Купрашевич Владимир Ильич

Последний звонок

Владимир Купрашевич

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК

П Р И Ч А С Т И Е

(публикуется впервые)

Ресторан обустроен в подвале, но близость преисподней не ощущается. Затененные уголки под сводчатыми потолками, создают ощущение уюта, а вальяжные кресла провоцируют завалиться в них до утра. Особенно если ты с дороги.В такой обстановке хороша неторопливая музыка, но русская душа не приемлет полной гармонии и вместо гламурных мелодий с эстрадки, сооруженной в одной из ниш, полыхает огнями и грохочет аппаратура в унисон с визгливой солисткой, какой-то азиатской национальности. Две тощенькие девицы, заявленные как варьете, за дефицитом места вихляют голыми задами у самых столиков. Поближе к выходу торчит милиционер, который сильно портит интерьер и вызывает досаду у мужичков, неудержимо желающих шлепнуть по ляжке танцовщицы. Тем более, что рукой подать.

– Тебе которая нравится, та, что длиннее, или рыжая? – осмотрев девиц, спрашивает Вера.

– Третья, – отвечает Горин.

– Так их всего две, – хитрит Вера.

– Ну ты же знаешь, кто третья, – ублажает ее Горин, но она не унимается:

– И ты мог бы представить меня среди них?

Он долго и с удовольствием осматривает ее лицо, ру-

ки, блестящие от возбуждения глаза, с подкрашенными ресницами, влажные чуть приоткрытые губы.

– Пришлось бы тогда вызывать уже наряд милиции.

Вера в восторге.

– Мне все таки кажется, что я полновата в бедрах…

Горин улыбается. Это уже шантаж.

– Хитрющая!…

Вера смеется. Она кажется ему сегодня особенно красивой и конечно же знает об этом. И ее возбуждение ему понятно– они так давно не были вместе. Горин даже не может припомнить точно, как давно – пожалуй, с месяц. Но кажется что больше.

– А знаешь, тебе можно сегодня сбросить лет… двадцать. Этот новый костюм… Он тебе идет. Солидный молодой мужчина, – отыгрывает Вера.

Солидность и молодость в его сознании не вяжутся, но он не в претензии. Ее сияющее лицо, бред, который она несет, пьянит, и вникать в смысл ее слов не хочется.

– Я надеюсь, на этот раз ты не на два часа? – она дотрагивается пальчиками до его руки.

Горин чувствует, что не может справиться с глупой улыбкой, с трудом отрывает взгляд от ее одуряющих глаз и пытается придать голосу сдержанный тон.

– Сегодня я могу задержаться, если позволите.

Это сюрприз. Вера ахает и он вновь проваливается в омут ее одуряющих глаз.

– Неужто?!

Потом она вдруг делает паузу и добавляет.

– А может быть насовсем?

В интонации ее голоса ему кажется какая-то несерьезность и он в тему пытается сострить:

– Только без отпевания.

Вера сердито шлепает по его руке, но продолжает

улыбаться. Однако в ее взгляде остается вопрос и чувство юмора вдруг подводит Горина.

– Поздно, наверное, Верочка, в моем возрасте…

Улыбка на лице Веры блекнет.

Он досадливо обрывает неуместную фразу, поднимает виноватые глаза на припухлые, в темной помаде, губы девушки, махровые ресницы, встрепанные по какой-то фантазии волосы… Ее усердие выглядеть эффектнее и моложе углубляет возрастную разницу между ними, но он понимает ее старания как желание нравиться ему еще больше, хотя уж больше, вроде бы, и некуда.

– Я хотел сказать, что не все так просто…, – пытается исправить ошибку он.

– Ну да…

– Я огорчил тебя?

– Да нет, просто тебя так давно не было… Я стала отвыкать.

Горин уже колеблется, прежде чем что-то сказать.

– Было много работы, но я просто… умирал без тебя.

Похоже на нее это действует, она еще немного колеблется, потом подается к нему с заговорщицким выражением.

– Ты помнишь, прошлый раз… Мы были вместе в этом же кабаке. Потом ты сразу уехал…. Сегодня я тебя не отпущу.

– А что, есть такая возможность? – тянет он, уже догадываясь, к чему она клонит.

– Да, есть, но это пока секрет, – смеется Вера, но не выдерживает, достает из своей сумки ключи, помахивает ими

у своего лица и быстро прячет.

– Подруга уехала в отпуск.

– Надо же, какая удача, – бормочет Горин.

Его реакция снова озадачивает Веру.

– Ты что, не рад?

– Как это… Рад конечно… Налить тебе коньяку?

– Налей… Как-то ты не очень…

– От такого сюрприза теряешься, – оправдывается Горин.– Сразу же не поверить.

У столика останавливаются две молоденькие женщины, спрашивают, свободны ли два оставшихся места напротив и, не дожидаясь ответа, который понятен и так, идут на посадку.

Вера явно не в восторге от неожиданных соседок и окидывает их не слишком приветливым взглядом. Нормальная реакция. Коммуналка никого не радует. К счастью девицы сразу же принимаются за свои сплетни, обозначив таким образом автономию.

–Может коньячку? – предлагает он Вере, забыв, что

уже долил ей рюмку.

– Не надо. Я и так опьянела, – отводит от него взгляд и совсем не к месту смеется Вера.

– Что-то не очень верится. Можно подумать соскучилась, – недоверчиво улыбается Горин.

– Как? Ты мне еще не веришь?! – изображает возмущение Вера, распахнув на него глаза, но у него ощущение, что она смотрит сквозь него.

Грохот инструментов прерывается.

– Я сохраняю тебе верность, как стеклышко, – заявляет Вера, явно подавляя улыбку.

Улыбка не вписывается в озвученный текст и Николай Павлович уже явно чувствует какой-то подвох.

– Ну да, – опершись подбородком на ладонь, вглядывается в ее лицо – Матовое. У тебя скоро глаза разъедутся

оттого, что строишь кому-то глазки.

Вера удивляется.

– Как ты увидел? Спиной что-ли?, – потом оборачивается, видит отражение в витринном стекле части зала и хмыкает.

– Ну, ты прямо Штирлиц…Просто он мне гримасы строил. Мне такие не нравятся. Тощий, да еще и усатый. Мальчишка.

Горин косится на витрину, частично закрытую соседкой, и различить толком объект интереса своей подруги ему не удается.

– А что, усы в чем-то мешают? – не удерживается Горин.

Вера поднимает глаза, опущенные к столу и, на этот раз удивляется.

– Почему?!

Горин пожимает плечами.

– Я то откуда знаю, – фыркает Вера. – Как-то не удавалось попробовать.

Горин улавливает пугающие нотки в ее голосе. Можно было наклониться к ней и шепнуть что-нибудь приятное на ушко, но он почему-то этого не делает.

Вера наверное тоже испытывает какое-то раскаяние, потому что наклоняется к нему сама.

– Пригласи меня. Музыка спокойная, какую ты любишь…

Горин откладывает взятую было вилку, с недоверием смотрит в ее лицо. Вера тянет его за рукав. Ни одного взгляда за его спину. Он поднимается и ловит нырнувшую к нему в объятия женщину. Музыка уже не кажется такой громкой и грубой. Горин прячет в ее приятно пахнущих волосах лицо, она обнимает его шею руками и прижимается всем телом. Неожиданно сильно и настойчиво.

– Верочка, пощади меня, – шепчет он ей на ухо.

Она смеется и еще плотнее прижимается так, что он ощущает каждый изгиб, каждую впадинку ее горячего молодого тела.

– Мне кажется, я кое-что чувствую, – шепчет она.

– Тебе кажется, – снова неудачно бормочет Горин.

К столику возвращаются вместе. Соседки взглядами выдают свой интерес к ним. Очевидно и прерванный разговор велся на определенную тему. Можно догадаться какую. Разница в их возрасте видна со стороны…

Устроившись, он замечает, что Вера села не сразу.

– Давай поменяемся местами, – неожиданно предлагает она.

– Да ну, глупости, – почему-то возражает он.

– Он мне надоел, – оправдывается Вера. – Налей мне коньяку. Немного.

Горин медлит с минуту, но выполняет ее просьбу. Затем наливает себе, переводит взгляд на лицо девушки, собираясь что-то сказать, но тут же забывает слова – выражение лица Веры отражает какую-то настороженность.

– Можно пригласить вашу даму? – слышит он над

головой петушиный голос.

