаких сердечных не было, все эти мужики не для сердца, а для забавы и здоровья. Девять лет подряд, пока они с Витей в Хмельницком жили, я Лизку с ее очередным хахалем в этот вот дом, на эту вот самую тахту, – Екатерина указала на новенький полуторный диван у стены, – регулярно пускала.

– Разве это тахта?

– А-а! Тут своя история. Была тахта. Страшная, как смертный грех, скрипучая, поролон из нее клочьями во все стороны. Лизка однажды и заявила: «Все, Катя! Абзац! Не могу больше! Вот тебе триста баксов, купи нормальное место для этого дела! Тебе и самой иногда требуется», – Мегера хохотнула. – Ну, а мне что? У меня отдельная история, только вас она вряд ли заинтересует. В общем, купили, что хотели…

– А муж знал?

– Зачем ему знать? – искренне удивилась Мегера. – Это чисто бабские дела, они мужиков не гребут. Говорю вам: все эти «приземления», как Лизка их называла, долго не длились, и ничего серьезного в них не было. С Потураем – бизнес и супружеские обязанности, здесь, на тахте, – секс без каких-либо обязательств. А уже гораздо позже она как-то приехала ко мне и рассказала о бывшем муже. Вот это, Лариса, была любовь! Как в книжках пишут – вновь вспыхнувшее пламя.

– Кто он? Когда вернулся к ней? Почему? Где живет? – бомбардируя ее вопросами, я втихомолку кляла себя за несдержанность, которая могла ее отпугнуть, но Мегера сохраняла невозмутимое спокойствие.

– Ничего не знаю. Но только это свято место, – снова кивок в сторону дивана, – стало пустовать гораздо чаще. А может, другие проблемы – ведь Лизка уже перебралась с Потураем в Подольск и не могла так свободно располагать собой, как в Хмельницком. У него тоже не всегда получалось, хотя он вроде бы человек свободный, семьи нет. За все эти годы Лиза ни разу не показывала мне своих любовников, но я, если б захотела, узнала бы. А тут – полная тайна. Она вообще любит шифроваться, это у нее пунктик. Такой у каждого есть – у меня, у вас, у соседей моих… Ну вот, – она развела руками, – извините – что знала, как на духу. Не думаю, что Лизе это навредит, особенно теперь. Она же собственного мужа не убивала.

– А… а почему, собственно, вы об этом подумали?

Мегера хмыкнула.

– Вы сами откуда, Лариса? Какая-то страховая компания? Наверно, хотите доказать, что Лизка с мужем разделалась, чтобы страховку получить? Смешно! – Глаза ее при этом не смеялись. – У нас из-за таких вещей не убивают. И уж тем более не рубят головы. Это еще уметь надо – башку снести. Виктора она не любила, да, но не любить – не значит ненавидеть. И головы она рубить не умеет, можете поверить. А теперь – извините, у меня еще куча работы сегодня.

Я не знала, кому готова верить сейчас. И во что. Слишком много всякой всячины вертелось у меня в голове.

Как бы там ни было, с делами я покончила к половине четвертого. А за разговорами мне казалось, что пролетел целый день.

Радуясь собственной оперативности, я решила обойтись без такси. Расспросив, как быстрее добраться до центра города, я уже через двадцать минут вошла в первое попавшееся приличное с виду кафе. Мне не терпелось побыстрее стереть воспоминание о напитке, который так настойчиво пыталась влить в меня Мегера, нормально сваренным кофе. В меню таковой присутствовал, а попутно я почувствовала, что проголодалась. Поэтому, заказав один эспрессо прямо сейчас, второй – на десерт, а между ними мясо по-французски с овощным салатом, я решила собраться с мыслями и расставить все по полочкам.

Или подбить бабки, как говорил какой-то чекист в одном из советских сериалов.

Но для начала – один звонок.

Я полагала, что занятым окажется Стас, а более-менее свободной – Тамара. Вышло наоборот: Тома отключила телефон, зато Жихарь отозвался после первого же сигнала.

– Ну, как твои раскопки? Удалось что-нибудь нарыть? Фрагменты скелета или бивень мамонта?

– У тебя, Стас, я вижу, хорошее настроение!

– А разве это плохо? У свободного человека всегда хорошее настроение.

– Ладно, у меня времени мало. Надо напрячься и найти человека, который вступил в брак лет шестнадцать-семнадцать назад.

– А поточнее?

– Не получится. Зато есть кое-какие установочные данные: невесту звали Елизавета Чмаренко, брак зарегистрирован скорее всего в Каменце, в то время она училась на четвертом или пятом курсе тамошнего пединститута.

– Это и есть наша фигурантка?

– Так точно. И знаешь, наши шуточки насчет тайного любовника оказались не вполне шуточками.

– Даже так?

– Слушай, Жихарь, ты можешь отнестись к этому серьезно? – Как-то меня тревожил его уж слишком игривый тон. Не иначе успел выпить. Поводов у него – навалом. – Реально получить эту информацию через твои контакты в Каменце?

– Реально. Только вы, тетенька, наверное, счастливая – на часы не смотрите. Рабочему дню вот-вот кранты. Так что сегодня не гарантирую.

– А вдруг? Давай, Стас, давай, время же идет! И еще одно: если удастся вычислить имя человека, за которого Лиза Чмаренко вышла замуж, надо будет его срочно разыскать.

– Это бывший муж, я правильно понимаю?

– Разводились они здесь, в Хмельницком. Я должна знать, кто он, где живет, не менял ли случайно фамилию, короче – сам знаешь, что в таких случаях требуется.

– Ну, сегодня это уже точняк не выйдет!

– Ясно, – вздохнула я. – Ну тогда хоть что-нибудь. В общем, давай, действуй. Увидимся вечером – расскажу подробности.

Мне как раз подали первый эспрессо. Нажав «Отбой», я сделала два глотка, третьим опустошила чашечку. Отвратительный привкус во рту исчез, я удовлетворенно кивнула самой себе, положила телефон на стол и крутнула его так, что он завертелся волчком. А я тем временем заглянула на дно кофейной чашечки в поисках гущи. Нету, так что гадать придется без нее.

Ну что, Ларчик, пора подбивать бабки.

Виктор Потурай знал, как жена относится к нему. Однако по какой-то причине этот брак был ему нужен. Со своей женской точки зрения, могу его понять: лучше держать при себе женщину, чьи чувства к тебе не вызывают ни иллюзий, ни сомнений. То есть ту, что не врет про любовь до гроба, зато со временем превратилась из объекта бесплатного удовлетворения мужских сексуальных потребностей в полноценного делового партнера, овладев азами бизнеса. Материальные затраты на свое содержание жена окупает. Остается только застраховать себя от потери удобного делового партнера, с которым не приходится делиться прибылью и которому не надо платить зарплату. И Виктор Потурай составляет завещание. Теперь, если Лиза разведется с ним, она потеряет все до последнего гроша. Разве что найдет бывшему мужу равноценную в финансовом отношении замену.

Логично. Но есть одно обстоятельство, которое мужчинам никогда не понять: даже самым толстокожим, разочарованным во всем и циничным женщинам в какой-то момент перестает хватать пусть даже и безбедного существования рядом с человеком, к которому ничего не чувствуешь. Любой женщине нужна Большая Любовь. Чувство, которого никогда не узнаешь, если будешь тупо бегать от одного осточертевшего бумажника к другому, который тоже вскоре осточертеет, и так до старости.

Принесли салат. Поковыряв его вилкой, я решила не спешить и дождаться мяса. Еще раз крутанула телефон на гладкой поверхности стола.

