Мартурель Жуанот

Тирант Белый

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Литературные Памятники

JOANOT MARTORELL

MARTI JOAN DE GALBA

ЖУАНОТ МАРТУРЕЛЬ

МАРТИ ЖУАН ДЕ ГАЛБА

ТИРАНТ БЕЛЫЙ

Электронная версия книги создана специально для сайта http://fb2-epub.ru

ТИРАНТ БЕЛЫЙ[1]

Посвящение

Во славу, честь и хвалу Господа нашего Иисуса Христа и славной Пресвятой Девы Марии, матери Его, Госпожи нашей, начинается книга эта, называемая «ТИРАНТ БЕЛЫЙ» и посвященная моссеном Жуанотом Мартурелем, рыцарем, светлейшему принцу дону Фернандо Португальскому[2]

Светлейший, доблестный и славный принц,

ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИК!

Хотя и доносилась до меня ранее вездесущая молва о достоинствах ваших, однако ж гораздо более осведомлен я о них ныне, когда пожелала ваша милость сообщить мне о достойнейшем вашем намерении ознакомиться с деяниями доблестных и покрывших себя славою рыцарей прошлого, чью память и благородные подвиги увековечили в сочинениях своих поэты и летописцы. Особенно же с выдающимися деяниями одного знаменитейшего рыцаря — ведь великая рыцарская слава его сияет по всему миру столь же ярко, сколь солнце среди прочих планет. Имя ему Тирант Белый, доблестью своею покорил он многие королевства и провинции и все роздал другим рыцарям, ибо самому ему ничего не надобно было на свете, кроме чести рыцарской. Завоевал он потом всю Греческую империю и освободил ее от турок, что покорили ее, подчинив себе христиан-греков.

И поскольку вышепомянутая история о деяниях Тирантовых писана по-английски, угодно было вашей милости любезно просить меня перевести ее на язык португальский, полагая, что я лучше иных владею языком оригинала, ибо провел некоторое время на острове Англия. Я же принял вашу просьбу как повеление, коему следовать надлежит. Надобно заметить, что законы моего ордена предписывают мне поведать о славных деяниях рыцарей прошлого, а в помянутом трактате весьма подробно повествуется о рыцарском праве, о вооружении и о рыцарском обычае. Однако ж, несмотря на недостаток знаний, придворные и семейные обязанности, препятствующие делу, и на превратности вредоносной судьбы, не дающие отдыха мыслям, — словом, несмотря на все, что могло бы извинить мои промахи, и полагаясь на высшее Благо, что всех нас благами одаряет и потворствует добрым желаниям, покрывая ошибки желающего, а намерения добрые приводит к необходимому концу, и в надежде, что ваша милость простит изъяны изложения и слога, допущенные в данном труде по невниманию, а искренне говоря, по невежеству, осмелился я перевести книгу эту не только с английского на португальский[3], но и с португальского на язык валенсийский[4], дабы возрадовался мой родной народ и с пользой для себя узнал о многих славных деяниях, в той книге описанных. Почтеннейше молю вашу милость принять сей дар признательного слуги вашего, который питает желание постоянно и преданно служить вашей милости, склоняясь перед вашим величием; а ежели найдете вы в моем труде недостатки, так поверьте, сеньор, виной тому отчасти язык английский, ибо есть в книге места, не поддающиеся переводу. И пусть, не беря во внимание незатейливости изложения и нелепости изречений, через посредство вашей добродетели прочтут труд сей придворные и прочие люди, дабы извлечь из него должный урок, и пусть подвигнет он их к тому, что не дрогнут сердца их в суровых воинских испытаниях, и вступят они в честную схватку ради общего блага, ведь для этого и появилось на свет воинство.

Не менее того сей труд прольет свет на высокие устои рыцарства и покажет добрые обычаи, заклеймив пороки и отвратительные поступки. И дабы не обвинили никого другого в какой-нибудь ошибке, обнаруженной в книге этой, я, Жуанот Мартурель, рыцарь, один лишь хочу за то быть в ответе, и никто другой, ибо именно я передал в пользование светлейшему принцу и сеньору наследнику престола дону Фернандо Португальскому труд сей, начатый второго января года тысяча четыреста шестидесятого[5].

Пролог

Как явствует из очевидного опыта, слабая наша память с легкостью предает забвению не только дела давно минувших дней, но и совсем недавние события, а потому весьма целесообразно, полезно и достойно похвалы желание предать бумаге древние истории и деяния мужей сильных и достославных, ибо они суть зерцало жизни, славный пример для нас и поучение, как излагает великий оратор Цицерон.

В Священном Писании читаем мы истории о жизни и деяниях святых Отцов Церкви, о благородном Иосифе и Царях, об Иове и Товии, о храбрейшем муже Иуде Маккавее[6]. Знаменитый греческий поэт Гомер описал войны греков, троянцев и амазонок, а Тит Ливий — войны Рима, в коих отличились Сципион, Ганнибал, Помпей, Октавиан, Марк Антоний и многие другие. Описаны и военные походы Александра Великого и Дария, приключения Ланселота и прочих рыцарей, много историй найдем мы в стихотворных трудах Вергилия, Овидия, Данте и других поэтов; а еще прочтем о разных чудесах, что совершали святые, о чудных деяниях апостолов и мучеников, о раскаянии святого Иоанна Крестителя и святой Магдалины, святого Павла Отшельника, святого Антония, святого Онуфрия и святой Марии Египетской[7]. Ибо многие книги о подвигах и бесчисленных историях были составлены, дабы не постигло те деяния забвение умов людских.

Истинно достойны почестей, славы и почета и долгой доброй памяти сии доблестные мужи, в особенности же те, кто ради общего блага не убоялись смерти, а потому жизнь их навек во славе пребудет. Еще же о том прочтем мы, что лишь многими славными деяниями добиться можно чести, а счастья — лишь добродетелью. Храбрые рыцари смерть в бою трусливому бегству предпочитали. Святая Юдифь[8], подобно воину, решилась убить Олоферна, дабы освободить свой город от власти его. И столько еще книг написано и составлено о деяниях и историях древности, что не в силах ум человеческий постичь их и запомнить.

В давние времена орден рыцарский почитался так высоко, что лишь тот, кто был силен, храбр, осмотрителен и очень искусен во владении оружием, мог удостоиться истинной чести стать рыцарем. Однако силу телесную и пыл воинский с умением применять следует, ибо осмотрительные и изобретательные воины малым числом над многими победу одерживали, мудростью да хитростью побеждали врага. А потому учредили в старину турниры и поединки, дабы с младенчества обучались рыцари воинскому искусству, сильными росли и храбрыми и не убоялись врага на поле брани. Воинская честь достойна великого почитания, ибо нет без нее мира королевствам и городам, как говорит славный святой Лука в своем Евангелии[9]. Доблестные и храбрые рыцари чести и справедливости да пребудут в почете и не угаснет слава их с течением дней. А поскольку среди прочих знаменитых рыцарей, славной молвы достойных, был храбрейший рыцарь Тирант Белый, в память о котором написана эта книга, о нем и о его величайшей доблести и рыцарских деяниях упомянуто будет особо и подробно в нижеследующих историях.

ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ ПЕРВАЯ ЧАСТЬ КНИГИ О ТИРАНТЕ БЕЛОМ,

В КОТОРОЙ РЕЧЬ ПОЙДЕТ О СЛАВНЫХ ДЕЯНИЯХ ГРАФА ГВИЛЬЕМА ДЕ ВЛРВИКА, КОИ СВЕРШИЛ ОН НА ИСХОДЕ СВОИХ БЛАГОСЛОВЕННЫХ ДНЕЙ.

Гвильем де Варвик

Глава 1

Истинно высоки достоинства и заслуги воинского сословия, а потому необходимо, чтобы с почтением ознакомились рыцари с истоками, установлениями и предназначением оного. И хотя угодно и приятно было Провидению, чтобы семь планет влияли на мир сей[10], властвуя над человеческой природою и заставляя людей грешить и жить в пороке, однако не лишил нас Создатель свободной воли, и ежели по ней поступать, то добродетельностью да благоразумием побеждаются и смягчаются грехи и пороки; а потому с помощью Божией разделена эта книга на семь основных частей, дабы показать, как рыцарей честь и благородство отличают от прочего люда.

Первая часть повествует о начале рыцарства, вторая — о рыцарском сословии и службе рыцарской, третья — об испытаниях, что пройти должен дворянин или иной благородный человек, желающий принять рыцарский обет, четвертая — о том, как посвящают в рыцари, пятая — о значении рыцарского вооружения, шестая — о нравах и обычаях рыцарей, седьмая, и последняя, — о почестях, что воздаются рыцарю. Таковы все семь частей, составляющих эту книгу[11]. Теперь же, в самом начале, пойдет речь о славных рыцарских деяниях, кои свершил знаменитый и храбрый рыцарь, отец рыцарства, граф Гвильем де Варвик на исходе своих благословенных дней.

Глава 2

О том, как граф Гвильем де Варвик порешил направиться ко Гробу Господню и рассказал о своем скором отъезде графине и слугам.

На плодородном, богатом и чудесном острове Англия жил один храбрейший рыцарь, славный родом, а еще более доблестью, который высокую свою мудрость и светлый ум на долгие годы посвятил благороднейшему служению рыцарскому искусству; слава о нем по всему миру гремела, а звался он Гвильем де Варвик. И был то могучий рыцарь, закаленный испытаниями во времена своей юности, воевал он на суше и на море и во множестве боев вышел победителем. Участвовал сей рыцарь в крупнейших сражениях, где бились короли и принцы и воинов более десяти тысяч; а однажды пять раз подряд выходил он в ристалище один на один с противником и каждый бой довел до победного конца.

Достигнув почтенного возраста пятидесяти пяти лет, просветленный божественной мудростью, порешил граф отложить в сторону всякое оружие и отправиться в паломничество к Святым местам, к храму Иерусалимскому, куда должно каждому христианину по мере возможности прибыть, дабы исповедаться и покаяться в грехах своих. Побудило же к тому славного рыцаря раскаяние и чувство вины за многие смерти, виновником которых стал он в молодости, участвуя в разных войнах и поединках.

Утвердившись в сем намерении, в тот же вечер объявил граф жене о скором отъезде. Графиню же эта весть повергла в великую тревогу: хотя и была она женщиной мудрой и достойной, но очень любила мужа, а потому не сумела скрыть отчаяния, столь свойственного женской природе.

На следующее утро призвал граф к себе всех слуг — и мужчин и женщин — и так сказал:

Дети мои и вернейшие слуги, угодно его небесному величеству, чтобы покинул я вас, и неведомо мне, вернусь ли обратно, — на все воля Господня, путь же мой усеян великими опасностями, а потому желаю я теперь воздать каждому из вас за славную службу, что вы мне сослужили.

Велел он принести большой сундук с золотыми и каждому дал куда более, чем был должен, дабы остались все очень довольны. Затем он объявил графиню наследницей всего графства, хотя и был у них малолетний сын. А еще велел граф изготовить кольцо с гербами[12] его и графини. Кольцо это разделялось пополам так, что на каждой половинке оставалось по одному гербу, когда же половинки соединяли, становились оба герба рядом.

Сделав сие, повернулся граф лицом к славной графине и с улыбкою повел такую речь.

Глава 3

О том, как граф объявил жене о предстоящем отъезде; о его уверениях и о ее возражениях.

Известна мне искренняя ваша любовь и добрый нрав, о моя сеньора, а потому страдаю я теперь более, чем когда-либо, ибо за чудные добродетели ваши люблю я вас великою любовью, и глубокою скорбью и горечью полнится моя душа, лишь только подумаю, что не будет вас рядом. Однако великой надеждой я утешаюсь, памятуя о ваших славных деяниях, и уверен, что смиренно и терпеливо примете вы мой отъезд. Вашими молитвами, если угодно будет Господу, быстро окончится мое путешествие, и тогда возрадуетесь вы пуще прежнего. Оставляю вам, сеньора, все, что есть у меня, и прошу вас взять на себя заботы о моем сыне, слугах, вассалах и о доме. На память обо мне даю вам половинку кольца, что велел я сделать, и любезно прошу вас хранить его до моего возвращения.

О горе мне! — воскликнула несчастная графиня. — Неужто правда, что хотите вы без меня отправиться в путь? Разрешите мне сопровождать вас, для того лишь, чтобы служить вам, ибо лучше мне умереть, чем жить без вашей милости, а коли поступите вы иначе, в мой последний час буду я менее несчастна, чем теперь. Желала бы я, чтобы ощутили вы то безмерное горе, что ложится на мое измученное сердце, лишь помыслю я о вашем отъезде! Скажите же мне, сеньор, где-то блаженство и покой, которые ожидала я от вашей милости? Где утешение в любви да супружеская вера, что питала я к вам? Ах я несчастная! Где та надежда быть с вами вместе до конца моих дней? Разве не довольно продлилось мое горькое вдовство? Горе мне и конец всем моим чаяниям! Пусть умру я, чем жить так дальше, пусть разверзнутся небеса и грянут громы и молнии, чтобы не смог мой господин уехать и остался со мной!

Моя графиня и сеньора! Понятно мне, что лишь чрезмерная любовь заставила вас забыть о благоразумии, — сказал граф, — но должно вам сознавать, что Господь Бог в великой милости приходит к грешнику, дабы узнать о его проступках и отпустить ему грехи, а потому женщина более, чем тело свое, должна возлюбить душу и не противиться этому благу, а возблагодарить Господа за то, что просветил ее. Мне же особо следует задуматься, ибо великий я грешник и во времена военные много зла и урона нанес людям. Разве не лучше мне, отойдя от войн и битв, отдаться служению Господу и замолить грехи, нежели жить в суете мирской?

Так и следует поступить, — сказала графиня, — однако вижу я: эту чашу придется мне испить до дна и много в ней горечи. Так долго, что и не рассказать, жила я круглой сиротою да вдовою при живом муже, думала: прошли те времена и залечены все раны, но, видно, несть конца моим горестям. Ничего у меня нет теперь, кроме несчастного сына, — оставляет отец его мне в залог, для утешения бедной матери.

И тут взяла она сына и дернула за волосы, а потом ударила его рукой по лицу со словами:

Сын мой, оплакивай с несчастной матерью горестный отъезд отца твоего.

И маленький сын ее, которому всего-то было три месяца от роду, заплакал. Опечалился граф, увидев, как плачут жена и сын его, и, желая утешить их, сам не сдержал слез, сострадая своим близким, и долго стоял так, не в силах вымолвить ни слова. А женщины и девицы из свиты графини тоже обливались горючими слезами и причитали, ибо очень любили свою госпожу и печалились за нее.

Тут прибыли из города благородные дамы, дабы попрощаться с графом, и, вошли в покои, где граф утешал жену.

Завидев их, подождала графиня, пока все рассядутся, и так сказала:

Ежели усмирю я тяжкие биения женского сердца, оскорбленного и разбитого, истинно увидите вы, сеньоры, сколь измучена моя душа, что изливает сейчас на вас справедливые обиды. А обильные мои слезы да тяжкие вздохи и справедливые жалобы выдают мое горе и нестерпимую муку. К вам, мужние жены, обращаю я плач мой и горькие стенания: почувствуйте боль мою, ибо и с вами подобное может случиться, подумайте о будущем своем несчастье и сжальтесь ныне надо мною. Достойна я жалости тех, кто о бедах моих и о грядущих невзгодах прочтут и услышат, ибо узнают они, что не бывает в мужчинах верности. О смерть, жестокая, слепая![13] Отчего приходишь ты к тому, кто бежит тебя, и избегаешь того, кто тебя желает?

И тогда поднялись все дамы и, подошедши к графине, умоляли, чтобы дала она волю своему горю, и вместе с графом утешали ее как могли, графиня же так сказала:

Не внове для меня слезами обливаться2, привыкла я к тому, ведь в те времена, когда воевал муж мой во Франции, ни дня не провела я без слез, да, видно, остаток жизни суждено мне прожить в новых страданиях, и лучше мне заснуть навеки, чем терпеть эти адовы муки. Измучена я вконец такою жизнью, нет у меня надежды на утешение, и так скажу я вам: святые угодники на мученичество шли за Христа, я же пойду за вашу милость, господина моего, вы же поступайте как вашей душе угодно, ибо не пошлет мне судьба другого мужа и сеньора. Однако желаю я, чтобы вы знали, что для меня разлука с вами — ад кромешный, а близость ваша — рай земной.

Как закончила графиня свои горестные жалобы, сказал граф такие слова.

Глава 4

О том, как граф утешал жену и как она возражала ему, провожая в путь, а также о том, как отправился граф в Иерусалим.

Очень я доволен, графиня, вашими последними словами, и, ежели угодно будет небу, скоро я возвращусь на радость вам и во здравие моей души. И знайте: где бы я ни был, душа моя всегда с вами.

Да разве утешит меня душа ваша без вашего тела? — отвечала графиня. — Надеюсь, хоть воспоминание о сыне заставит вас порою вспомнить и обо мне, ведь в дальней стороне любовь как дым проходит. И так скажу я вам, сеньор: сильнее горе мое любви вашей, а ежели бы правдиво вы говорили, остались бы вы теперь со мной за мою любовь. Но зачем мне мужняя любовь без любимого мужа?

Сеньора графиня, — сказал граф, — не пора ли нам прекратить разговоры? Должно мне теперь отправиться в путь, вам же решать, остаетесь вы или едете.

Все, что могла, я сделала, — сказала графиня, — придется мне теперь вернуться в дом и оплакивать свою горькую долю.

Печально попрощался с нею граф, поцеловав множество раз, проливая обильные слезы, потом в великой печали распрощался он и с остальными дамами. И, уезжая, не захотел граф взять с собой никого, кроме одного оруженосца.

Выехав из города Варвика, взошел он на корабль и с попутным ветром скоро добрался до Александрии[14] целым и невредимым. Сойдя на берег со своим спутником, граф направился к Иерусалиму. Там он исповедался, покаялся во всех грехах и, преисполненный великого благочестия, получил чудесное Тело Христово[15]. Затем направился граф ко Гробу Господню и, обливаясь слезами, вознес страстную молитву, покаялся в грехах своих и получил за то святое прощение.

Посетил он и другие святые места в Иерусалиме, после чего вернулся в Александрию, сел там на корабль и отплыл в Венецию. Прибыв в Венецию, граф отдал своему оруженосцу все деньги, которые у него оставались, в благодарность за добрую службу, а потом женил его, дабы тот не вздумал возвратиться в Англию. Велел граф оруженосцу пустить слух, будто Гвильем де Варвик умер, и устроил так, что некие купцы написали в Англию о том, как настигла смерть графа де Варвика, когда возвращался он домой из Святых земель Иерусалимских.

Получив такую весть, славная графиня пришла в смятение, объявила о полном трауре и велела торжественно отпеть графа с почестями, коих столь доблестный рыцарь заслуживал. А граф по прошествии некоторого времени вернулся в свои земли, в полном одиночестве, с волосами по пояс, с длинною седою бородой, одетый словно святой Франциск[16], просящий милостыню. Тайно от всех поселился он совсем недалеко от города Варвика в святой часовне Девы Марии, Госпожи нашей.

Стояла эта часовня на высокой горе, поросшей старыми деревьями, и бил рядом с ней светлый родник. Славный граф заперся в этой уединенной обители и жил там в полном одиночестве, сторонясь суеты мирской, дабы заслужить прощение за свои грехи.

Был он упрям и тверд в своем благочестии, жил же на подаяние. Раз в неделю он спускался в город, чтобы просить милостыню, и, никем не узнанный из-за бороды и длинных волос, стоял с протянутой рукою. Ходил он и к дому достославной графини, она же, видя глубокое смирение этого нищего, одаривала его щедрее прочих. Так в бедности и молитвах провел Гвильем де Варвик некоторое время.

Глава 5

О том, как король Канарии прибыл с огромным флотом к острову Англия.

И случилось в ту пору, что великий король Канарии[17], храбрейший юноша, полный благородных стремлений и надежд, свойственных беспокойной молодости, всегда мечтающей о славных победах, собрал огромный флот из кораблей и галер и приплыл к берегам острова Англия со множеством воинов, прознав, что какие-то пиратские корабли ограбили один из его городов. Взыграла его гордыня и, преисполнившись великого гнева от такого оскорбления, отплыл он с огромной армадой и с попутным ветром добрался до мирных и плодородных английских берегов. Темной ночью вошел его флот в порт Антона[18], и с великой осторожностью спустились все мавры с кораблей на землю, не замеченные жителями. Тут построились они военным порядком и направились во все концы острова.

Мирный король, лишь только дошла до него дурная весть, собрал столько людей, сколько мог, и дал маврам сражение. Много полегло в нем воинов с одной и другой стороны, но христиан погибло гораздо больше. И поскольку сильно превосходили мавры числом, осталось за ними поле битвы: король же Английский отступил и с остатками войска укрылся в городе, который носит имя святого Фомы Кентерберийского и где покоятся его святые останки[19].

Снова собрал людей английский король, и рассказали ему, что по всему острову побеждают мавры, убивают христиан, бесчестят женщин и девушек и забирают их в плен. Прознав, что будут мавры проходить берегом моря, он решил подкараулить их в ложбине темной ночью, но не смог прибыть туда тайно, и догадались о том мавры. Выступили они, дождавшись светлого дня, и дали жестокий бой, в котором полегло множество христиан, те же, что уцелели, бежали со своим королем, и вновь за маврами осталось поле битвы.

Великое злосчастье преследовало христианского короля, ибо проиграл он подряд девять сражений. Пришлось ему укрыться в городе Лондоне и приготовиться к осаде. Осадили город мавры, а вскоре дали большое сражение и едва не вошли в город, добравшись до середины моста. Каждый день ожесточенно бились христиане, но, в конце концов, пришлось королю покинуть Лондон, поскольку начался там страшный голод. Отправился он в Уэльские горы[20], и пролегал путь его через город Варвик.

Лишь узнала достославная графиня, что несчастный король спасается бегством и вечером прибудет, велела она подать лучшие яства и приготовить все для короля необходимое. Будучи женщиной благоразумной, она сразу подумала о том, как укрепить город, чтобы не потерять его, и, завидев короля, так ему сказала:

Славный господин наш, вижу, пребываете вы в великой печали, как и все мы, жители этого острова, однако ж, если соблаговолит ваша милость остановиться в этом вашем и моем городе, найдете вы его полным провианта и всего, что потребно для войны, ибо сеньор мой и муж Гвильем де Варвик, который был граф в этих землях, снабдил город и замок оружием, бомбардами, баллистами, кулевринами, мортирами[21] и другими орудиями, и милостью Господней последние четыре года собрали мы в наших землях богатый урожай, а потому может ваше величество здесь оставаться в полной безопасности.

Отвечал король:

Сдается мне, графиня, даете вы мне добрый совет, коли так хорошо оснащен ваш город всем для войны необходимым, а ежели захочу я покинуть его, сделаю это в добрый час.

Истинно, сеньор, — сказала графиня, — к тому же, сколько ни есть мавров, должны они идти долиною, ибо не могут они пробраться с другой стороны из-за большой реки[22], мы же можем укрыться в Уэльских горах.

Очень я доволен, — сказал король, — что остаюсь здесь, и прошу вас, графиня, распорядиться, чтобы получили мои люди за свои деньги все, что им нужно.

Сей же час отправилась графиня вместе с двумя девицами и, нашедши двух городских управителей, сама пошла с ними по дворам, собирая пшеницу, овес и прочее все необходимое. Король же и свита его весьма остались довольны таким изобилием и особенно усердием достославной графини.

Узнав об отъезде короля из города Лондона, поспешили мавры вдогонку, и вскоре дошла до них весть, что король укрылся в городе Варвике. И, следуя за ним, захватили мавры замок, что назывался Алимбург[23] и находился всего в двух милях от того места, где остановился король. А к той поре завладели они уже большей частью королевства, и в день Святого Иоанна король мавров потехи ради прибыл со всей своею ратью под стены Варвика. Король же Английский, потерявши все надежды, пребывал в великом огорчении; поднялся он на высокую башню и увидел, как орда мавританская рушит и предает огню селения и города, убивая людей без счета — как мужчин, так и женщин. Те, кому удавалось спастись, со всех ног бежали под стены города с дикими воплями, которые были слышны за полмили от городских стен, так отчаянно кричали они, предчувствуя скорую погибель либо плен.

И стоял король, глядя на мавров и на творимое ими зло, и такое охватило его страшное отчаяние, что захотелось ему умереть. Не в силах более смотреть на дикое разорение, спустился он с башни и вошел в уединенный покой, и тут вырвался из груди его тяжелый вздох, а из глаз хлынули обильные слезы, и так он горевал, как никто на этом свете. Слуги, стоявшие за дверьми, слышали, как он горюет, король же, излив слезы и печали, повел такую речь.

Глава 6

О там, как горевал король Английский.

Если угодно Богу, чтобы из всех живущих был я самым опозоренным и презренным, лучше мне умереть, ибо смерть, в конце концов, — лекарь для всех несчастий. Гнетет меня боль неизмеримая, и, ежели не найду я силы превозмочь ее, своей рукою лишу себя жизни. Горе мне, жалкому королю, всем вокруг внушаю я жалость, не сыскать мне нигде защиты! О славный владыка небесный! Ежели в отчаянии и смятении не смогу я смиренно и ясно донести мольбы мои, просвети же, Иисусе, затемненный мой разум и направь меня по справедливости на путь ясный. Да не пожелаешь Ты, Господи, милостивый и справедливый, чтобы этот христианский Твой народ, несмотря на грехи его тяжкие, подпал под власть Твоих врагов. Не допусти, Боже милосердный, чтобы одолели его неверные, но спаси его и сохрани, дабы мог он служить Тебе, приумножая славу Твою и величие. Я же теперь, словно отчаявшийся моряк[24], который найти не может ту гавань, где надеялся он отдохнуть, припадаю к Тебе, Матерь Божия: помоги мне и не оставь милостью своей и милосердием, освободи меня от тяжкой моей доли, дабы прославлено и возвеличено было в моем королевстве святое имя Сына Твоего.