Горин пожимает плечами и сосредотачивается на своем антрекоте. Кусок попался жестковатый и пока он разделывается с ним Вера уходит. Горин опускает руки, смотрит на ее опустевший стул и не может припомнить спрашивала ли она его разрешения. А может и спрашивала, сквозь возникший шум в ушах можно и не понять. Никогда ему не приходилось слышать настолько неприятный голос…

Горин пытается уловить нить разговора своих соседок, но обрывочные фразы непонятны. По возрасту они похожи на студенток и явились сюда чтобы отметить какое-то событие, может быть окончание сессии. Он напрягается, чтобы сообразить в какой период сдаются экзамены в учебных заведениях, но уже не может вспомнить, когда это происходило в его студенчестве, да и что вспоминать, сейчас все по другому – каждое устанавливает свои правила и порядки. Еще эта музыка навязчивая и бесконечная. Может быть кто-то заказал повтор?… Обе девицы накрашены и одеты наверное модно. Возможно они никакие и не студентки а просто вышли на охоту, хотя по поведению не похоже. Скорее всего у кого-то из них день рождения. Наверное у сероглазой с русыми волосами, она держится немного торжественно. Или просто редко бывает в таких заведениях… Странно, музыка уже смолкла, а Веры все нет… Горин с трудом удерживается, чтобы не оглянуться. В конце концов она может отправиться в туалет. Объяснимая и естественная ситуация… Вторая, темноволосая, с маленькими черными глазками лениво ковыряется в тарелке. Наконец шорох стула Веры извещает о ее возвращении. Горин поднимает глаза на ее разгоряченное лицо и пытается улыбнуться.

– Зачем ты разрешил пойти с ним? – выпив почти фужер освежающего напитка спрашивает она. Спрашивает скорее с любопытством.

– Думал, ты поставишь его на место.

Она рассеянно смотрит куда-то мимо, затем принима-

ется за свое блюдо.

– Я же не знала…

Горин наливает себе коньяк.

– Ты что, обижаешься?

– Я не имею на это права.

– Значит обижаешься, – определяет Вера. – Не буду я больше танцевать ни с кем.

– Я вовсе тебе этого не запрещаю…

Горин ненавидит себя за собственное блеяние, но понимает, что, теперь все, что бы он ни сказал, никак не повлияет на назревающую ситуацию. И что бы ни сделал, тоже…

К соседкам выруливает какой-то южанин, что-то предлагает им, возможно, пытается пригласить на танец. Видимо не получив согласия уводит из-за другого столика полненькую блондинку. Соседки оживляются.

– Ты мне почему-то не рассказываешь о себе. Твоя дочь еще не вышла замуж?

Горин с удивлением оглядывается на нее.

– Нет.

– А пора бы.

– Зачем торопиться с этим? Ты же не решаешься, -

бормочет он.

– А никто не берет, – ухмыляется Вера.

Он окончательно теряется от неожиданного наезда.

– А как твоя жена? Не болеет? – закусывает удила Ве-

ра

Горину кажется что ее слышно не только за их столиком и он напрягается.

– Ты же знаешь, она в возрасте…

Грохот музыки избавляет Горина от дальнейших объяснений и он механически наливает себе еще коньяку. Выпить не успевает. Над головой тот же петушиный голос.

– Дядя, можно пригласить вашу девушку?

Горин не сразу понимает, что обращаются к нему и смотрит на Веру. Та, порозовев, отводит глаза в сторону. Он сжимает губы, чтобы сдержаться, а Вера, не дожидаясь его реакции поспешно поднимается и уводит наглеца.

Горин механически выпивает свой коньяк, затем некоторое время изучает донышко рюмки из обыкновенного желтого стекла…

Соседки, потеряв нить своих интриг, невразумительно пытаются восстановить точку отсчета. К их столику приближается все тот же неугомонный геноцвале. Горин следит как он маневрирует между столиками, затем поднимается к нему навстречу и сообщает, что уже пригласил обеих. У них групповой танец. Соискатель таращит на него глаза, причмокивает и меняет курс на запасной, к белокурой толстушке. Сероглазая, вероятно не понимая что произошло вопросительно смотрит на Горина. Тот сам не знает что на него нашло и виновато пожимает плечами. Темноволосая покачивает головой.

– Что же вы отшили нашего кавалера? Не пришлось бы вам его заменить.

Горин делает вид, что принимает ее слова за шутку, но неожиданное возвращение Веры спасает его. Он помогает ей сесть и предупреждает, что скоро вернется.

– Ты куда? – вскидывает голову Вера.

– Я ненадолго, – добавляет он.

– Не ходи, сядь, – удерживает она его за рукав.

Он рассматривает ее встревоженное лицо вдруг показавшееся ему незнакомым, затем с усмешкой объясняет причину своей отлучки. Естественный физиологический процесс. Он уже не слишком старается выбирать слова, теперь это не имеет никакого значения.

«Надо ж такому случится…» – издевается голос певицы. Только сейчас он замечает, что музыка, под которую уходила его недавняя подруга, еще не кончилась.

После полутемного зала туалет кажется нестерпимо ярким… Может быть она удерживала его чтобы что-то сказать? Да он и без того знает, что именно.

Открывая вторую дверь Николай Павлович сталкивается со своим соперником. Тот уже не кажется недозревшим, правда тощим и длинным, словно рос где-то в условиях недостаточной освещенности. Горину всегда было непонятно чем могут привлекать такие оглоблевидные переростки женщин. Может быть лицом, так тоже ничего особенного, разве что наглые глаза в сочетании с едва наметившимися усиками…Парень под его долгим взглядом бледнеет и пытается протиснуться за его спиной. Проход узкий и Николай Павлович испытывает головокружение от едва сдерживаемого желания ткнуть его локтем в живот…

Оставшись один он приближается к зеркалу и не сразу понимает, что отразившаяся физиономия принадлежит ему. Морщинки, казалось бы недавно лишь обозначившиеся у глаз уже определяются на ощупь. В некогда темной шевелюре просвечивает седина… Горин тяжелым взглядом всматривается в пугающие детали отражения. Жизнь позади… Сознание, как заглючивший компьютер, начинает вдруг подводить итоги, прокручивая бестолковую монотоннотягостную ленту истории с редкими просветами сомнительных радостей. Они наслаиваются, наваливаются всей тяжестью, и сейчас он физически ощущает эту нарастающую глыбу времени на своем горбу.

Из последних сил он пытается сосредоточится на чем-то утешительном, но выдергиваемые эпизоды вызывают лишь унылое недоумение, неужто ради этого цеплялся, толкался, чтобы, в итоге, вот так ткнуться рожей в зеркало и зайтись от ярости – почему в один из бесчисленных дней не прервал эту утомительную, бессмысленную череду забот, потуг, неудач…

Правда, он знает почему. Потому что инстинкт словно ошейник держит его за горло, не дает сбежать. Горин осторожно крутит головой и… не чувствует его. Вот оно! Свобода! Он окидывает взглядом верхние трубы к сливным бачкам. Трубы на вид крепкие, правда они выше кабин и любой вошедший может стать свидетелем его приготовлений, а хуже всего помехой. Сделать все быстро вряд ли получится, но им уже овладела лихорадка нетерпения. Он нащупывает брючный ремень и одним движением выхватывает из петель. Прислушивается. Тишина. Метнувшись в кабину вскакивает на кромку унитаза, быстро перехлестывает ремень через трубу, пытается поймать пряжку, тянется, ловит и… внезапно оказывается на полу ударившись плечом о мусорное ведро и головой о перегородку. Проклятые ботинки соскользнули с глазурованного горшка. Конечно, надо было снять обувь… Полежав несколько секунд он слышит чей-то насмешливый голос. Кто-то интересуется, не надо ли помочь. Все, время потеряно. Он поднимается, садится на край унитаза и долго тупо смотрит на свои предательские ботинки, затем переводит взгляд на зажатый в ладони ремень, встает и вдевает его в брюки. У раковины умывается холодной водой, подставляет лицо под струю воздуха из электрополотенца. Воздух не подогретый и он долго ждет, когда кожа высохнет, стараясь ни о чем не думать, да это и не сложно – в голове где только что роились какие-то мысли пусто, словно в покинутом улье, шевелит ею и едва не вскрикивает от боли, с какой ошейник впивается в горло.