Все это пока предположения, писаные вилами по воде или вилкой по фруктовому желе. Но что-то подсказывало: примерно так все и происходило между Лизой и Виктором Потураями. Она время от времени развлекала себя постельными приключениями, но серьезно к ним не относилась, и я, положа руку на сердце, понимала ее. Если честно, то и я, почувствовав, что стала совершенно равнодушной к мужу, тоже время от времени позволяла себе маленькие приключения. Это ничего не значит, можете мне поверить. И вдруг…

Подали мясо на большой тарелке, украшенной сверху парой стебельков петрушки. Отодвинув его вилкой в сторону, я вывалила рядом салат. Ничего, неплохо тут готовят, не испортили.

Двигаемся дальше: внезапно к Лизе возвращается былая любовь. Где, когда, при каких обстоятельствах – сейчас неважно. К тому же муж решает перебраться из областного центра в маленький городок, и поддерживать огонь страсти становится все труднее. И тогда у одного из любовников начинает работать голова. Бывший муж, Большая Любовь, так бездарно утраченная и теперь заново обретенная, – ее последний шанс. Судьба другого не даст. Вернее, даст, бери, сколько унесешь, но времена меняются. Очевидно, ее бывший – не из состоятельных. Живет, ясное дело, не то чтобы в шалаше, но наверняка не так хорошо обеспечен, как владелец сети мини-маркетов. Лиза же привыкла к довольно высокому уровню жизни, и даже вновь вспыхнувшая любовь не способна ослепить ее окончательно.

Единственный выход – преждевременная кончина Потурая и вступление в силу его завещания. Лиза вполне способна самостоятельно руководить фирмой, она справится. Но вряд ли такая перспектива устраивает ее возлюбленного. Ведь Виктор Потурай – мужчина в расцвете сил и помирать вовсе не собирается. Убить его? Отравить, к примеру? Отпадает – любая скоропостижная смерть расследуется с особой тщательностью, рано или поздно Лиза окажется под подозрением. Нанимать киллера тоже не имеет смысла: впоследствии придется избавляться и от него, так как нет никакой гарантии, что он не окажется шантажистом и не начнет доить новоиспеченную вдову и главу фирмы.

Зато Лиза Потурай – дипломированный историк.

И пусть она давным-давно не работает по специальности, ее интерес к истории не угас. Тем более что в захолустном Подольске, куда перевез Лизу муж, даже не поинтересовавшись, согласна она или нет на переезд, нет ничего интересного, кроме истории. Так она знакомится с местным энтузиастом, директором краеведческого музея Бондарем. Это обстоятельство, кстати, необходимо еще прояснить. Бондарь, например, ни разу не упомянул о том, что они с Лизой знакомы, но ведь я и не задавала прямых вопросов – зачем, казалось бы, мне это знать? Хорошо, это потом, не надо отвлекаться…

Директор музея рассказывает супруге мецената легенду о Безголовом. Он всем ее рассказывает, потому что она – его единственный реальный капитал, его находка, любимое детище. Очевидно, в то время Лиза еще не знает, как она использует эту историю. Возможно, ей и в голову это не приходит. Но тут в Подольске начинаются жуткие убийства, и не одному Бондарю бросается в глаза прямая связь этих событий со старой страшной сказкой.

Далее – сплошные предположения. Лиза складывает два и два, видит простой итог и молниеносно начинает действовать. Пока что я даже не представляю, каким образом ей удалось вычислить исполнителя роли призрака, музейного сторожа Степана, и как ей удалось вывести его на собственного мужа. Или наоборот – мужа на Степана. Во всяком случае замысел гениально прост: выдать труп Виктора Потурая за одну из случайных жертв убийцы-психопата. Из ситуации, в которой оказалась Лиза, это, пожалуй, единственный выход.

Рассуждая, я и не заметила, как прикончила все, что было на тарелке, а хуже того – даже не поняла, вкусно это было или нет. Точнее, я знала, что вкусно, но не получила от еды никакого удовольствия, кроме ощущения полного желудка. Принесли второй кофе, и я сразу же сделала глоток.

Могло ли все это происходить в соответствии с той схемой, которую я выстроила? Вполне. Не хватает кое-каких мелких деталей, кое-что нужно уточнить, но в целом все выглядит довольно логично. Лиза спала с кучей мужчин, но это еще не значит, что она способна к планированию и реализации подобных комбинаций. Но ведь она отказалась от своего ребенка! И этот факт сам по себе говорит о многом. По крайней мере – лично мне.

Чернокожее дитя свидетельствовало скорее не об измене, а о неосторожности самой женщины. Она не хотела этого ребенка. Но муж имел полное право повести себя так, как он повел. И даже после этого женщина не имела права бросать своего новорожденного ребенка, будь он хоть трижды черным. Лиза бросила, причем без малейшего сожаления, если верить Екатерине Мегере.

Женщина, способная на такой поступок, способна и на более страшные вещи.

Я допила кофе, расплатилась и заодно оценила состояние своих финансов. Поездки на такси поглотили почти половину выделенной мне на оперативные нужды суммы, но я уже сделала все, что могла, и теперь пора возвращаться. До Подольска хватит.

Осталось только прояснить для себя один вопрос.

Я никогда не бывала дома у Анатолия Бондаря.

По дороге я позвонила ему и спросила, не дождется ли он меня в музее, есть разговор. Он буркнул, что за последние дни ему надоели все и всяческие разговоры, и вообще он собирался сегодня уйти с работы пораньше. «А если дома?» – поинтересовалась я. «Ну, если хотите – приезжайте», – последовал ответ. Вот такое любезное приглашение. И черт с ним, теперь я от него уже не отстану.

Адрес он назвал, и я, двигаясь от центральной площади, легко нашла его небольшой частный дом – совсем недалеко от музея. Во дворе залаяла собака, но самого пса я так и не увидела, как ни вглядывалась через ограду. На часах – начало восьмого, на город медленно опускались тихие сентябрьские сумерки. Собака снова залаяла, затем я услышала: «Замолчи, Полк!» – и от крыльца к калитке прошагал хозяин.

Если Бондарь и был недоволен моим визитом, то, по крайней мере, ничем этого не показывал. Одет он был так, словно куда-то собирался или только что пришел с работы и не успел переодеться: неизменные джинсы, водолазка, кожаный пиджак. Пес следовал за ним – молодая кавказская овчарка в строгом ошейнике, поводок от которого Анатолий держал в руке.

– Я как раз выгулять его собирался, – пояснил он.

– И хорошо, можно на ходу поговорить.

– Ну, если вы ненадолго, давайте лучше дома. У меня были кое-какие планы, поэтому лучше мы побеседуем сейчас, а потом разойдемся – каждый по своим делам. Извините, я могу показаться невежливым…

– Есть немного, – я постаралась улыбнуться как можно искреннее.

– Вы должны понять: когда тебя уже несколько дней подряд прямо обвиняют в содействии убийствам и сокрытии убийцы, трудно оставаться вежливым и терпимым. Можете не сомневаться: и «журнашлюшки» сюда вскоре пожалуют. Я уже вижу эти заголовки статей, где они станут размусоливать эту злополучную легенду!.. Этак скоро начнут обвинять производителей топоров в том, что сумасшедшие скупают их продукцию и используют не по назначению! Разве не так?

– Ей-богу, не знаю. – Желание общаться с Бондарем у меня уже пропало, зато желание выполнить все запланированное, наоборот, усилилось. – Но поговорить нам все равно необходимо. Думаю, что смогу предупредить вас об одном слабом месте в вашей защите.