Так печалился горестный король, и склонил он голову на ложе, и привиделось ему, что вошла в покой девица красоты необыкновенной в белом атласном одеянии, держа на руках младенца, за ней же следовали другие девицы и пели «Магнификат»[25]. Как закончили они пение, приблизилась та, что шла первой, к королю, положила руку на голову его и сказала:

«Ни в чем пусть не будет тебе сомнения, король, уповай во всем на помощь Сына и Матери Его, и освободят они тебя от твоих несчастий. И первого же нищего с длинной бородою, который попросит у тебя милостыню, поцелуй в уста в знак мира и моли его смиренно, чтобы снял он свои лохмотья, и сделай его предводителем всех твоих людей».

Тут проснулся горестный король, и нет уж вокруг никого, подивился он своему видению и крепко о нем задумался. Едва вышел он из покоев, окружили его рыцари со словами:

Ваше величество, подступают мавры под стены города.

Тогда собрал король всю свою волю и распорядился укрепить в ту ночь замок.

На следующее утро граф-отшельник поднялся на самую вершину горы, чтобы собрать трав, составлявших пищу его, и увидел, как орда мавританская кишит внизу, покрывая всю землю. Оставив свой уединенный скит, спустился он в наполненный отчаянием город.

Бедный старик, вот уже много дней ничего, кроме трав не евший, увидел, что город весь в страдании, и отправился в замок попросить подаяния у графини. Войдя в ворота, встретил он короля, шедшего с мессы. Приблизившись к нему, упал старик на колени и попросил милостыни Христа ради. Король же, вспомнив, какое было ему видение, помог старику подняться, поцеловал в уста и, взявши за руку, отвел в свои покои. Усадив отшельника, повел он такую речь.

Глава 7

О том, как обратился король с просьбой к отшельнику.

Славная вера в великое твое благочестие, преподобный отец, побуждает меня просить твоей помощи и совета в великой нашей нужде. Вижу я, что святой ты человек и слуга Иисуса, а потому молю тебя: проникнись болью за те страшные беды и несчастья, которые принесли и приносят королевству проклятые неверные. Уже половину острова они разграбили, победили меня во многих сражениях и поубивали многих прекрасных рыцарей. А ежели не жаль тебе меня, смилуйся над людом христианским, приговоренным к вечной муке, над женщинами и девицами, удел которых — плен да бесчестье. И хотя видишь ты, что город этот полон провиантом и всем потребным для войны, не судьба нам долго продержаться, ибо велика мавританская орда, едва не весь остров они покорили и одного лишь жаждут — смерти нашей; подмоги же нам ждать неоткуда, кроме как от милосердия Господа с твоей, святой отец, помощью. А потому от души молю тебя, ежели питаешь ты любовь к Господу и милосердие к ближним, сжалься над несчастным нашим королевством, пребывающем в отчаянии, смени покаяние на милосердие, смени одежды твои отшельничьи на военные доспехи, и тогда с помощью Божией через твое посредство добьемся мы славной победы над врагом.

Как произнес король свои слова, смешанные с горечью, отшельник повел такую речь.

Глава 8

О том, что ответил королю отшельник.

Великая милость и благородство ваше, господин мой, изумляют меня, ибо кто я есть такой, чтобы просить у меня, слабого да бедного, совета и помощи вашему величеству. Не укроются от вашего взора, достославный сеньор, слабость моя и дряхлость, ибо мне много лет, и давно уже веду я суровую жизнь в горах, питаясь лишь хлебом да травами, а потому недостанет мне силы носить оружие, к тому ж в жизни не держал я его в руках. Отчего же просите вы совета у меня, когда столько в вашем королевстве храбрейших баронов и рыцарей, искусных в битвах, кои лучше меня могут помочь и посоветовать? Истинно скажу вам, сеньор, кабы был я славный рыцарь, сведущий в рыцарском деле и искусный в битвах, от всей души служил бы я вашему величеству и все мои слабые силы отдал, не боясь смертельной опасности, дабы освободить христианский люд, в особенности же ваше величество, ибо великим несчастием будет, ежели во цвете лет потеряете вы власть в этом королевстве. А потому прошу я ваше величество меня извинить, что не могу исполнить вашей просьбы.

Опечаленный король, обиженный этими словами, повел такую речь.

Глава 9

О том, как возразил король отшельнику.

Не следует тебе отказывать королю в столь справедливой просьбе, ежели только знакомо тебе милосердие и жалость. Ведомо тебе, преподобный отец, что святые мученики и блаженные, во имя величия и защиты Святой христианской веры, вступили в борьбу с неверными и получили славную мученическую корону, и во славе почили, отдавши все силы свои ради величия Божественного Духа. А потому, досточтимый отец, преклоняю я пред тобой колени и со слезами горькими вновь молю тебя, как есть ты истый христианин: во имя святейших Страстей Господних и мучений, что принял Учитель наш и господин Иисус Христос на кресте, дабы спасти род человеческий, сжалься надо мной, несчастным королем, и надо всем людом христианским, ибо полагаемся мы лишь на милосердие Господне и на великую твою добродетель, посему не откажешь ты мне по доброте твоей.

Горькие слезы короля, пребывавшего в великой печали, разжалобили старого отшельника, смягчилось его щедрое сердце, и сам он заплакал обильными слезами. Ведь с первой минуты намеревался он помочь королю и желал лишь испытать его решимость.

Заставил отшельник короля подняться с колен и, как высохли их слезы, повел такую речь.

Глава 10

О том, какой окончательный ответ дал королю отшельник.

О благоразумнейший король, юноша, возросший в благочестии, тебя ожидает награда и великий почет за доблестные рыцарские деяния, мне же не нужно громкой славы — старикам довольно и той, которой покрыли они себя в юности, свершив геройские подвиги. Несмотря на то, благочестивые твои слова, и уверения, да слезы горькие, да воля моя, о которой я умолчал, подвигли меня принять твое предложение. О горестный король, неужто так мало у тебя надежды? Осуши свои слезы, улыбнется еще тебе судьба. Вижу я, сколь смиренны и справедливы твои мольбы, а потому во имя любви к тому, кем ты заклинал меня, и к тебе, как есть ты сеньор мой, повинуюсь я отныне твоим приказаниям и все силы приложу, дабы освободить тебя и королевство. А коли нужда придет, вступлю я в бой, несмотря на мою дряхлость, вставши на защиту христианства и святой христианской веры от вознесшейся магометанской секты[26], и, ежели будешь ты во всем следовать моим советам, с помощью Божией покрою я тебя мирскою славой и сделаю победителем надо всеми твоими врагами.

Отвечал король:

Преподобный отец, за благоволение ваше даю я вам королевское слово, что ни в чем вас не ослушаюсь.

Теперь же, сеньор, — сказал отшельник, — выйдешь ты к рыцарям и к прочему люду в главную залу с лицом веселым и очень довольным и любезно говорить будешь со всеми, за обедом есть обильно и с удовольствием и всем видом своим выказывать необычайное веселье, чтобы те, кто потерял уже надежду, вновь ее обрели, ибо истинный сеньор, как и капитан на корабле, что бы ни стряслось, не должен ничего показать, дабы не пали духом его люди. Мне же вели принести одежды мавра, и вот как мы поступим: когда ездил я в Святую землю Иерусалимскую, останавливался я в Александрии, а в Бейруте[27] обучился мавританскому наречию, ибо много провел там дней. Там же я научился делать некие шары[28] — чтобы зажечь их, потребно шесть часов кряду, зато как они загорятся, могут все вокруг спалить, и чем больше воды льют на них, тем больше они разгораются, и всей воды на свете не хватит, чтобы усмирить такой огонь, способны сделать сие лишь масло да сосновая смола.

Удивительно, — сказал король, — что масло и смола гасят огонь, думал я, что вода лучше всего для этого пригодна.

Нет, сеньор, — сказал отшельник, — ежели даст мне ваша милость разрешение сходить к воротам замка, я принесу одну диковину, которая зажжет факел, смоченный чистой водою или вином.

Клянусь, — сказал король, — с удовольствием взгляну я на это.

Тотчас отправился отшельник к воротам, поскольку видел он там сырую известь[29], взял щепотку и вернулся к королю, а затем, плеснув на известь водою, зажег свечу с помощью соломинки.

Сказал король:

Никогда бы я в это не поверил, ежели не видел бы собственными глазами. Сдается, ничего нет такого, что не сумели бы люди, в особенности же те, кто много ходит по свету. Прошу тебя, преподобный отец, расскажи мне подробно об огненных шарах и обо всем, что с ними связано.

Сам я, господин мой, — сказал отшельник, — позабочусь о том, чтобы приобрести все необходимое, ибо знаю, из чего лучше смастерить их, и много раз делал их собственными руками. Как будет все готово, отправлюсь я в лагерь к маврам и положу шары возле королевского шатра, около полуночи возгорятся эти шары, и все мавры бросятся туда, дабы погасить огонь, ты же со всем войском ожидай в готовности и в полном вооружении. Как увидите громадный огонь, бросайтесь туда со всею силою.

И будь уверен, что десять тысяч твоих добрых воинов достанет против ста тысяч неверных; был я в Бейруте свидетелем такой битвы: бился один король с другим и с помощью Господа Бога нашего и моего совета освободил город от врага, и осажденный король разбил того короля, который осадил его. Посему подобает вашему величеству и любому рыцарю доподлинно знать о том, как обижать врагов своих и защищать друзей.

Глава 11

О том, как поблагодарил король отшельника.

По сердцу пришлись опечаленному королю рассудительные слова отшельника, и бесконечно он благодарил его за те рассуждения и радовался необыкновенно, понимая, что получил совет, достойный доблестного рыцаря, приняв же его благосклонно, повелел король исполнить все то, о чем распорядился отшельник.

Как закончилась их беседа, вышел король в главную залу и предстал перед всеми там находившимися рыцарями с лицом веселым и оживленным. Подивились рыцари, что так доволен король, ибо много дней подряд никто не слышал, как он смеется, и не видел на лице его улыбки.

Отшельник тем временем отлучился, чтобы приобрести все необходимое для огненных шаров, а вернувшись, сказал королю:

Сеньор, одного лишь вещества недостает мне, но я знаю, что есть оно у графини: когда был жив муж ее Гвильем де Варвик, запасся он этим веществом для разных надобностей.

Сказал тогда король:

Пойдем же вдвоем к графине и добудем его.

Послал король сказать, что желает он говорить с графиней, и едва вышла та из своих покоев, увидала перед собою короля и отшельника.

Графиня, — сказал король, — милостиво прошу я вас не отказать в любезности и дать нам немного самородной серы, той, что горит ярким пламенем, той самой, что граф, супруг ваш, использовал для факелов, дабы они не гасли даже на сильном ветру.

Отвечала графиня:

Откуда же известно вашей милости, что делал мой муж, Гвильем де Варвик, факелы с таким пламенем?

Сеньора, — сказал король, — от этого отшельника, что теперь здесь со мной.

Сей же час отправилась графиня в оружейную и принесла серы столько, что остался король тем очень доволен.

Вернувшись в главную залу и увидев, что накрыли уже столы для обеда, взял король за руку отшельника и усадил подле себя со всевозможными почестями. Подивились все той чести, какую оказал король отшельнику, а более всех достославная графиня, что привыкла давать старику милостыню, беседовать с ним да слушать его утешения, когда тот приходил за подаянием. Увидев же, какую честь оказал король отшельнику, опечалилась графиня, ибо сама она никогда так его не возвышала и не задумывалась, кто он и откуда родом. И так сказала графиня девицам из ее свиты:

Обидно мне мое невежество, как же раньше не оказала я почестей этому бедному отшельнику, ведь по всему видно, что это святейший человек. Так давно живет он в моей земле, и до сих пор не сумела я оказать ему честь, коей он достоин! Теперь же сам добрый и милосердный король усадил его подле себя. До конца дней корить мне себя за то, что не воздала ему по достоинству! О славный король наш, отец милосердный! Исправили вы то, в чем я провинилась!

Глава 12

О том, как король Английский дал отшельнику разрешение смастерить огненные шары.

Встал король из-за стола ободренным и дал отшельнику разрешение делать огненные шары. Через несколько дней уже были они готовы, и тогда пришел отшельник к королю и сказал:

Сеньор, ежели будет на то ваше разрешение, отправлюсь я свершить задуманное, а ваше величество пусть прикажет построить всех людей для вылазки.

И сказал король, что тем доволен. Темной ночью переоделся отшельник в мавританские одежды, приготовленные накануне, вышел, никем не замеченный и не узнанный, через задние ворота замка и отправился в лагерь мавров.

Как показалось ему, что пришел час, разбросал он шары возле палатки одного военачальника, приходившегося родственником мавританскому королю. Едва перевалило за полночь, возгорелся огонь, и поразились все, каким огромным и страшным было пламя. Король и все мавры безо всякого оружия бросились туда, где полыхал огонь, но не могли они потушить пламя, и, чем больше воды они лили, тем пуще оно разгоралось.

А славный король Английский, завидевши огромное пламя, выехал из замка с немногими вооруженными людьми, которые у него оставались, и принялись они рубить мавров нещадно и убивали их безо всякой жалости, так что страшно было глядеть.

Как увидел король мавританский страшный пожар и своих убитых воинов, вскочил он на коня и ускакал. Вскоре укрылся он в завоеванном им замке, что назывался Алимбург, и засел там со всеми, кто остался в живых.

Истинно изумлялся он и другие мавры такому поражению, поскольку в пятьдесят раз числом превосходили они христиан, и не могли взять в толк, как же это приключилось. Когда разбежались мавры и наступил светлый день, очистили англичане их лагерь и с великой победой вернулись в город.

А через четыре дня прислал король Мавританский посольство к королю Английскому с вызовом на бой, и говорилось в том вызове вот что.

Глава 13

Вызов на бой, переданный королем Гран Канарии королю Английскому.

«К тебе, король христианский, бывший хозяин острова Англия, обращаюсь я, Абраим, король и повелитель Гран Канарии. Угодно было великому Аллаху даровать тебе над ллоим войском победу, каких множество одержал я над тобою и твоими людьми в здешних зелиях, хотя и превосхожу я тебя сейчас на острове Англия городами и замками, людьми и воинской доблестью. Но ежели хочешь ты прекратить войну между мною и тобой, закончить резню между твоим и моим народом, ежели желаешь ты остановить кровопролитие, сразись со мною на поединке - король против короля - и вот на каких условиях и с каким уговором: коли сражу я тебя, быть всей Англии подо мною и моей властью, ты же каждый год платить мне будешь дани двести тысяч золотых[30], а на праздник Святого Иоанна наденешь мои одежды, что пришлю я тебе, и прибудешь в один из четырех городов: Лондон, Кентербери, Солсбери или же в этот город Варвик, ибо здесь ты разбил мое войско. Здесь желаю я, чтобы состоялся первый праздник в память и в ознаменование моей над тобою победы. А если угодно будет судьбе тебя сделать победителем, возвращусь я в свои зелыи, ты же в мире, спокойствии и благоденствии пребудешь на этом острове вместе со своими людьми, а еще верну я тебе все города и замки, моею славною рукою завоеванные и добытые.

Слова сии не хвастовства ради сказаны и не в оскорбление королевской короны, но во славу Аллаха, ибо велик он и каждому воздаст по заслугам его».

Глава 14

О том, как послы короля Канарского отвезли вызов королю Английскому.

По приказу короля Канарии из замка Алимбург отправились в город Варвик с посольством к королю Английскому два знатных мавританских рыцаря, впереди же послали они трубача, чтобы просить для себя охранную грамоту.

У городских ворот велели ему обождать ответа, а один из стражников тем временем отправился оповестить короля. Король, собрав свой совет, приказал пропустить трубача. Как вошел тот в город, заговорил с ним граф Солсбери[31] и так сказал:

Трубач, говорю я тебе от имени его величества короля, что могут послы прибыть к нему спокойно и надежно и никто не причинит им вреда.

И с этими словами дал граф трубачу шелковые одежды и сто золотых. Трубач отправился обратно очень довольный, а отшельник до прихода послов так сказал королю:

Сеньор, следует нам устрашить мавров. Прикажите, ваше величество, двум знатным вельможам выйти к городским воротам, дабы принять послов, и пусть идут они со множеством людей и в полном вооружении, в военных доспехах, только без шлемов, у ворот же выставьте стражу в триста воинов в таких же доспехах. И велите, ваша милость, украсить все улицы, по которым пройдут они, а все девицы да женщины, молодые и старые, что еще держатся на ногах, пусть закроют полотнищами окна и балконы, так чтобы были видны только их головы, и пусть наденет каждая шлем. Как будут проходить послы, увидят они блеск доспехов и подумают, будто все это воины. А триста стражников, что стояли у ворот, пусть тем временем пройдут по боковым улицам навстречу послам и пусть сопровождают их к вашему величеству. Истинно устрашатся мавры стольких воинов, ибо не знают, как и отчего проиграли сражение, а увидев такую великую рать, подумают, что прибыло к нам подкрепление из Испании, Франции или из Германии.

По нраву пришлись королю и советникам слова отшельника, так и поступили. Выбрали тогда графа Солсбери и герцога Ланкастера[32] для встречи послов, с ними отправились четыре тысячи дружины, и у каждого воина на голове был венок из цветов, и вышли они из города на целую милю. Сказал тогда герцог Бедфорд:[33]

Что ж, отец отшельник, коли столько церемоний тебе потребно, как же встретит король послов — одетый или голый, в доспехах или без оных?

Хорош был бы ваш вопрос, — ответил отшельник, — ежели не подмешали бы вы в него злобы. Однако по всему видно, что словами вашими не к добру, а ко злу вы клоните. Негоже вам поносить перед советом и сеньором моим королем старого старика и отшельника, а потому извольте прикусить язык, если ж нет, накину я вам на голову узду и натяну поводья.

Тут вскочил герцог, вытащил меч из ножен и так сказал:

Не будь вы дряхлым стариком, одетым словно святой Франциск, этим самым мечом, что умеет мстить за поношения, укоротил бы я вам рясу наполовину.

Тогда король поднялся в гневе, схватил герцога и отнял у него меч, а потом велел заточить его в главную башню. А все прочие, что там находились, успокоили старика, сказавши, что в его возрасте и положении следует простить обидчика, и с готовностью отшельник это сделал. Король же, как ни молил его отшельник и знатные вельможи, нипочем не пожелал простить герцога, но говорил, что следует зарядить им пушку вместо ядра и тем залпом встретить мавританских послов.

Пока они так спорили, сообщили королю, что прибыли послы, и все выбранные рыцари вышли им навстречу, как было задумано.

Приблизившись к королю, передали послы вызов на бой вместе с верительной грамотою, и велел король прочесть прилюдно то послание. А отшельник подошел к королю и сказал:

Примите, ваше величество, этот вызов.

Тогда сказал король:

Принимаю я вызов на бой на условиях вашего короля.

С тем попросил король послов задержаться до следующего дня, дабы дать им более подробный ответ, велел устроить их как можно лучше и принести немедля все, в чем они нуждались.

После того созвал король общий совет, и, пока все собирались, отшельник с другими сеньорами, подошедши к королю, встал перед ним на колени, поцеловал руку его и стопу и с величайшим почтением просил о великой милости: дать ему ключи от башни, где заточили герцога, а те ключи хранились у самого короля. И так умолял отшельник и все остальные, что вынужден был король уступить. Отправился отшельник со спутниками к башне, и увидели они там монаха, который исповедовал герцога, ибо тот уже чуял смерть свою. Когда же услыхал он, как открывают дверь, пришел в такое смятение, что чуть не лишился рассудка, ибо считал, что поведут его на расправу.

Увидев герцога, сказал отшельник:

Сеньор, ежели оскорбил я вас в ответ на ваше оскорбление, милостиво прошу вас меня простить, я же охотно вам прощаю.

После того как они примирились, все вернулись на совет к королю, герцогам, графам и маркизам и вновь перечитали письмо мавританского короля. А поскольку король и все прочие, там находившиеся, с великим почтением относились к отшельнику, видя, что святой этот человек сведущ в рыцарском деле и, судя по словам его, искусен во владении оружием, решено было между всеми первому ему дать слово. Отшельник же повел такую речь.

Глава 15

О том, как порешил совет, что отшельник первым скажет свое суждение о вызове на бой, который прислал король Канарский королю Английскому.

Рассудок мой справедливо повелевает повиноваться приказам вашего величества, господина моего, а потому, коли требует ваша милость, чтобы первым я взял слово, несмотря на ничтожность мою и невежество, не умаляя положения этих великодушных сеньоров, скажу я вам свое суждение. Знаю я, что не достоин рассуждать о подобных событиях, как человек мало сведущий в военном деле, и заранее винюсь и прощения прошу у сеньора моего короля и всех остальных, если слова мои придутся вам не по нраву, поправьте тогда вы меня и не презирайте слов сих, ибо исходят они от отшельника, который более ведает о диких зверях, чем об оружии. Скажу я вашему величеству: удовлетворить потребно просьбу Большого мавра о сражении один на один и не на жизнь, а на смерть, к тому же уже приняли вы сей вызов, как подобает доброму и славному королю, не убоявшись смертельной опасности, ибо сдается мне, что лучше для короля нежданная смерть, чем великий позор. Известно нам, что король мавританский — могучий и храбрейший рыцарь, в письме своем он сообщает, что лишь с королем желает сразиться, а потому, дабы не нарушить данного слова, и ради Господа Бога нашего, судьи всевидящего, от которого ничто не укроется, следует нам на все пойти, однако ж поступать без обмана, ежели желаем мы победить врага. Ведомо нам, что господин наш король слишком еще молод и не способен к подобной битве, ибо слаб телом и мучим болезнями, хотя душою он доблестнейший рыцарь, а потому не ему по справедливости следует биться на поединке с таким могучим рыцарем, как мавританский король, но герцогу Ланкастеру, который приходится дядей моему сеньору. Пусть он проведет бой, а ваше величество соблаговолит отдать ему скипетр и корону, дабы не усомнился Большой мавр, что бьется с королем.

Не успел отшельник договорить последние слова, как в великом гневе вскочили три герцога — Глостер, Бедфорд и Экстер[34]. Громко кричали они, что никак не согласны, чтобы бился герцог Ланкастер и возвышен был до монарха, ибо все они трое ближе по крови королю, а потому им принадлежит право биться.

Оборвал их речи король и велел замолчать, сам же сказал такие слова.

Глава 16

О том, как король убеждал рыцарский совет, что должен биться с королем Гран Канарии, и как рыцари ему возражали.

По справедливости не может быть принято столь нелепое предложение. Уж лучше солгали бы вы мне, искушая мою волю, ибо не по нраву мне и не допущу я того, чтобы кто-либо из вас за меня сражался. Сам я принял вызов на бой, сам и буду биться.

Поднялся тут один славный барон и так сказал:

Сеньор, да простит мне ваше величество эти слова, но никогда мы не согласимся на то, что вы сейчас предлагаете. Хотя и даровал вам Господь Бог волю, но лишил он вас мощи, а потому ведомо нам всем, что не в ваших силах сразиться в таком тяжком и суровом бою, положитесь же на наш совет и на волю, ибо, ежели бы знали мы, что способен наш доблестный король свершить задуманное, от всей души дали бы свое согласие.

И все остальные бароны и рыцари одобрили эти слова.

Коли не по нраву это вам, мои вернейшие вассалы, — сказал король, — и не в силах я, по-вашему, сразить мавританского царя, благодарю вас за ту любовь, что вы мне выказали, и предоставляю себя вашей воле. Однако желаю я и приказываю, чтобы под страхом смерти не смел никто сказать, что за меня будет биться, кроме того, кого я сам назову. Он будет на моем месте, ему передам я корону, королевство и королевский скипетр.

И отвечали все, что согласны. Затем король повел такую речь..

Глава 17

О там, как король Английский, с согласия всех своих баронов и рыцарей, передал королевство, корону и скипетр отшельнику и велел ему принять бой и сразиться на поединке с королем Гран Канарии.

Льстива и хитра жестокая судьба и, ежели хочет она погубить нас, не являет до поры враждебный свой лик, дабы тот, кто живет в счастии, не ополчился против нее. Но тяжкая судьбина уготована тому, кто пребывает в радости и на самой вершине счастья, ибо, ничего не зная о превратностях судьбы, малое зло почитает он за великое, а великому противиться не может. А потому, герцоги, графы и маркизы и все мои вернейшие подданные, скажу я так: коли угодно было Божественному Провидению лишить меня силы и телесного здоровья, коли, по единодушному вашему мнению, не способен я сразиться на поединке, в соответствии с вашей доброй волей и расположением, уступаю я место мое, скипетр и королевскую корону, отрекаюсь от моей власти и отдаю ее с охотою, по доброй воле, без принуждения, без оговорок и условий почитаемому мной отцу отшельнику, что сидит сейчас между нами.

И снял король свои одежды и так сказал:

Снимая с себя одеяние королевское и надевая его на отца отшельника, лишаю я себя королевства и власти, и облекаю ею отца отшельника, и прошу я великодушно принять ее и сразиться за меня с мавританским королем.

Услышав такие слова, вскочил отшельник и хотел было отвечать, но тотчас же все знатные сеньоры окружили его и не дали ему говорить, сняли они с отшельника рясу и надели на него королевское одеяние. Отрекся король от своей власти, уступив ее отшельнику, и королевский нотариус сделал о том запись в присутствии всего совета и с согласия всех баронов. Уступив просьбам рыцарского совета, принял король- отшельник власть и согласился на битву и сей же час попросил принести ему оружие, что придется ему по руке. Принесли ему много всякого оружия, но никаким не остался он доволен.

Видит Бог, — сказал король-отшельник, — смогу я биться хоть голым, но не таким оружием. Прошу я вас, сеньоры, пойдите к достославной и благородной графине и попросите ее любезно, чтобы одолжила она мне оружие мужа своего Гвильема де Варвика, то самое, каковым обыкновенно он сражался.

Как увидела графиня, что пожаловало к ней такое множество герцогов, князей и маркизов, и услышала, зачем они пришли, с охотою отвечала и отдала им оружие, да только не самое лучшее. Увидев его, сказал король:

Не то это оружие, о котором я просил, есть у нее другое, лучше этого.

И вновь наведались бароны к графине и справились о другом оружии, графиня же отвечала, что ничего другого нет у нее. Услышав такой ответ, сказал король:

Сеньоры и братья, явимся к ней все вместе и попытаем судьбу.

Как предстали они все перед графиней, сказал король:

Сеньора графиня, ради вашей доброты и любезности, одолжите мне оружие, что носил муж ваш Гвильем де Варвик.