Он почти выскакивает в вестибюль стоит там некоторое время поеживаясь от недоумения и ужаса. Чего, собственно, он взбеленился?! Молодая, здоровая девушка испытывает естественную потребность в молодом же осеменителе, который сможет стать отцом ее детей, ради производства которых она и сама произведена на свет, и, может быть, станет ей спутником на долгие годы. Потому абсолютно естественно, что она покидает распустившего слюни старого клеща. Элементарная житейская логика и не в его власти идти поперек встроенной программы. Все это он всегда знал, но, вместо того, чтобы отпустить девчонку цеплялся за ее юбку. Наверное, со стороны, он похож на небольшого паучка, нечаянно поймавшего в свои коварные сети крупную, красивую муху. Слишком крупную и слишком красивую… Горин мотает головой, словно так можно избавиться от навязчивых мыслей и с трудом удерживает равновесие. Определенно он слишком много выпил.

В зале ресторана временное затишье. За их столиком никого нет. Теперь он совсем один. Наверное девицам, то ли студенткам, то ли путанам удалось-таки подцепить клиента. Хотя первый их претендент-геноцвале за столиком блондинки и уже пытается поймать ее колено. Девица по поводу его поползновений не имеет ничего против, но, старается сдерживать нетерпеливого инородца, поскольку обстановка исключает развитие событий. Значит не он. Военный тоже на месте – таращит осоловевшие глаза то на одну, то на другую из приглашенных дам. Вероятно перебрал. Тоже выход. Горин пытается угадать по какому сценарию могут развиваться события у этой троицы и эта уловка помогает ему не соскользнуть вновь в свои проблемы.

Появление официанта тоже кстати. Горин знаком приглашает его к столу. Тот, листая на ходу квитанции, подходит и почему-то озирается.

Николай Павлович вопросительно смотрит на него.

– Заказ делала дама. Платить будете вы?

– Да. Видимо расплачиваться буду я, – отвечает Горин и усмехается.

– Но, возможно она не ушла, – официант выдвигает из-за тарелки Веры гардеробный номерок.

– Это уже не имеет значения.

Официанту неинтересны его проблемы, и он сухо называет цифру. Николай Павлович, не вникая в обоснованность счета выкладывает деньги.

Гарсон слегка оживляется.

–Проследите, чтобы номерок не потерялся, – кивает Горин на гардеробную бляшку.

Официант на секунду задумывается, но тотчас соглашается.

– Хорошо.

Горин выпрямившись на стуле замирает на несколько секунд, словно собираясь нырнуть в бассейн с ледяной водой, затем резко встает и отправляется в вестибюль. Беснующаяся толпа танцующих клоунов заполнила все проходы и ему приходится постоянно увертываться от непредсказуемо скачущих тел. Он пробирается не поднимая глаз, заботясь лишь о том, чтобы ему не наступили на ноги…

В вестибюле он обнаруживает в отражении зеркал темноволосую соседку по столику. Она уже в светлой шубке, и шапке рыжего цвета.

– Вы уже уходите? – спрашивает она. – А-а…

– А Вера остается, – опережает ее Горин.

– Вот видишь, у меня есть интуиция, – слышит он голос сбоку и поворачивается в ту сторону.

Голос принадлежит сероглазой. Николай Павлович собирается спросить, причем тут интуиция, но задерживается взглядом на ее лице и забывает о своем намерении. Понять затуманенным разумом, что с ним происходит он не в состоянии, но что-то в ее облике заставляет его онеметь. Он сам не знает что именно. Может быть что-то из недавно перелопаченного прошлого? Может быть эта женщина уже была в его жизни очень давно и вернулась сейчас все такой же молодой и хочет спасти его? Он согласен на все. Пусть даже это будет свет в конце тоннеля.

– Это я сказала, что через десять минут вы уйдете из ресторана один. Прошло ровно десять минут.

– У вас наверное связь с нечистой силой, – бормочет Горин судорожно и безуспешно пытаясь развить тему, опутать ее словами, чтобы она не исчезла.

– Вы отшили всех наших поклонников, так что провожать придется вам, – откуда-то издалека слышит он голос темноволосой.

До него не сразу доходит, что ему бросили даже не соломинку, а подогнали плот.

– Ну да, конечно. Я возьму еще шампанского, – после

паузы осмысления спохватывается Горин и бросается обратно в зал.

Возвращаясь с бутылкой вина он даже не взглянул в глубь ресторана, потому что та женщина затерялась не там, а в мужском туалете. Это она соскользнула с кромки унитаза и растворилась в пространстве, вот только плечо почему-то ноет у него. А ее больше нет. Ему даже не пришлось делать над собой усилие, чтобы удержаться и не оглянуться на стойки гардероба, в которых приютилась ее шубка.

Темноволосая понятливо кивнув предлагает свою сумку под увесистую бутылку.

– Ну что ж, идемте, – снисходительно соглашается она на вопросительный взгляд Горина и выходит из освещенного угла и останавливается совсем рядом с ним. Теперь он понимает, откуда исходит ее энергия – глаза у всех в полумраке меняют окраску у нее остаются такими же, какими были в полосе света. Такими же они были у нее и там, за столиком – пугающе пронзительными.

Проспект обдает свежей прохладой. Несмотря на позднее время улица стонет от потока машин.

–Банкет, вероятно в связи с освобождением?– вставляет шпильку в больное место темноволосая. Горин кивает, не вникая в ее слова Его голова занята заботой найти такси. Он перешагивает поребрик и принимается размахивать руками.

– Перестаньте, у нас машина заказана, – останавливает его предводительница и уходит куда-то за угол.

Сероглазая стоит немного в стороне с видом абсолютной непричастности. Она без шапки и длинные прямые волосы ее в свете уличных фонарей кажутся неестественно светлыми. Горину кажется, что она похожа на приведение, его тянет заглянуть ей в глаза еще раз, но ему становится страшно.

В подкатившем такси Горину отводится место на зад

нем сидении, между женщинами. Он не возражает, хотя

ощущение женских тел немного напрягает его.

Когда машина похрустывая ледком выкатывает на полосу движения до него доходит, что он не знает куда они едут.

– Пока никуда. Выпьем шампанского, потом определимся, – отвечает на его вопросительный взгляд темноволосая. – На ходу не получится. Отъедем подальше, а то мужчина у нас ненадежный, еще сбежит раньше времени.

Раньше какого времени Горин не понимает.

– Бежать надо было раньше. Ей давно надо было устроиться в этой жизни, а я не перспектива, – не справившись с расшифровкой услышанного бормочет Горин.

Шофер, видимо по собственной инициативе сворачивает в один из темных переулков и останавливает машину.

– А в чем проблема? – оборачивается к нему светловолосая.

Горин от блеска ее глаз теряется окончательно и принимается бормотать что он не молод, а она только начинает жить…

Девчонка резко прерывает его бормотания:

– Выиграть такую лотерею, появиться на свет, чтобы стать рабом каких-то предрассудков! Лучше уж было не рождаться.

Горин не в состоянии возразить ей. Конечно, лучше было не рождаться.

– Несовместимость от разницы в возрасте чушь, -вклинивается темноволосая. – Ее всегда можно сгладить материальной обеспеченностью.

– Это вообще бред! – фыркает светловолосая и отворачивается к окну.

– Человек видит жизнь реально и незачем сбивать его с толку всякими иллюзиями, – голос темноволосой звучит как выговор с предупреждением.

– Она еще не понимает жизни, – добавляет наставница, уже для Горина.

Николай Павлович даже не пытается распутать сло

весные кружева спутниц и предлагает все разногласия залить шампанским.

– Может быть лучше поедем к нам? – заглядывает ему в лицо темноволосая.

Тот отрицательно качает головой, открывает бутылку осторожно наливает вино в откуда-то появившийся стакан и протягивает его руководительнице.

– Тосты про себя, – бормочет Горин.

Возможно он имеет ввиду «молча», но никто не запрашивает пояснения.

Второй стакан он наполняет для светловолосой, но та по прежнему сидит отвернувшись к окну, за которым полный мрак.

– Обиделась, – определяет Горин. – Ты такая молодая и твои протесты замечательны. Мы то уже растеряли эту ценность…, поплел Горин.

– Кто это мы? – прерывает его дифирамбы предводительница. – Я почти на год моложе этой девственницы. Выпей Светка! Не тяни резину. Человек торопится.

Светлана неохотно поворачивается, берет стакан и глядя во тьму медленно выпивает шипучку.

– Можно представить ее мысли. Как только от них сияние не возникнет, – острит темная.