– В моей защите? Это интересно. – Бондарь потрепал пса по косматому загривку. – Пошли, Полк, посиди еще немного на привязи.

– Как его зовут? Полк? Полкан?

– Полковник. Сокращенно – Полк.

Ну да. У директора краеведческого музея пес по кличке Полковник. Витольд Ржеутский, зуб даю. Бондарь и сам, похоже, слегка свихнулся на этой своей легенде.

Стоп!

Я ошеломленно замерла. Как же я сразу не заметила – он же фанатик. Скрытый, тихий, неприметный, но – фанатик. И все эти разговоры… Он, ученый, раскопавший легенду и исследовавший обстоятельства ее возникновения, вынужден делиться славой с толпой падких на сенсации проходимцев, причем – бесплатно. Такой человек, копящий злобу и ненависть, тоже способен на многое. Но на что именно? Пока не знаю, но уже начинаю сомневаться, что Бондарь так уж непричастен к этой истории.

Директор отвел пса к будке в глубине двора, щелкнул карабином увесистой цепи и вернулся, небрежно намотав поводок на руку. На крыльце он любезно пропустил меня вперед.

Дом оказался совсем небольшим – три комнаты и ни малейшего намека на женское присутствие. Я почувствовала это, едва переступив порог. Возможно, почувствовала бы и еще что-нибудь, но Бондарь жестом направил меня к открытой двери, ведущей в дальнюю комнату. Очевидно, кабинет. У всех ученых должен быть кабинет.

Угадала: книжные полки от пола до потолка, компьютер на столе в углу, рядом – какая-то фотография в рамке, небольшая стопка книг с торчащими из них закладками.

– Вот, собирался сегодня поработать. Материалы к докторской… – В его голосе внезапно появилась новая интонация – то ли он оправдывался, то ли извинялся. – Присядем. Кофе, чай? Есть и коньяк.

– Спасибо, ничего не надо. Я совсем ненадолго.

Я присела на краешек кресла, стоявшего в просвете между полками. Хозяин пододвинул к себе стул, стоявший у компьютерного столика, и уселся, закрыв своей фигурой от меня свое рабочее место. Вторжение в личное пространство, это мне знакомо.

– Ну, и какие еще сюрпризы вы мне преподнесете?

– Вы были лично знакомы с женой убитого Виктора Потурая?

– Конечно, – он и секунды не колебался. – Пани Лизе я обязан знакомством с ее мужем… покойным мужем. Это она убедила его стать нашим спонсором. Ей нравилось то, чем я занимаюсь. А Потурай родом из здешних мест. Историю родного края надо беречь, и он оказался мудрым человеком. И щедрым.

– Вы когда-нибудь рассказывали ей вашу легенду?

– Какая же она моя?

– Хорошо, я неточно выразилась. Она интересовалась легендой о Безголовом?

– Не она одна. А вам не кажется, что пора бы пояснить причину столь неожиданного интереса? Что, она тоже оказалась не в себе, как несчастный Степан, и откромсала голову собственному мужу? Если вы пришли ко мне с этим, мне остается только посмеяться.

– Надо мной – пожалуйста. – Мне начала надоедать его спесь, к тому же я не собиралась расставаться со своими догадками. – Запросто. А вот в милиции вам вряд ли придется смеяться.

– При чем тут опять милиция?

– Вы сами только что озвучили возможные обвинения, которые могут быть вам предъявлены.

– Вы серьезно? – Бондарь вдруг сник.

– Совершенно, – кивнула я. – Вы же сами сказали – у меня там друзья.

– Но ведь дело закрыто!

– Не факт. Могут открыться новые обстоятельства. Поэтому лучше бы вам поговорить со мной, и по возможности – откровенно. Я понимаю вас и, поверьте, не желаю вам зла.

– Хорошо, – проговорил он после небольшой паузы. – Ладно. Поговорим. Только я все-таки сварю кофе. Иначе не разобраться. Подождите пару минут.

Он поднялся и вышел. Поводок был по-прежнему намотан на его руку.

Тикали часы на стене.

Я поднялась с кресла и провела кончиками пальцев по корешкам стоявших на ближайшей полке книг. Много старопечатных изданий, очень дорогих. Почти нет художественной литературы – по крайней мере, здесь. История, историография. Ничего удивительного.

На соседней полке – несколько романов Переса-Реверте, Пауло Коэльо, Дэна Брауна, еще какие-то арт-детективы менее известных авторов. Но беллетристика все равно в меньшинстве, остальное – те же исторические труды разных лет издания.

Интересно, какую тему он выбрал для своей диссертации?

Я подошла к компьютерному столику, взяла верхнюю книгу из стопки.

Скользнула взглядом по фотографии в рамке.

И тут в моей сумочке запел Олегов мобильник. Не в силах отвести взгляда от фото, я машинально вытащила телефон и, даже не проверив, кто звонит, нажала нужную кнопку.

– Лариска, слушай меня! – торопливый голос Жихаря звучал на удивление серьезно. – Где ты сейчас?

– Да тут… В одном месте.

– Бегом домой, где б ты ни была! Каменец – город маленький. Мне в загсе в два счета нашли то, о чем ты спрашивала! Это все меняет, Лариска, слышишь?

Я по-прежнему не могла отвести взгляд от снимка, на котором были изображены счастливые новобрачные.

– И ты знаешь, за кого вышла замуж тридцатого мая тысяча девятьсот девяносто первого года Лиза Чмаренко?

Я знала. Уже знала.

За эти годы Лиза практически не изменилась. Та же красота мультяшной Белоснежки, но более зрелая.

А юный и счастливый очкарик Толя Бондарь по-хозяйски обнимал молодую жену за талию.

– Лариса, ты чего молчишь?

За моей спиной послышался шорох.

Удар. Боль.

Что-то захлестнуло шею.

Темно…

Время остановилось

Темно.

Темно и влажно.

Я или на том свете, или в каком-то глубоком сыром подвале. Если это погреб, то здесь давно ничего не хранят. Я ведь помню обычные погребные запахи: стойкий дух проросшей или даже подгнившей картошки, смешанный с запахом сухой луковой шелухи.

Одна из моих бабушек жила в деревне, там же обитал ненавистный мне двоюродный брат Колька. Несколько лет подряд меня вывозили туда на все лето. Считалось, что ребенок оздоравливается, потому что в деревне свежий воздух, натуральные продукты и парное молоко. От парного молока меня мутило, чем отличается картошка с бабушкиного огорода от купленной мамой на рынке, я не знала, а деревенский воздух – просто смесь запахов пыли и навоза, свежего и успевшего подсохнуть.

Но это были еще не самые большие неприятности. Двоюродный брат ненавидел меня за то, что дома я моюсь не в оцинкованном корыте, а в эмалированной ванне, а писать хожу не в серую будку, воздвигнутую неизвестным архитектором в конце огорода, сразу за курятником, – у меня в городской квартире есть белый как снег унитаз. Однажды Колька встретил меня хвастливым заявлением: «А мне тоже купили цветной телевизор!» Этот самый кузен вечно пугал меня бабушкиным погребом – до тех пор, конечно, пока я не перестала бояться. Какими только тварями не населяло его воображение Кольки – крысами с длинными красными хвостами, скользкими серыми болотными гадюками, огромными жабами, от прикосновения к которым у девочек покрываются бородавками руки!.. А однажды, когда никого не было дома, он зачем-то зашвырнул в погреб мою куклу – импортную красотку с огромными глазищами. И мне пришлось, помирая от страха, поднять тяжелую грязную створку и спуститься по холодной железной лестнице вниз, чтобы спасти свою любимицу. Но как только я ступила на земляной пол погреба, Колька с хохотом захлопнул люк, и влажная темнота проглотила меня.