Сеньор, — сказала графиня, — да не видать мне сына моего, храни его Господь, ибо другого уж не будет у меня, ежели уже я вам его не отослала.

Верно, — сказал король, — однако не то оружие прошу я у вас. Велите принести мне то оружие, что хранится в покое позади вашей спальни, то, что покрыто белой и зеленой камкою[35].

И сказала тут графиня, упав на колени:

Сеньор, умоляю вас и прошу о милости: откройте мне имя ваше и скажите, откуда знаете вы господина моего графа Гвильема де Варвика.

Глава 18

О том, что ответил король-отшельник графине, когда умоляла она его открыть ей свое имя и рассказать о дружбе с ее мужем графом Гвильемом де Варвиком, а еще о том, что король-отшельник рассказал ей о битве за город Руан и о деяниях графа.

Графиня, — сказал король-отшельник, — не время пока открыть мне вам свое имя, ибо занимают меня теперь более серьезные и важные заботы, а потому прошу вас одолжить мне оружие, о котором просил я вас, сослужите вы мне тем большую службу.

Сеньор, — сказала графиня, — охотно я дам то оружие, и пусть дарует вам Господь победу над королем мавров, однако ж, сделайте милость, ежели не могу я сейчас узнать вашего имени, скажите мне хотя бы, как вы познакомились и подружились с моим мужем.

Отвечал король:

Сеньора, коли так вы меня упрашиваете, охотно расскажу я вам, ибо весьма вы того заслуживаете. Должно быть, вы хорошо помните ту великую битву при городе Руане[36], в которой ваш муж победил короля Французского. Граф командовал войсками в городе, когда прибыл к стенам французский король, а с ним шестьдесят тысяч воинов пеших и конных, муж ваш тогда с небольшим числом людей выехал из города, хорошо укрепив ворота, и у самого моста дал французам славный бой, в котором полегло более пяти тысяч человек, часть были убиты на мосту, другие же утонули в реке. Граф вернулся в город, и вскоре пришло подкрепление из Пикардии, и решили французы взять город, но помешал тому Гвильем де Варвик, оставив засаду у ворот. Король со всей своею дружиною ринулся в бой, случилось там большое сражение, и тогда муж ваш в разгар битвы въехал на своем коне в городские ворота, а за ним множество французов. Когда сочли стражники, стоявшие на башнях по обеим сторонам ворот, что довольно французов в городе, быстро опустили они решетку, король же остался за воротами. Расправившись с теми воинами, что оказались в городе, увидел Гвильем де Варвик, что король Французский продолжает ожесточенно биться, пытаясь войти в город, и тогда граф, муж ваш, выехал из других ворот и ударил там, где сражался король и его воины. Тут подоспела графу подмога из города, король же Французский дважды был ранен, а конь под ним убит. Один из французских рыцарей, увидев своего короля без коня и раненного, спешился, усадил его рядом с собой на коня, и покинули они поле, ибо проиграли битву. И помните вы, графиня, как спустя несколько дней приказал английский король мужу вашему прибыть в это королевство, и с какими почестями встречали его король и все жители — даже сделали для него пролом в городских стенах, сочтя, что негоже ему проезжать через ворота. Повозка его украшена была парчою, а лошади шли под шелковыми попонами, он же ехал один в стальных доспехах и с обнаженным мечом в руке. Вскоре прибыл он в город ваш Варвик и провел здесь несколько дней, а я постоянно сопровождал его, и во всех войнах были мы с ним братьями по оружию.

И, помолчав, так сказала графиня.

Глава 19

О том, что говорила графиня королю-отшельнику, когда милостиво просил он дать ему оружие графа Гвилъема де Варвика, и о том, как объявил король-отшельник о поединке один на один с мавританским королем, в котором одержал славную победу.

С радостью, сеньор, и неизъяснимым удовольствием вспоминаю я о событиях, о которых правдиво поведала ваша милость, и великое утешение мне слышать рассказы о доблестных деяниях моего славного мужа и сеньора, которого несказанно я любила и высоко ценила, ибо храбростью своею стяжал он себе поистине королевскую славу. Но не пощадила меня судьба: забрала его у меня и оставила горевать горе. С той поры, как покинул он меня, нет мне отрады ни днем, ни ночью, всякий день о нем я тоскую. Но не хочу я более говорить о том, дабы не обидеть вашу милость, об одном лишь одолжении и милости прошу вас: да простит мне ваше величество, что во времена вашего отшельничества не сделала я для вас того, что могла бы, кабы знать мне, что были вы братом по оружию моему мужу Гвильему де Варвику, не так бы я вас одарила, не такие оказала бы почести.

Весьма доволен остался король словами славной графини.

Неповинный да не попросит прощения. Велики добродетели ваши, вовек их не перечислить, мне же не хватит слов, чтобы отблагодарить вас за то, чем вам обязан. Однако, любезная и достославная графиня, дайте же мне то оружие, что я у вас просил.

Сей же час велела графиня принести другое оружие, покрытое синей парчой. Увидев его, сказал король:

Как же хорошо храните вы оружие вашего мужа, сеньора графиня! Не хотите вы отдать его, как бы мы ни просили! Принесли вы мне оружие, которым бился Гвильем де Варвик на турнирах, а то, о котором говорил я, висит в маленьком покое позади вашей спальни, покрыто оно зеленой и белой камкой, а еще есть на нем золотой лев с короною[37], и доподлинно мне известно, что этим оружием бился муж ваш в самых жарких битвах. И ежели позволите вы мне, сеньора графиня, войти в вашу спальню, сдается мне, смогу я его отыскать.

Горе мне! Говорите вы так, словно всю жизнь свою провели в этом доме. Ступайте же, ваша милость, и возьмите то, что вам по нраву.

Увидев, что с охотою согласилась графиня, поблагодарил ее король, вошел в покой и, найдя там именно то оружие, которое он искал, велел отнести к нему и подготовить к бою.

Бой назначен был на следующее утро, вечером же отправился король в собор и всю ночь провел там на коленях пред алтарем Пресвятой Богоматери, Госпожи нашей, и все его оружие лежало на алтаре. На рассвете благоговейно прослушал он мессу, облачился в доспехи прямо в церкви, а затем позавтракал куропаткой, дабы поддержать силы. После того отправился он в поле, а за ним последовали босыми из города все женщины и девицы. Девицы шли с распущенными волосами и молили Его Небесное Величество и Пресвятую Богоматерь даровать королю победу над мавром.

Король-отшельник уже дожидался на поле, когда появился мавританский король со всем своим воинством — пешими и конными. Мавры поднялись на высокий холм, чтобы видеть бой, христиане же стали у городских стен. Король-отшельник был вооружен копьем с острым железным наконечником, мечом и кинжалом, в руках он держал большой щит для пешего боя. У короля же мавританского был лук со стрелами и меч, а на голове — тюрбан.

И вот два храбрых воина с яростью бросились друг на друга. Мавр метнул стрелу, пробила она насквозь щит и пронзила руку короля-отшельника. Тут же метнул мавр вторую стрелу, и попала она в бедро, но не пробила его, однако застряла в доспехе и сильно мешала королю двигаться. Так получил он две раны, прежде чем смог приблизиться к противнику, а когда оказался рядом с ним, сильно ударил копьем. Король мавританский очень искусен был в битве и луком своим отбил копье, так что упало оно в десяти шагах, но тут подошел король-отшельник столь близко, что несподручно стало мавру метать стрелы. Подошедши совсем вплотную, так что мог он дотронуться до врага рукою, громко крикнул король-отшельник:

Да поможет мне Господь разбить всех мавров на свете!

Увидев короля лицом к лицу, понял мавр, что не может нацелить лук, и пал духом.

Тогда вынул король меч, поскольку копье его лежало на земле, и, подойдя еще ближе к мавру, ударил его по голове, но не достиг удар цели, оттого что на неприятеле был большой тюрбан. Мавр как мог отбивался своим луком, но тут король-отшельник вновь обрушился на него со всею силою и отрубил противнику руку, а потом вонзил меч по рукоять ему в бок, и повалился мавританский король наземь. Тогда быстро приблизился король к мавру, отрубил голову его, а затем, поднявши копье, насадил голову на острие и с победою вернулся в город.

Не описать ту радость, которой радовались христиане, женщины и девицы, узнав, что пришел конец их плену. И едва прибыл король в город, позвали лекарей, чтобы излечить его раны.

На следующий день собрал король совет в том покое, где лежал он, и решено было отправить двух рыцарей с посольством к маврам, дабы просить их сдержать слово, данное при всем народе, и обещать, что покинут они королевство живыми и невредимыми, и со всеми своими кораблями, сокровищами и одеждами вернутся в свои земли, и никто не причинит им зла и урона.

Когда выбрали послов, вперед отправили трубача за охранной грамотой, и немедля мавры эту грамоту дали. Отправились послы из города и, добравшись до мавров, объяснили им свое посольство, те же великолепно их приняли и предложили подождать ответа. А сделали это мавры, чтобы учинить послам великое зло, ибо затаили они глубокую ненависть, оплакивая смерть своего короля.

И разгорелся спор между маврами: кого выбрать новым королем. Одни считали, что будет им Кале-бен-Кале[38], другие хотели возвысить Адукеперека, что приходился убитому двоюродным братом. В конце концов порешили: быть королем Кале-бен- Кале, поскольку он храбрый и могучий рыцарь. И едва лишь возвестили о том, повелел он схватить послов и всех, кто с ними прибыл, и убить. Отрубили всем им головы[39], сложили в корзины и навьючили на осла, дабы отправить в город. Стражники на городских башнях увидали, что едут к ним два всадника и тащат за собою осла. Возле самых стен города отвязали они осла и быстро поскакали прочь. Тогда приказал начальник стражи отправить десять человек верхом и разузнать, что случилось. А услышав о происшедшем, не захотели стражники выехать из города, чтобы взглянуть на столь низкую подлость и жестокость, но прямиком отправились доложить о случившемся королю и совету. Получив такую весть, сильно подивился король и так сказал.

Глава 20

Торжественный обет, который дал король-отшельник, после того как получил он раны в бою с мавританским королем.

Сам я бросился в опасную схватку, и пребывать мне за то во славе вечной, ибо почитаю я мертворожденными тех, кто в потемках жизни да в тихой лени влачат свои дни: прежде чем войти в сей мир, становятся они орудием безжалостной судьбы, несет она их по свету, куда захочет, и меньше проку от них, чем от камней или деревьев, которые за необыкновенные свойства и за чудные плоды высоко ценятся людьми. Лишь те живут достойной жизнию, чья сила духа не убоится смерти, и, погибая, не умирают они, а потому удел их — великий покой жизни вечной и доблестная слава. О безжалостнейшие неверные! Нет вам веры, никогда не дадите вы того, чего нет у вас! Теперь принимаю я торжественный обет, хоть и изранен я королем вашим: до тех пор не войти мне под крышу дома, ежели только не на службу во храм Господень, пока не вышвырну я мавританскую орду из этого королевства!

Немедленно поднялся король с постели, велел принести свою одежду и трубить во все трубы. Первым выехал он из города и приказал кликнуть клич, дабы все мужчины от одиннадцати лет[40] и до семидесяти под страхом смерти прибыли к нему в лагерь. А лагерем стали в тот же день и в том самом месте, где выиграно было сражение с маврами, только на этот раз велел король доставить на поле пушки и прочие орудия, потребные для войны.

Когда прознала достославная графиня, что кликнул король такой клич, обуял ее страх за сына, которому исполнилось уже одиннадцать лет, а потому следовало идти на войну. В великой печали пешком отправилась она в королевский стан и, упав на колени, жалобным голосом так заговорила:

К вашей святости взываю я, о благоразумнейший король, да продлятся блаженные ваши дни! В великой вашей щедрости жалеете вы и выручаете отчаявшихся, а потому молит вас мать, сраженная горем, памятуя о милости вашей и о добродетели и доблести: сжальтесь надо мной, ибо ничего нет у меня на свете, кроме единственного сына, который так мал, что не будет вам подмогою. И ежели помнит ваша милость о великой дружбе, любви и братстве с моим мужем в военные времена и о том подаянии и почестях, которые оказала я вам во время вашего отшельничества, прошу вас, услышьте мои мольбы и стенания, не отнимайте у меня сына, сироту, потерявшего отца, ибо ничто больше в мире не утешит меня. О сеньор, отец милосердный, не оставьте нас благодеяниями, явите высокую милость, мы же, с сыном, в вечном долгу пребудем перед вами.

Услышав о столь неуместном желании графини, сей же час ответил ей король и так сказал.

Глава 21

О том, как отказался король оставить графине ее сына.

Желал бы я повиноваться вашей воле, сеньора графиня, ежели просили бы вы по справедливости, ибо честь и достоинство вашего сына не менее мне дороги, чем мои собственные. Однако должно мужчине обучиться владению оружием, военному искусству и благородным манерам, как предписывают благодатные законы рыцарского ордена, и таков уж добрый обычай — дети рыцарей с младых ногтей приучаются к оружию, поскольку в раннем возрасте лучше всего они постигают военную науку, как в ристалище, так и на войне. А потому как ваш сын как раз в лучшем возрасте, чтобы лицезреть величайшую доблесть, которую в деяниях своих являют славные рыцари, хочу я взять его с собою, и любить его как сына, и оказывать ему всевозможные почести, во имя любви к его отцу и на радость его матери. Счастье для матери видеть, как юный и проворный сын ее участвует в битвах, где добывают великую славу! А поскольку необходимо ему поехать с войском, должен я назавтра посвятить его в рыцари, дабы мог он подражать доблестным деяниям отца своего Гвильема де Варвика, и коли отправится со мною ваш сын, почет ему будет от всех добрых рыцарей. При жизни очень любил я вашего мужа, подобает мне любить его и после смерти, ни к кому не питал я такой любви и привязанности, а потому буду я ныне почитать и любить его сына, ибо ничего лучше не могу я сейчас сделать для отца. Вам же, достославная графиня, совет мой: возвращайтесь в город и оставьте мне вашего сына.

По правде говоря, — сказала графиня, — не по душе мне этот совет, сеньор, и не по сердцу. Называли вы службу рыцарскую благодатной? Так скажу я вам: не благодатная она — горькая, тяжкая и беспощадная. Да надобен ли иной пример, ваше величество, коли сами вы вчера были здоровы и веселы, а нынче вижу я вас грустным, больным и хромым? А сколько несчастных и вовсе не вернулись с поля битвы? Потому-то и боюсь я за сына, кабы знать, что не убьют его в бою и не ранят, охотно отпустила бы его с вашей милостью. Но кто же на войне меня в том уверит? И бьется моя душа в невыразимой муке, ибо сын мой храбр и благороден и жаждет повторить славные подвиги отца. Сеньор, ведомо мне, сколь велика военная опасность, а потому нет отдыха моей душе, и прошу я вас решить иначе: мне отдайте сына моего, сами же без него воюйте.

И сказал тогда король очень любезно:

Все слова хороши в устах женщины. Однако, сеньора графиня, не тратьте речей понапрасну, ступайте с миром и возвращайтесь в город, ничего вам так не добиться.

Родня графини принялась просить ее вернуться и не беспокоиться о сыне, поскольку сам король о нем позаботится. Увидев, что делать нечего, сказала графиня со слезами.

Глава 22[41]

О том, как печалилась графиня, оставляя своего сына.

Пусть сочтут меня безрассудной, но хочу я, чтобы разделили все вокруг печаль мою и боль! О горькие рыдания, свидетели беды моей и погибели, да услышат их, да расскажут они о моих несчастьях и страданиях! А слова мои печальные, да исторгнут они вздохи, стоны и слезы! Вот муки матери, у которой ничего нет на свете, кроме единственного сына, и того забирают, обещая братскую любовь да дружбу, а отдают на жестокую да страшную погибель! О мать, словно плодовитая овца породила ты сына, чтобы разорвали его на кровавой бойне! Но к чему мне горевать, коли нет спасения, ведь сам король не хочет смилостивиться надо мной и моим сыном!

Короля же причитания и стенания графини и обильные ее слезы весьма разжалобили, отошел он в сторону и попросил, чтобы родичи увели ее в город. И тогда два рыцаря, что приходились родней графине и сыну ее, подняли ее с земли и под руки отвели к городским воротам, утешая несчастную как могли.

Вижу, что желали бы вы, — сказала графиня, — облегчить материнскую долю, но, чем более меня вы утешаете, тем сильнее мука и страшнее горе, терзающее израненную душу. Потому я мать, что у меня есть сын, а как убьют его в бою, что станется со мной, бедной и несчастной, что будет, коли потеряю я мужа и сына — все, что дорого мне в этом презренном мире? Лучше самой умереть, чем видеть такое злодеяние, а мужу и сыну быть бы живыми! К чему блага и богатства, коли отобрали у меня радость, блаженство и отраду, а все, что мне осталось — горькие слезы и вечные стенания?[42] Да сжалится Господь надо мною, да позволит он мне узреть чудный зеленый берег реки жизни, и позабыть там о прошлых моих страданиях, и отойти в покой жизни вечной.

Как сказала графиня эти слова, заговорил ее сын:

Сеньора, умоляю вас, не плачьте, не кручиньтесь так из-за меня. Готов я целовать ваши руки за ту великую любовь, что вы сейчас явили. Но не забудьте: достиг я уже возраста, когда вылетают птенцы из-под материнского крыла, и должен носить оружие и сражаться, дабы показать всем, что я сын своего отца. И если угодно будет Всевышнему, охранит он меня от зла, и дела мои Ему будут угодны, и утешится душа моего отца там, где живет она, и возрадуется ваша милость.

Услышав эти слова, повернулась графиня к рыцарям, что вели ее под руки, и так им сказала:

Не надо вам теперь умирать за сына. Думала я, что заодно со мной сын, что убежит он от вас и спрячется в укромном месте, вдали от военной опасности, ведь он совсем еще ребенок, да вижу, поступит он мне наперекор. Верно говорят в народе: теплым молоком не приручить дикого зверя.

Когда подошли они к городским воротам, распрощались с графиней рыцари и вернулись в лагерь, сын же ее упал на колени, поцеловал ноги, руки и губы своей матери и попросил ее благословения, а графиня так ему сказала:

Сын мой, да хранит тебя Господь, и да защитит он тебя от всех бед и напастей.

И, поцеловав сына много раз, добавила:

Горько мне это прощание, и не будет для меня на свете большей беды.

Увидев, что уехал ее сын, вошла графиня в город, плача и стеная. И многие почтенные женщины шли за ней и утешали как могли.

Глава 23

Как рыцари, сопровождавшие графиню, вернулись в королевский стан вместе с ее сыном и пересказали королю жалобы графини.

Вернувшись в лагерь, пересказали рыцари королю весь разговор графини с сыном, и король остался очень доволен благоразумием юноши. Той же ночью велел король хорошенько охранять лагерь, никому не позволив снять доспехи, а на рассвете, едва взошло солнце, приказал осмотреть всю округу. Затем велел он трубить в трубы и переместить лагерь на полмили ближе к маврам. А когда стали лагерем в большой долине и расставили шатры, велел король изготовиться к бою. Меж тем перевалило уже за полдень.

Узнав, что христиане покинули город, подивились мавры, ибо никогда раньше не отваживались враги ни на шаг выйти за городские стены, теперь же подошли они совсем близко. Сказали тогда мавританские воеводы, что причиною тому величайшая жестокость, которую учинил король Кале-бен-Кале — предал он коварной смерти христианских послов, и, узнав о том, попросили христиане подкрепления в Испании или во Франции.

Потому-то и подошли они к нашему лагерю и, уж будьте уверены, каждого, кто им попадется, разрежут на куски.

Заговорил тут рыцарь, который ездил с посольством в город, и так сказал:

Оказали они нам великие почести, а как вошли мы в ворота, увидели множество народа на башнях, площадях, в окнах и на балконах и подивились, ибо, клянусь Магометом, сдается, было там не менее двух тысяч воинов. А наш проклятый король велел убить христианских послов безо всякой вины.

Выслушали мавританские воеводы эти слова, поговорили с другими послами, и, прознав правду, убили Кале-бен-Кале и провозгласили нового короля. Затем они вооружились, словно собирались немедленно вступить в бой, и предстали перед христианами.

Солнце уже клонилось к закату, но мавры все же взошли на вершину ближнего холма. Увидев их, сказал король-отшельник:

По всему видно, боятся нас мавры, оттого и забрались так высоко. Скажите мне теперь, сеньоры и братья, хотите ли вы победить жестоких мавров силой оружия или военной хитростью? Ибо с помощью Господа нашего и Пресвятой Богородицы сделаю я вас победителями.

И сказали все:

Сеньор, нелегко нам будет победить, если милость Господа и ваша доблесть нам не помогут, ведь после смерти своего короля собрали мавры всю воинскую силу, числом куда более нашего, а потому, сдается, несдобровать нам.

О сеньоры, об одном прошу вас: не падайте духом. Разве не видели вы, как в бою немногие многих, а слабые сильных побеждают? Запомните, что я скажу вам: важнее на войне сноровка, чем сила, и хотя велико их число и мало наше, великим почетом и славой покроем мы себя, а те, кто придут после нас, превозносить будут наш подвиг. Я же, много лет проживший отшельником, всем, кто умрет вместе со мною в этой битве, отпускаю грехи. Помните, что каждому должно закалять дух в таких боях и не бояться смерти, ибо лучше умереть, как подобает христианину, чем оказаться в плену у неверных. Пусть бьется каждый что есть силы, и дадим мы бой и выйдем победителями, чтобы ни один правитель в мире не упрекнул нас в трусости или в вероломстве, ибо всю силу свою отдадим мы, дабы разбить неверных, врагов наших, что хотели забрать нашу землю, а жен, дочерей и сыновей полонить навеки.

Как сказал король-отшельник эти взволнованные слова, подошел к нему настоящий король и повел такую суровую речь:

Истинно королевское поведение твое и благородство, досточтимый отец, убеждают меня, что великая доблесть заключена в твоих деяниях, и ясно показывают, кто ты есть. Подыми же могучую свою руку с разящим мечом, надежду нашу и опору, и, ведомые всепобеждающей твоей рукою, отправимся мы против неверных. Вели нам свершать достославные подвиги, готовы мы все повелеваться тебе и исполнять твои приказания. Не след нам доле совещаться, настала пора, собравшись с духом, взяться за оружие и ринуться на врагов, отомстив сурово за страшную их жестокость, ибо лучше для рыцаря добрая смерть, чем жалкая и скверная жизнь.

По душе пришлись королю-отшельнику эти решительные слова другого короля, и так сказал он.

Глава 24

О том, как велел король вырыть рвы вкруг лагеря и попросил графиню прислать ему две бочки медных шипов. [43]

О господин мой, невыразимой радостью я радуюсь, видя, сколь вы смелый и мужественный рыцарь. А потому, не предаваясь более разговорам, ибо самим Господом и вашей милостью дана мне власть, я призываю: повторяйте все то, что я буду делать, и с помощью Божией отомстим мы нашим врагам.

И с теми словами взял он в одну руку корзину, а в другую кирку и принялся первым копать землю. Как увидали знатные сеньоры короля за таким занятием, последовали все его примеру.

Когда вышел король из города, повелел он запастись всем необходимым для войны. Теперь же выкопали они вдоль частокола, окружавшего лагерь, ров глубиною в копье, и тянулся тот ров до берега реки, а в частоколе оставили брешь, в которую свободно могли пройти сто пятьдесят человек в ряд. С другой стороны прорыли еще один ров до высившейся неподалеку скалы.

И сказал король:

Дело сделано, но до рассвета осталось всего два часа, а потому прошу вас, герцог Глостер, и вас, граф Солсбери, ступайте к графине и упросите ее от моего и своего имени прислать нам две большие бочки, которые хранил муж ее Гвильем де Варвик наверху в оружейной, — полны эти бочки до краев медными шипами.

Немедля отправились они и передали просьбы и королевский приказ, графиня же, хоть и гневалась на короля за то, что не отдал ей сына, но, услышав о просьбе, была довольна помочь делу, однако не смогла она удержаться от таких слов:

Боже мой! Отчего это славный наш король всё знает о моем доме? Не скроешь от него ни оружие, ни военные припасы. Может, он колдун или предсказатель?

Велели бароны погрузить бочки на телеги и отвезти их в лагерь. Прибыв к королю, передали они слова графини, улыбнулся славный король, рассмеялся и развеселился.

Затем велел он притащить бочки к бреши в частоколе и рассыпать медные шипы по земле, дабы впивались они маврам в ноги, когда те направятся в лагерь, что и было сделано. А рядом приказал король вырыть ямы, глубокие, точно колодцы, дабы попадать маврам из огня да в полымя, и всю ночь напролет рыли эти ямы.

Едва рассвело, воцарилось в лагере мавров великое оживление, под звуки труб, барабанов и анафилов[44] громкими криками стали призывать они к бою, и так спустились с холма, надвигаясь на христианский люд. По приказу короля все воины легли на землю, притворившись спящими, и только когда подошли мавры к лагерю на пушечный выстрел, вскочили они и начали строиться, всячески выказывая неспособность к бою. Когда приблизились мавры к бреши в частоколе, сказал король:

Сеньоры, прошу вас не падать духом. Теперь же покажем врагу спину, притворимся, что спасаемся бегством.

А мавры, увидев, как бегут христиане, бросились со всех ног вдогонку. Но едва приблизились они к бреши, через которую только и можно было проникнуть в лагерь, впились им в подошвы медные шипы. Тут король, будучи рыцарем, весьма искусным в ратном деле, велел людям своим остановиться и, увидев, как мучатся мавры от ран на ногах и падают в глубокие колодцы, прикрытые ветвями и присыпанные сверху землей, вскричал что есть силы.

Глава 25

О там, как король-отшельник дал маврам бой и вышел победителем.

Рыцари, достойные славы! Станьте спиною к городу и повернитесь лицом к врагу веры христианской! Ударим что есть духу, дадим маврам жестокий бой, никому не будет пощады!

Первым ринулся вперед король, а за ним все остальные. Мавры же, видя, как теснят их христиане, не могли двигаться из-за пораненных ног, а потому приговорены они были к смерти, и множество их полегло. Те же, что шли за ними, увидев гибель своих сородичей, обратились в бегство не сопротивляясь. Вернулись они в замок и засели там.