– Сейчас возникнет, – негромко сообщает Света и все невольно уставляются в непроглядные стекла автомобиля.

Горин пытается что-то сказать, как все вокруг внезапно освещается. Перед ними предстает мрачный двор-колодец с обшарпанными кирпичными стенами, обломанными скелетами деревцев, остатками штакетника торчащего из груды грязного колотого льда.

– Было лучше, – шепчет Николай Павлович, затем выпивает вино.

А за что вы? – любопытствует Татьяна.

– За упокой, конечно, – бормочет Горин и поворачивается к Светлане: – Выключи свет, пожалуйста.

Та беспомощно улыбается.

– Я не могу…А сколько сейчас времени?

Горин долго всматривается в циферблат.

– Уже полночь… пора на метлу,– бормочет он.

– Успеется , – отвечает Светлана.

Женщины еще о чем-то говорят, но Горин уже не вникает в смысл их слов.

Приходит он в себя оттого, что машина останавливается и слышит чье-то сообщение, что они дома.

Горин открывает глаза, но не может понять, где находятся.

– Я думал мы ждем зеленого…, – бормочем он.

Ему никто не отвечает но по суете он понимает что ему надо выйти чтобы выпустить Свету – замок двери, с ее стороны, не работает.

Когда все выбрались Татьяна берет его за локоть .

– Вам надо немного отдохнуть. Выпить чашечку кофе. К тому же останавливаться на тосте за упокой не по-христиански. Последним должен быть тост за здравие…

– Нет, нет. Уже поздно, бормочет Горин – И меня ждут…

– Ну, конечно, если ждут…, – вмешивается Света.

Николай Павлович поворачивает голову на ее голос, напряженно всматривается в ее лицо.

– Вы, наверное, чего-то опасаетесь? – наезжает Татьяна. – Женщина что была с вами ушла с другим, но мы же не хуже.

– Наверное вам надо на вокзал, но вы хотите остаться. – задумчиво тянет Светлана, глядя куда-то вглубь квартала.

– Читать чужие мысли нехорошо,– ворчит Николай Павлович, старательно избегая встречи с ее глазами.

– Вы забываете, что я проницательная и вижу дальше, чем вы можете представить.

– И что там? – мычит Горин. – пытаясь забраться обратно в машину…

– Словами не объяснить. Я должна была вас туда проводить, но получается зря похитила.

– Как это?

– Это же я вас заставила уйти из ресторана. Но вы еще вернетесь.

Она еще продолжает что-то говорить, но Горин уже не в состоянии понять, чего от него хотят, пробирается на заднее сидение и закрывает дверь.

Автомобиль трогается и Горин вновь закрывает глаза.

– Зря обидел девочек, дорогой, – доходит до него некоторое время спустя.

Горин вздрагивает и не сразу понимает, что куда то едет и пытается напрячь память.

– Это все шампанское, – бормочет он нащупав ногой пустую бутылку на полу и безуспешно разглядывая в зеркале лицо водителя.

– В нашем возрасте удачу надо ценить. Она бывает редко. Это был шанс.

– Не понял, – сознается Горин. – Вы что, сексопатолог или тоже ясновидящий?

– Ясновидящий сексопатолог… Ваша Вера ушла с засранцем не потому, что он молодой, а потому что не мямлит о своих проблемах а прет как танк. Женщины любят уверенных.

– Какая может быть уверенность в моем возрасте, – бормочет Горин. – Где ее набраться?

– На стороне. Мужчина перестает быть мужиком от пассивности, а не от возраста. Справиться с ней можно только у таких вот целительниц. Приходишь как на прием к специалисту. Надо просто расслабиться и отдаться ей. У нее все для этого есть. Это как санаторий, в котором каждому мужику надо время от времени поправлять свое здоровье,

– Вы где-то читаете лекции? – бормочет Горин удивляясь аргументам лектора.

– Жизнь заставила сменить профессию. Теперь вот просвещаю пассажиров, оказываю практическую помощь.

– Какую? – не понимает Горин.

– Адрес я помню, – уклоняется от конкретности просветитель.

– Что, отвезти обратно?– угадывает Николай Павлович.

Мужик за рулем кивает.

– Поздно наверное, да и я чувствую себя … голова раскалывается. Нет ли у вас чего– нибудь от головной боли?

Тот не оборачиваясь закидывает руку за голову. В ладони две белые таблетки.

– Светлана сказала правильно – появиться на свет сложная лотерея и если уж ты ее выиграл нельзя удачу бросать коту под хвост. Удачи не каждый день,– продолжает наставник.

Николай Павлович шарит под ногами, находит бутылку и остатками вина запивает таблетки. Одновременно он пытается разглядеть лицо водителя. Похоже, что он уже где-то видел этого геноцвале. Он пытается вспомнить где, но память неуправляема и всплывает вдруг, как озарение притягательно-парализующие глаза, светлые локоны из далекого прошлого, когда он впервые испытал невероятный, отрывающий от земли восторг от прикосновения к женщине. Ее тоже звали Светланой. Это было только прикосновение, которое не означало прелюдию физиологического процесса, но несло разряд умопомрачительных ощущений.И он вдруг понимает, что всю жизнь подсознательно искал повторения этого безумного восторга. Пусть даже последнего. Как свет в конце тоннеля. И не находил. Может быть такие возможности и были, но он не узнавал их, а скорее обманывал себя, что не узнает. Может быть и понимал , только когда уже ничего нельзя было изменить.

Автомобиль выкатывает на привокзальную площадь, залитую огнями, и останавливается. Горин оборачивается к водителю.

– Вы что, знаете их?

– Последний подъезд, верхний этаж.

– Я не о том… Если бы я был в состоянии, то вернулся…вы думаете, я в состоянии?

– Вам нужно только прийти…

– Ну да…– тянет Горин чувствуя как рассасывается тяжесть и боль в затылке и тело становится легким и послушным.

– Думаете она ждет? – вытягивает последнюю карту Николай Павлович.

– Не сомневаюсь.

– Поедем! – поспешно заявляет он, удивляясь собственным сомнениям только что его одолевавшим.

Автомобиль стремительно описывает окружность вокруг сверкающей стелы и выкатывает на проспект. Горин всматривается в ветровое стекло и его изумляет преобразившийся проспект, совершенно пустынный, залитый призрачным потоком света, сгущающимся внизу в туманное покрывало по которому скользит автомобиль. Роскошные особняки, ажурные решетки, газоны, стриженные деревья – все в такой цветовой гамме, что вызывают сомнение в своей реальности…

Горин слышит голос водителя, он вещает что-то , о том, что баб этих следует драть как сидоровых коз, в этом предназначение мужчины, заложенное создателем и грех его в воздержании…, конечно, иногда приходится и платить, сейчас всякое лечение платное…Все это не доходит до ег7о сознания а воспринимается как бред,

Он уже весь во власти предстоящей встречи со своей волшебной женщиной и чувство это, чистое, глубокое отсекает связь с пошлостью, которую несет полоумный шофер. У них даже не было соития, или какое-там еще дурное слово придумали люди.

Это растущее тяготение делает его проницательным, он узнает двор в который должен въехать и въезжает автомобиль. Он дотрагивается до знакомой двери и она отворяется, лифт со знакомыми расцарапками сам распахивает свои створки и возносит его под самую крышу. Горин плохо понимает, что с ним и как происходит им владеет лишь мощное отрывающее от земли нетерпение, которое несет его по какому-то лабиринту коридоров, лестницам, чердакам. Распахнув очередную дверь он видит, наконец, под стропилами свода пятно света, которое разрастается и центреон видит ее. Она сидит на краю какой-то лежанки в ночной, воздушной накидке не скрывающей ее тело и Николай Павлович цепенеет от немыслимой красоты женщины. Он уже на расстоянии чувствует тепло и упругость ее плеч, груди, бедер.

– Я же говорила, что он придет, – почти вскрикивает Света, еще не взглянув в его сторону.

– У нее какой-то нервный срыв. Я пыталась привести ее в чувство, но без вашей помощи ничего не получается, – слышит он чей-то голос со стороны.

– Обними, скорее обними меня, – стонет женщина протягивая к нему руки.

– Да да, делайте что она просит. Вся надежда на вас. Здесь больше никого нет, даже меня, – звучит удаляющийся голос.

Горин видит, как, по мере ее приближения все более расширяются ее глаза, горят все ярче и он оказывается в ее объятиях.

– Я не знаю, я не уверен…, бормочет он.