Значит, я до сих пор в бабушкином погребе. Мне двенадцать лет, все зовут меня Ляля, я до смерти испугана и вот-вот закричу. Время остановилось там, в этом жутком погребе. Не было ничего: я нигде не училась, никогда не работала адвокатом, никогда не выходила замуж и не уходила от мужа. Все это мне привиделось. Колька забыл открыть люк, и я осталась сидеть там на веки вечные.

Но здесь есть кто-то еще. Кто-то стоит совсем рядом! Я не вижу, кто это, но чувствую его присутствие. Не могу понять, открыты мои глаза или закрыты. Рук, ног, тела, головы – ничего этого нет. А, это Колька стоит, я знаю. Он наконец-то спустился, чтобы посмотреть, жива я еще или нет.

Мне не хватает воздуха. Уходи отсюда, Коля, не мучай меня, иди смотреть свой цветной телевизор! Я уже привыкла жить в темноте.

Это не Коля. Темнота приобретает женские очертания, и вот в ногах у меня – женщина. Я не вижу, молодая она или старая. Я вообще ничего не вижу, но чувствую – на ней длинная тонкая сорочка, она босиком, ее волосы распущены и ниспадают почти до пят. Кто она? Кто ты? Ты давно живешь здесь? Всю жизнь? Тебя тоже заперли в этом страшном сыром погребе? Молчит. Внезапно ее рука, твердая и холодная, касается моего лица.

Это не рука. Это когда-то было рукой. Теперь это голая кость, часть скелета, такого, как пластиковый муляж в школе в кабинете биологии… Нет, это настоящая кость! А женщина – призрак, ее когда-то бросили сюда, в этот подвал, и она ждала здесь меня или какую-нибудь другую жертву.

Чью жертву? Неужели это мой двоюродный брат Коля бросает сюда, в густую тьму, всех молодых женщин? Первый парень на деревне, старший сержант-танкист, который чуть ли не до смерти забил новобранца, который отказался стирать его носки, за что и загремел в дисциплинарный батальон, и после этого я, к счастью, никогда ничего о нем не слышала… А он вот где объявился, вот где нашел меня, и теперь пришел удостовериться, что я точно мертвая.

Ты не мертвая!

Кто это сказал?

Ты не мертвая! Не мертвая! Жива-а-а-я!

А-А-А-А-А!!!

Я вскакиваю от собственного крика и понимаю, что окончательно пришла в себя. Вокруг в самом деле темно, легкие наполнены влажным воздухом, но я действительно жива.

Я сижу на земле. Пошарила рукой вокруг – пальцы наткнулись на каменную стену. Когда-то я уже касалась такой же стены… Приступ кашля помешал вспомнить – я сложилась пополам, обеими руками схватившись за горло. Оно болело так, будто мою шею кто-то изо всех сил сдавливал. Почему – будто? Где я, как я сюда попала, и кто?..

Сдавленное горло.

Удар по голове.

Радужные искры перед глазами.

Кто-то улыбается мне. Нет, не мне – человеку с фотоаппаратом. А вместе с тем и всему миру, который уже не сможет помешать их счастью. Толя и Лиза, новобрачные, жених и невеста… Поздравляю вас, семья Бондарь!..

Бондарь.

Как только я поняла, где нахожусь, у меня непроизвольно вырвался крик. Но теперь это был крик отчаяния: все равно его никто не услышит, потому что здесь не бабушкин погреб. И сама она не вернется с огорода, не надерет Кольке чуб и не вызволит меня, еле живую от страха, из подпола. Отсюда еще никто не вышел живым. Это сюда Витольд Ржеутский отправлял своих непокорных пленниц.

Я – пленница призрака. Я в подземном лабиринте, под развалинами господской резиденции. Меня привез сюда и оставил умирать Анатолий Бондарь.

Голова кружилась. Я попробовала подняться на ноги, но они отказывались мне служить. Тогда я придвинулась к стене и зачем-то ощупала свои карманы. Что-то есть, какой-то предмет в правом. Сунув руку в карман, я нащупала что-то объемное, прямоугольное… Мобильник! Олегов мобильный!

Стоп, спокойно. Я тряхнула головой. Память медленно, но возвращалась. Телефон я держала в руке, когда Бондарь напал на меня сзади, а перед этим он лежал в сумочке. Сумочки при мне нет. Значит, мобильный в мой карман положил Бондарь. Зачем? Затем: именно так шутят фанатики и извращенцы. Он не хуже меня знает, что в подвалах имения нет связи, что пользы от мобилы здесь ровно столько же, сколько от электроплитки в космическом корабле, и что воспользоваться ею я не смогу. Издевается, тварь…

На всякий случай я попробовала. Ничего не вышло. Телефон только подмигивал монитором, показывая – сотовое покрытие отсутствует. Зато фонарик работал. Маленький огонек жил своей жизнью, светил недалеко и не слишком ярко, но в темноте подземелья казался лампой в двести ватт.

Правда, аккумулятор быстро садится, и скоро ему конец. Тогда тьма победит.

И мне останется только медленно умирать в лабиринте. Среди гигантских крыс.

А, черт!..

Я стремительно вскочила на ноги и тут же была вынуждена схватиться за стену, чтобы не упасть. Все-таки устояла. Где-то здесь, в темноте, снуют ее настоящие хозяева, властители подземного мрака. Выставив перед собой руку со слабеньким огоньком, я попробовала осмотреться. Какая это галерея, где я, собственно, нахожусь – неизвестно. И где это крысиное гнездо, логово их королевы-матери, я тоже не знаю. Можно двигаться вперед и угодить прямо туда.

– А-ай!..

Что-то коснулось моей ноги, я шарахнулась и выпустила из рук телефон. Огонек умер, плотная непроглядная тьма окружила меня и, казалось, сдавила со всех сторон. Моя макушка касалась потолка галереи. Куда идти – вперед или назад? А главное – с какой целью? Тот, кто притащил меня сюда, наверняка запер наружную дверь лабиринта на замок. Снаружи меня не услышат, некому. И буду я сидеть по эту сторону двери, обломав ногти о железо и грубые доски, и в конце концов умру, как индеец Джо из книжки о приключениях Тома Сойера.

– А-ай!..

Снова что-то стремительно пробежало мимо. Я почувствовала, что темнота вокруг постепенно начинает жить привычной жизнью, и стала припоминать все, что когда-либо слышала и читала о крысах. Они нападают, только если загнать их в угол. Но здесь в угол загнали меня, а не их. Уже легче. Их укусы плохо заживают, они часто переносят опасные заразные болезни. Хотя какая разница, от чего умирать – от голода и жажды, от холода или…

Кто сказал – умирать?

Кто тут собрался умирать? Вот я кому-то сейчас помру!

Я решительно наклонилась за мобильником. Пальцы наткнулись на что-то живое, мохнатое. Вскрикнув, я отпрянула и бросилась бежать, забыв о телефоне. Налетела на глухую стену, но слева повеяло пустотой – там следующий коридор. Свернула туда – больше некуда. Чтобы не разбить лицо, вытянула перед собой руки.

Стена.

Пустота.

Еще одна галерея.