Король мчался вдогонку врагу, убивая и рубя головы тем, кого настигал. Но вот он остановился, мучимый полученными ранами, и увидел, как взяли в плен одного могучего и громадного мавра. Тогда пожелал король, чтобы сын графини, которого накануне посвятил он в рыцари, убил этого мавра. И мальчик, собрав всю свою волю, так ударил мечом по голове мавра несколько раз кряду, что уложил его на месте. Увидев это, схватил король мальчишку за волосы и бросил его на простертого на земле мавра, а потом так прижал, что глаза и лицо его умылись в крови, и заставил он мальчика положить обе руки на раны, чтобы весь перепачкался он мавританской кровью[45]. И стал тот мальчик храбрым рыцарем, и так он потом отличился, что не сыскать было во всем мире равного ему в рыцарской доблести.

Хоть и видел добрый король, что выигран бой, продолжал он преследовать мавров, и всех, кого догоняли, убивали без пощады. Не случалось в те времена большего кровопролития — за десять дней полегло мавров девяносто семь тысяч. Король же, получивши много ран, не мог долго идти, и тогда подвели ему коня.

Истинно, — сказал он, — не сделаю я этого. Все идут пешими, негоже мне ехать на коне.

И тогда продолжили они путь пешими до самого замка, где засели мавры, стали лагерем под его стенами и всю ночь провели в радости и веселии, а наутро, едва рассвело, велел король трубить в трубы и всем вооружиться. Надел он королевскую тунику и первым ринулся в бой. Яростно сражались христиане, дабы овладеть замком, мавры же отбивались арбалетами и копьями, а с высоких башен сбрасывали вниз большие камни. И так забылся король в пылу боя, что оказался впереди совершенно один безо всякой подмоги.

Закричал тогда громко сын графини:

Сюда, честные рыцари, поможем королю нашему и сеньору, он теперь в великой опасности!

Взял он у пажа маленький щит и бросился прямо в ров, чтобы добраться до короля. И все рыцари, видевшие это, ринулись за ним, чтобы попасть на другую сторону рва, и многие были убиты и ранены, мальчик же, с Божьей помощью, остался цел и невредим.

Подойдя к стенам, зажгли они у ворот замка большой костер и вскоре добрались до первого входа. Тут закричал сын графини что есть силы:

Выходите, женщины английские, и получите свободу, пришел час вашего избавления!

И триста девять женщин, что находились в замке, услышав те слова, поспешили к потайной двери, ибо главные ворота полыхали огнем, встретили христиане тех женщин, среди которых было немало знатных сеньор, и отвели их к лагерю.

Увидев, что весь замок охвачен страшным пламенем, хотели мавры сдаться в плен, но король не согласился на то и порешил, что должны они погибнуть в огне, а тех, кто выбегал из замка, тут же убивали либо загоняли копьями обратно. Убито было в тот день и сожжено мавров двадцать две тысячи.

Вскоре отправился король-отшельник с войском в покоренные маврами земли, и ни одного неверного, встреченного по дороге, не пощадили, а добравшись до Хемптона, нашли христиане корабли и галеры, на которых приплыли мавры в Англию, сбросили с них матросов в море, а сами корабли сожгли. И велел король огласить указ, по которому любому мавру, что прибудет на остров Англия под любым предлогом, убиту быть безо всякой пощады.

Как освободили они весь остров и счел король, что исполнил свой обет, со всей свитой вернулся он в город Варвик. Графиня, узнав о приезде короля, вышла ему навстречу из ворот со всеми женщинами и девицами, ибо ни одного мужчины не оставалось в городе, кроме больных и раненых. Подойдя к королю, упала графиня на колени на твердую землю, а за нею и все женщины и девицы, и закричали они громко:

Добро пожаловать, король-победитель!

И славный король любезно обнял каждую, а потом взял графиню за руку, и, беседуя, вошли они в город, графиня же бесконечно благодарила его за великую честь, оказанную ее сыну, а потом поблагодарила и всех знатных сеньоров, что шли с королем.

Глава 26

О том, как открыл король-отшельник свое имя графине, своей жене.

Отдохнул король-отшельник некоторое время, и в один прекрасный день, поскольку положен был конец войне, а в королевстве воцарились мир, спокойствие и должный порядок, решил он открыть имя своей жене и всем людям, дабы после того вернуть власть законному королю и возвратиться к затворнической жизни.

Призвал он своего камердинера и дал ему половину кольца, которое поделил с графиней при прощании, когда уезжал в Святую землю, и сказал ему:

Друг мой, ступай теперь к графине, вручи ей это кольцо и передай то, что я тебе накажу.

Сей же час отправился камердинер к графине, упал перед нею на колени и так сказал:

Сеньора, шлет вам это кольцо тот, кто невыразимой любовью вас любил и поныне любит.

Взяла графиня кольцо и, увидев его, изменилась в лице, а потом крепко задумалась. Быстро вошла она в свою спальню и, прежде чем открыть ларец, заглянула в маленькую молельню, опустилась на колени перед ликом Богоматери и прочла такую молитву:

О смиренная Богоматерь! Госпожа милосердная, ab initio et ante saecula[46] сотворенная in mente divina[47], Ты одна лишь сподобилась девять месяцев носить в девственном чреве своем небесного Царя, окажи мне, госпожа моя, небесную милость, как есть Ты источник всех милостей на свете, и ради того утешения, которые нашла душа Твоя в благой вести, принесенной ангелом, утешь Ты мою душу и тело, и да угодно будет бесценному Сыну Твоему, чтобы то кольцо оказалось кольцом моего славного мужа, я же обещаю служить Тебе целый год в святой обители Твоей Пюи, что во Франции[48], и пожертвовать туда сто марок серебром.

Поднявшись с колен, открыла графиня ларец, где лежала половина кольца, соединила половинки и увидела, что один герб стал возле другого. И поняла она, что передал кольцо граф, муж ее, и сказала в великом смущении:

Скажите же мне, где господин мой, граф де Варвик?

И подумал камердинер, что говорит она о своем сыне.

Отвечайте, Бога ради, верно, муж мой в плену у мавров, ибо не участвовал он в битвах вместе с королем и другими рыцарями, а будь он на свободе, непременно бился бы вместе с ними. О, Господи! Скажите же мне теперь, где он, и немедля я туда отправлюсь.

Хотела графиня выйти из спальни, но не смогла найти двери, ибо до глубины души потрясло ее известие о том, что жив супруг ее. Тут пришла она в такое смятение, что без чувств упала наземь.

Увидев госпожу в таком состоянии, служанки принялись рыдать да причитать. Камердинер же спешно вернулся к королю, и страшный испуг был на его лице. Сказал тогда король:

Что с тобою, друг мой? Какие новости принес ты оттуда, куда был послан?

Упал камердинер на колени и ответил:

Сеньор, коли посулили бы мне в подарок целый город, не хотел бы я такого посольства. Не знаю, что такого злополучного в том кольце, может, получили вы его от неверных или от злых колдунов, да только, как надела графиня его на палец, сей же час упала замертво. Удивительно, какая страшная сила в нем заключена.

Пресвятая Дева! — вскричал король. — Неужто по моей вине умерла славная графиня?

Встал король с трона и направился в спальню графини, нашел же он ее между жизнью и смертью, в окружении лекарей, пытавшихся ее излечить. Пораженный король умолял их любой ценой отыскать средство и сделать все возможное для излечения, сам же он не пожелал покинуть покои графини, пока не придет она в себя.

А как вернулось к графине сознание, увидела она подле себя мужа и короля и немедля поднялась с ложа и упала на колени, чтобы целовать его ноги и руки, но не позволил ей этого король, взял он графиню за руку, поднял с земли и много раз обнял ее и поцеловал, и в ту минуту открыл он свое имя всем сеньорам своего королевства и всему люду.

Молва о том, что король-отшельник и есть граф Гвильем де Варвик, быстро облетела замок и город, и все жители, богатые и бедные, и все женщины и девицы пришли к графине, чтобы поклониться королю и новой королеве.

А как прознал сын графини, что король — отец его, поспешил он в спальню матери, упал на колени возле короля и целовал его руки и ноги. Затем все бароны вместе с королем и королевою отправились в собор и там вознесли бесконечные хвалы Всевышнему за то, что рукою храбрейшего рыцаря освободил Англию от неверных.

Затем вернулись они в замок в великой радости и веселье, под звуки труб и тамбуринов. А как оказались они в главной зале, пригласила графиня короля, мужа своего, и всех рыцарей отужинать в замке в ту ночь, и предложила им столоваться у нее каждый день, пока гостят они в городе. Король и его свита согласились и остались тем очень довольны.

Тогда графиня, не мешкая, созвала всех девиц и женщин, что были в доме, и, снявши парадные одежды, принялись они за работу: велела графиня украсить залу красивым и очень дорогим сукном, расшитым шелком, серебром да золотом, а затем отправила девиц в погреб и на кухню, так что за считанные минуты умудрилась славная графиня накрыть великолепный ужин.

Как было все готово, послали передать королю, что может он прийти отужинать со всеми сеньорами, когда пожелает. Вошел король в залу со всеми знатными сеньорами и, увидев великолепное убранство, чудные яства и драгоценную посуду из серебра и золота, так сказал:

Ей-богу, сдается мне, что все это дело рук графини, ибо нет на свете более проворной женщины.

И велел король-отшельник, чтобы первым усадили за стол истинного короля, рядом с ним усадил он графиню, жену свою, сам же занял место подле нее, далее расселись герцоги по порядку, а за другими столами — маркизы, графы, дворяне и рыцари, и всех обносили великолепными яствами, достойными столь высоких гостей, и каждый день из тех, что провели они в городе, столовались сеньоры у графини, и каждый день устраивались там великолепные празднества. А через девять дней прибыли в город четыреста повозок, груженных золотом, и серебром, и каменьями, и разными драгоценностями, которые забрали у мавров. Приказал тогда король отдать те драгоценности четырем сеньорам, и назвал он герцога Глостера, герцога Бедфорда, графа Солсбери и графа Стаффорда[49].

Как было то сделано, назначил король на следующий день большой совет. И когда собрались все на совет, вышел он из королевских покоев в красивых одеждах: в длинном парчовом одеянии до пят, в алой мантии, подбитой горностаем, с короною на голове и скипетром в руке. И так воссел он посреди рыцарей и в присутствии всех молвил такие слова.

Глава 27

О том, как возвратил король-отшельник законному королю одеяние, корону, скипетр и королевство, а сам вернулся к служению Господу.

Возрадуемся нашей уверенной и славной победе и вознесем бесконечные хвалы Господу, ибо все милости на свете исходят от его великой благодати и милосердия, и лишь с Божьей помощью выиграли мы все сражения и убили всех врагов наших, врагов веры христианской. Вышли мы победителями и, обнажив мечи, отмстили за мерзостные бесчинства и урон, что нанесли нам неверные, и вся их добыча попала к нам в руки. Желаю я и приказываю, чтобы разделили вы ее между собою, пусть каждому достанется его доля: те, кто ранен был при взятии замка, города или поселения, пусть возьмут две части, те, кто остался без руки или без ноги и не может носить оружие, возьмут три части, те же, кто не потерпел урона, пусть получат одну часть и великую честь, что всего дороже. Вы ж, король мой и сеньор, должны быть довольны той милостью, которую всемогущий Господь ниспослал вашему величеству, ибо с помощью верных ваших вассалов получили вы все Английское королевство. А потому я, в присутствии этих великодушных сеньоров, возвращаю вам королевство и власть над ним, корону, скипетр и монаршии одежды и умоляю ваше королевское величество принять их из рук вашего слуги и вассала.

И немедля снял он одежды и вновь надел рясу. Король и все бароны оценили высокое благородство отшельника и бесконечно благодарили его за великую любезность. Король же облачился в одежды, надел на голову корону, взял в руку скипетр и умолял отшельника не покидать его. Предложил он ему княжество Уэльское, пообещав, что власть его во всем королевстве и при дворе будет равняться королевской, и весь рыцарский совет просил о том же. Но не согласился отшельник, сказавши, что никак невозможно ему оставить служение Господу в угоду суете мирской. Истинно был он рыцарь, исполненный необычайного благородства, ибо мог стать королем, а сын его унаследовать королевство, но не согласился, как ни молили его о том жена и родичи.

Поняв, что не пожелает отшельник остаться при дворе, порешил король одарить его сына, дабы выказать любовь и милость к отцу, и отдал ему большую часть Корнуэльского королевства и пожелал, чтобы в день праздника Волхвов[50] и в Пятидесятницу[51] короновали его стальной короною3. И все потомки его следовали тому велению, и до сей поры существует в тех землях обычай короновать стальной короною[52].

Как узнал отшельник о великой милости, что явил король его сыну, подошел он к своему сеньору и, опустившись на колени, поцеловал его руку, как король ни противился, а потом бесконечно благодарил его величество за щедрый дар. Затем попрощался он с королем и придворными, они же весьма огорчились отъездом отшельника, ибо многие почитали его выше самого короля и были недовольны, когда отказался отшельник от власти в королевстве.

Покинув королевский двор, остановился отшельник в одном из поселений, в миле от города, и провел там несколько дней. Тем временем король и Королевский совет повелели послать ему тридцать повозок, груженных самыми богатыми сокровищами, захваченными у мавров. Как увидел отшельник эти повозки, сказал он возницам:

Верните их королю, моему сеньору, и скажите, что ничего мне не надобно, кроме чести, а добыча пусть достанется ему и всем остальным.

И немедля возвратились повозки в город.

Как узнал король и его совет, что ничего не захотел отшельник, сказали все, что он самый великодушный и благородный рыцарь из живущих на свете, ибо от победы ничего себе не нажил, кроме чести, опасностей да ран.

Прознав о том, что муж ее уехал, славная графиня, ничего не сказавши королю и никому другому, собрала свою свиту и отправилась туда, где находился отшельник. Однако же не прошло и нескольких дней, как сам король и знатные сеньоры прибыли туда же, дабы просить у отшельника совета о государственных делах и о многом другом.

Однажды, когда говорил король с отшельником, вошла к ним графиня, и сказал ей король:

Сеньора, пусть не обидят вас мои слова. Из-за вас потерял я графа, вашего мужа, которому охотно отдал бы треть королевства, и тогда до конца дней пребывал бы он рядом со мною.

Ах я несчастная! — сказала графиня. — Неужто я тому причиной и из-за меня вы его потеряли?

Потому как известно мне, что вас он любит больше всего на свете, — сказал король, — и, ежели очень бы вы его попросили, остался бы он со мною.

Ей-богу, сеньор, — сказала графиня, — сомневаюсь, что не потеряли бы его, ибо все равно уйдет он в какую-нибудь обитель.

И долго так они беседовали. Как пришел час, возвратился король в город, а через три дня со всеми своими людьми приготовился покинуть те края. Велел отшельник своему сыну ехать с королем и служить ему верно, а ежели смута и рознь возникнут в королевстве, ни за что на свете не идти против своего короля и сеньора.

Какое бы зло или урон ни понес ты от него. Истинно говорю тебе, что главное бесчестье для рыцаря — ежели пойдет он против своего сеньора. И даже если отберет он все твое имущество, не иди против его величества, ибо может он вернуть то, что забрал. Запомни мои слова: какую бы несправедливость ни терпел ты от короля, даже если ударит он тебя рукою, палкой, мечом или чем иным, не стыдись того, и пусть будет тебе больно, но не стыдно, ибо это сеньор твой. Однажды был я при дворе императора, и как раз на Рождество выходил император из собора с огромной свитою — герцогами, графами и маркизами и благороднейшими рыцарями, и сказал он во всеуслышание, что недоволен епископом, служившим мессу, а некий герцог, его вассал, приходившийся епископу родичем и другом, решил ответить императору. Тот не сдержался, поднял руку и дал герцогу пощечину. И сказал тогда герцог: «Сеньор, еще сильнее может ударить меня ваше величество, ибо я ваш подданный, снесу я все с покорностью, но ежели какой другой король или император против моей воли тронет хоть волос на моей голове, быстро он в том раскается». А потому, сын мой, запомни мою неукоснительную просьбу: никогда не иди против твоего короля.

И пообещал сын исполнить отцовский наказ.

Велел граф-отшельник дать сыну и тем, кто с ним ехал, богатые одежды и украшения и запрячь добрых коней и кобылиц. Попрощался сын с отцом и матерью, но покинул их, лишь когда узнал, что отправляется король со свитою в столицу.

Король же остановился у городских ворот и, справившись о сыне отшельника, не пожелал уехать, не дождавшись юношу. И здесь же у городских ворот сделал его король главным коннетаблем[53] Англии.

Затем выехал король из города и отправился в Лондон. Узнав про отъезд короля, попросила графиня мужа вернуться в город. Граф согласился, и провели они в городе пять месяцев. А как прошло то время, попросил граф у графини прощения за то, что должен исполнить свой обет и вернуться к жизни отшельника, дабы служить Господу. Сказала тогда графиня:

Вот уже несколько дней дух мой пребывает в волнении, а чувства в смятении, ибо ведомо моей измученной душе, что всего больнее вновь потерять то, что уже однажды обрел. Сделайте же милость и разрешите мне следовать за вами, дабы служить вам, достославный граф, и построим мы скит с двумя покоями, а между ними — церковь, с собою же я возьму только двух пожилых женщин и священника, чтобы служил мессу.

И так упрашивала графиня, что пришлось графу уступить ее мольбам. Когда же поняла графиня, что муж ее согласится, не захотела она отправиться в тот скит, где раньше жил отшельник, но выбрала другое чудное место, где росли вековые деревья, и прекрасный светлый ручей с тихим журчанием струился по зеленому лугу, а посередине того чудесного луга высилась сосна необыкновенной красоты. Каждый день все дикие звери из окрестных лесов приходили на водопой к чистому ручью, и любо было глядеть на них.

Когда закончили в часовне все приготовления и уже собрались граф с графинею покинуть город, сделав распоряжения во всем графстве и пристроив людей, живших в их доме, прибыл граф Нортумберлендский с посольством от короля и с верительною грамотой. От имени короля просил он графа и графиню оказать ему честь и явиться в город Лондон по случаю бракосочетания его величества с дочерью французского короля. А ежели не мог приехать граф, пусть непременно приедет графиня, ибо потребно, чтобы встретила она новую королеву и посвятила ее в обычаи и привычки при английском дворе. А выбрал король графиню, поскольку она знатнейшего рода и известна благородством манер, потому и оказана графине эта честь за ее великие заслуги.

И так ответил граф-отшельник:

Посол, передайте его величеству, что я рад бы услужить моему сеньору и королю, но дал я обет служить Господу и не могу нарушить его. Однако ж я счастлив, что графиня отправится ко двору и не уронит нашего доброго имени.

Достославная графину предпочла бы остаться с мужем, однако, услышав волю графа и, понимая, что не может подвести короля, отвечала, что поедет с охотою. А граф-отшельник попрощался со всеми, покинул город и, провожаемый безутешно плачущим людом, отправился в свой скит, где в полном уединении проводил долгие дни. И каждое утро, прочитав молитву, отправлялся он к прекрасному дереву посмотреть на диких зверей, что приходили на водопой к светлому источнику.

Тирант в Англии

Глава 28

О том, как король Английский вступил в брак с дочерью короля Французского, и о больших празднествах, устроенных по случаю свадьбы.

С каждым днем слабел в английских рыцарях боевой дух, ибо пребывали они в благоденствии, мире и спокойствии, отдыхая после битв. И велел тогда славный король, дабы пробудить их от лени и праздности, созвать всех рыцарей к своему двору и устроить большие состязания по случаю королевской свадьбы[54]. И по всем христианским королевствам разнеслась молва о грандиозных празднествах, которые готовил английский король.

И случилось так[55], что некий юноша, потомок древнего бретонского рода, едучи вместе с другими дворянами ко двору английского короля, отстал от товарищей своих и уснул прямо в седле, утомленный долгой дорогою. Тем временем лошадь его сбилась с пути и выехала на тропинку, что вела прямиком к светлому источнику, возле которого в ту минуту сидел отшельник и с упоением предавался чтению. Читал он книгу «Древо рыцарства»[56] и непрестанно благодарил Господа за то, что ниспослал ему великие милости в те времена, когда служил отшельник рыцарскому ордену.

И вдруг завидел отшельник, что едет прямо к нему лошадь со спящим всадником. Оставил отшельник чтение, но не стал будить всадника. А лошадь, подъехав к источнику и увидев воду, захотела напиться, но никак не могла наклонить голову, поскольку узда ее была в седельной луке, и тогда так сильно она дернулась, что всадник проснулся. Открыв глаза, увидел он пред собою отшельника с длинной-предлинной седою бородой и в рваных одеждах, бледного и исхудавшего от долгой покаянной жизни, с опухшими от многих пролитых слез глазами. И по всему было заметно, что это святой человек, достойный великого восхищения.

Вид незнакомца весьма поразил дворянина, однако он без труда догадался, что перед ним человек, ведущий святую жизнь в этом уединенном скиту, дабы замолить грехи и спасти свою душу. Резво соскочил дворянин с коня и отвесил отшельнику глубокий поклон. Тот же, любезно предложив ему сесть подле себя на чудесном лугу, повел такую речь:

Дворянин, милостиво прошу я вас сделать мне одолжение и открыть ваше имя, а также рассказать, какая забота привела вас в этот скит.

И немедля поведал ему дворянин следующее.

Глава 29

О том, как открыл Тирант отшельнику свое имя и происхождение.

Ежели угодно вашему преподобию узнать мое имя, охотно я вам, святой отец, его открою. Называют меня Тирант Белый[57], ибо отец мой был сеньор Тирантской Марки, что по морю граничит с Англией, а мать моя — дочь герцога Бретонского[58], зовут же ее Бланка, и потому прозвали меня Тирант Белый'[59]. А здесь я оттого, что прошла молва по всем христианским королевствам, будто созывает английский король рыцарей к своему двору в город Лондон по случаю своей женитьбе на дочери короля Французского[60], и невеста его — самая красивая девица на весь крещеный мир, и такова красота ее, что ни с чем не сравнится. И могу я вам это подтвердить: на прошлый праздник Святого Михаила[61] случилась королевская помолвка и прибыл я ко двору французского короля в город Париж на большие празднества, король же с королевою и инфантой сидели за столом втроем, и не поверите, сеньор, такой белизны необыкновенной у инфанты кожа[62] , что, когда пьет она красное вино, видно, как струится оно по ее горлу, всем на удивление. А еще говорят, будто пожелал король в день свадьбы стать рыцарем, а потом сам он произведет в рыцари тех, кто захочет принять обет. Я спрашивал оруженосцев и пажей, отчего не стал король рыцарем во время войны с мавром, и отвечали они, что он проигрывал одно сражение за другим, пока не появился знаменитый рыцарь-победитель граф Гвильем де Варвик, который быстро покончил с неверными и во всем королевстве установил мир и покой. А еще рассказывают, что в день Святого Иоанна прибудет инфанта в город Лондон, и устроят там великолепные празднества, которые продлятся один год и один день[63], потому я и отправился туда из Бретани вместе с тридцатью моими товарищами дворянского рода и звания, дабы принять рыцарский обет. И угодно было судьбе, чтобы отстал мой конь, утомленный долгой дорогою, ибо выехал я позже товарищей и пришлось мне нагонять их, и задумался я и задремал, а конь мой тем временем сбился с пути и прямиком привез меня к вам, преподобный отец.

Как услышал отшельник, что едет дворянин, дабы посвятили его в рыцари, вспомнил он о рыцарском ордене и рыцарском обычае, тяжело вздохнул и впал в глубокую задумчивость, помышляя о величайшей славе, коею покрыло себя рыцарство с давних времен. Увидев, что глубоко отшельник задумался, так сказал Тирант.

Глава 30

О том, как спросил Тирант отшельника, о чем тот задумался.

Преподобный отец, не будет ли угодно вашей милости рассказать, о чем сейчас вы задумались?

И сказал отшельник:

Любезный сын мой, дума моя — о рыцарском ордене и о великой ответственности, что ложится на рыцаря, ибо должен он следовать высокому рыцарскому обычаю.

Святой отец, — сказал Тирант, — умоляю, скажите, рыцарь ли вы?

Сын мой, — ответил отшельник, — вот уже пятьдесят лет прошло с той поры, как принял я рыцарский обет, и случилось это в африканской стороне, во время великой битвы с маврами.

Сеньор и отец рыцарства, — сказал Тирант, — коли столько лет отдали вы рыцарской службе, окажите мне милость и поведайте, как же лучше служить рыцарскому ордену, который самим Господом Богом возвеличен и возвышен.

Да неужто, — сказал отшельник, — не разбираешься ты в правилах и рыцарском обычае? И, не узнав о том, смеешь ты просить о посвящении? Да ни один рыцарь не может следовать рыцарскому обычаю, не зная о нем и обо всех нравах рыцарства, а ежели один рыцарь посвящает другого, ничего не смысля в сих правилах, недостоин он называться рыцарем.

Услышав столь справедливые упреки отшельника, обрадовался Тирант несказанной радостью и смиренным голосом повел такую речь.

Глава 31

О том, как упросил Тирант отшельника рассказать о рыцарском ордене.

О, какую же милость ниспослало мне божественное Провидение, приведя меня в сей предел, где познаю я то, чего алкала моя душа! И просветит меня рыцарь славнейший и удивительный, который, послужив верой и правдой рыцарству, удалился в пустыню, бежав от суеты мирской, дабы служить Создателю и ответить перед лицом его за время, растраченное понапрасну, не принесшее плодов добра. Поверьте, сеньор, побывал я и при императорском дворе, и при дворе короля Французского, в Кастилии и в Арагоне, и видел я там множество рыцарей, но никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь так достойно говорил о рыцарстве. А потому пусть не рассердится ваша милость, ежели буду я молить вас рассказать мне о рыцарском ордене, ибо я чувствую в себе довольно решимости и храбрости, чтобы исполнить то, что потребуют рыцарская служба и обычай.

Сын мой, — сказал отшельник, — все слова об ордене написаны в этой книге, которую я иногда перечитываю, дабы вспомнить о милости, дарованной мне на этом свете Господом Богом, ибо превыше всего почитал я рыцарство и служил ему. И как дарует рыцарство все, что потребно для рыцаря, так должен рыцарь отдать все силы свои служению рыцарской чести.