_ Нет, нет, ничего не надо…обними меня крепче, очень крепко. Я хочу слится с тобой каждой клеточкой…, – руки ее ласково скользят по его плечам, шее, он чувствует что она подается к нему все настойчивее и им овладевает неутолимая жажда вобрать в себя ее всю. Одежда соскальзывает и он с неземным блаженством ощущает, как всем существом входит в ее тело, растворяясь в нем.

– Боже, мы гибнем!, шепчет Горин, жадным ртом ловит горящие губы женщины и всем лицом тонет в ее лице. Он уже не видит ничего, не различает слабеющий шепот, деформируясь вместе с ней в бесплотный сгусток ослепительно яркого чувства, заполняющий всю вселенную…

В себя Горин приходит уже в автомобиле. Все тело ноет и не слушается его, голова, неизвестно зачем болтающаяся на плечах ничего не соображает и лишь болезненно гудит…На повороте Николай Павловича поволокло по сидению. Кое как выпрямившись он с трудом открывает глаза и таращится на какую-то ярко освещенную площадь,. Автомобиль прижимается к краю тротуара, напротив большого здания и останавливается.

– Вокзал, – хриплым голосом объявляет водитель.

Горин тупо уставившись в зеркало видит незнакомое усталое лицо шофера. Наконец до него доходит, что следует расплатиться, он пытается найти в карманах бумажник, но все время попадает в какие-то дыры. Он опускает взгляд и бессмысленно осматривает незнакомые лохмотья висящие на нем.

– Наверное у меня нет денег, – бормочет он.

– Что и следовало ожидать, – ворчит шофер.

Горин открывает машину, но выходит не сразу. Водитель, полуобернувшись ждет.

– А Света,… ее со мной не было?, – неуверенно спрашивает Горин.

– Все Светы, вероятно остались позади, – ухмыляется шофер.

– А-а, где мы были?– уже выбравшись из машины снова сует голову в салон Николай Павлович.

– Закрывай, приятель, дверь. Некогда мне заниматься

твоими мемуарами. Тебя я подобрал под аркой, а то сгребла бы милиция.

Горин провожает взглядом незнакомую машину, затем переводит его на стелу, торчащую посреди площади, скользит от ее основания до острия и с напряжением смотрит в темное, звездное небо. Ничего не прочтя там, он роняет голову и плетется на вокзал. Протащившись по каким-то площадкам, ступеням он натыкается на дверь небольшого помещения, откуда доносится сильный запах кофе. Он входит внутрь и видит на ближайшем столике чашку черного дымящегося напитка. Он не понимает, где находится, но способность анализировать начисто покидает его, его влечет дишь запах напитка, который может дать ему какой-то шанс. Несколькими глотками он выпивает обжигающий кофе и уже выходя наружу слышит, как кто-то истерично выясняет, какой ублюдок выжрал его напиток. Другой голос подсказывает, что здесь, только что околачивался какой-то бомж. Горин понятия не имеет, о каком бомже идет речь и бредет дальше. На вокзале он долго не может сориентироваться, но в световом зале натыкается на кабины междугороднего телефона. Из крайней выходит молодой парень, удивленно таращится на Горина, потом хохотнув, кивает ему как давнему знакомому.

– Иди, дед, звони, Аппарат сегодня бесплатный, Что-то заклинило. Да штаны подтяни, а то потеряешь.

Горин тупо кивает и входит в кабину. Долго распутывает комбинацию цифр, которую следует набирать, наконец в трубке загудело, потом, наконец, щелкнуло и он слышит раздраженный голос жены, которая крайне недовольна тем, что какой-то идиот разбудил ее. Разобравшись, кто этот идиот, она от возмущения перестает выбирать выражения. Он, видите ли разбудил ее, чтобы сообщить что приедет, радость то какая, да может вообще не приезжать, старая кочевряжина….

Трубка на другом конце брошена, но Николай Павлович продолжает убеждать, что он приедет, утром будет дома, обязательно будет…

Он вешает трубку и продолжает плести какие-то обещания хотя понимает, что никуда не поедет, потому что никому он не нужен, так же как никто не нужен и ему. В общем-то его это не слишком огорчает – он друг обнаруживает, что все ему безразлично, что с ним было, что есть и что он такое вообще….

Он обводит бессмысленным взглядом огромный зал, краски которого оползают словно акварель под дождем, все становится тягостно мрачным, несмотря на яркое освещение, которого Горин не видит, зато чувствует жжение светильников… Нечем дышать… Он бредет вдоль стены, витрин, киосков, к выходу, но последняя площадка, перед выходом, на ремонте. С минуту он стоит упершись дрожащими коленями в доску ограждения, затем опускается на пол и проползает под ней, между банками, бочками, по рассыпанному мелкому щебню. На середине пути до двери натыкается на огромный кирпич, который ему не преодолеть. Он с трудом сдвигает его с места, под свод лестницы, в дальний угол, валится на него головой, лицом к стене, и закрывает глаза. Его тотчас же начинает раскручивать, словно на карусели, сначала медленно, затем все быстрее и, уже по спирали тянет вниз, все глубже… По всей вероятности в преисподнюю.

1983 г.

М Е Ж Д У Н А М И

Она молча смотрит как муж тащит на спине металлическую панель гаража неровно шагая между обломками старых досок и ловит себя на равнодушии к тому, наступит он или нет на один из торчащих гвоздей, затаившихся в траве. После недавних дождей они покрылись ярким налетом ржавчины, но разглядеть их среди цветастой растительности нелегко, особенно в кустиках прошлогодней, пожухлой травы. Она думает о том, что ей следовало бы собрать весь мусор, но только кутается в плащ от прохладного ветерка и негромко произносит: «Осторожно, не наступи на гвоздь…» Муж не отвечает. Может быть она говорит слишком тихо, или ему трудно разговаривать – деталь, хоть и не тяжелая, но слишком громоздкая – порывы ветра так и пытаются сорвать ее со спины. Наверное, оттого и походка у него неровная. Он старается не сбиться с курса, сгибает ноги в коленях, но это мало что меняет и наступит он на гвоздь или нет – дело случая. Она понимает это, но думает совсем о другом – если ему сейчас нахлобучить красный колпак он стал бы похожим на маленького упрямого гнома. Она уже где-то видела такую картинку, наверное в детской книжке. Или выдумала. Но разве что немного.

Гараж они возводят уже третий день и, если поднапрягутся, не сегодня-завтра повесят замок. От нее, правда, мало что зависит – она здесь на подхвате и вся тяжесть стройки на плечах мужа. И в прямом и в переносном… Наконец он добирается до места, осторожно ставит панель к стене, которую они только что собрали, выпрямляется и перестает быть похожим на гнома. В общем-то он нормального роста и сложен не худшим образом…Просто ему не идет, когда он на полусогнутых…Да он никогда и не перед кем не сгибал колени. Такой человек. Она всегда знала его таким. Заметив, что жена смотрит в его сторону, едва заметно улыбается.

– Ну вот, последняя, не считая ворот, – говорит он подбадривающим голосом, словно это она принесла громоздкую деталь и это ее ноги зависали над жалящими гвоздями, выбирая безопасное место.

Она кивает и пытается улыбнуться в ответ.

В седьмом ряду сборных гаражей пустовала только их площадка. До сегодняшнего дня. Теперь возводимое ими сооружение час за часом тает в однообразии городка. Однообразие не только в конструкциях гаражей – все строения даже окрашены одной краской. Серой. Наверное практичнее.

Солнце клонится к закату и от леса наползает тень. Лес здесь совсем неподалеку, сразу за пустырем, на котором уже торчат какие-то деревянные колышки. Что они означают трудно понять, может быть разметка такого же гаражного городка. В стране автомобильный бум. А может быть задумано что-то иное… Это поле ей кажется чем то знакомым, но не может сосредоточиться и вспомнить – чем именно.