Стой! Успокойся и спокойно подумай. Соберись с мыслями. То, что произошло, сейчас неважно. Главное – успокоиться. Вот так. А теперь твердо скажи себе: тебя будут искать и найдут. Ты говорила со Стасом Жихарем, связь внезапно прервалась. Стас – мужик неглупый, Тома с Олегом поднимут на ноги всех и вся. Прокачать Бондаря, имея на руках то, что у нас есть, – как два пальца об асфальт. А вдруг он уже сбежал? Какое там «вдруг» – точно сбежал. Поймают, расколют. Меня спасут.

Сколько времени для этого понадобится? Ну, пусть сутки. А сколько я нахожусь здесь? Бог его знает. Не догадалась взглянуть на часы, когда пыталась дозвониться хоть куда-то. Но сколько бы это ни тянулось – все равно долго. Время для меня превратилось в одну сплошную ночь.

Снова что-то прошмыгнуло рядом. Я прижалась к каменной кладке. Хотелось влипнуть в эту стену, просочиться сквозь нее, но что за ней? Еще одна стена, точно такая же. Я ведь под землей, в лабиринте.

И здесь умру.

Отгоняя подлую мысль, я топнула ногой. Это движение отдалось в моей травмированной голове, как удар кувалдой. Ощупав ее на всякий случай, я не обнаружила следов запекшейся крови, зато на затылке наткнулась на здоровенную болезненную шишку. И тут же машинально потерла шею. Бондарь сначала ударил меня чем-то тяжелым, потом придушил для надежности собачьим поводком и только после этого отвез в свою ловушку.

Точно таким же образом он мог задушить и несчастного сумасшедшего сторожа Степана.

В глазах окончательно перестало рябить. Но я все равно ничего не видела и вряд ли скоро научусь хоть что-нибудь различать в такой темноте, как крысы. Одновременно ко мне начали возвращаться здравый смысл и способность мыслить системно.

Зачем мне искать главный вход в подземелье, наглухо запертый? Ведь есть и другой выход. Его вполне реально найти, если не спешить и вспомнить способ ориентирования в этом лабиринте. Так вперед, пока из темноты не появился Минотавр с крысиным хвостом, чтобы сожрать меня!

Осторожно шагнув вперед, я начала продвигаться вдоль стены. Вскоре узкий проход привел меня к развилке с пустотой по обе стороны. Я подняла руку, нащупывая верхний край свода. Этот, слева, – явно выше, а тот, что справа, – ниже, на уровне моей макушки. Кланяться некому, но придется пригнуть голову. Ничего, корона не упадет, все-таки – подземелье.

Так, медленно, отыскивая нужное направление по известным мне признакам, я понемногу продвигалась вперед. Время остановилось, но оно сейчас не имело для меня значения. И так же не имели значения невидимые, но наверняка отвратительные живые существа, которые время от времени шмыгали под ногами и даже попискивали. Когда от этого меня снова охватывал страх, я принималась кричать во весь голос, в переходах раскатывалось эхо, и невидимое движение ненадолго затихало.

Наконец-то!

Выбравшись из очередного коридора, я почувствовала, что впереди гораздо большая, чем обычно, пустота. Воздух по-прежнему оставался тяжелым, но вокруг стало гораздо свободнее. Но над головой была все та же темнота.

Какая же я дура! Ведь пролом теперь замурован тяжелой бетонной плитой. И я не просто погребена под землей – надо мной высится многотонное бетонное надгробие!

Силы быстро покидали меня. Чувствуя себя совершенной тряпкой, я опустилась прямо на землю. Кричать? Все равно не услышат. Я была в положении узника, который многие месяцы рыл подкоп, а оказался в соседней камере. Вот и конец.

Но почему?

От неожиданной догадки я буквально подпрыгнула и почувствовала, как у меня открывается уже не второе, не третье, а какое-то «…надцатое» дыхание. Плита всего лишь перекрывает пролом в потолке галереи. Но ведь у плиты есть края, а дыра в каменном своде уже кем-то пробита. Остается найти какое-то орудие и упорно ковырять землю до тех пор, пока не доберусь до края плиты. А там…

Молодец, Ларчик! Но чем копать? Ногтями? Таранить головой толщу глины и щебня?

Что-то мелькнуло в памяти. И прежде чем мысль успела оформиться, я уже стояла на четвереньках, лихорадочно шаря обеими руками под стеной. Примерно сюда я швырнула обрезок стальной арматуры, когда мы с Бондарем выбирались отсюда наружу, он где-то здесь, где-то…

Вот он! Мои пальцы изо всех сил вцепились в ребристый металлический штырь, кулак сжался.

До верхнего края пролома я смогла дотянуться, только выпрямившись в полный рост и подняв вверх руки. Подбадривая себя криком, я вогнала острый край железяки в землю. Поддавалась она плохо, но – поддавалась! Как там в песне поется: ковыряй помаленьку, кажется… Нет, там вроде бы «ковыляй»… Да какая, к черту, разница: крушите ту скалу, и все тут!

Глина осыпалась мне прямо на голову, забивалась в волосы. Попадала в глаза, скрипела на зубах. От слишком резких движений кружилась голова. Несколько раз перехватывало дыхание, желудок корчился в спазмах. Наконец меня вырвало – одной отвратительно горькой желчью. Чтобы прийти в себя и немного отдохнуть, пришлось присесть у стены.

Я закрыла глаза и провалилась в пустоту.

В ней меня снова обступили бледные призраки мертвых девушек с длинными волосами и черепами вместо лиц. Они что-то шелестели безжизненными голосами, а я отмахивалась от них и никак не могла закричать – что-то давило на грудь. Когда мой крик наконец-то вырвался на волю, я снова пришла в себя и резко отдернула левую руку – ее уже обнюхивала невидимая мерзкая тварь. Вслепую отмахнувшись арматуриной, я поднялась на ноги, цепляясь за острые края камней, выступавших из кладки стены.

Не стоять! Работать!

Движения стали машинальными. Я уже ни о чем не думала, ничего не хотела. Единственное – пробить отверстие, хоть крохотную дырочку, чтобы увидеть солнце, глотнуть свежего воздуха…

Перед смертью…

Заткнись!

Я уже не доставала до конца вырытого мной углубления. Отшвырнув свою железяку, я принялась ползать по полу, сгребая в кучу глину и щебень. В конце концов образовалась небольшая горка. Я утрамбовывала ее подошвой и снова сгребала комья.

Нет, мартышкин труд. Я оступилась, снова схватилась за выступающий из кладки камень – и застыла. Затем ощупала его, поймала в своей больной голове какую-то очередную мысль – и начала выковыривать камень из стены. Сперва он не поддавался, но вскоре, покорившись моему обреченному упорству, начал слегка шевелиться – и наконец вывалился.

Камень оказался не очень большим, но если положить его сверху на кучу уже вынутого мной грунта – дотягиваться до конца выемки станет легче. Правда, стоять на нем можно только одной ногой. Чепуха!

Дивясь неожиданному приливу сил, я принялась атаковать следующий камень. Этот поддался легче и быстрее.

Я почувствовала себя увереннее. Теперь продолжим работу в углублении.

Я не считала, сколько движений мне пришлось сделать. И вдруг, ткнув в очередной раз прутом в углубление, я натолкнулась на пустоту, потеряла равновесие, упала на спину и закрыла глаза. А когда открыла их – увидела над собой тоненький, как трубочка для коктейля, лучик света.

Воздух.