Открыл отшельник книгу и прочел Тиранту главу, в которой говорилось о том, как появилось на свет рыцарство и по какой причине оно зародилось, о чем ниже и пойдет речь.

Глава 32

О том, как прочел отшельник Тиранту главу из книги, называемой «Древо рыцарства».

В те времена, когда недоставало в мире милосердия, верности и правды, воцарились в нем злоба, несправедливость и ложь, отчего в великом грехе пребывал люд христианский и в великой смуте, ибо должно на этом свете знать Господа Бога своего, и любить Его, и чтить, и служить Ему, и бояться Его. В далекие же времена справедливость невысоко ценилась, ибо недоставало милосердия, а потому потребно было и необходимо, чтобы вновь вернулась справедливость, дабы вновь она торжествовала и почиталась. И по той причине весь народ поделили на тысячи, а из каждой тысячи выбрали лучшего — самого учтивого и любезного, самого умного и преданного, самого сильного, и высокого духом, и превосходящего всех прочих многими достоинствами и добрыми привычками. Затем принялись искать среди всех животных самое красивое и выносливое, самое подходящее для службы человеку, и выбрали изо всех лошадь, и дали лошадь тому мужу, что из каждой тысячи был избран, и нарекли его всадником или рыцарем, соединив благороднейшего из людей и благороднейшее из животных. И таким же образом поступил первый царь Римский по имени Ромул, когда основал он город Рим, а случилось сие через пять тысяч тридцать один год от сотворения Адама и за семьсот пятьдесят два года до рождения Иисуса Христа[64]. Так вот, дабы процвел Рим во славе и благородстве, выбрал Ромул тысячу юношей — лучших во владении оружием, и вооружил их, и сделал рыцарями, и возвеличил их, и дал привилегии, поставив воеводами над другими; и стойко защищали они город, а имя каждому воину дали miles, что значит тысячный, ибо было их тысяча юношей, вместе ставших рыцарями.

Когда понял Тирант, что рыцарь есть один избранный из целой тысячи, лучший в благородном ратном деле, и узнал, сколь важны рыцарские правила и обычай, глубоко он задумался и так сказал:

О славный Господь, Сеньор наш и Владыка небесный, благодарю Тебя за то, что привел Ты меня в сей предел, где услышал я истинное слово о рыцарском ордене, которому я поклонялся, не ведая о его благородстве, о чести и величии тех, кто верно служит ему. И еще более, чем прежде, утвердился я в моей воле и желании стать рыцарем.

Сдается мне, ты благороден, — сказал отшельник, — достоин любви и уважения, а потому достоин и чести принять рыцарский обет. Но не думай, что и в те давние времена довольно было одного желания, чтобы стать рыцарем: выбирали мужей сильных и благородных, верных и благочестивых, дабы служили они щитом и защитою для простолюдинов от любого урона. И еще подобает рыцарю отважнее быть и храбрее прочих и преследовать злодеев, не задумываясь о грозящих опасностях, при том надлежит ему быть во всем обходительным и любезным, общаться с людьми любого рода и звания, словом, великий это труд и забота — быть рыцарем.

Так, значит, сеньор, — сказал Тирант, — более, чем иным, нужна рыцарю сила и могущество.

Нет, — сказал отшельник, — есть на свете и более могущественные люди, рыцарь же должен обладать достоинствами, никому другому не свойственными.

Воистину хотелось бы мне узнать, чем же рыцари от прочих отличаются.

Сын мой, — сказал отшельник, — узнай же, что, хоть и удалился я от мира, не проходит и дня, чтобы не воскрешал я в памяти моей великолепные деяния благословенного рыцарского ордена, достойные славной молвы. Для того появились на свет рыцари, чтобы верность и прямота почитались превыше всего, и не думай, что рыцарь выше всех прочих людей по происхождению своему, ибо все мы, как определено природою, дети отца своего и своей матери.

Глава 33

О том, как прочел отшельник Тиранту вторую главу.

И прежде всего, появился рыцарь, дабы защищать нашу матерь-Святую Церковь, — сказал отшельник, — а потому не должен он злом платить за зло, но смиренно и великодушно должен прощать тем, кто нанес ему обиду, ибо взывают они к милости его; призван рыцарь защитить Святую Церковь, а иначе грозит ей погибель, и обратится она в ничто. В начале мира нашего[65], как сказано в Священном Писании, не было человека, который осмелился бы оседлать лошадь, пока не появились рыцари, покорившие злодеев. Потом появилось оружие, а едва вооружились рыцари, стали они неуязвимы для противников. Потому, сын мой, расскажу я тебе об оружии оборонительном и наступательном, о том, что оно значит и как ценится. Оружие рыцарю не просто так дано, но с великим умыслом, ибо защищает рыцарь матерь- Святую Церковь и должен укрывать ее от всякого зла, как есть он истинный сын ее. И в пример приведу я[66] одного знаменитого рыцаря, что удостоился великого почета на этом свете и славы на том, по имени Квинт Старший, которого отправил на двух галерах Папа Римский с посольством к Императору Константинопольскому. Приплыл он в порт Константинополь и, сойдя на берег, увидел, что хозяйничают турки в городе, а главный храм превратили в конюшню[67] и держат там лошадей. Отправился он с несколькими людьми поклониться Императору и так сказал ему: «Сеньор, как же позволило ваше величество, чтобы ничтожные турки разрушали сей великий храм, подобного которому не сыскать во всем свете? Не могу я уразуметь, как вы на то согласились, ибо сердце ваше, должно быть, плачет кровавыми слезами». «Рыцарь, — ответил Император, — не под силу мне совершить невозможное, ибо такое великое множество турок, что почти весь город уже под ними, врываются они в дома и все, что хотят, творят с девицами и женщинами, а если кто осмелится сказать слово — убивают либо берут в плен. А потому я и люди мои вынуждены терпеть и молчать». «Трусы! — вскричал рыцарь. — Перестали вы повелевать здесь потому лишь, что боитесь за жизнь свою? Пусть все вооружатся и пойдут за мною!» «Рыцарь, — сказал Император, — любезно я прошу вас ничего не предпринимать, ибо тогда потеряю я всю власть в империи, мне же и моим людям лучше быть покоренными, чем всего лишиться». И сказал тогда Квинт: «Нет в вас мужества и нету веры! Разве вы добрые христиане, ежели не уповаете на помощь Господа? И даю я обет Богу, что первый, кто будет мне перечить, получит такой удар от моего безжалостного меча, что крики его услышат в соборе». Как увидел Император, в какую ярость пришел рыцарь, не посмел он больше сказать ни слова, рыцарь же отправился в порт, собрал немногих людей, прибывших с ним на галерах, и, полный решимости вошел с ними в собор. Там преклонил он колена пред ликом Богоматери, Госпожи нашей, и прочел молитву. А когда молился он, увидел, как много турок вошло в собор и направилось прямо к алтарю, чтобы разрушить его. Быстро вскочил рыцарь и спросил, кто из них главный, и указали ему на одного турка, что расхаживал вокруг и творил всякую подлость, веля людям своим устраивать в соборе хлев и амбар. «Ответь мне, ежели ты начальник над этими мерзавцами, — сказал рыцарь, — отчего бесчестишь ты наш храм, дом Господень? Прикажи вернуть все на прежнее место, а не то своими руками смешаю я известь да песок с кровью твоей[68] и людей твоих и исправлю все то, что ты осквернил и разрушил». «Кто ты такой, — спросил турок, что осмеливаешься так говорить? Какого ты роду и племени и кто твой повелитель?» И так отвечал ему рыцарь.

Глава 34

О том, как посол Папы Римского угрожал в Константинополе воеводе Великого Турка.

«Родом я из Римской империи, а прибыл сюда послом Святого Папы, дабы наказать тебя, осквернитель веры христианской, и от меча, который держу я в моей руке, не знающей жалости, примет смерть каждый, кто захочет разрушить дом Господень». И так отвечал ему турок: «Рыцарь, не пугают меня твои угрозы, и не понесу я от тебя урона, ибо много больше у меня людей. Однако известно мне о высоких достоинствах христианского Святого Папы, а потому ради святости его и из почтения к нему сделаю я то, что ты велишь, но не из страха перед твоими угрозами». И велел он своим людям восстановить то, что они разрушили в соборе, и исполнили быстро его приказ, сделав все лучше, чем было прежде. Уехал турецкий воевода со всеми своими людьми из Константинополя, поклявшись, что никогда в жизни не посмеет больше оскорбить Императора. Так благодаря Квинту Старшему была восстановлена власть Императора, который бесконечно благодарил рыцаря за его высокую доблесть. Попрощавшись с Императором, рыцарь отплыл на галерах и с попутным ветром вернулся в Рим. Святейший Папа, зная, что прекрасно исполнил тот свое посольство, велел выйти навстречу ему всем кардиналам, и епископам, и многим рыцарям. С большими почестями привели к Папе, который принял его с великой любовью и добросердечием и одарил его в награду за труды из своей сокровищницы так щедро, что он и его люди вмиг сделались богатыми. А после смерти воздали рыцарю величайшие почести и торжественно похоронили у алтаря собора Святого Иоанна Латеранского[69]. Вот, сын мой, какой чести удостоился сей рыцарь за свою доблесть. А теперь расскажу я тебе, каково значение панциря[70], закрывающего все тело рыцаря: означает он Святую Церковь, которую рыцарь оберегает и берет под свою защиту, и против любого пойдет рыцарь, защищая ее. И как шлем венчает тело рыцаря, так же высок должен быть его дух, дабы поддерживать людей и быть их заступником и не допустить, чтобы зло или лиходейство потерпели они от любого, будь то король или кто иной. Латные нарукавники и рукавицы означают, что никого не может послать рыцарь вместо себя, сам он должен идти и своими руками защищать Святую Церковь, и добрый люд, и всех, кто ведет праведную жизнь, и теми же руками должен он карать и наказывать недостойных. Наручи означают, что должен рыцарь охранять Церковь ото зла и урона, что может она понести от рук убийц и колдунов[71]. Значение же доспехов, что защищают ноги рыцаря, вот каково: ежели почувствует рыцарь или узнает, что угрожает Церкви беда или что приближаются неверные, дабы нанести урон христианской вере, даже если на лошади не может ехать, — пешим сразится рыцарь в бою, защищая Святую Церковь.

О сеньор, отец рыцарства! — сказал Тирант. — Воистину, счастлива душа моя, ибо может она узнать столь важные секреты рыцарского служения. Прошу я вас, раз уж ведомо мне теперь значение оборонительного оружия, окажите мне милость и расскажите об оружии, что используют для наступления, дабы и о том узнал я.

Порадовало отшельника столь горячее стремление Тиранта узнать законы рыцарского ордена, и так он ответил.

Глава 35

О том, как рассказал Тиранту отшельник о значении оружия.

Питаю я к вам, Тирант, самое доброе расположение, а потому с охотою поведаю все, что мне известно о рыцарском искусстве. Сначала — речь о копье. Копье рыцарское — длинное, с острым железным наконечником, и дается оно рыцарю, дабы железною рукою остановил он всякого, кто зло или разорение может принесть Церкви. И таким должен стать рыцарь, чтобы убоялись его и трепетали перед одним только его именем, и да будет он страшен для противника, как копье, повергающее врагов в страх и трепет. С лиходеями должен он быть беспощадным, с праведниками — верным и честным, а с могучими злодеями — жестоким. Меч рыцарский — с двух сторон острый, и тремя способами можно им рубиться: убивать и ранить острием да еще каждой из сторон, и потому есть меч самое достойное и благородное оружие. Служит меч рыцарю для трех целей: должен он защищать Церковь, должен карать и чинить расправу над теми, кто зла ей желает, и, как острие меча разит нещадно все, что настигнет, должен славный рыцарь настигать и разить безо всякой пощады и снисхождения врагов Церкви и христианской веры. Когда же надевает рыцарь перевязь, опоясываясь мечом, клянется он хранить чистоту своих помыслов. Рукоять меча есть символ мира, а потому обязан рыцарь защищать свое отечество. Эфес есть символ креста, на котором Спаситель возжелал принять мученическую смерть ради искупления страданий рода человеческого. Так следует поступать и каждому доброму рыцарю: принять смерть ради сохранения и упрочения того, о чем выше говорилось, и ежели умрет он за это, отправится душа его прямо в рай. Лошадь есть символ народа, о котором должен рыцарь печься, поддерживая мир и справедливость, и так же, как заботится рыцарь о лошади своей, следя за тем, чтобы не пострадала она перед сражением, обязан он оберегать свой народ, дабы никто не нанес ему вреда. Ибо повелевает долг рыцарский быть жестокосердным и суровым с лицемерами и безбожниками, но милосердным и мягкосердечным — с кроткими и благочестивыми, а ежели случится рыцарю вершить правосудие, и смилостивится он и пожалеет того, кто смерти достоин, погубит он тем свою душу. Шпоры золотые весьма большое значение имеют. Золото, что так высоко ценится людьми, надевает рыцарь на ноги в знак того, что не ослепит оно его, и не совершит он ради золота предательства или подлости, и не уронит рыцарской чести. А рыцарские шпоры так остры, что заставляют лошадь скакать, и означает сие, что должен рыцарь подгонять народ, дабы пробудить достоинство его, ибо одного достойного рыцаря довольно, чтобы многие достойные появились; с другой стороны, должен рыцарь понукать негодных, дабы убоялись они. Рыцарь, что в угоду золоту да серебру поступится своей честью, позором будет рыцарскому ордену. И тогда заслуживает он[72], чтобы оруженосцы, герольды и их помощники огласили и оповестили о том всех добрых рыцарей, те же отправятся к королю с этой вестью, и все вместе, ежели в их он руках, облачат они того рыцаря в доспехи, да так тщательно, словно перед боем или большим турниром, и выставят его на высоком помосте, чтобы все видели. Тринадцать священников отслужат по нему заупокойную службу, словно стоит перед ними гроб с мертвецом, и после каждого псалма снимать будут с рыцаря какой-нибудь доспех. Сначала заберут у него шлем — знак чести рыцарской, и значит сие, что с открытыми глазами пошел он против рыцарских законов. Потом снимут латную рукавицу с правой руки, которой он бьется, а ежели позарился он на золото и тем самым опозорил рыцарский орден, значит, этой самой рукою он и взял его. Потом снимут рукавицу с левой руки, которой защищается рыцарь и которая соучастницей была того, что сотворила правая рука. А следом снимут с него все прочие доспехи и бросят их на землю, и вот что будут при этом возглашать сначала оруженосцы, потом герольды, а потом их помощники.

Глава 36

О том, как лишают рыцарского звания.

«Это шлем того, кто гнусно предал благословенный рыцарский орден». Потом, взявши в руку золотую или серебряную чашу с горячей водою, так вопрошают герольды: «Как имя этого рыцаря?» Отвечают их помощники, называя рыцаря по имени. И кричат оруженосцы: «Неправда! Это тот самый негодный да подлый рыцарь, что не уважает рыцарский обычай». Говорят тогда капелланы: «Дадим ему имя!» И спрашивают трубачи: «Как же назвать его?» Отвечает тогда король: «Пусть покроют великим позором и приговорят к изгнанию из земель наших и королевств этого негодного рыцаря, осмелившегося презирать законы высокого рыцарского ордена». И как произносит король эти слова, сразу же герольды, оруженосцы и их помощники плещут в лицо рыцаря горячей водой со словами: «Теперь будешь ты зваться настоящим своим именем — предатель!» Затем выходит король, одетый в траурные одежды, и с ним двенадцать рыцарей в синих рясах с капюшонами, видом своим выказывают они превеликую скорбь и, снимая с рыцаря доспехи, льют ему на голову горячую воду. Когда не останется на рыцаре доспехов, сталкивают его с помоста, но не по лестнице, по которой взошел он, когда еще звался рыцарем, — связывают его веревкою и тащат вниз. Затем ведут его, осыпая проклятьями, в церковь Святого Георгия, там заставляют его встать на колени пред алтарем и произносят над ним псалом проклятия[73], а король и двенадцать рыцарей, которые есть символ Христа и двенадцати апостолов, приговаривают его к смерти или к пожизненной тюрьме и вновь осыпают проклятиями. Так что видишь, сын мой, суровая это обязанность — принять рыцарский обет. И не забудь, что должен ты, согласно этому обету, оберегать незаконнорожденных, вдов, и сирых, и замужних женщин от любого обидчика, защищать их жизнь и имущество, и, конечно, не смеет рыцарь щадить даже жизнь свою, ежели придется биться за честь дамы. В тот день, что принимает рыцарь обет, клянется он отдать все силы, дабы исполнить все вышесказанное. Потому говорю тебе, сын мой, тяжкий это труд и забота — рыцарская служба, ибо ко многому она обязывает. Что же до рыцарей, не выполняющих долг свой, — отправятся их души в ад, так что куда легче жить без забот, чем принять на себя великую обязанность. А ведь еще не рассказал я тебе, что потребно свершить, чтобы стать истинным рыцарем, ибо одно дело — слова да условия, другое — поступки.

И тогда Тирант, горевший желанием узнать все о рыцарях, повел такую речь.

Глава 37

О том, как Тирант попросил отшельника рассказать, в какие времена были на свете лучшие рыцари.

Если слова мои не обидят вашу милость, счел бы я за честь просить вас, преподобный отец, рассказать, были ли на свете в те давние времена, когда рыцарство только появилось, столь же доблестные и необыкновенные рыцари[74], какие были потом.

Сын мой, — сказал отшельник, — в Священном Писании говорится, что много было на свете храбрых и доблестных рыцарей: в историях Отцов Церкви читаем мы о великой доблести славного Иосифа, и Иуды Маккавея, и Царей, и славных рыцарей греческих и троянских, и о непобедимых рыцарях Сципионе и Помпее, о Ганнибале, об Октавиане и Марке Антонии[75], и о многих других, так что долго мне пришлось бы говорить, чтобы всех перечислить.

А после пришествия Иисуса Христа, — сказал Тирант, — были ли столь же славные рыцари?

Да, — ответил отшельник, — первым был Иосиф Аримафейский[76], тот, что снял Иисуса, Господина нашего, с креста и положил его во гроб. И многие потомки его рода были храбрейшими рыцарями, такие как Ланселот Озерный, Гавейн, Бор и Персеваль[77], а более всех Галеас[78], который за свою рыцарскую доблесть и чистоту удостоился чести завоевать Святой Грааль.

А сейчас, в наши времена, — сказал Тирант, — кому мы можем воздать хвалу в этом королевстве?

Отшельник так ответил:

Верно, достоин хвалы добрый рыцарь Мунтанья Негра[79], много свершивший рыцарских подвигов, а также герцог Экстер[80], юноша, наделенный необыкновенным умом и силой; тот, что предпочел плен у неверных постыдному бегству; а также мессир Джон Стюарт[81], храбрый рыцарь своего ордена, и многие другие, о коих я сейчас не буду говорить.

Тирант же не был доволен ответом и так возразил отшельнику.

Глава 38

О том, как Тирант возразил отшельнику по поводу сказанного в предыдущей главе.

Отец мой, почему же ваша милость не упоминает о таком знаменитом рыцаре, как граф Гвильем де Варвик, о деяниях которого я наслышан, ведь благодаря его храбрости было выиграно столько сражений во Франции, в Италии и во многих других странах? Да разве не он освободил графиню де Бель Эстар, которую муж и трое ее сыновей обвинили в прелюбодеянии? Говорят, когда должны были казнить эту сеньору и уже привязали к столбу и разожгли вокруг костер, появился Гвильем де Варвик.

Рыцарь направился прямо к королю, который там же находился и велел исполнить столь жестокий приговор, и так сказал: «Ваше величество, прикажите погасить огонь, ибо я хочу в честном бою освободить эту сеньору — неверно ее обвинили и несправедливо хотят казнить». Тогда муж графини и три сына его вышли вперед. Муж сказал: «Рыцарь, негоже вам сейчас защищать эту женщину, пусть получит она заслуженную кару, и тогда я вам отвечу на поединке или как вы захотите». И король сказал: «Граф верно говорит». Когда убедился Гвильем де Варвик, сколь бесчеловечны король, граф и его сыновья, вытащил он меч и такой силы удар нанес мужу по голове, что тот замертво рухнул наземь. Затем бросился рыцарь к королю и одним ударом снес ему голову, а потом двух сыновей уложил на месте, а третий убежал, и нельзя было его догнать. И тут много людей, возмущенных тем, что рыцарь убил короля, ринулось к нему, он же, собрав всю свою волю, бросился прямо в огонь и разрубил цепь, которой была привязана графиня. Когда родичи ее увидали, что спасена графиня от верной смерти, поспешили они к ней на помощь, вытащили из огня и отвезли в монастырь, где она благочестиво жила некоторое время. Но Гвильем де Варвик, прежде чем покинуть те края, привез ее в город, и по воле всех граждан ей вернули графство. А еще рассказывают, будто, выехав из города, Гвильем де Варвик встретил огромного льва, который нес в зубах младенца, но не решался остановиться и съесть его, поскольку следовало за ним множество народа. Увидев такое, Гвильем де Варвик подъехал ко льву, быстро спешился и вынул меч. Лев тут же бросил младенца и прыгнул на графа, и многие рассказывают, что случился меж ними жестокий бой: схватились они крепко и катались по земле, нанося друг другу глубокие раны. В конце концов граф одержал верх и убил льва. Одной рукою поднял он ребенка, совсем еще грудного, другой взял лошадь под уздцы и пешком отправился в город, ибо не мог ехать на коне, так он был изранен. Ребенка же он отдал матери его и людям, которые бежали за львом. А совсем недавно, когда мавры завоевали большую часть Англии, где находился и король Английский, за честь и доблесть Гвильема де Варвика возвысили до короля — сразился он с предводителем мавров и убил его на поле боя. А потом своей всепобеждающей рукою безо всякой пощады порубил множество неверных и храбростью своей освободил из плена всех христиан острова Британия, королю же вернул корону и власть в королевстве. И много других славных деяний свершил этот рыцарь, так что и дня бы мне не хватило, чтобы их перечислить.

Отшельник, дабы не показать, что он и есть Гвильем де Варвик, повел такую речь.

Глава 39

О том, как Тирант покинул отшельника, довольный полученными от него знаниями.

Правда, сын мой, я слыхал о рыцаре Гвильеме де Варвике, но никогда его не видел и не был с ним знаком, а потому и не упомянул его, однако в этом королевстве много было и есть рыцарей, которые погибли или были ранены, защищая христианскую веру.

А сейчас, — сказал Тирант, — отец и господин мой, раз уж о стольких доблестных рыцарях, свершивших множество славных подвигов, поведала мне ваша милость, умоляю вас выслушать меня и не обижаться на мои слова. Считал бы я себя подлецом и жалким трусом, если бы раздумывал, принять ли рыцарский обет, каких бы мучений или трудов мне это ни стоило! Ведь каждый должен знать, на что у него хватит духу, и, уж поверьте моим словам, ваша милость, будь в рыцарском служении еще больше опасностей, ни за что не отказался бы я от посвящения в рыцари. Только бы встретить человека, который мог бы посвятить меня, и все, что бы ни случилось — даже и самую смерть, я приму с покорностью, любя и защищая рыцарский орден и служа ему от всего сердца, дабы ни в чем не было мне упрека от славных рыцарей.

Вот что, сын мой, — сказал отшельник, — раз уж такое желание есть у тебя быть настоящим рыцарем, прими обет с честью и достоинством и в тот день, что посвятят тебя, выступи на турнире, дабы вся твоя родня и друзья видели, что готов ты служить верой и правдой рыцарскому ордену. Но час уже поздний и спутники твои ушли далеко вперед, так что лучше тебе отправиться в путь, земля эта тебе незнакома и дороги ты не знаешь, а потому можешь заблудиться в здешних лесах. И еще прошу тебя взять эту книгу и показать ее королю, нашему господину, и всем славным рыцарям, дабы знали они, что такое рыцарский орден. И еще, сын мой, на обратном путн вернись сюда и расскажи мне, кого посвятили в рыцари, и поведай о всех празднествах и представлениях, которые будут устроены, этим ты окажешь мне большую услугу.

И, попрощавшись, дал отшельник Тиранту книгу.

Взял Тирант книгу с необыкновенной радостью и, не переставая благодарить отшельника, обещал заехать на обратном путн, перед тем же, как отправиться в путь, спросил он святого отца:

Скажите мне, ваша милость, если король и другие рыцари спросят, откуда у меня эта книга, что мне ответить?

Если такой вопрос зададут тебе, скажешь, что книгу эту дал тебе тот, кто всю жизнь преданно и честно служил рыцарскому ордену.

Тирант низко поклонился отшельнику, вскочил на коня и отправился в путь. А спутники его, удивленные его долгим отсутствием, решили, что заблудился Тирант в окрестных лесах, и пустились на поиски, нашли же они его на дороге: Тирант не отрываясь читал книгу о рыцарском ордене.

Прибыв в город, где ожидали его товарищи, рассказал Тирант о чудесной встрече, которую послал ему сам Господь Бог, и о том, как отец отшельник дал ему книгу. И всю ночь они читали, до тех пор пока не рассвело и не настало время седлать коней.

Ехали они не останавливаясь до самого города Лондона, где находился король и многие английские и иноземные рыцари, прибывшие на церемонию, ведь до праздника Святого Иоанна[82] оставалось всего тринадцать дней.

Как только Тирант и его спутники прибыли в Лондон, пошли они поклониться королю, который принял их очень любезно, и каждый представился и держался согласно своему званию и положению. Инфанта же находилась в двух днях пути оттуда в городе, называемом Кентербери, где покоятся останки святого Фомы Кентерберийского.

В день Святого Иоанна начались празднества, и тогда король появился уже с инфантой, своей невестой. И длились эти празднества один год и один день.

Когда же празднества окончились, король сочетался браком с инфантой французской и все чужеземцы попрощались с королем и королевой и возвратились в свои земли.

Тирант, отправившись в путь вместе со своими спутниками, вспомнил об обещании, данном отшельнику, и, когда оказались они вблизи тех мест, сказал он своим товарищам:

Братья и друзья, должен я проведать отца отшельника.

Спутники тотчас принялись умолять Тиранта взять их с собой, потому что сами желали они узнать святого отца. Тирант остался этим очень доволен, и все направились к отшельнику, который в ту пору молился возле дерева.