Близится середина июня, а ветер еще по-весеннему прохладный. Наверное, все лето будет таким, слишком уж теплой, почти бесснежной была зима. Аномалия. В последние годы такие явления происходят все чаще и аномалией скоро будет настоящая погода с крутыми морозами, дружной теплой весной… Каких уж и не вспомнить. Зато новогодние праздники под зонтами обыденное явление. То ли полюса меняются, то ли еще что…

Муж снова поднимает панель, задвигает ее наверх и, придерживая, чтобы она не соскользнула, забирается на тщедушную подставку – деревянный ящик. Ящик стоит на боку, слегка покосился от веса его тела и выдержит ли еще вопрос, он, вероятно, это чувствует, но другой опоры поблизости нет а совместить отверстия с земли, чтобы скрепить детали крыши вряд ли получится, и муж молча продолжает свою работу. Она представляет, как он загремит вместе с железякой, если рухлядь развалится, думает предупредить его, но замечает, что покосившаяся боковина ящика уперлась в небольшой пень, который он собирался выкорчевать, да так и не собрался. Значит, не упадет. Иногда то, что не делается тоже бывает к лучшему… Она переводит взгляд на стенку соседнего гаража видит отражение своего лица освещенного закатным солнцем, подходит ближе и пытается отыскать первые морщинки, которые обнаружила сегодня утром в зеркале ванной комнаты, Краска на недостаточно глянцевая и рассмотреть ничего не удается. Зато очертания фигуры просматриваются хорошо. Здесь четкости изображения можно не опасаться – мало что изменилось в ее фигуре с тех лет, когда мужики сворачивали шеи, проходя мимо. Особой диеты она никогда не соблюдала, никакой соблазн не угрожал ей катастрофическими последствиями. Наверное, подарок на генетическом уровне. А может, потому что не рожала… Потому хорошо сохранилась грудь … Она пытается рассмотреть себя в профиль более пристально, но чувствует взгляд мужа, оборачивается и понимает, что панель ему в одиночку не удержать и торопится на помощь. Он не укоряет ее за невнимательность а, наоборот, улыбается так, словно сам виноват в этой заминке. Она становится рядом и вытянутыми руками снизу поддерживает железное полотно. Это не так тяжело как можно было себе представить, но муж вставляет болты в нижние отверстия торопливо и как только справляется с делом поспешно кивает ей. Можно отпустить. На его лице извиняющаяся улыбка. Теперь ей следует войти в гараж и изнутри наживить гайки, так же как они делали до сих пор с прежними деталями. Нижние болты расположены не очень высоко и гайки не сложно накрутить прямо с пола, лишь слегка приподнявшись на цыпочках.

Все это она проделывает голыми руками, хотя муж всегда настаивал, чтобы жена надевала перчатки. Она попробовала было, но ей не понравилось – в перчатках не чувствуется предмета которым нужно попасть в нужное место. К тому же она привыкла все ощущать собственной кожей. Предохраняться вообще не в ее привычке.

Сложнее приходится с теми болтами, что под коньком крыши. Здесь с пола не достать и надо забираться на старую шаткую табуретку. Хотя табуретка и невысокая балансировать под крышей не доставляет радости – высоты она боится с детства, однако выбора нет. В том, что табуретка невысокая есть и отрицательный момент – она с трудом дотягивается до крыши. Все прошлые крепления по этому ряду ей тоже давались в полуобморочном состоянии, так будет и в этот раз, но она ни разу не пожаловалась мужу, ему и без того нелегко. Она слышит как он пробирается к гребню крыши, сопит и бормочет что-то неразборчивое. Наверное уговаривает себя, он всегда делает так, когда рассчитывать не на кого. …Потом раздается противный звук скобления и отверстие в которое нужно вставить болт перестает светиться и из него высовывается кончик той самой штуки, под которую ей надо подставить свою гайку…Если замешкаться может ничего и не получиться. Как было у них в первое время. Правда она не считает себя виноватой. Ведущим в таком деле должен быть всегда мужчина. Хотя он и был постарше, но на горе тоже оказался начинающим. Таким же недотепой, как и она сама и весь процесс познания для нее стал невыносимой пыткой. На самом деле не так уж было и больно, но от его неопытности стало казаться, что он все делает не так и все куда-то не туда. Как и когда все случилось она тогда так и не поняла. Даже обидно. Все-таки такой момент раз в жизни… Она потом подумала, что таких парней прежде чем подпускать к девочкам следует отправлять на какие-нибудь курсы если уж сами не могут сориентироваться – хотя по молодости-то только свистни… правда и ей тоже свистели, только напрасно, сорвалась то она уже потом… Может быть и зря упиралась, все был бы какой-то ориентир…

Она слышит, как он окликает ее и, спохватившись, принимается торопливо навинчивать гайку. Проклятая железяка идет вперекосяк – явно сделана в их любимой стране. Уж в чем явный талант наших, так это погубить самую удачную идею, что уж там болты… С большим трудом ей все же удается зацепить гайку на самом кончике резьбы. Конечно, она преувеличивает, по поводу бестолковости соплеменников, но иногда терпения не хватает… Гайка вроде бы держится, но расслабляться рановато – наживить шестигранник только полдела, теперь надо умудриться удержать его ключом, который к тому времени кажется невероятно тяжелым, но она собирается с остатками сил и каким-то чудом ловит ненавистное крепление. Ветер забирается под задравшийся плащ и ощущение такое, будто она совсем голая и тело вот-вот начнет обрастать льдом. Она слышит прерывистое дыхание мужа, которое тот явно пытается сдерживать, хотя и без того понятно, как он напрягается там, на кромке крыши. Высота хоть и небольшая, но если свалиться в том положении, в каком он там лежит вполне можно свернуть себе шею…

Наконец крепление установлено. Она с облегчением переводит дух, спускается с табуретки и, все еще сжимая онемевшими пальцами ключ, выходит наружу. Муж сползает еще ближе к краю, и, ухватившись за карниз, спрыгивает на землю. Лицо у него розовое, наверное, от напряжения, но, похоже, довольное. Таким оно бывало в первые месяцы их совместной жизни, когда у него уже все получалось… В тот период казалось, что так будет всегда. Она едва не брякает, что сегодняшний секс ей запомнится надолго…, но вовремя спохватывается. Они избегают таких слов и даже намеков на отношения, которыми их означают, хотя сами эти отношения изредка у них все же случаются, правда, при полном молчании, в темноте, без вольностей и воспоминаний о происшедшем по утрам. Независимо от результата. Словно ничего и не происходило.

– Ну вот, остались одни ворота, – повторяется он.– Сегодня больше работать не будем. Ты устала.

– Нет, – неуверенно возражает она, – я не устала. Можно еще…

Муж заглядывает ей в лицо и гладит по голове огрубевшей ладонью.

– Нет, нет, – настаивает он. – Тебе надо отдохнуть. Гараж нам не к спеху. Очередь на машину подойдет не скоро.

– Думаешь, к следующему отпуску мы ее уже купим? – рассеянно спрашивает она.

– Конечно… Я уже не представляю, как мы столько лет жили без машины…

– Не надо, – тихо просит она.

– Прости, – спохватывается он и на минуту замолкает.

Она уже раскаивается что так грубо прервала мужа берет его лицо в свои ладони и прижимается нему губами.

– Не надо, – повторяет она, – ведь у меня, кроме тебя никого нет.

– У меня тоже, – чуть слышно бормочет он.

Или, может быть, ей это показалось? Ветер все слабее шелестит в листьях деревьев. К вечеру, вероятно, стихнет совсем, тогда, может быть, потеплеет. Правда, надежды особой нет – ночи все еще холодные, особенно перед рассветом. Вот и сирень, которая к этому времени должна быть в буйном цвету в этот раз застыла недораспустившимися кистями. В сомнении.

По дороге к трамваю она еще раз оглядывается на пустырь и, наконец, понимает, что показалось ей в этом пейзаже знакомым – если к каждому колышку приделать поперечину получилось бы кладбище. Все кресты один к одному. Как в войну.