Его было немного, но я чувствовала его. Хотелось припасть к отверстию открытым ртом и дышать, дышать, дышать…

Силы внезапно покинули меня. Я не могла заставить себя подняться. Только с четвертой попытки мне удалось утвердиться на ногах, потом – встать на свои камни. Я снова принялась тыкать арматуриной в отверстие, понемногу расширяя его…

И тут начались настоящие галлюцинации.

Мне почудилось, что там, снаружи, кто-то ходит. Потом что-то с маху вломилось в пробитую мной дыру, она стала шире, послышались звуки, похожие на мужские голоса. Остатки здравого смысла подсказали мне, что кто-то пытается приподнять ломом бетонную плиту.

Но выяснять, так это или нет, было уже выше моих сил. Я и без того использовала все свои скрытые резервы, о существовании которых даже не подозревала.

Света над головой постепенно становилось все больше и больше. Щель увеличивалась.

Хватит.

Я снова рухнула в темноту.

Все еще сентябрь

Без протокола

В следующие два часа я словно раскачивалась на странных качелях, которые то уносили меня в пустоту, то снова выбрасывали на поверхность.

Когда я пришла в себя, то увидела светлое пятно зажженного ночника. Я застонала – и тут же свет заслонила от меня чья-то фигура. Тамарин голос:

– Что, Лариса?

– Его поймали?

– Ловят, ловят. Сестра, бегом сюда!

Игла шприца вонзается в кожу – и снова на качели.

Следующее пробуждение было уже более осмысленным. Вокруг светло, ничего не расплывается, рядом спит на стуле кто-то в белом халате. Стоило мне пошевелиться, как халат превратился в Стаса. Его большая огрубевшая ладонь легла на мой лоб.

– Уже не горишь.

– Его поймали?

– Нет. Эй, кто там на посту?

Снова игла. Снова качели.

Когда я в третий раз вынырнула на поверхность, Стас сидел там же, на прежнем месте, только вместо дневного света в комнате горела одинокая лампочка без абажура.

– Пить, – попросила я.

Жихарь мгновенно вскочил, чем-то забулькал. Губ коснулся край стакана, сильная рука приподняла мою голову. Сделав несколько глотков теплой и сладкой жидкости – кажется, морса, – я вяло поинтересовалась:

– Ну, поймали?

– Все путем. Уже поет на допросе.

Наверно, именно это известие и стало переломным. Получив очередной укол и уснув, в следующий раз я очнулась с совершенно ясной головой, готова была есть и даже порывалась встать.

В течение всего следующего дня посетители валили ко мне косяками.

Правда, Стаса, который фактически поселился в палате, выделенной мне по личному распоряжению мэра, посетителем я бы называть не стала.

В этой персональной палате городского головы, помимо ненужного мне телевизора и невостребованного холодильника, имелось удобное кресло, настолько просторное, что даже такой великан, как Стас, умудрялся в нем выспаться. Зато все остальные наведывались по нескольку раз в день и постоянно о чем-то рассказывали.

Тамара с Олегом. Подольский городской голова. Заместитель городского головы. Прокурор. Какие-то совершенно незнакомые мне люди из областной прокуратуры. Главврач больницы и его коллеги из Хмельницкого.

Из их разговоров я и составила более-менее вразумительную картину того, что происходило вокруг.

Когда наш с Жихарем телефонный разговор внезапно прервался, он тут же забил тревогу. Ситуация мгновенно осложнилась: ведь только накануне он написал рапорт об увольнении и, честно говоря, успел осточертеть собственному начальству. Подключилась Тамара – стало только хуже: оба получили по полной за незаконное и никем не санкционированное расследование. И только после этого кто-то заинтересовался моей судьбой.

Время уходило, как песок сквозь пальцы. В доме Бондаря оперативная группа оказалась только через полтора часа после того, как Стас бросился к Яровому. А я не знала, что у директора музея была машина. Просто не догадалась поинтересоваться. Зато местные опера знали. Не застав его дома и обнаружив пустой гараж и беснующегося на цепи пса по кличке Полковник, они доложили начальству, что Анатолий Бондарь исчез в неизвестном направлении. Стас снова и снова набирал номер моего мобильного, но тот сначала не отвечал, а потом внезапно очутился вне досягаемости.

Как позже выяснилось, Бондарь, получив фору в полтора часа, успел торопливо собраться и добраться до Хмельницкого. Что он там делал, где прятался в следующие тридцать шесть часов – неизвестно. За это время Жихарь вычислил место моего «погребения». Сначала он предположил, что Бондарь захватил меня в качестве заложницы. Потом, поразмыслив, решил: если он ударился в бега, заложница будет только связывать ему руки. Стас и Тамара боялись даже подумать, что он меня убил. Но потом пришли к выводу: даже если случилось худшее, он должен был спрятать мой труп, причем спрятать надежно.

Мысль о развалинах пришла в голову Жихарю почти сразу. И когда их уже вовсю обшаривали, вдруг, прямо на глазах у удивленных оперов, хлопнул себя по лбу: там же была дыра в земле, какие-то подземные ходы! Пока одна группа сбивала замок с окованной железом двери, Жихарь вместе с другой кинулся к «диггерскому» лазу. Там меня и нашли – в девять утра в бессознательном состоянии.

В подземном плену я провела почти двенадцать часов.

Сотрясение мозга, сильнейшее нервное истощение. Других повреждений не было, но и этого хватило с лихвой: я пролежала пластом больше двух суток. Все это время милиция искала Бондаря. Стас дежурил при мне – он уже не числился в органах, и беглеца разыскивали без него. Время от времени его сменяла Тамара – ее все же оставили в следственно-оперативной группе, численность которой теперь возросла до десятка сотрудников, успешно мешавших друг другу.

Лиза Потурай никуда бежать не собиралась. Она спокойно вернулась домой, явилась в милицию и подтвердила: да, когда-то была замужем за Анатолием Бондарем, развелись, бывает. Когда они с Виктором перебрались в Подольск, совершенно случайно встретила здесь бывшего мужа – тоже бывает. Но никаких отношений, помимо деловых, с ним не поддерживала. Тоже мне невидаль – бывший муж.

Ее отпустили. Попытки обвинить ее в убийстве мужа, а заодно в причастности к убийствам Михаила Дорошенко и Эдуарда Сизого, отмела с ходу, даже пригрозила подать в суд за клевету и прямо из кабинета Ярового позвонила в Хмельницкий своему адвокату.

Против нее на руках у милиции в самом деле ничего не было.

А Бондарь через двое суток объявился сам. Подъехал на машине к собственному дому, как ни в чем ни бывало. Поблагодарил соседа за то, что пожалел и накормил оголодавшего пса. Принял ванну. Когда за ним пришли, он как раз брился и попросил подождать.

Через полчаса он писал «чистуху»: признание в предумышленном убийстве Степана Притулы и покушении на убийство Ларисы Гайдук. То есть меня.

– Ситуация выглядит где-то так, – пояснил мне Стас, поправляя подушки у меня в изголовье. – Он, оказывается, догадывался, что все эти убийства – дело рук шизофреника-сторожа. Сам же и рассказал ему о Безголовом, ну а Степан проникся, да так, что крышу у него окончательно сорвало. Но в милицию директор не спешил: во-первых, жаль несчастного, во-вторых – может, это вовсе и не его рук дело, а в-третьих – придется огрести по полной за то, что пристроил при музее психа, никому о том не сообщив. Решил лично все проверить и начал следить за Степаном.

– Это он так говорит? – на всякий случай переспросила я.