Как увидел отшельник, что съехалось к нему столько народу, подивился он: кто бы могли быть эти люди? Тирант ехал впереди и, оказавшись возле отшельника, спешился, и все его спутники сделали то же самое. С превеликим почтением приблизились они к отшельнику и поклонились, встав на колено, оказывая ему почести, коих тот заслуживал, Тирант же хотел поцеловать его руку, а вслед за ним и остальные, но отшельник не позволил этого сделать.

Тогда отшельник, будучи человеком воспитанным и благородным, обнял каждого из гостей, оказав им высокую честь, и предложил сесть рядом на траве, гости же хотели стоя говорить с ним, однако отшельник не согласился и заставил всех сесть подле него. Рассевшись, гости молчали, ожидая, когда заговорит отшельник. Он же, понимая, что ему оказывают честь, повел такую речь.

Глава 40

О том, как Тирант и его спутники, возвращаясь с больших празднеств, устроенных в честь бракосочетания короля Английского, заехали в скит отца отшельника.

Не могу и рассказать вам, прекрасные сеньоры, сколь счастливы мои глаза при виде стольких достойных людей. Сделайте же одолжение и поведайте, уж не от двора ли нашего короля вы едете, а если так, хотел бы я знать, кого произвели в рыцари и какие замечательные празднества, я думаю, были там устроены. А вас, Тирант Белый, прошу я назвать мне имена тех сеньоров, которые здесь сидят, чтобы душа моя была спокойна.

На том он и закончил. Тирант повернулся к своим спутникам и, поскольку были среди них люди влиятельные и выдающиеся, как богатством своим, так и знатностью, сказал:

Храбрые рыцари, прошу вас не отказать в любезности ответить на просьбы его милости отца отшельника, о святости и мудрости которого я вам не раз рассказывал, и, поскольку слывет он отцом рыцарей и достоин всяческих почестей, прошу вас рассказать то, о чем он просит.

И все ответили:

Говори, Тирант, и веди речь за всех, ибо ты первым узнал святого отца.

А сейчас прошу вас об одолжении, — сказал Тирант, — если угодно вам, что бы я говорил, и святой отец мне так велит, я все расскажу, а что забуду, вы мне напомните.

И все этим остались очень довольны, а Тирант, сняв шляпу, повел такую речь.

Глава 41

О том, как Тирант рассказал отшельнику о грандиозных и несказанно великолепных празднествах, развлечениях и торжествах, устроенных в честь свадьбы короля Английского, а также о раздоре между ремесленниками.

Святой и преподобный отец, ваша милость, должно быть, знает, что год назад накануне праздника Святого Иоанна король показался перед народом, вышли также и все горожане — и замужние женщины, и девицы, и все ремесленники, и иноземцы, прибывшие на празднества со всего света, ибо разослал король повсюду вестников, герольдов и оруженосцев. И вот что я скажу вам, сеньор: говорят, явил его величество такую щедрость, что ни в древних книгах не описана, ни в наши времена не случалась, — во всех морских портах, на любых дорогах, в селениях и деревнях королевства жители городов и селений угощали великолепной едой всех, кто приехал посмотреть на празднества или участвовать в турнире[83], и с того самого дня, что сходили гости на берег, до того, как отплывали с острова Британия, столовались они совершенно бесплатно.

В день Святого Иоанна король облачился в великолепные одежды: длинный плащ, расшитый крупным жемчугом и подбитый соболиным мехом, столь же дорого расшитые штаны, парчовый камзол, тисненный серебром, и ничего не было на нем золотого, ибо не был он еще произведен в рыцари, только на голове его была дорогая и великолепная золотая корона, а в руке скипетр. Ехал он на красивом коне, и вид его был истинно королевский.

Так он выехал из своего дворца и направился к главной площади в сопровождении только самых родовитых дворян, находившихся в городе, и никто другой не ехал с королем.

И уже достиг король площади, когда появился герцог Ланкастер, в стальных доспехах[84], с пятнадцатью тысячами дружины. Тут все почтительно поклонились королю, и велел он герцогу ехать первым во главе процессии. Герцог устремился вперед на коне, а за ним и все воины. Проехали они перед королем красивым строем в полном вооружении, на лошадях у них были парчовые попоны, тисненные золотом и серебром, а также султаны и плюмажи как в Италии и Ломбардии.

Вслед за герцогом и дружиной следовали рыцарские ордена, и перед каждым несли в руке большую зажженную свечу. Вслед за ними шли ремесленники — каждый цех в своей одежде, сшитой для празднества, и случился тут между ремесленниками большой раздор, так что подумал я, что поубивают они друг друга.

А какая же была причина этого раздора? — спросил отшельник.

Господин мой, — ответил Тирант, — я расскажу вам об этом. Раздор случился между кузнецами и ткачами. Ткачи, что ткут льняное полотно, хотели идти впереди кузнецов, а кузнецы требовали, чтобы ткачи уступили им эту честь. И с каждой стороны собралось более десяти тысяч человек; да тут еще и судьи подлили масла в огонь: выступавшие за ткачей говорили, мол, невозможно ни отслужить мессу, ни освятить чудесное тело Христово без куска льняного полотна[85], а те, что защищали кузнецов, ссылались на то, что сначала появилась кузня, поскольку ткацкий станок не сделать без инструментов, стало быть, кузнечье дело древнее ткацкого, и подобает кузнецам идти первыми.

И множество каждая сторона приводила примеров и доводов, все я и не упомню, оттого-то и вышел весь раздор, и, если бы не герцог, который появился с оружием и на коне, плохо бы закончился этот денек, ведь даже сам король уже не мог их утихомирить. Герцог же въехал в самую гущу толпы, забрал шесть судей, по три с каждой стороны, и увез их прочь из города. Решили судьи, что хочет герцог просить их найти правых и виноватых. Однако, только лишь оказались они на мосту, ведущем из города, велел герцог выставить тысячу стражников, чтобы не впускали туда более никого, кроме короля. Спешился герцог посередине моста и приказал как можно скорее соорудить две высокие виселицы да повесить по три судьи на каждой, причем вниз головой, оказав им высокую честь, и не ушел он оттуда, пока души несчастных не отлетели в преисподнюю.

Когда король прослышал об этом событии, он быстро приехал к тому месту и сказал герцогу: «Дядя, ни с чем не сравнится удовольствие, что вы мне доставили, и услуга, что вы мне оказали, ибо законники эти лишь о том помышляют, чтобы обогатиться, портят страну и народ, а посему приказываю я оставить их висеть здесь до утра, а назавтра четвертовать и выставить на дорогах». А герцог ответил: «Поверьте, ваше величество, во всем королевстве необходимо вам только двое судей, и за десять — пятнадцать дней вынесут они окончательные приговоры по всем делам, да положите им хорошее жалованье, и, ежели возьмут они что чужое, пусть не будет им другого правосудия, кроме того, что мы сегодня свершили». И довольный король приказал, чтобы так оно и было.

А когда в народе прознали о доблестном поступке герцога, вознесли ему бесконечные хвалы, и события эти не помешали празднествам идти, как было задумано.

Глава 42

О том, как король выехал из города с большой процессией, в которой шли все сословия и духовенство.

Далее шли люди самого разного рода и звания. Вслед за ремесленниками шествовало все духовенство, а именно: епископы, архиепископы, аббаты, каноники и священники, — и несли они множество реликвий. За ними под огромным и богато украшенным балдахином ехал король и те, кто хотел принять рыцарский обет, в одеждах из белой камки, что есть знак чистоты, или же из серебряной парчи, и никто из них не был женат, но все помолвлены, однако если и не было у кого невесты в этом королевстве, мог он там находиться.

Вслед за королем ехали все знатные сеньоры, одетые в парчу или в камку, в велюр, в шелка или в алый бархат, и все замужние женщины, одетые так же, как и их мужья. Следом ехали мужчины-вдовцы, а за ними вдовы, одежды их были из черного бархата, и все украшения на лошадях тоже были черные. За ними ехали незамужние девицы и юноши, одетые в белое или в зеленое, в шелка, парчу или камку. И все перечисленные сословия нарядились как можно богаче, чтобы показать себя: надели они тяжелые золотые цепи, и золотые броши, и украшения из жемчуга, бриллиантов и драгоценных каменьев.

Вслед за ними шли монахини всех орденов, и каждая могла, если хотела, надеть шелковое одеяние, несмотря на запрет ее ордена, ибо король испросил разрешения Папы на то, чтобы любая монахиня, позабыв о строгости монашеской жизни, весь тот год и еще один день могла бы жить в миру и одеваться в шелка, соблюдая цвета своего ордена. А бедным орденам король приказал выдать денег на одеяния, и все молодые и красивые монахини принарядились, да и некоторые старухи тоже оделись в шелка и шли с горящей свечой в руке. Вслед за ними шли мещанки, не менее разряженные в полосатый шелк, и каждая несла в руке толстую восковую свечу, и все идущие женщины пели «Магнификат».

Следом ехали все офицеры королевства, а за ними пешие вбины, в полном вооружении, словно собирались вступить в бой. За ними шли продажные женщины и те, что жили со своими любовниками, вместе со сводниками, и у каждой на голове был венок из цветов или мирта, чтобы могли их отличить[86], те же, что сбежали от своих мужей, держали в руке маленький флажок. И все женщины танцевали под звуки тамбуринов.

И так, как я описал вам, сеньор, шествовали все сословия, и удалились они из города Лондона на три мили. Инфанта, узнав, что король выехал из Лондона, направилась ему навстречу из города Гринвича[87], где есть замечательный дворец; надев богатое платье, поднялась она в деревянный замок, установленный на колеснице о двенадцати колесах, и везли тот замок тридцать шесть лошадей, самых больших и сильных, какие только нашлись во всей Франции. А вместе с инфантой находились в замке тридцать обрученных девушек, и никто более не сопровождал ее.

Вослед ехали верхом много герцогов, графов и маркизов, а также много знатнейших женщин и девиц. И посреди большого луга повелела инфанта остановиться. Сразу после того появился герцог Ланкастер со своей дружиной, все всадники спешились и отвесили глубокий поклон инфанте, которая стояла в дверях замка и не хотела спуститься, пока не прибудет король. И все сословия, в том порядке, в каком следовали в процессии, подходили поклониться инфанте.

Глава 43

О там, как король Английский обвенчался с дочерью короля Французского.

В таком расположении духа подъехал король к замку и спешился, и вся его свита вместе с ним. А инфанта, завидев, что подъехал король и сошел с лошади, вышла из деревянного замка. Сей же час приставили к колеснице серебряную лестницу, по которой и спустилась инфанта, а вместе с ней и все нареченные девушки. Дочь герцога де Берри взяла инфанту под руку, а дочь графа Фламандского подняла шлейф платья, и все помолвленные юноши стали по обе стороны, дабы сопровождать ее, а все девушки стали у нее за спиною.

Приблизившись к королю, инфанта слегка присела в поклоне, король же склонил голову, принимая ее приветствие. Затем все люди из свиты инфанты, как мужчины так и женщины, поцеловали руку короля. А после того вышел вперед кардинал Англии, одетый в богослужебные одежды, дабы служить мессу у походного алтаря, расставленного прямо на лугу.

Кардинал начал мессу, а как дошла очередь до Евангелия, обвенчал инфанту с королем, и король поцеловал ее много раз. Когда окончилась месса, король подошел к инфанте, и долго они между собой говорили, радуясь на глазах у всего народа тем радостям, что обычны между новобрачными.

Когда же нарадовались они вволю, подъехал герцог Ланкастер, приходившийся королю дядей, и на глазах у всех посвятил короля в рыцари. И много было народу, кто хотел бы получить посвящение, да только вестники и герольды возвестили, что никому больше в тот день не дозволено стать рыцарем.

Глава 44

О празднествах, устроенных в день свадьбы короля Английского.

Как только произвели короля в рыцари, удалился он в небольшую палатку, снял с себя все одежды придворного и велел передать их герцогу Орлеанскому, которой прибыл вместе с инфантой, ибо приходился ей двоюродным братом, и вместе со своими одеждами пожаловал король герцогу два больших владения. Вышел же король из палатки в красном парчовом камзоле, опушенном горностаем, корону он снял и надел на голову четырехугольную шапочку черного бархата, а к той шапочке была приколота брошь, стоившая сто пятьдесят тысяч эскудо. Тронулись все в путь, причем король оставил свиту, ехавшую под балдахином, и следовал вместе с обрученными юношами под другим, еще богаче украшенным, так и прибыли все в город.

А теперь я расскажу вам, ваша милость, как была наряжена инфанта.

Накидка ее была из алой парчи, шитая золотом, а в складках виднелись шелковые вставки с серебряным шитьем, платье же из камки, сплошь усыпанное рубинами и изумрудами, украшенное золотыми и эмалевыми пластинами. Распущенные волосы доходили до самой земли и напоминали тончайшие золотые нити; никогда и никто на свете таких волос не видывал, лицо же ее и руки были красоты и белизны необыкновенной.

Верно можно сказать, что собрался там весь цвет Франции — и рыцари, и знатные вельможи, и дамы, и девицы, и великолепно были все они наряжены. И в том же порядке, о котором я рассказывал вашей милости, мы двинулись дальше и находились уже в миле от города. Тут оказались мы на большом лугу, где расставлены были шатры и звучала музыка, поскольку много певцов и менестрелей играли на разных инструментах.

Король спешился, и все обрученные рыцари вслед за ним. Затем поднялись они в замок к королеве, король подал ей руку, и она вышла на луг, а за ней и рыцари со своими нареченными, и начали они танцевать на том чудесном лугу. После короля и королевы вступили в танец обрученные юноши и девушки, а затем все сословия в том же порядке, что следовали в процессии. И едва заканчивался очередной танец, король вновь становился в пару с инфантой, а потом подходил к самой благородной даме из следующего сословия и танцевал с нею.

Как только закончились танцы, подали утреннюю закуску — зеленый имбирь и сладкое вино, как здесь обыкновенно делают, поскольку земли эти очень холодные. Затем направились мы к высокому берегу, где росло много разных деревьев, под которыми стояли накрытые столы для каждого сословия, а чуть поодаль деревянные домики и шатры с великолепными постелями, чтобы никто не уехал на ночь в город, ибо даже в сильный дождь в тех домах и шатрах для всех бы нашлось пристанище.

Каждое сословие, уж поверьте мне, обносили необыкновенными яствами — и мясными и рыбными. И целый год и еще один день выполнялось сие неукоснительно. Первый день провели мы в празднествах и увеселениях, на второй же день, в пятницу, с утра отправились к мессе, а после мессы все сословия, каждое под своим флагом, расселись в лодки, устланные парчою и шелками, и более двухсот лодок отплыло по реке на рыбную ловлю.

После трапезы король уехал вместе со свитой, а в это время прибыл главный егерь со сворой легавых и английских борзых, и вместе с ним все охотничии, и отправились мы на охоту, где затравили множество диких зверей.

Утром же в субботу велено было собраться всем сословиям, и мужчинам и женщинам, и, когда мы собрались, герольды и вестники возгласили о том, что и в какой день недели надлежит делать.

Глава 45

Главы, рассказывающие о турнирах и сражениях, которые могли произойти на этих празднествах. [88]

Начались празднества в воскресенье, тогда же, в самый день венчания, устроили танцы для всех сословий, и для орденов, и для мастеровых. Кто же, по мнению судей, танцевал лучше других или искуснее показывал фокусы или интермедии, получал двадцать марок серебром и вдобавок деньги, которые платили зрители за представление, и весь этот день не дозволялось ничего, кроме танцев, да комедии, да разного шутовства или чего иного, что веселит душу.

Глава 46

О том же самом.

В понедельник, как объявлено было герольдами и оруженосцами, всяк, кто возжелает, сразиться мог в турнирных либо в военных доспехах. Те, кто выберет турнирное вооружение, должны биться копьями с четырехгранным железным наконечником, покрытым толстым слоем воска. Те же, кто сразится в военных доспехах, должны взять копье с насаженной на его вершине круглой железной пластиною, на которой будет острый стальной наконечник, ограненный точно алмаз. И попеременно по понедельникам пройдут бои в турнирных либо в военных доспехах. Рыцарь, что бьется лучше других и сломает больше копий, получать будет каждый понедельник в течение года пять марок золотом[89].

Глава 47

О том же самом.

Во вторник любой дворянин или рыцарь мог, ежели пожелает, сразиться пешим в ристалище один на один, двое на двое, по десять человек, по двадцать, по двадцать пять, но не более числом, ибо всего участвовали в состязаниях двадцать шесть воинов, и лучший должен был выиграть главный приз. Тот же, кто побеждал в бою турнирным оружием, получал золотой меч[90] весом в восемь марок, а проигравший становился пленником победителя и пребывал у того в плену, пока не выкупят его или не вызволят иным способом.

Глава 48

О том же самом.

В среду все, кто возжелает, могли сразиться конными в смертельном бою или до первой крови, победитель же получал маленькую корону из чистого золота, весом в двадцать пять марок.

Глава 49

О том же самом.

В четверг все, кто возжелает, могли сразиться в ристалище пешими не на жизнь, а на смерть, так, как ранее описывалось один на один или двое на двое, а победитель получал статуэтку из чистого золота, изображающую даму, очень походившую на инфанту, и, поскольку состязания эти самые сложные и опасные для рыцаря, весила та статуэтка тридцать пять марок. А побежденный должен был поклясться перед судьями, что никогда не вызовет на смертельный бой ни одного рыцаря, ни дворянина и целый год и один день не будет носить меч и даже в шутку не возьмется за оружие, если только не против неверных. Потом поступал он в полное распоряжение инфанты, она же делала с ним все что хотела.

Глава 50

О том же самом.

В пятницу, день Страстей Господних, никаких состязаний и турниров не дозволялось, а после дневной и вечерней мессы можно было поохотиться.

Глава 51

О том же самом.

Суббота предназначалась для посвящения в рыцари, и всех желающих, ежели решено будет, что достойны они принять обет, сам король с большим удовольствием произведет в рыцари.

Вот таким образом, отец и господин мой, распределены были дни недели и выбраны для участия в турнирах двадцать шесть почетных рыцарей, во всех отношениях безупречных.

Глава 52

О том же самом.

Как окончили совет, повелели королевским герольдам и глашатаям возвестить обо всех этих распоряжениях. Однако время было уже не раннее, потому король поднялся, а за ним и вся его свита, и отправились они пообедать. И в тот же вечер король со всеми придворными и множеством менестрелей прибыл на поле, где находились двадцать шесть рыцарей, избранных для состязаний, а было то на расстоянии одного арбалетного выстрела от королевского стана. На поле выстроили высокий деревянный бастион, где и пребывали рыцари, скрытые от постороннего глаза, и лишь войдя можно было их увидеть. Рыцари сидели на скамьях по тринадцать человек с каждой стороны, в турнирном вооружении, а на головах у них были очень дорогие золотые короны[91]. И даже когда вошли король с инфантой, рыцари не двинулись с места, только наклонили головы в знак приветствия, и не проронили ни единого слова. Король и его свита недолго там пробыли, а едва собрались покинуть то место, подошли к королю четыре девицы необыкновенной красоты, богато одетые и упросили остаться ненадолго, пока не подадут угощение. Король милостиво согласился. Немедленно подали вкусные и обильные угощения с марципанами, королевским печеньем и разными прочими сладостями, и все рыцари и придворные вкусили этой еды.

После угощения король вышел на луг, и начались там танцы. А вскоре и все двадцать шесть рыцарей оставили оружие и появились на лугу в кольчугах и в камзолах одного цвета и покроя, расшитых золотом, а на головы надели они четырехугольные шапочки с красивой брошью в знак того, что были знатного рыцарского рода и высокого звания.

Когда же закончились танцы, король и придворные направились взглянуть на ристалища и убедились, что главная арена сделана великолепно и окружена многочисленными помостами и что другие арены не хуже — перед каждой соорудили большой помост с навесом из дорогого и яркого сукна.

Когда король осмотрел ристалища, от имени рыцарей пришли просить его и придворных отужинать, и король остался этим доволен. А по окончании ужина королевские герольды возвестили, что всякий рыцарь или дворянин, пожелавший принять участие в состязаниях или биться на поединке, должен явиться в тот же вечер и объявить, какую битву он выбрал, и записать это на красном листке бумаги. И сопровождать его должны лишь люди, принадлежащие к его сословию, и никто другой, а еще две придворные девицы или дамы, как уж он захочет, впереди же должно идти множество менестрелей.

Подойдя к частоколу, должен был рыцарь назвать свое имя, имя своего отца и сказать, откуда он родом и в каких состязаниях желает участвовать, сражался ли в честь дамы или девицы, вдовы или замужней женщины. И если сражался рыцарь в честь девицы, две дамы, что шли с ним, оставляли его, сопровождали же рыцаря далее две девицы и всячески его хвалили, а прочие девицы громко восклицали: «Пусть дарует Господь победу нашему славному рыцарю, достоин он всяких почестей и заслуживает любви девичьей». А если сражался рыцарь в честь вдовы, монахини или замужней женщины, поступали соответствующим образом. А потом разрешалось рыцарю войти в бастион, где находились двадцать шесть воинов, однако не знал он, с кем из них будет биться. Затем рыцарь отдавал красный листок девице, даме, вдове или замужней женщине, а она поднималась на помост, где находились двадцать шесть воинов, чтобы положить тот листок на золотую шкатулку.

Все воины вставали и воздавали почести той, что принесла листок, она же спускалась с помоста, а назавтра все возвращались в ристалище, дабы участвовать в состязаниях.

Глава 53

О том, как Тирант рассказал отшельнику о великолепной скале.

Лишь только все распоряжения были сделаны, выехали мы из города и совсем неподалеку нашли большой луг, вкруг которого росло много деревьев, а посередине протекала река. И на том лугу увидели мы такое, чего, сдается мне, никто в мире не видывал, столь это было великолепно.

Очень желал бы я узнать, — сказал отшельник, — что же такое замечательное вы там увидели.

Я расскажу вам об этом, сеньор, — сказал Тирант. — Посередь луга высилась деревянная скала, сооруженная с превеликим искусством, на вершине ее стоял большой и высокий замок, окруженный неприступной крепкой стеной, и охраняли тот замок пятьсот воинов, облаченных в турнирные доспехи.

Первым подъехал герцог со всей своей дружиною и приказал, чтобы открыли ворота, однако защитники замка отвечали, что никому ворот не откроют, поскольку хозяин их того не желает и велит он воинам убираться подобру-поздорову. «А ну, — вскричал герцог, — живо все за мной!» Он спешился и первым ринулся вперед, и все остальные следом, и копьями да мечами сильно посекли они ту скалу. Защитники замка тем временем принялись бросать со стены здоровые валуны, болванки, ядра, бомбарды и мортиры из настоящего металла, а потом и камни. На самом деле все это было сделано из черной кожи, а камни из белой и набито песком, однако ж, сеньор, ежели такой камень попадал в воина, тот сразу падал с коня наземь. И истинно казалось, будто идет там настоящий жаркий бой, а потому многие всадники спешились и, наставив мечи, бросились на скалу да вскоре поняли, что бой был шутейный.

И все сословия один за другим приблизились к замку и просили защитников сдаться, но не пожелали они отворить ворота даже самому королю.

И тогда королева, увидев, что ни в какую не хотят отворить ворота, подъехала со своею свитой к замку и спросила, кто же его хозяин. И ответили ей, что владеет замком бог любви, и сам он тут же появился в окне. Увидев его, королева глубоко поклонилась и повела такую речь.

Глава 54

Мольба, которую вознесла королева богу любви.

Беспокойством и тревогой полны мои помыслы, обращенные к вашему небес-ному величеству, о бог любви, ибо стольким верным слугам вашим отказано в удовольствии лицезреть вас во славе и благодати. И поскольку безраздельно владеете вы в этом мире душами смиренных ваших подданных, не оставьте же милостью верных и преданных ваших слуг, ибо, как видно, более всего мучите вы тех, кто беспрекословно вам подчиняется и верно служит, и не в силах они познать и ощутить желанную сладость вашей благодати. А потому, господин мой, внемлите молениям верной вашей рабы, соблаговолите приказать, чтобы отворили ворота сего славного обиталища мне, не знающей еще наслаждений, ибо желаю я служить вам, и прошу принять меня как слугу вашу, и в вашем блаженном покое включить меня в женскую свиту вашего величества и в вашей небесной славе призреть меня.

Лишь окончила королева свою смиренную мольбу, неожиданно отворились ворота с большим грохотом. Король с королевою и вся свита оказались посередь большого двора, убранного полотнищами, на которых золотом, и серебром, и шелком на диво искусно были вытканы различные образы и картины. Все небо было из голубой парчи, а наверху надо всеми полотнами виднелись покои, где сидели ангелы в белых одеждах и в золотых диадемах. Ангелы играли на разных инструментах, а иные пели так чудесно, что слышавшие ту музыку забывали обо всем на свете.

Вскоре появился в окне сам бог любви с сияющим лицом и, улыбнувшись, повел такую речь.

Глава 55

О том, что ответил бог любви королеве.

Высокие достоинства ваши, любезная королева, делают вас хозяйкой моей воли, а посему принимаю я ваше величество в эту райскую землю как послушную дочь и хозяйку всех ее прелестей. Дарую вам абсолютную власть казнить и миловать тех, кто рискнул пуститься в плавание по морю любви — одних окунать в пучину шторма, дабы не достигли они желанной гавани, другим посылать попутный ветер, что приведет их корабль в порт счастья. Лишь одно условие поставлю я вам: пусть никогда не найдут у вас сочувствия те, кто добивается любви обманом и подлостью.

И, сказав сие, бог любви исчез, а вместе с ним и ангелы, и никто их больше не видел, а все полотнища вдруг заволновались, будто случилось землетрясение. Мы же поднялись в покои королевы и, когда выглянули в окна, что выходили во двор, не увидели уже никаких полотнищ — расстилался перед нами чудесный луг.

А еще скажу я вашей милости, были в той скале поразительные вещи: чуть только исчезли все полотнища, оказалась скала разделенной на четыре части: в первой восседал король со своею свитой, во второй — королева со всеми французскими придворными, с ней прибывшими, в третьей же — все иноземцы из Германии, Ломбардии, Арагона, Кастилии, Португалии и Наварры.