Она встряхивает головой и предлагает отломить пару веточек с куста сирени. Дома, в вазе они, может быть, распустятся по-настоящему. Им нужно тепло. И свет. Как и всему живому. Правда, у них в квартире тоже холодновато, но можно подключить отопитель, а окна, хотя и выходят на север, но по утрам в них заглядывает солнце. Правда, всего на несколько минут. Конечно, она не уверена, что отопитель исправен, если нет, то можно отремонтировать. Она вопросительно смотрит на мужа и тот утвердительно кивает. Скорее всего исправен – он редко его включал, даже не потому, что зимой топили хорошо, а, так, привык… Не потому, что экономил… Она делает вид, что не понимает о чем он и спрашивает первое, что приходит в голову – куда бы он хотел поехать в их первый отпуск. На север или по центральной России? Вопрос его озадачивает, он об этом как-то не думал, но, наверное, лучше туда, где потеплее, тем более, что ей нужен южный климат, можно на Кавказ, или куда-нибудь к морю, может быть даже в Крым, правда там свои проблемы – перебраться через пролив можно только на пароме. Теоретически возможно, но как на деле?… Его категоричный ориентир на юг не нравится ей. Она возражает, что готова с ним хоть в Якутию…Он воздерживается от комментария, но его скошенный в ее сторону взгляд и тень какой-то странной улыбки…

Потом речь заходит о палатке. Где-то у них завалялась старенькая, польская, правда тесноватая, да и сохранилась ли она… Он пожимает плечами, куда ей деться, наверное, где-то лежит…только им лучше останавливаться в кемпингах, или, даже на базах отдыха. Особенно, если это будет не на юге…Он-то непривередлив, но с ее здоровьем… Она возражает, в таком путешествии лучше всего дикарями, всегда есть выбор, когда и где остановиться, а вместо палатки можно воспользоваться спальными мешками. К тому же, если машина окажется просторной, может быть и мешки не понадобятся. Много ли им надо места, двоим-то… А здоровье, что оно… Как ни сохраняй когда-нибудь подведет. Кстати, в первое же лето, как у них появится машина, надо будет посетить родителей. Тех и других. Только бы не опоздать.

Он согласно кивает, отходит к кусту сирени, мимо которого пролегает их тропа, выбирает две веточки попышнее, обламывает и протягивает жене. У нее розовеют щеки. Она уже и забыла о своей просьбе, да и брякнула-то не подумав… Вообще-то цветы ей больше нравятся живые, на газоне, или даже на природе, хорошо если бы им удалась задумка обменять квартиру в центре города на другую, поближе к гаражу, к природе. Их не пугают необжитые микрорайоны, пусть другие рвутся в центр, в эту суету, зато, если вариант, который наметился, выгорит, они получат новую квартиру в десяти минутах ходьбы до ближайшего леса. И столько же до гаража. Маршрут не долгий, но с возрастом расстояния увеличиваются и, когда оба будут на пенсии такой, не очень длительный променаж станет им просто необходим, чтобы сохранить силы… Тогда у них будет возможность чаще прогуливаться на природе туда и обратно, бродить по лугам… А в центр, к театрам и крупным магазинам их домчит такси. Хотя, зачем такси, когда у них теперь будет своя машина…

В трамвае освобождаются места, но они продолжают стоять у окна, где их, сквозь стекло согревает закатное солнце. Оно еще достаточно яркое и она чувствует неловкость оттого, что слишком освещена. С возрастом яркий свет почему-то нравится меньше. Мужа это обстоятельство, похоже, не волнует, он лишь немного щурится, когда свет попадает в глаза, но не отворачивается. Она замечает, что у основания его волос, на висках, уже совсем явно просматриваются серебристые прядки. Ее озадачивает, почему у основания? Может быть, он тайком подкрашивает волосы? Она помнит их наощупь – жестковатые непослушные, с ними не могла совладать никакая расческа. Да и сейчас ему можно позавидовать – они все еще достаточно густые, слегка волнистые – даже время не смогло распрямить их. У нее волосы существенно хуже, хотя все еще мягкие и податливые, но уже заметно поредели. Наверное от частых завивок и перекрашиваний… Да и кожа на лице потеряла свою шелковистость, стала какой-то пористой, смотришь в зеркало, словно сквозь увеличительное стекло… Она с завистью проскальзывает взглядом по свеженьким лицам девчушек, столпившихся у задней двери. Пичуги беззаботно щебечут о чем-то, их не заботит, как выглядят их мордашки. В этом возрасте она тоже щебетала и так же с неприязнью косилась на отчаянно размалеванных стареющих баб, лишь добавляющих себе возраста непомерным количеством косметики. Они пока даже представить не могут, что эта проблема и у них не только не только не за горами, но тут же, сразу за порогом… и счастливы в своем неведении. Наверное и счастье само по себе в неведении… Сама то она хоть и проводит немало времени у зеркала, но старается не злоупотреблять косметикой, тем более, что ему это не нравится. Он никогда не говорит об этом, но она то видит, каким напряженным становится его лицо, особенно глаза, в них появляется какое-то смятение… Тогда она отходит от зеркала и принимается оправдываться, что снова обнаружила на коже пятнышко, наверное появится прыщик – она так боится проблем с кожей… Актриса из нее никакая и уловка ее как бревно в глазу, но муж делает вид что верит, хотя и сам талантом не блещет – подходит к окну и что-то рассматривает за стеклом. Наверное, женщин помоложе, попорядочнее, у которой в голове кроме проблем своей внешности еще бы что-то было. У нее нет сил и слов объяснить ему, что для женщины ее внешность это соломинка, без которой уходишь ко дну безвозвратно. Попытаться из последних сил полюбить себя, или, хотя бы убедить себя, что ты не самая-самая и что еще что-то осталось …А может быть он и прав и они, женщины, изощряясь в искусстве произвести впечатление подсознательно рассчитывают на удачную охоту и все их ухищрения только и направлены на конечный результат. Но тогда в этом вовсе не их вина – претензии к создателю, хотя, если дружить с головой можно было бы не подставлять создателя… И тогда она раскаивается в том, что впала в прострацию у дурацкого зеркала, снова подтолкнула его к омуту, из которого он с таким трудом выкарабкивался…Она могла бы сгладить свою забывчивость уверениями, что по-прежнему любит его, но эти слова приводят только к дурному результату – взгляд его становится жестче и недоверчивее. Наверное, она не те подбирает слова, может быть неправильно выстраивает их, или произносит не с той тональностью…

Она чувствует на себе его взгляд и поворачивает голову в его сторону. Солнце уже сместило свои лучи вглубь салона и в мягком освещении он кажется моложе, почти таким же, как и долгие годы тому назад. Бесконечно долгие и, одновременно промелькнувшие как молния. Ей кажется, что он хочет что-то сказать, притискивается поближе, но он лишь, молча, притягивает ее к себе. Она рассматривает его лицо, с незнакомой сеточкой морщин, пытаясь найти хотя бы тень того восторга, который излучало оно годы назад, но в его глазах лишь мягкое, настороженное тепло. Эти морщинки обозначившиеся в уголках глаз даже идут ему, но она не может видеть их без боли, потому, что понимает, они не от возраста – это следы ее ошибок, той боли, какую ему причинила… Ей хотелось бы разгладить кончиками пальцев эти морщинки, прикоснуться к ним любящими губами, чтобы они исчезли, чтобы он понял, наконец, почувствовал, что нет у нее существа на этом свете роднее, чем он.

– Ты у меня самый красивый…, – шепчет она и, еще не закончив фразы, с ужасом понимает, что говорит что-то лишнее.

Господи, и что за язык?! В тревоге она заглядывает ему в глаза. Она надеется, что он понимает, что она не имеет ввиду из всех мужиков планеты и даже не из тех…, но его снисходительная улыбка…

Она тычется лицом в его плечо и закрывает глаза.

– Я, наверное, дура…, – не столько спрашивает, сколько признается она.

– Тебе надо отдохнуть, ты устала, – понимает муж.

Ей уже кажется в его интонации что-то колкое, но она поспешно согласно кивает. Уж лучше так…

По пути от остановки трамвая, уже у самого дома он вспоминает, что у них кончились продукты и намеревается зайти в магазин, мимо которого они проходят. Она возражает – в магазины должна ходить хозяйка – ей понятнее, что нужно купить. Он пытается возразить, что ему это не в тягость, но она решительно вручает ему свою сумку и уходит. Потоптавшись у двери универсама, за которой скрылась жена, он идет к своему подъезду, там еще пару минут ждет ее, потом входит внутрь. Подъезд плохо освещен и идти приходится почти на ощупь. Лучше он подождет ее здесь. На второй площадке чуть посветлее и

он задерживается– ему кажется, что в отверстиях почтового ящика с номером их квартиры, что-то белеет. Ключа с собой нет, да и где его искать дома он не знает и роется в сумочке жены в надежде найти подходящий предмет. Находит пилку для ногтей и пытается зацепить ею загадочную бумагу. Наконец уголок бумажки высовывается, и он вытягивает в щель ящика конверт. Он не сразу понимает, что это письмо, до него не сразу доходит, чье имя обозначено в строке адресата. Почерк ему незнаком, он никогда раньше его не видел. Обратного адреса нет. Он несколько раз перечитывает имя адресата, и, наконец, до него доходит, что это имя его жены. Можно было бы предположить, что послание деловое, но он уже знает, что это не так, что подчерк мужской и в растерянности вертит конверт в руках, не зная как поступить – сунуть его обратно в ящик или, вот так с письмом в руках ожидать ее появления? Он пытается просунуть конверт обратно, в щель ящика, но никак не может в не попасть. Внизу хлопает дверь. Это она.