– Не просто говорит – соловьем заливается! И вот, значит, искал он Степана, а наткнулся на труп Потурая рядом с его машиной. Труп, как водится, без головы, машина знакомая, все документы в кармане покойника. Вот он и решил машину подальше отогнать – пусть, мол, сыскари работают. А сам начал раскидывать мозгами, как же быть теперь со Степаном. А тот тем временем сам к нему прибежал, жалуется сам на себя – ничего не могу с собой поделать, только что женщину чуть не убил. Мол, помоги, благодетель, пора лечиться!

– А он и вылечил, значит?

– Как видишь. Говорит – выхода не было. Сам породил маньяка, пригрел змею, сам же решил и покончить с ним. Задушил и повесил. В точности таким способом, как я тебе описывал. Ну, а с тобой – отдельная история. Когда ты пришла к нему вечером и начала задавать вопросы, он запаниковал, перепугался, нервы сдали. Говорит, ты и раньше его подобными разговорами допекала. Короче, оглушил тебя, запихнул в багажник, в подземелье затащил на руках и оставил там. А сам унес ноги. Покатался – и вернулся. От себя, говорит, не убежишь, да и милиция рано или поздно найдет – дело-то резонансное. Между прочим, даже обрадовался, что ты жива.

– А то как же! – вздохнула я. – Ты лучше мне вот что скажи: это – все?

– У кумы своей спрашивай. Я теперь вольный сокол. Все, что касается этого дела, для меня теперь закрытая служебная информация. Бывшие сотрудники доступа к ней не имеют.

– Ох, я тебя умоляю, Стас, не валяй дурака!

– Умоляй – не умоляй, говорю как есть. Дело, конечно, закроют. А чего? Психопат сдуру рубил мужиков, директор музея прикончил психопата, которого сам же и спровоцировал, и, опасаясь разоблачения, чуть не отправил на тот свет киевского адвоката. Цепочка замкнулась, Лара. Ложись, поспи немного.

Правильно.

Ничего другого мне не оставалось.

Позже, когда все окончательно утряслось, Стас сказал: машину мою приведут в порядок, причем за пару дней, а он, как безработный, готов наняться ко мне простым водителем. Возить адвоката – вполне престижно.

Тамара сказала иначе: Жихарь ко мне неровно дышит. Ну, это я и без нее знала. Больше того: признаюсь честно – я и сама была бы не против, если б Стас однажды оказался в моей постели. Вот только у меня, кроме машины, ничего нет, а заниматься этим в машине мне возраст не позволяет. Зато у Жихаря – целый дом. Правда, в одной из комнат живет его мама, но она готова принять любую, которая назовется ее невесткой.

Ну, да это – наши личные дела. И я с ними рано или поздно разберусь. Сейчас, когда меня перевели из особой палаты в тот самый дом, под бдительный надзор Стасовой мамы, и, как я понимаю, будущей свекрови, никак не могу забыть один разговор. Тот, который все расставил по своим местам, но не дал ни малейшего основания для пересмотра дела Анатолия Бондаря. Я передала его содержание Стасу, Олегу и Тамаре, они внимательно выслушали и, взвесив все, сделали вывод: забудь. Никто ничего не сможет изменить. Поэтому – забудь, Ларчик.

Но я все равно помню каждое слово.

…На следующий день после того, как я окончательно оправилась, ко мне явился совершенно неожиданный гость. Начальник подольской милиции Валерий Иванович Яровой по этому случаю надел парадный полковничий мундир, принес цветы, сок и апельсины, пожал руку Жихарю, поинтересовался моим самочувствием, а потом, прочистив горло, произнес главное:

– С вами, гхм… С вами хочет лично поговорить Бондарь. Сам выразил желание.

– И что?

– Очень просит. Говорит – чувствует свою вину, и вообще – хочет закончить один давний разговор. Или дело.

– Так разговор или дело?

– Вам виднее, что у вас с ним не закончено. Вас отвезут на машине. Только не отказывайтесь: сегодня во второй половине дня его у нас заберут, переводят в Хмельницкий, в следственный изолятор. И что скажете?

Я покосилась на Стаса. Он пожал плечами.

Правильно. Что тут скажешь…

Нас оставили с глазу на глаз в кабинете Ярового.

Даже сейчас, с всклокоченными волосами, небритый, в китайском спортивном костюме – синие штаны с белыми лампасами и того же цвета куртка на молнии, – Бондарь производил впечатление репрессированного за свои убеждения ученого. Такого себе диссидента брежневских времен, интеллигента в строгих очках, который совершил гражданственный поступок и за это угодил за решетку. Наручники с него не сняли: застегнули на руках спереди, предупредили меня, что конвой в коридоре и что в случае чего я должна кричать. Потом вышли и плотно закрыли за собой дверь.

Молчание первым нарушил Бондарь:

– Как вы?

– А вам как бы хотелось? Крысы не догрызли, призраки не дорубили. Жизнь удалась.

– Я хотел извиниться… ну, за все… Но вы не оставили мне выбора, правда. Скажите, зачем вам все это понадобилось?

– Мне трудно сейчас объяснить. Давайте побеседуем о чем-нибудь другом, вы же не просто так вытащили меня из больничной палаты.

– Давайте, – согласился Бондарь. – Вряд ли нас сейчас пишут на диктофон, такие штучки, наверное, только в кино и в детективных романах бывают. Под протокол я этого никогда не повторю, пусть хоть всю свою инквизицию созывают.

– Прямо-таки инквизицию!

– Я знаю, что говорю. Даже если вы попробуете пересказать наш разговор, даже если вам сначала поверят, потом разочаруются и все спишут на вашу болезненную фантазию. Или на шуточки психики, травмированной пребыванием в подземелье.

– Сдается мне, вы, Бондарь, чудовище, которое сейчас набивает себе цену.

– А что мне выторговывать? Свободы меня лишат в любом случае. Правда, суд учтет чистосердечное признание, раскаяние подсудимого и то обстоятельство, что я обезвредил особо опасного убийцу-психопата и активно помогал следствию. Вы остались в живых, я действовал импульсивно, меня можно понять. К тому же я известная в этих краях персона… Словом, я думаю, что дадут мне меньше, чем обычно в таких случаях. Нет, я себе цену знаю. Но мне показалось, что у вас осталось ко мне несколько вопросов. Зачем-то же вы начали искать на них ответы. Если это вас успокоит – я готов, начинайте.

Мне захотелось встать и уйти. Этот человек меня раздражал. И не потому, что он ударил меня по голове, чуть не задушил собачьим поводком, а потом бросил медленно сходить с ума и умирать в подземном лабиринте – крысам на поживу. Это в самом деле защитная реакция. Можно понять – но не простить. Бондарь раздражал меня совсем по другой причине. Но я все-таки спросила:

– Вы сделали все это ради Лизы?

– Я люблю ее, – спокойно ответил он. – А любовь бывает всякая.

– Вы можете это объяснить?

– А вы могли бы объяснить полет птицы? Вы смотрите в небо, видите, как она машет крыльями, следите за ее полетом, фиксируете его с помощью фотоаппарата или видеокамеры. Но вам не передать словами ощущение полета. То, что чувствует птица, кружа в небе. То, что чувствовали бы вы, если бы у вас были крылья. Именно так было у нас с Лизой. Мы не знали, почему любим друг друга. Просто любили. Точка. И я вспомнил об этом, когда встретил ее здесь, в Подольске: ту, которую любил, ненавидел, не мог забыть – и снова любил.

Кандидат исторических наук исчез. Вместо него напротив меня сидел в наручниках безумно влюбленный мальчишка-студент.