И еще скажу вам, сеньор: во всех тех покоях было много зал, украшенных коврами, и множество постелей, чудесно убранных, и все гости там прекрасно разместились, а ежели больше народу было бы, на всех хватило бы места. А иноземцы, объехавшие весь свет, говорили, что никогда не видывали и не слыхивали, чтобы кто-нибудь устраивал столь грандиозные и щедрые празднества.

Знайте же, что в покоях короля всех удивляла серебряная статуя женщины, со складками на животе и обвислыми грудями. Обеими руками она сжимала груди, и текли из них струн чистой воды, которая поступала из реки по серебряным трубам, и падали эти струн в красивую стеклянную чашу. А в покоях королевы вызывала восхищение позолоченная статуэтка девушки с руками, сложенными у укромного места, откуда вытекала струйка белого вина, чудного и необычного, и падала в хрустальную чашу. В другой же комнате возвышалась статуя епископа, вся из серебра, руки его были воздеты к небу, а из-под митры вытекала струйка оливкового масла, которая падала в чашу из яшмы. Следующую комнату украшал золотой лев с усыпанной драгоценными каменьями короной на голове; из пасти его в халцедоновую чашу тек светлый прозрачный мед.

В зале, куда выходили все четыре покоя, вас встречал чрезвычайно уродливый карлик, одна рука его лежала на голове, вторая — на животе, а из пупа текла струя красного вина, чудного и необычного, и попадала в порфировую чашу.

Карлик тот, сделанный наполовину из золота, наполовину из стали, был прикрыт накидкой, и все входившие сразу его замечали. Во всех четырех покоях гости могли брать что захотят. Чуть впереди карлика стоял серебряный горбун, очень старый, с седою бородой, в руках он держал посох, а в огромном горбу его лежали свежие белые хлебы, и любой мог взять их.

И пусть ваша милость не подумает, что те диковины были каким-нибудь волшебством или чародейством[92], все это было делом искусных человеческих рук.

Пока длились празднества, ни разу не иссякли запасы, были они всегда столь же обильны, как и в первый день. И каждое утро отличный королевский пекарь выпекал тридцать тысяч хлебов, дабы всегда хлеба было вдоволь. Блюда со столов уносили для того только, чтобы стелить свежие скатерти, яства же не переводились, и в каждой зале стоял буфет с красивой серебряной посудой, так что пили и ели гости на серебре.

Сеньор, пожалуй, я мог бы целую вечность говорить об этих великолепных празднествах, ведь каждое сословие вкушало свою пищу и обносили их великолепными яствами — и разнообразной дичью, и вкуснейшими супами, и винами всех сортов, и обильными сладостями, и всем этим иноземцы весьма восхищались.

В глубине скалы находился тенистый сад, куда король часто ходил отдыхать, ибо тот сад был тихий и уединенный, а через маленькую дверцу в стене сада можно было попасть в большой лес, где водились в изобилии дикие животные — пантеры, олени, косули, кабаны и другие звери, которых король велел туда поместить, дабы услаждали они его взор. А еще стояли в том лесу шатры да палатки, словно в военном лагере.

И всю субботу, сеньор, праздновали да веселились, а на следующий день, в воскресенье, после мессы, отправились мы на реку и спустили на воду множество лодок, устланных шелками, парчой и атласом, каждое сословие со своим флагом, и устроили рыбную ловлю ко всеобщему удовольствию, услаждая слух свой игрой на трубах, горнах и тамбуринах. После того, как король и свита его отобедали, прибыл главный егерь с охотничими, и отправились мы на охоту.

Очень понравился отшельнику рассказ Тиранта о празднествах, и сказал он такие приветливые слова.

Глава 56

О том, как отшельник спросил Тиранта, кто из рыцарей-победителей отличился более всех.

Великой славы достойны те рыцари, что, скрестив оружие, вышли на турнире непререкаемыми победителями. Потому прошу вас, любезные сеньоры, поведать мне, кто оказался лучшим из победителей, кому достались почести и награды на тех славных празднествах.

Сеньор, — ответил Тирант, — многие достойные и знатные рыцари почли за честь прибыть на те празднества: и короли, и герцоги, и графы, и маркизы, и дворяне, и кабальеро, и идальго самого высокого и древнего рода. И, надо сказать, почти все, кто не был еще посвящен в рыцари, на этих турнирах приняли обет, и каждый из вновь посвященных бился и на турнире, и в смертельном бою. Бился там с истинно рыцарским бесстрашием герцог Айгвес Вивес; с ним же прибыло много народу, и из спутников его более шести сотен приняли обет рыцарства, были то дворяне самого высокого рода, славные именем и ратными подвигами. Герцог же сражался и пешим и на коне и всегда выходил победителем. Брат герцога Бургундского выиграл трудную битву, ибо он храбрый и доблестный рыцарь. Затем участвовал в поединке герцог Клевский, и вознесли ему многие хвалы и почести. И другие знатные сеньоры сражались как доблестные рыцари, и, истинно говорю вам, ваша милость, более ста пятидесяти рыцарей полегли на ратном поле.

А еще расскажу я вам удивительную историю. Один юноша, сдается мне, не больше ему четырнадцати или пятнадцати лет, хотя все его высоко почитают и называют главным коннетаблем Англии, и даже сам король к нему благоволит; так вот однажды явился этот юноша туда, где мои спутники, коих вы здесь видите, располагались, и справился обо мне. Но поскольку он не знал даже моего имени, описал подробно мои приметы, а как нашел меня, стал любезно просить, чтобы одолжил я ему своего коня и доспехи, поскольку король и графиня, мать юноши, не разрешали ему биться ни пешим, ни конным, ибо опасны ратные состязания. Да так уж он меня упрашивал, так любезно и вежливо, что не смог я ему отказать и пообещал исполнить его просьбу.

Рыцари на турнире могли одолжить ему своих коней и оружие, однако он хотел лишь моего коня и мои доспехи, и тогда я сказал ему: «Коннетабль, располагайте мною и моим вооружением к вашему удовольствию». С другой стороны, сердце мое было не на месте: не хотел я, чтобы столь молодому и красивому рыцарю причинили зло либо увечье, однако желание его я исполнил, решив, что ни король, ни мать юноши не узнают, что бьется он в ристалище, пока не кончатся состязания.

Поверьте мне, сеньор, никто из рыцарей не отличился так на том достойном турнире и не бился так храбро, как коннетабль. Первый же раз, как сшиблись они с противником, он пронзил ему забрало, так что острие копья торчало из затылка. Едва Тирант Белый тот рыцарь умер, король узнал, какой славный бой провел его коннетабль, и послал за ним. Но юноша, испугавшись, не пошел, и тогда почти насильно, против воли, привели его к королю. Его величество выказал великую любовь к юноше, однако попрекнул его тем, что он бился без разрешения короля с таким могучим рыцарем, как сеньор Эскала Ромпуда[93], которого считали лучшим среди устроителей и превосходящим всех прочих силой и храбростью. И приказал король, чтобы не смел коннетабль впредь состязаться без королевского дозволения.

Увидев, в какой великий гнев пришел король, коннетабль сказал с негодованием: «Сеньор, неужели для того принял я обет, чтобы считали меня самым презренным среди рыцарей, раз не велит ваше величество мне сражаться и подвергать жизнь опасности? Да коли принял я обет, должен совершать подвиги как и все прочие рыцари, а ежели ваше величество не хочет, чтобы я рисковал жизнью, пусть прикажет одеть меня в женское платье и отправит служить при королеве вместе с девицами, по примеру непобедимого героя Ахилла, что оказался среди дочерей царя троянского Приама[94]. Знайте же, ваше величество, что отец мой и сеньор граф Гвильем де Варвик, тот самый, что, получив королевский скипетр, вышел победителем в стольких сражениях и доблестной своей рукою и мечом поверг мавров, однажды преподал мне добрый урок, когда был я почти ребенком: схватил он меня за волосы и заставил убить мавра, и умылся я в мавританской крови, а отец объявил меня победителем. Да будет угодно небесам, чтобы стал я таким, как он, а ежели нет, то лучше не жить мне на свете. А коли желаю я подражать моему отцу в рыцарской чести и доблести, не след вам запрещать мне это, потому молю я ваше королевское величество разрешить мне сразиться завтра в смертельном рукопашном бою, и с оружием боевым и оборонительным.

Король же повел такую речь.

Глава 57

О том, что ответил король коннетаблю.

«Если Господь сохранит мне государство, честь и корону, истинно думаю я увидеть, как станет этот рыцарь лучшим из лучших, а может и худшим, ибо коротка будет его жизнь, а потому почитаю я своим рыцарским долгом воспрепятствовать этому. А коли сама судьба улыбнулась тебе и вышел ты в бою победителем, будь доволен такой наградой». И не хотел король более ничего слушать. «В страдании пребудет моя душа, если не поможет мне милостивая моя королева», — сказал коннетабль.

Тотчас отправился он в покои королевы, бросился перед нею на колени и, покрыв поцелуями ее руки, умолял заступиться за него перед королем, дабы позволили ему состязаться. Услышав страстные мольбы юноши, с готовностью пообещала королева замолвить за него словечко. Вскоре король взошел в покои королевы, и любезно принялась она просить мужа, чтоб разрешил коннетаблю состязаться так, как юноша желает. «Как, сеньора! — сказал король. — Хотите вы, чтобы мальчишка, который едва научился держать в руках меч, вступил в бой? Он просил у вас заступничества, и должно вам отказать лишь из любви к матери его, а вы просите за него, ему же на беду. Ни за что на свете не бывать тому, ибо достойный отец этого юноши столько сделал для меня и для английской короны, что во всю жизнь не расплатиться, а муки, что суждены его сыну, я предпочел бы принять на себя. К тому же весьма опасны эти состязания, недалеко здесь и до страдания, и до бесчестья».

Когда увидела королева, как благоволит король к коннетаблю, решила не досаждать ему более и заговорила о других делах. Лишь только вернулась она в свои покои, бросился к ней коннетабль, королева же рассказала о своей беседе с королем и о том, что не помогли ее уговоры.

Огорченный вернулся коннетабль ко мне и снова стал просить совета, как участвовать ему в состязаниях и поединках. И сказал я ему, что не стоит гневить его величество, раз уж в первом сражении убил коннетабль одного из лучших рыцарей и тем самым заслужил большой почет.

Да пошлет вам Господь всяческого благополучия и исполнения благих ваших желаний! — сказал отшельник. — Скажите, а были ли у этого коннетабля отец, мать или иные родственники?

Да,— сказал Тирант, — там же находилась графиня, мать его, одна из самых влиятельных дам при дворе, и никто с ней по важности не сравнится, ибо по королевскому повелению и указу, как только прибыла королева ко двору, назначили графиню де Варвик главной фрейлиной, дабы опекала она королеву и всех девиц из ее свиты. Об отце я не позаботился спросить, ибо мысли мои более были заняты состязаниями, а не родословными, а потом узнал я об этом, и вот как. Графиня послала за мной, а когда предстал я перед нею, спросила, женат ли я и есть ли у меня сыновья. «Ваша светлость, почему вы меня об этом спрашиваете?» «А потому, — отвечала графиня, что, если есть у вас сын, должны вы любить его, а если есть у вас жена, должны хранить ее от оскорблений и напастей, а для честной женщины больно иметь единственного сына и подвергать его смертельной опасности».

И спокойно да любезно спросила меня, отчего же я отдал моего коня и доспехи почти мальчику, сироте, у которого нет ни отца, ни матери. Именно так и сказала, хотя сама и была его матерью, но душа ее пребывала в великом испуге: ведь если бы убили ее сына, как накануне убил тот своего соперника, только и оставалось бы ей, что просить Господа разверзнуть землю и поглотить ее. И молила меня графиня, чтобы не стал я причиной смерти ее сына и ее безутешного горя, раз уж сама судьба подарила тому жизнь в поединке, ибо ничего нет для нее дороже на белом свете. Я же поклялся честью рыцарской никогда не совершить ничего во вред ее сыну, но помогать, как могу, умножить его славу и достоинство, затем попросил я любезно ответить мне, умер ли ее супруг от какой-нибудь болезни или погиб в сражении. И досточтимая сеньора ответила мне, опустив очи долу: «Доблестный рыцарь, я — вдова живого мужа, а причиной тому мои грехи и злая моя судьба; замужем я была в молодости, и муж мой был весьма известен своей доблестью; звался он граф Гвильем де Варвик и мог бы получить королевскую корону, ежели захотел бы». Увидев, что ничего больше графиня говорить не желает, я более не любопытствовал.

Скажите, — спросил отшельник, — коли так много рассказали вы мне об этом коннетабле, кто же все-таки получил главную награду и почести на турнире?

Истинно, сеньор, нелегко тут по праву рассудить, ибо многие знатные сеньоры прибыли на празднества и весьма достойно бились. А известное дело — ежели знатные сеньоры состязаются, одному из них выпадает почет и слава, а не какому-нибудь бедному да безвестному рыцарю, хоть и лучше других он бился.

Сие вполне возможно, — сказал отшельник. — Однако в этом королевстве так заведено, что на королевских турнирах, после празднеств и состязаний, королевские герольды, вестники и глашатаи, вместе с трубачами и менестрелями возвещают о лучшем из победителей. А поскольку были празднества эти столь пышными и монаршими, а сражались там не на жизнь, а на смерть, хотел бы я узнать, кто же более всех удостоился славы и почета.

Тирант замолк, не желая сказать более ни слова, и стоял молча, опустив очи долу.

Тирант, сын мой, — сказал отшельник, — отчего же вы не отвечаете на мой вопрос?

Тут поднялся рыцарь по имени Диафеб и сказал:

Сеньор, есть такие вопросы, на которые отвечать излишне. Тем не менее, клянусь святым рыцарским обетом, который я, недостойный, принял в день Успения Богоматери[95], рассказать вам всю правду о тех событиях и ответить на вопрос вашей милости, причем без всякого обмана и вымысла.

Сеньор, узнает ваша милость о лучшем из победителей и о том, кто завоевал приз на турнире, по решению господина нашего короля, и турнирных судей, и всех королевских герольдов, пажей, и глашатаев, и знатных сеньоров со всего света, что там собрались, ибо все они были свидетелями, подписали своею рукою и скрепили своей фамильной печатью грамоту, которую двадцать пять королевских нотариусов, наделенных высокими полномочиями для оглашения подобных событий, составили, подписали и запечатали. И сей же час могу я показать ее вашему преподобию.

О, как желал бы я увидеть эту замечательную грамоту,— сказал отшельник.

Тут Тирант поднялся со своего места, не желая более сидеть, и отправился распорядиться, чтобы разгружали мулов посреди луга, расставляли палатки и столы возле источника и готовили ужин.

А Диафеб попросил принести ему сумку, в которой лежала грамота, и принялся читать ее; грамота же была следующего содержания.

Глава 58

О том, как Диафеб прочел отшельнику грамоту, которую король Английский пожаловал Тиранту, объявив его лучшим из рыцарей.

«Мы, Генрих [96] король Английский, повелитель Великобритании, а также княжества Уэльского, а также Корнуэльса и Ирландии, главный наместник Святой Церкви и Святейшего Папы Римского, объявляем всем тем, кому в радость и в удовольствие будет новость эта, и всем повсеместно: императорам, королям, герцогам, графам, маркизам, князьям, дворянам, рыцарям и придворным, - что устроены были нами празднества в честь и во славу Господа нашего и Пресвятой Богоматери и в честь рыцарей, что прибыли на этот турнир, дабы биться не на жизнь, а на смерть; и поскольку потребно воздать по заслугам тому либо тем, кто на славном этом турнире более отличились и из всех боев вышли бесспорными и единственными победителями, приказываем, повелеваем и объявляем: воздать славу мирскую, честь и хвалу непобедимому и доблестному Тиранту Белому, нашей рукой произведенному в рыцари. Мы желаем, чтобы королевские герольды, пажи и глашатаи вместе с горнистами и трубачами объявили его лучшим рыцарем во всех четырех углах турнирного поля с нашего доизволения и с согласия судей, нашу персону представляющих. Далее повелеваем: подать Тиранту белого коня, и все, кто здесь будут мужчины и женщины, пусть отправятся пешком к церкви доблестного рыцаря монсеньора Святого Георгия, Тирант же пусть едет меж ними под балдахином. Там же пусть отслужат мессу и произнесут торжественную проповедь о ратных подвигах Тиранта Белого. По выходе же из церкви приказываем и повелеваем пройти по всем ристалищам, с тем чтобы вступил Тирант во владение ими, а королевские герольды передали бы ему ключи от каждого в знак победы. Повелеваем далее устроить празднества, что продлятся пятнадцать дней, в честь и во славу помянутого доблестного рыцаря. И дабы никто не усомнился в истинности этих приказаний, подписываем данную грамоту красными чернилами и скрепляем королевской печатью. Писано в городе Лондоне четырнадцатого июля... года от Рождества Христова и проч. Rex Enricus[97]. Подписано всеми турнирными судьями. Подписано всеми королевскими герольдами, пажами и глашатаями. Подписано всеми знатными сеньорами, что при том находились».

Очень хотелось бы мне узнать о его рыцарских подвигах, — сказал отшельник, кажется он мне человеком весьма достойным, ибо поднялся и ушел прочь, дабы не рассказывать о себе и не выслушивать хвалы в свой адрес. Истинно думаю, достоин Тирант рыцарского звания, а потому прошу вас описать мне его ратные победы.

Сеньор, — сказал Диафеб, — ни за что не желал бы я, чтобы ваша милость думали обо мне дурное, ибо живем мы вместе на этой земле по воле Господа, и со всей прямотою расскажу я вам, святой отец, как все было. А было вот что: первым принял рыцарский обет Тирант Белый, он же первым и бился. В тот день собрал он всех своих спутников, дворян и девиц, и отправились они к деревянному бастиону, где по королевскому приказу производили в рыцари. Увидев, что ворота закрыты, стали мы громко стучать. Прошло много времени, и наконец над воротами появились королевские герольды и спросили: «Чего вы хотите?» И сказали тогда девицы: «Есть у нас дворянин, пожелавший стать рыцарем, и просит он обета рыцарского, ибо достоин и заслуживает принять его». Сей же час отворились ворота, и все, кто хотел, поднялись в бастион. Посреди большой залы усадили Тиранта в кресло из серебра, покрытое зеленым шелком, и повели расспросы о его нраве и привычках, дабы узнать, достоин ли он принять рыцарский обет, потом же осмотрели его, дабы убедиться, что он не хром и не увечен и может вступить в бой. Когда же решили, что таков он, как необходимо, и выслушали свидетелей, достойных доверия, вошел архиепископ Англии, в одеждах дьякона с открытым требником в руках, и стал перед Тирантом. Тут появился и сам король и обратил ко всем присутствующим такую речь.

Глава 59

О клятве, которую по королевскому велению дали дворяне после того, как ответили на все расспросы, и прежде, чем принять рыцарский обет.

О благородный юноша, посвящаемый в рыцари, поклянись перед Господом Богом на четырех Евангелиях, что, лишь только ты возвратишь королю латный нашейник[98], который даю я всем, кого произвожу в рыцари, не станешь ты ни за что на свете идти против благороднейшего и светлейшего короля Англии, а будешь поступать лишь во благо сеньора, Богом тебе данного. В противном случае пойдет о тебе дурной слух и дурная слава, а ежели в военное время окажешься в плену, не миновать тебе смерти. А еще побожись и поклянись всеми силами помогать и защищать женщин и девиц, вдов, сирот и бесприютных, и даже замужних женщин, ежели о помощи попросят, и биться не на жизнь, а на смерть, если та или те, что умоляют о заступничестве, просят по справедливости.

Как только принес Тирант клятву, два знатных сеньора, старейшие из тех, кто при сем находился, взяли его под руки и подвели к королю; король же положил меч ему на голову и сказал: «Да сделают тебя добрым рыцарем Господь и господин наш Святой Георгий». И поцеловал его в уста[99].

Затем подошли к нему семь девиц, одетых в белое, обозначавшие семь радостей Девы Марии, и опоясали его мечом, а вослед подошли четыре рыцаря, достойнейшие из тех, что при сем находились, обозначавшие четырех евангелистов, и надели ему шпоры. Затем королева и одна из герцогинь взяли Тиранта под руки, привели его на красиво украшенный помост и усадили на королевский трон. Король же сел ему по правую руку, королева по левую, а все девицы и рыцари расселись внизу вкруг помоста. Потом обнесли гостей обильным угощением. И такой порядок сохранен был для всех, кого в тот день посвятили в рыцари.

Сделайте же одолжение и расскажите мне подробно о том, как сражался Тирант.

Сеньор, накануне дня, назначенного для состязаний, Тирант и его спутники, как я уже говорил, сели на коней и прибыли к бастиону двадцати шести рыцарей. Подъехав к частоколу, передал Тирант записку, где говорилось, что любой рыцарь, желающий с ним сразиться, должен будет до тех пор биться верхом, пока не нанесут они друг другу двадцать кровавых ран острыми наконечниками копий либо пока один не признает себя побежденным. Сей же час его предложение было принято, и вернулись мы в наш лагерь. На следующий день много девиц окружили Тиранта и в полном вооружении[100] сопроводили до ворот турнирного поля. Там передали его в руки верных судей[101], которые должны были вернуть им рыцаря живым или мертвым. Судьи же приняли его с этим условием и воздали ему многие хвалы. Король и королева уже находились на помосте, когда вышел Тирант, одетый в доспехи, но без шлема; в руках он держал рипиду[102], на одной стороне которой изображено было распятие, а на другой образ Девы Марии, Госпожи нашей.

Выйдя на середину, Тирант глубоко поклонился королю и королеве, а затем, подъехав к каждому углу ристалища с рипидой в руке, осенил их крестным знамением. После того спешился Тирант, и провели его судьи в небольшую палатку, расставленную в углу, куда принесли еду и сласти, дабы мог он поесть, ежели захочет. Тирант снова подготовил оружие и сел на коня. Увидев противника в дальнем конце поля, он отъехал и остановился напротив, к нему лицом. Лишь только собравшийся народ успокоился, король дал знак судьям начинать состязание. Тут же рыцари пришпорили коней и, ринувшись друг на друга с копьями наперевес[103], с такой силою сшиблись, что разлетелись их копья в щепы. Потом долго они бились и нанесли друг другу много ударов.

Когда же пустили рыцари коней в двадцатый раз, противник Тиранта ударил прямо в забрало, пробил шлем и слегка ранил его в шею, и, если бы не сломалось его копье, несдобровать бы Тиранту — такой силы был удар, что конь вместе с седоком повалился наземь. Тут же поднялся Тирант и попросил себе нового коня, лучше прежнего, и другое копье, и разрешили судьи обоим рыцарям выбрать то копье, что им больше по ираву. Тирант взял очень толстое копье, и противник его взял такое же. Сшиблись они вновь с невиданной силой, и Тирант ударил рыцаря в грудь возле копьевого упора. И достиг тот удар цели — копье на сей раз не сломалось, а проткнуло рыцаря насквозь, так что замертво рухнул он наземь. Девицы сей же час подошли к воротам поля и попросили, чтобы им вернули их рыцаря. Судьи велели открыть ворота, и девицы, взяв Тирантова коня под уздцы, отвели его в лагерь, воздавая рыцарю почести. Сняли они с Тиранта доспехи, осмотрели рану на его шее, а потом послали за лекарями. Девицы очень заботились о Тиранте, радуясь тому, что первый же рыцарь, сражавшийся в честь девицы, вышел победителем.

Король и все знатные сеньоры, что там находились, вошли в шатер, где покоилось тело убитого, и с великими почестями в большой процессии перенесли тело его в церковь Святого Георгия, где отведен был придел для погибших на турнире. Хоронили в том приделе только рыцарей, простых же дворян хоронили в главном соборе.

Лишь только зажила у Тиранта рана, собрал он свою свиту, и в том же порядке, что и раньше, отправились мы все к бастиону, где ожидали вызова двадцать пять рыцарей. Тирант передал им письмо, где говорилось, что желает он сразиться в пешем бою не на жизнь, а на смерть, и вызов его был принят. Вошел Тирант в ристалище в полном вооружении, выказывая недюжинную силу, ибо одновременно нес он в руках боевой топор, меч и кинжал. Оба рыцаря вошли в свои палатки и приготовили оружие, а когда они вышли на поле, судьи расставили их так, чтобы никому солнце не светило в глаза. Тут прибыл король со свитою и направился через поле к помосту, рыцари же стояли каждый возле своей палатки с оружием в руках. Увидев короля и королеву, опустились они на одно колено, приветствуя их величества. Истинно, вид у них был храбрый и бесстрашный, и все девицы опустились на колена и молили Господа, чтобы ниспослал он победу их рыцарю.

Когда народ успокоился и расселся, а палатки унесли с поля, затрубили трубы, и герольды громко возвестили, что ни один мужчина или женщина во время боя не должны говорить, махать руками, кашлять либо подавать иные знаки под страхом смерти.

Едва о том оповестили, четверо рыцарей-судей подошли к Тиранту, а четверо других к другому рыцарю и поставили противников в центре турнирного поля в трех шагах друг от друга. Ринулись рыцари в бой, и бились оба крепко и храбро, и не разобрать было, чья возьмет. Долго длился тот бой, но вот противнику Тиранта, что славно бился, не стало хватать дыхания, и уже с трудом удерживал он в руках боевой топор и всем видом своим показывал, что склонен более к миру, чем к войне. Завидев, что противник слабеет, Тирант схватил обеими руками рукоятку своего топора и такой удар обрушил на шлем рыцаря, что тот зашатался и едва удержался на ногах. Тогда Тирант приблизился к нему и, толкнув, повалил на землю. Увидев противника в столь жалком положении, Тирант перерезал кинжалом завязки его шлема, а потом сорвал шлем с головы рыцаря и так сказал.

Глава 60

О том, что сказал Тирант рыцарю, которого он победил в сражении.

Доблестный рыцарь, как видишь, жизнь твоя и смерть — в моих руках. Проси же того или другого, ибо более склоняюсь я к добру, нежели ко злу. Моли о снисхождении мою правую руку, дабы не принесла она тебе столько зла, сколь могла бы.

Тяжелее мне слушать слова твои, — сказал рыцарь, — хвастливые да пустые, чем проститься с жизнью, и лучше уж я умру, чем попрошу милости у твоей надменной руки.