– Тебе письмо, – бормочет он и каким-то незаконченным движением протягивает ей конверт.

Она замирает на некоторое время, с каким-то деревянным выражением лица, потом берет конверт.

– Спасибо, – бормочет она и, не взглянув на письмо, поднимается дальше.

Голос ее кажется ему обыденным и он уже надеется, что это какое-то недоразумение, сейчас все прояснится, но видит, как она, не оглядываясь поднимается по лестнице, волоча в одеревеневшей руке раскачивающуюся авоську с черным хлебом и пакетом молока и ощущает в ее походке, ссутулившейся фигуре инстинктивное желание бежать.

В квартире он тут же отправляется на кухню, чтобы не мешать ей и, сунувшись за стол, тупо смотрит на стаканы с остывшим чаем, который они намеревались выпить перед уходом на строительство, но в поисках ключей забыли об этом. Здесь же, между стаканами лежит нож. Старое потускневшее лезвие за многие годы порядком поистерлось. Он механически перекладывает нож на холодильник, затем снова на стол. На табурете крепление одной из ножек ослабло и хотя сидит он замерев табурет покачивается, но он этого не замечает. Потом в поле его зрения снова попадают стаканы с чаем. Он берет один из них, отхлебывает часть прохладного напитка, поднимается и отходит к окну. За ним серенький, знакомый до мелочей дворик с детской площадкой посредине. Детей на ней нет и он не помнит, чтобы они когда-то там были. Какая-то старушка дремлет на скамейке. Впрочем, с пятого этажа трудно определить, старушка ли это – лучи солнце уже под самой крышей и в колодце дворика сгущается полумрак.Он снова возвращается на середину комнаты и стоит у стола, уставившись на небольшое оконце, сквозь которое свет попадает в ванную комнату. Стекло затянуто с внутренней стороны тюлевой тканью и сквозь нее ничего не видно.

– Можешь прочесть, – пугает его ее неожиданный голос.

Он вздрагивает и отрицательно мотает головой.

– Нет, нет, я все понимаю.

Она, видимо, не знает, что еще сказать ему. Да и он не знает, к чему говорит это, поскольку не понимает ровным счетом ничего.

– Я давно прекратила с ним всякие отношения…

Он напрягается, пытаясь вникнуть в смысл ее слов, но они какие-то неуловимые – дергаются, словно на пружинках и не поддаются восприятию « с ним… отношения…всякие…». Он даже бледнеет от напряжения и смотрит бессмысленным взглядом на ее губы, растянутые слабой ожидающей улыбкой. Улыбка эта, дрожит, словно мираж и может исчезнуть совсем или засветится. Все зависит от него, потому ее глаза так цепко следят за выражением его лица. Но он словно парализован. Деревянное лицо и прорезавшиеся в уголках губ глубокие складки, которых она не видела раньше. Ни слова в ответ. Наконец он делает попытку сказать что-то, но безуспешно, словно у него кончились силы даже на это. Ее улыбка бледнеет и исчезает.

– Но, ты же помнишь, какие были у нас с тобой отношения в последние годы. Каждый жил сам по себе…, – бормочет она.

Он уже не смотрит на нее, ставит на стол стакан, который оказывается все это время держал в руке и идет к двери, к выходу.

– И почему ты вспоминаешь только то, что было со мной…

Дверь за его спиной мягко закрывается и продолжения он не слышит. Он не слышит ничего вообще. Может быть из-за звона в ушах. Он не возражал бы, чтобы этот звук стал последним…

На улице он обнаруживает, что идет по тротуару к центральному проспекту. Ноги почему-то передвигаются с трудом и все движения его нескоординированы. Наверное, потому и бредет он долго, хотя проспект совсем рядом. На ступенях собора, между колонн, он находит, наконец, себе место и опускается на него. Прикрыв глаза, пытается подключить сознание, но лишь вспоминает, что видел какую-то букашку, ползущую вдоль расщелины в гранитной плите, поросшей пучками жесткой травы. Потом всплывают какие-то мусорные баки, незнакомые лица. Он снова открывает глаза и видит, как из трещины в каменном фундаменте собора вылезает рыжая, тощая с заскорузлыми лишаями старая крыса. Секунду она смотрит то ли на него, то ли мимо, черными тусклыми глазками и, пошатываясь, волочит свой жалкий, облезлый хвост на газон – маленький зеленовато-

серый островок среди белесых каменных плит. Слабые лапки животного не держат даже высохшего тела, ее мотает, словно в лихорадке и оно с трудом забирается на травяной пятачок. На середине его крыса замирает.

Около тщедушного кустарника, окаймляющего газон внезапно появляется молодой шустрый спаниель, недолго размышляя он задирает лапу и прыскает короткой струей по стеблям растений. Несколько капель мочи попадает на морду крысы, но та не реагирует никак и продолжает таращить в пустое пространство бессмысленные черные шарики. Спаниель, обнаружив крысу, ошеломленно замирает, затем принюхивается – тянется носом к бедолаге, но на полпути с отвращением фыркает и издает короткий, негромкий рык. Рык на крысу не производит никакого впечатления ей, вероятно, все равно от чего подохнуть: от отравы ли, старческой немощности или в зубах собаки. Спаниель, решив, что и так слишком много потерял времени на какую-то дохлятину, убегает… Он некоторое время провожает взглядом молодого пса, потом поднимает голову и не узнает города – какой-то ослепительно белый, с домами незнакомой формы и планировки. Очень много солнца и ни единой живой души, да и не город это вовсе, а гигантский макет. На проезжей части прежний калейдоскоп автомобилей, троллейбусов, автобусов, но без водителей и пассажиров. Машины сами по себе катят в разных направлениях с багровыми отсветами заходящего солнца на стеклах. Вокруг звенящая тишина и все пронизано необъяснимой тревогой. Он поднимает отяжелевшую голову, пробирается взглядом по газонам, стенам и останавливается на куполе здания, где группа нимф поддерживает источник смутного беспокойства – огромный, сияющий на солнце стеклянный шар, олицетворяющий планету. Они обхватили его со всех сторон, но ему хорошо видно, что шар выскальзывает из их рук, он уже повис над проспектом и вознесенные женские руки уже не жест опоры и надежды, но жест растерянности, отчаяния, это скорее жест мольбы о помощи. Он переводит тревожный взгляд вниз, к тем, на чьи головы должна рухнуть планета, но видит, что по улицам бегают только собаки и крысы.

Он понимает, что сходит с ума, в ужасе вскакивает и бежит вдоль проспекта к автобусной остановке. Ему надо бежать отсюда, как можно дальше. Он торопится, постоянно натыкается на что-то на своем пути и от этого ему кажется, что не доберется до цели никогда хотя не понимает куда его несет, где эта цель, , но осознание того, что может опоздать гонит его вперед. Лишь в трамвае он начинает находить какие-то ориентиры в пространстве…

У гаражного городка он уже окончательно приходит в себя но силы покидают его. Он уже не может заставить себя повернуть за угол, от которого начинается седьмой ряд. Наконец собирается с силами, идет вперед, видит строение, которое они с женой пытались возвести – теперь ему одному с достройкой не справиться. Да и к чему? Добравшись до гаража, он опирается рукой о стену и заглядывает внутрь…

Ему кажется, что она похожа на ворону. Она висит к нему спиной и он не видит ее лица. Плащ задрался и топорщится, словно стал ей большим по размеру, а сама она как будто съежилась, потом он замечает, что веревка захватила край воротника. Стальная перекладина, которой стянуты стены, почти не прогнулась от веса ее тела. Один туфель свалился с ноги и торчит между ножками опрокинутого табурета. Каблук немного стоптан сбоку, но это не беда – его еще можно отремонтировать. Он подходит к ней на цыпочках, чтобы утешить, гладит шершавую ткань плаща, потом обхватывает ее всю и прижимается изо всех сил, пытаясь согреть остывающее тело, но холод проникает в него самого и он слышит знакомый, нарастающий звон в ушах.

– Подожди меня, – шепчет он немеющими губами.

Она согласна его подождать.

Content

Купрашевич Владимир Ильич Последний звонок