– Но ненависть все-таки была – после той истории с ребенком?

– Ага, вы и это раскопали! Снимаю шляпу. Если б это было не чернокожее дитя, просто мальчик или девочка, – думаю, ничего бы не случилось. В конце концов, он не обязательно должен был походить на меня. Может – на мать, может – ни на одного из родителей. Все было бы списано на гены далеких предков. Лиза допустила неосторожность, но у нее был шанс все скрыть. Я тогда совсем голову потерял – было от чего. А потом простил ее. Не сразу, но простил. Но ее уже не было рядом.

– Поэтому вы забрались сюда, в глушь?

– Отчасти, да. Хотелось все забыть, и я с головой погрузился в дела музея. Работал как проклятый. Результаты вы видели.

– Схема с Безголовым – это ваша идея?

– Идея моя, но дорабатывали мы ее вместе. У Лизы не было другого способа избавиться от постылого мужа.

– Черная неблагодарность – ведь Потурай протянул ей руку помощи, когда ей было совсем плохо. Или она так не считала?

– Он просто купил ее. Воспользовался случаем и купил, как вещь на оптовом рынке. А потом сделал все, чтобы она не могла с ним расстаться.

– Но ведь вы убивали людей!..

– Минутку! – повысил голос Бондарь. – Лично я никого не убивал! Это дело рук свихнувшегося Степана! Он абсолютно вышел из-под контроля!

– Значит, был контроль?

– Мы готовились к этому целый год. Лариса, такие вещи не делаются сгоряча. Когда я подобрал Степана, ничего подобного у меня и в мыслях не было. Просто пожалел убогого. В музее он работал на совесть и был предан мне, как Полковник. Вы же видели моего пса? В какой-то момент я начал его осторожно обрабатывать. Ну, а убедить шизофреника в том, что он – потомок Витольда Ржеутского, оказалось совсем не сложно. Степан так проникся, что был готов искать отрубленную голову своего предка чуть ли не ежедневно…

В горле у меня стоял ком. Я с усилием сглотнула.

– Скажите честно, Бондарь: вам не жаль этих людей?

– Кого вы называете людьми, Лариса? Рецидивиста Мишку Дорошенко? Кстати, если во всей этой истории и была случайная жертва, так это он. Наш экскурсовод – соседка Валентины Глубокой, той самой «заочницы». Она без всякой задней мысли выложила мне все и про Валентину, и про ее примака. И я подумал: если его убрать из этой жизни – вреда никому не будет.

– Значит, именно вам дано это решать?

– Пришлось, – картинно вздохнул Бондарь. – И никто по нему не заплакал, даже Валентина. И вообще с ним все вышло просто: гулял себе, пьяненький, вечерком, только и оставалось сказать Степану: «Фас!»

– Сизый – тоже лишний человек?

– Этот вообще не имел права рождаться! Я же говорил вам – не терплю журналистов! Мало того, что норовил воспользоваться моим трудом, – еще и девчонок к себе таскал! И все это знали. Подольск – городок маленький, а женщины, работающие в гостинице, дружат с сотрудницами музея. Вот уж языки почесали! А я все это, само собой, тоже слушал. Ну, и сделал свои выводы: посоветовал Эдуарду выписаться из гостиницы и пару дней погостить у меня. Пообещал показать призрака, которым он так увлекся. Ох, и загорелся же он! Оставалось только вытащить его на развалины, а дальше Притула сам все сделал.

– А зачем понадобилось тащить его труп на центральную площадь?

– До сих пор не поняли? Вы же в Киеве живете, стыдно! Это же шоу-бизнес!

– Где тут шоу-бизнес?

– Безголовый труп! Разве нет? Мигом слетелись стервятники. Шумиха вокруг, суматоха, паника. Причины никого особо не интересуют, главное – побольше шума, он внимание отвлекает. Согласитесь: когда нашли третий обезглавленный труп, он уже воспринимался в комплекте с остальными, как нечто само собой разумеющееся. Это было просто очередное безголовое тело, оно потеряло всякую индивидуальность. Я прав?

– Не знаю, должна ли я вас вообще слушать… Вы ненормальный, Бондарь, гораздо более ненормальный, чем ваш верный Степан.

– Может, и так. От любви многие теряют разум.

– Красивые слова. Любовь тут ни при чем… А как было с Потураем?

– Непросто. Мы с Лизой ждали его у них дома. Назад дороги уже не было. Сидели и молчали, а я заставлял себя возненавидеть его так же сильно, как любил эту женщину. Он вошел и даже не успел удивиться – я набросился на него, ударил, сбил с ног, навалился сверху, сдавил горло и несколько раз ударил головой об пол. Потом, когда он перестал шевелиться, затащил в багажник «шкоды» и вывез за город, а там уже прогуливался «призрак». Когда все было кончено и Притула унес свой страшный трофей, я позвонил Лизе. Моя машина осталась возле их дома. Лиза приехала с ключами, мы вместе отогнали «шкоду» Потурая как можно дальше, а потом вернулись домой на моей машине. И я еще успел поговорить с вами по телефону.

– Кстати: вы преднамеренно тогда завели разговор о «призраке»?

– Да. Но если бы вы мне не подвернулись, я, рано или поздно, подбросил бы эту приманку кому-нибудь другому. Кто-то должен был поверить в Безголового, а потом и увидеть его. Предвосхищая следующий вопрос, сразу отвечу: я не натравливал на вас Степана. Он окончательно слетел с катушек и этим только приблизил свой конец. Я имел право его убить – он становился слишком опасен. Его смерть мы планировали с самого начала – и это единственное убийство, которое я готов взять на себя. Только, Лариса, это не убийство – это очищение. С Дорошенко и Сизым та же история: они балласт, грязь, от которой необходимо избавляться.

– И вы сочли себя вправе вынести приговор?

– А вы разве не согласны, что на свете слишком много таких, как они?

Я вздохнула.

– Вам, Бондарь, надо лечиться.

– У меня будет для этого время, – уголок его рта дрогнул в улыбке. – Сейчас главное, что Лизу эта история не коснется. Пройдет полгода, завещание мужа вступит в силу, ей останется только дождаться меня. И она будет ждать. Когда я пытался удрать отсюда, бросив вас в подземелье, я первым делом поехал к ней. Мы все обсудили, а потом я вернулся и сдался органам… Извините, если повторюсь, но лучше бы вам ни с кем не делиться содержанием нашей беседы. Я не повторю ни единого слова… И на этом – все. – Он поднялся и с вызовом взглянул на меня. – Кажется, сказанного достаточно. Мне пора возвращаться в камеру.

Примечания

1

Знаменитый детективный роман Агаты Кристи, увидевший свет в 1934 году.

2

Тамара намекает на сюжет классического авантюрного романа Томаса Майна Рида «Всадник без головы», по мотивам которого в 70-х годах прошлого века в СССР был снят популярный фильм.

Content

Андрей Кокотюха
Легенда о Безголовом

11 сентября, вторник Не в добрый час

12 сентября, среда Кто бы мог подумать!

13 сентября, четверг Было это двести лет назад

14 сентября, пятница Продажные женщины и продажные мужчины

15 сентября, суббота Здесь был Минотавр

16 сентября, воскресенье Еще один

17 сентября, понедельник Страшно

18 сентября, вторник Ну вот, кажется, и все

19 сентября, среда Военный совет

20 сентября, четверг Я мозаику сложу…

Время остановилось

Все еще сентябрь Без протокола

Примечания