Рука моя привыкла миловать побежденных, — сказал Тирант, — а не карать, и, ежели хочешь, от всего сердца я тебя прощу и ничего худого не сделаю.

Отлично мне известно, — отвечал простертый на земле рыцарь, — как любят обильные и бахвальные речи те, кто побеждает по воле случая. Знай: я — рыцарь Мунтальт Бесстрашный. Многие меня любят, многие боятся, но всегда и со всеми был я милостив и милосерден.

И я желаю поступить так же с тобою, — сказал Тирант,— как есть ты славный и добрый рыцарь. Пойдем же к королю, там на коленях попросишь у меня милости, и я дарую тебе мое великодушное прощение.

Рыцарь же, задыхаясь от смертельного гнева, повел такую речь:

Да не будет угодно Господу, да не будет на то его воли, чтоб пришлось мне принять такой позор для меня, моих родичей и славного моего сеньора графа Гвильема де Варвика, своей рукой посвятившего меня в рыцари. А потому делай со мной все что хочешь, ибо лучше мне достойно умереть, чем подло жить.

Увидев, с какою ненавистью отвечает ему рыцарь, так сказал Тирант:

Что ж, все рыцари, желающие свершать ратные подвиги и биться как подобает, должны быть жестокими[104], не страшась за то даже мук адовых.

С теми словами вонзил он одной рукою кинжал в глаз рыцарю, другой же сильно ударил по рукояти, так что пронзил голову его насквозь. Великой воли был тот рыцарь, что пожелал умереть достойно, но не жить в позоре и быть посмешищем для добрых рыцарей.

На том турнире было двенадцать судей, шестеро держали у себя книгу победителей, шесть других — книгу побежденных. Тех, что умирали, не попросив о пощаде, записывали рыцарями-мучениками. Тех же, что умирали недостойной смертью, записывали негодными рыцарями и предавали великому позору и презрению.

И случилось так, сеньор, что спустя несколько дней король и королева, пребывая в большом удовольствии, устраивали танцы и другие увеселения посередь луга, что возле реки. И была там родственница королевы по прозванью Прекрасная Агнесса, дочь герцога де Берри[105], одна из самых милых девиц, каких пришлось мне когда-либо видеть. Истинно, королева наша всех превосходит красотою, обходительностью да любезностью и превеликим благородством, к тому ж щедра она необыкновенно, а ведь женщины большей частью скупы по самой природе своей. Но и эта любезная девица, Прекрасная Агнесса, так была благородна, что свои одежды, за которые можно купить целый город, не задумываясь могла попросту подарить, а также и драгоценности, и другие сокровища! Так вот, сеньор, Прекрасная Агнесса в тот день приколола к груди чудную брошь. И лишь закончили танцевать, Тирант, на глазах короля и королевы и всего рыцарства подошел к благородной даме и, опустив колено на твердую землю, повел такую речь:

Сеньора, известны мне высокие ваши достоинства — и родовитость, и красота, и ум, и любезность, и прочие все добродетели, что заключены в таком скорее небесном, нежели земном созданье. А потому жажду я служить вам и умоляю вашу милость дать мне ту брошь, что вы носите на груди. И ежели соблаговолите вы удостоить меня сей милости, буду я носить брошь в вашу честь и в знак моего вам служения. И поклянусь я на алтаре Святым Рыцарским Орденом, что повергну в смертельном бою рыцаря — пешим или конным, вооруженным иль безоружным либо так, как ему угодно будет.

О, Пресвятая Дева! — воскликнула Прекрасная Агнесса. — И из-за такой безделицы и глупости хотите вы сразиться в смертельном бою, не боясь опасности или урона? Однако ж, дабы не попрекали меня дамы, и девицы, да славные и доблестные рыцари, в присутствии их величеств охотно я соглашаюсь, иначе лишитесь вы награды, что дается рыцарям за доброе дело. Снимите же своей рукой эту брошь.

Тирант остался весьма доволен ответом Прекрасной Агнессы. А поскольку брошь приколота была к завязкам блузы[106] и нельзя было ее взять, не развязав их, волей-неволей дотронулся он до груди Прекрасной Агнессы. Снявши брошь, Тирант поднес ее к губам, бросился на колени и так сказал:

Бесконечно я благодарен, сеньора, за дар, что преподнесла мне ваша милость, и более я им счастлив, чем если подарили бы мне половину Французского королевства. И клянусь перед Богом, ежели кто захочет у меня эту брошь забрать, взамен оставит жизнь свою.

И с теми словами приколол Тирант брошь к своей шапочке[107].

Случилось так, сеньор, что спустя несколько дней, когда король отправился к мессе, к Тиранту подошел французский рыцарь, имя которому было сеньор Вилезермес, известный своей храбростью и ратной доблестью, и так сказал:

Рыцарь, не знаю, кто вы такой, однако вы явили неслыханную дерзость, дотронувшись до небесного тела Прекрасной Агнессы, — ни один рыцарь в мире не смеет позволить себе такой наглости. А потому следует вам отдать мне эту брошь добровольно либо против воли. Мне она принадлежит по праву, ибо с детских лет и до сего времени люблю я мою госпожу, служу ей и почитаю ту, что достойна всех мирских сокровищ. Я же достоин хвалы и награды за бесчисленные мои труды, заботы и помыслы о ней, за то, что всю юность провел я в служении моей госпоже. А ежели не захотите вы отдать мне ту брошь, недолго продлятся ваши дни. Лучше уж отдайте по доброй воле, дабы не вышло какой-нибудь беды.

Глава 61

О там, что ответил Тирант сеньору Вилезермесу, когда тот потребовал у него брошь Прекрасной Агнессы.

Великий позор принял бы я, отдавши то, что дано мне по доброй воле, что снял я собственными руками, что осенено обетом, клятвою и обещанием. Истинно почитали бы меня тогда самым подлым и трусливым рыцарем, какой когда-либо на свет появился или появится. Да сотвори я такое, шлем с кипящей смолой следовало бы надеть мне на голову! Однако ж, рыцарь, слишком много в речах ваших спеси, видно, придется мне ее убавить.

Рыцарь вознамерился было силой забрать брошь, но Тирант был начеку: сей же час выхватил он свой меч[108], и многие, кто был вокруг, схватились за оружие и пошли рубиться[109], да так, что, прежде чем их разняли, пали замертво двенадцать рыцарей и дворян. Королева в ту пору находилась неподалеку и, услышав шум и громкие крики, явилась туда, ринулась прямо в гущу битвы и остановила ее. Я не могу рассказать, как точно все было, преподобный отец, поскольку сам получил четыре раны, как и многие, со мною вместе бившиеся. Когда же дошла новость эта до короля, все уже утихомирились. Но не прошло и трех дней, как французский рыцарь прислал Тиранту с мальчиком-пажом такое письмо.

Глава 62

Вызов на поединок, который послал сеньор Вилезермес Тиранту Белому.

«Тебе, Тирант Белый, по чьей вине пролилась рыцарская кровь.

Коли не убоится твой боевой дух опасных сражений, обычных между рыцарями, вооруженным или безоружным, пешим или конным, одетым или нагим - так, как тебе сподручнее будет, дай согласие скрестить со мной меч в бою не на жизнь, а на смерть. Писано моей рукой [110] и скреплено секретной фамильной печатью.

Сеньор Вилезермес».

Глава 63

О том, как Тирант, получив вызов, попросил совета у некоего королевского герольда.

Прочитав письмо, Тирант отвел мальчика-пажа в свои покои, дал ему тысячу золотых эскудо[111] и заставил поклясться, что тот никому ничего не скажет. Лишь только паж уехал, Тирант отправился к одному королевскому герольду, найдя же его, увез за три мили[112] от того места и так сказал:

Герольд, поскольку ты облечен доверием и связан клятвою, данной в тот день, когда сам король своей могущественной рукою пожаловал тебе эту службу, прошу тебя сохранить в тайне то, что я сейчас скажу, и дать мне добрый и надежный совет, как обязывает тебя долг королевской службы.

Герольд, имя которому было Жерузалем[113], так отвечал:

Сеньор Тирант, обещаю вам в соответствии с моей службой и принесенной клятвой[114], сохранить в тайне все, что вы мне скажете.

Тогда Тирант показал герольду полученное письмо и попросил прочитать его. Лишь только тот прочел письмо, сказал Тирант:

Дорогой друг Жерузалем, истинно сочту я за удовольствие удовлетворить желание этого славного рыцаря сеньора Вилезермеса. Однако я еще очень молод и неопытен в рыцарских обычаях и манерах — ведь едва исполнилось мне двадцать лет, а потому, надеясь на вашу великую скромность, прошу я у вас совета, ибо отлично мне известно, что из всех герольдов и знатных сеньоров лучше всех вы знаете правила сражений. И не подумайте, будто оттого все эти мои речи, что слаб я духом или труслив. Просто не хочу я обидеть его величество короля, оказавшего мне такие почести, и нарушить объявленные на этом славном турнире правила. И конечно, не хотел бы я попреков да позора от добрых рыцарей[115].

И королевский герольд так ему отвечал.

Глава 64

Совет, который герольд Жерузалем дал Тиранту Белому.

О славный рыцарь, счастливый юноша, всеми любимый! Я дам вам тот совет, о котором просит меня ваша милость, и спасу вашу честь в глазах короля и турнирных судей. Вы, Тирант Белый, смело можете сразиться с этим рыцарем, не боясь позора или порицания со стороны короля, ни судей, ни рыцарей, ибо он — зачинщик[116], он требует битвы, а вы защищаетесь, он — виновник зла, а потому всегда вам будет прощение. Я же возьму все дело на себя. А ежели кто посмеет пустить о вас дурной слух, спасу я вашу честь перед лицом всего рыцарства. Хотите знать, когда бы была ваша вина? Кабы вы затеяли ссору, его величеству, который вас первого посвятил в рыцари, не понравилось бы, что кто-то меняет порядки и законы при дворе его, и уж тогда, будьте уверены, впали бы вы в немилость и снесли бы позор от всех добрых рыцарей. А потому поступайте сейчас как славный рыцарь и покажите перед всеми боевой рыцарский дух. Если же хотите вы, чтобы записал я своей рукой все, что сейчас сказал вам, я это сделаю. Спешите же на бой, и пусть сама смерть вас не испугает.

Очень я доволен тем, — сказал Тирант, — что попросил у вас совета, ибо знаю теперь, что не буду опозорен в глазах короля, судей или рыцарей. Теперь же очень прошу вас, Жерузалем, поскольку вы герольд, быть судьей нашей битвы с сеньором Вилезермесом, пусть все пройдет через ваши руки, и будете вы свидетелем всего, что меж нами произойдет, и расскажете об этом всем, кто станет расспрашивать.

Ответил ему Жерузалем:

Охотно бы я согласился, но не могу быть судьей в вашем поединке по законам моей службы, и вот почему: ни один рыцарь, королевский герольд, глашатай или паж, что дает совет перед битвой, не должен судить ее, ибо может это выйти нечестно и непорядочно. И даже сам английский король, если станет он судьей какой-нибудь битвы, ведь надо всеми нами он господин, в своих советах не может никому отдавать предпочтение. А коли согласится он, должно обвинить его в несправедливости, а бой тот прекратить, ибо проигравший перед самим Императором и в присутствии честных свидетелей сможет оспорить эту победу. А потому, дабы не лишились вы либо ваш противник почестей в поединке, я предоставлю вам сведущего судью, которому вы оба сможете довериться: он королевский герольд, зовут его Кларос де Кларенса[117], человек он опытный в ратном деле.

Хорошо он мне знаком, — отвечал Тирант, — и если сеньор Вилезермес согласится, желал бы я, чтобы он судил нас, ибо он отличный герольд и по праву присудит победу. И еще хочу я, чтобы вот о чем оповестили сеньора Вилезермеса: он переслал мне письмо с мальчиком-пажом, и если бы я передал тому пажу ответ, все легко могло бы открыться, и тогда поединок наш не закончился бы, как мы того желаем. А потому поступим так: сейчас вернемся в мои покои и я дам вам письмо со всеми полномочиями, писанное моей рукою и запечатанное моей печатью; вы же договоритесь о поединке мне в ущерб, противнику в выгоду. Пишет он, чтобы я выбрал оружие, ибо он вызывает меня на бой. Так вот — охотно я от этого права откажусь, и пусть сам он выберет любезные ему условия, я же поступать буду, как вы скажете и распорядитесь. И чем более жестокие условия он поставит, тем охотнее вы от моего имени их примете, и тем славнее будет моя победа.

Вместе с герольдом вернулся Тирант к себе, и сразу же скрепил письмо подписью и печатью, и отдал его Жерузалему, королевскому герольду. А еще подарил он ему богатое дворянское платье[118] из парчи[119], подбитое соболем[120], и упросил его взять это одеяние и носить в знак дружеского расположения.

Герольд отбыл, дабы сделать приготовления к битве, и стал искать сеньора Вилезермеса в свите короля и королевы, увидев же, что нет его, направился герольд в город и нашел рыцаря в монастыре на исповеди. Когда тот закончил исповедоваться, Жерузалем отвел его в сторону и сказал, что им необходимо потолковать, но только не в церкви, ибо в таких местах не подобает говорить о делах неправедных. Сей же час вышли они из святого места, и Жерузалем повел такую речь:

Сеньор Вилезермес, по службе моей был бы я весьма рад помирить вас и Тиранта Белого. Но ежели на то вы не согласны, хочу я вернуть ваше письмо и передать ответ Тиранта, писанный на белой бумаге, скрепленной его подписью и печатью, из которого следует, что я, согласно моему занятию, прибыл сговориться с вами о поединке, на что даны мне все полномочия. Желает Тирант Белый, чтобы сами вы распорядились, как писано в вашем письме — об оружии, о битве пешими или конными, о защите и нападении; на что дает вам Тирант все права, при условии, чтобы вести бой на равных и без уловок[121] и чтобы сразиться нынче же ночью.

Глава 65

О там, как сеньор Вилезермес распорядился о поединке.

Я распоряжаюсь так: биться мы будем пешими, в рубахах французского полотна, щиты у нас будут бумажные, а на головах вместо шлемов венки из цветов, и никаких не будет у нас других доспехов. Оружием нам будут генуэзские кинжалы с острием полторы пяди в длину[122], наточенные с обеих сторон. И бой пойдет у нас с Тирантом не на жизнь, а на смерть[123]. Вам же, герольд, я удивляюсь, поскольку наше согласие хотите вы обратить в несогласие. Ибо согласны мы в том, чтоб биться, а вы говорите мне о мире.

Сказал я это потому, — ответил герольд, — что обязывает меня долг моей службы не желать смерти достойных рыцарей.

Что ж, сдается мне, что нет между нами разногласия, ибо принимаем мы оба все условия.

Радует меня ваше согласие, — сказал герольд, — теперь же, до того как стемнеет, должны мы запастись оружием и всем необходимым для боя.

Сей же час отправились они купить кинжалы и велели хорошо наточить лезвия и острие; потом нашли французского полотна и тут же велели его скроить и сшить рубахи до полу, но с рукавом по локоть, чтобы сподручнее было биться. Затем раздобыли большой лист бумаги и разрезали пополам, а из каждой половины вышел щит:[124] подумайте, какой прок был от такого щита!

Когда закончили все эти приготовления, сказал герольду рыцарь:

Вы сговорились о бое со стороны Тиранта, я же никого не хочу в помощники, кроме господа Бога да моих собственных рук, которые привыкли омываться в ратной крови. А потому возьмите себе оружие, а то, что вы оставите, я заберу.

Сеньор Вилезермес, я здесь не для того, чтобы помогать доблестным рыцарям, долг службы обязывает меня давать советы и мирить рыцарей и дворян, но никому из них не потворствовать. И если бы сейчас вы отдали мне все, что у вас есть, не опозорил бы я своего звания и чести. Сделаем же то, что должно нам делать, а если нет, откажите мне и ищите другого, кто не будет вам подозрителен.

Герольд, клянусь Господом Богом, Создателем нашим, сказал я это не с теми намерениями, о которых вы подумали, одного лишь я желаю: поскорее биться, ибо ночь совсем уж близка. Раз вы меж нами судья, приблизьте же скорее развязку.

Сеньор, я расскажу вам, как все будет, — сказал герольд. — Не могу я быть у вас судьей, поскольку давал совет вам и Тиранту, а ежели бы и согласился, могли бы меня обвинить как несправедливого судью. Однако я найду вам другого сведущего в деле человека, которому вы оба можете довериться, — зовут его Кларос де Кларенса, он герольд и знаток ратного дела, искусный в боях. Он только что прибыл с герцогом де Кларенса и скорее согласится умереть, чем пойти против долга своей службы и против чести.

Я на все согласен, — сказал рыцарь, — лишь бы биться на равных и втайне от всех.

Обещаю вам, — сказал герольд, — никому на свете об этом деле не рассказывать, кроме Клароса де Кларенсы.

А теперь, — сказал рыцарь, — возьмите оружие и отнесите его Тиранту и выберите то, которое вам по нраву. Я же подожду вас в часовне Святой Марии Магдалины, а ежели кто из моей свиты меня встретит, притворюсь, что пришел помолиться.

Двинулся в путь Жерузалем и отправился на поиски герольда Клароса де Кларенсы и искал его среди всех сословий. Найдя его, сразу рассказал он о деле, и тот согласился с охотой. Но час был уже поздний, солнце уже свершило свой путь, и в темноте не хотел герольд подвергать опасности жизнь обоих рыцарей, а потому согласился он быть судьею на следующее утро, когда король пойдет к мессе[125] и народ будет пребывать в спокойствии.

Жерузалем вернулся к Тиранту и с достоинством, как того требовала служба, объявил ему обо всем — рассказал, как должно будет вести бой и каким оружием, предложив выбрать из кинжалов тот, что больше ему по нраву. А также о том, что бой будет назавтра, когда король отправится к мессе.

Раз не этой ночью будем сражаться, — сказал Тирант, — не стану я держать у себя оружие. Не хочу я, если случится мне победить и убить противника, чтобы сказали люди, будто ночью учинил я с оружием какую-нибудь хитрость и потому победил. Помните, как некие два рыцаря бились на берегу моря: один убил другого, а потом говорили, будто копье его было заколдовано. Не желаю я ни видеть оружие, ни брать его в руки до самой битвы. Отнесите же оружие обратно, а завтра, в час битвы, пусть сеньор Вилезермес принесет его, и, верно, здесь он найдет того, кто сумеет им воспользоваться.

Как услышал Жерузалем эти слова, взглянул он в лицо Тиранта и сказал:

О славный рыцарь, закаленный в битвах! Если козни злой судьбы не будут преследовать тебя, по заслугам тебе и по чести носить королевскую корону: и мысли я не допускаю, что не победишь ты в этом бою.

Герольд покинул Тиранта и, войдя в часовню, где находился сеньор Вилезермес, разъяснил ему, что, как время уже позднее, судья в темноте не может верно судить, а потому договорились биться назавтра, когда король пойдет к мессе, прочие рыцари будут подле короля и королевы, а иные займутся созерцанием любезных дам. Сеньор Вилезермес отвечал согласием.

На рассвете, чтобы никто не заметил, герольды привезли обоих рыцарей в чащу леса, скрывавшую их от любопытных глаз. Увидев, что находятся они в надлежащем месте, Жерузалем повел такую речь:

Доблестнейшие рыцари, перед вами смерть ваша и ваша могила. Вот оружие, которое один из вас выбрал, а другой одобрил. Пусть каждый выберет то, которое ему по нраву. — И положил оружие на траву.

Знатные и досточтимые сеньоры, — сказал Кларос де Кларенса, — вы теперь в этом удаленном месте, где не дождаться вам помощи — ни от родни, ни от друзей, и в этой последней схватке только на Бога ваша надежда да на собственную храбрость, а потому хочу я сейчас узнать, кого вы желаете в судьи в этом бою.

Как! — вскричал сеньор Вилезермес. — Разве не договорились мы, что вы нас судите?

А вы, Тирант, кого желаете в судьи?

Я желаю того, чего желает сеньор Вилезермес.

Раз хотите вы оба меня в судьи, поклянитесь же мне рыцарским обетом, который вы приняли, ни в чем меня не ослушаться.

И пообещали это рыцари и поклялись.

Как произнесли они клятву, сказал сеньор Вилезермес Тиранту:

Возьмите то оружие, что вам по нраву, я же буду биться тем, что останется.

Нет, — сказал Тирант, — вы выбрали оружие и от вашего имени его принесли, берите вы первым, ибо вы меня вызвали на бой, а я потом возьму.

И стали рыцари спорить, ведь то был вопрос чести.

Дабы положить конец этим препирательствам, судья взял оружие, разложил его по правую и по левую руку, затем нашел две соломинки - одну короткую, другую длинную и так сказал:

Кто вытащит длинную соломинку — возьмет оружие, лежащее справа, а кто вытащит короткую — то, что лежит слева.

Как взяли рыцари свое оружие, сей же час разделись они донага и надели рубахи, напоминавшие саван. Судья провел на земле две черты, поставил каждого рыцаря за чертою и не велел двигаться, пока он не прикажет. Тут же спилили они несколько ветвей с дерева, чтобы мог судья стоять на возвышении, словно на помосте. Едва закончили эти приготовления, судья подошел к сеньору Вилезермесу и так сказал.

Глава 66

О том, какое замечание герольд как судья битвы сделал обоим рыцарям.

Властью, которую вы мне дали, я есть судья в вашем поединке. И по долгу службы моей обязан я предостеречь и просить вас, сеньор Вилезермес, первого, поскольку вы зачинщик, одуматься и не вести такой страшный бой. Обратите очи свои к Господу и не желайте себе верной смерти, ведь хорошо вам известно, что всякий смертный, кто желает себе погибели, навеки будет проклят[126], ибо не прощает его правосудие Господне.

Оставим теперь эти речи, — сказал рыцарь, — ибо каждый знает себе цену, знает и то, что ожидает нас в миру и за гробом. Пусть Тирант подойдет ко мне, может статься, мы и помиримся.

Сдается мне, не по праву вы просите, — сказал судья, — оба вы равны на этом поле, отчего же Тирант пойдет к вам? Однако ж, Жерузалем, ступай к Тиранту и спроси его, не захочет ли он подойти сюда и поговорить с рыцарем.

Жерузалем подошел к Тиранту и спросил его, не пожелает ли он подойти к противнику. Ответил Тирант:

Как есть вы между нами посредник[127], ответьте так: если судья прикажет мне пойти, пойду с охотой, но ради рыцаря, стоящего против меня, не сделаю я ни единого шага ни вперед, ни назад, как бы он ни просил.

Жерузалем сказал Тиранту, что судья по долгу службы обязан использовать свою власть и помирить рыцарей, чтобы не подвергали они свою жизнь смертельной опасности. И так отвечал Тирант:

Жерузалем, передайте рыцарю, что я не знаю, почему должен идти к нему, а ежели он что от меня хочет, пусть сам подойдет.

И герольд передал этот ответ. Тогда судья сказал:

Сдается мне, Тирант поступает, как подобает в таких случаях. Однако ж, рыцарь, вы можете выйти на середину поля, и Тирант подойдет туда же.

Так они и сделали. Когда стали рыцари один против другого, сеньор Вилезермес повел такую речь.

Глава 67

О там, как бились Тирант Белый и сеньор Вилезермес.

Если ты, Тирант, хочешь, чтобы между нами были мир и согласие, если захочешь ты, чтобы простил я тебя по молодости твоей, соглашусь я лишь при одном условии: ты отдашь мне брошь знатной сеньоры доньи Агнессы де Берри вместе с тем клинком, который сейчас у тебя в руках, и с бумажным щитом, дабы мог я показать их фрейлинам. Ведь хорошо тебе известно, что по твоему сословию, роду и званию не достоин ты чести владеть вещью, принадлежащей столь знатной и досточтимой даме, не смеешь ты даже развязать туфельку[128] на ее левой ноге. И мне ты не ровня — лишь доброта моя побудила меня уравнять нас и вызвать тебя на бой.

Рыцарь, — сказал Тирант, — известно мне твое благородство, знаю, кто ты, чего стоишь и на что способен. Однако не время сейчас и не место мериться родовитостью. Перед тобой Тирант Белый, а когда в руках моих меч — ни король, ни герцог, ни граф, ни маркиз не смеют отказать мне в битве. И всем о том известно. В тебе же, как видно, обитают сразу все семь смертных грехов[129]. Неужто столь низкими и подлыми словами думаешь ты испугать меня да унизить мой род? Так вот что я скажу: слова твои меня оскорбить не могут, а благодеяния, от руки твоей полученные, не послужат к моей чести, ибо верно говорят, что от врагов лучше получать хулы, нежели похвалы. Будем же биться и поступим так, как должно, не станем терять время на пустые да никчемные слова, ибо если даже один волос упадет с головы моей на землю, не хотел бы я, чтобы он принадлежал тебе и ни за что не согласился бы я, чтобы ты его поднял.

Раз не хотите вы мириться, — сказал судья, — хотите вы жизни или смерти?

Сказал тогда сеньор Вилезермес:

Жаль мне, что придется умереть этому тщеславному мальчишке. Начнем же бой, пусть каждый вернется на свое место.

Тогда судья взобрался на помост, сооруженный из ветвей, и крикнул:

Эй, сеньоры, бейтесь как подобает добрым и храбрым рыцарям!

Как бешеные бросились они друг на друга. Перед первым ударом французский рыцарь держал кинжал над головою, а Тирант выставил его перед грудью. Когда оказались они рядом, француз сильно ударил Тиранта посередь головы, но тот увернулся и отпрыгнул в сторону, а сам ударил кинжалом противника в ухо, да так, что срезал кусок и он упал на плечо, а рана дошла чуть ли не до мозга. Противник же ударил Тиранта в бедро и на ладонь всадил туда кинжал, а потом ударил другой раз и до кости вонзил кинжал в левую руку. И так оба рубились, что страшно было глядеть. К тому же бились они на близком расстоянии, и от каждого удара вовсю лилась кровь, и превеликую жалость внушали те страшные раны, что они наносили друг другу, а рубахи их стали красными от крови. Горе матерям, что породили их! Жерузалем часто предлагал судье остановить бой, но суровый судья так отвечал:

Дайте им обрести желанный конец их жестоких дней.

Думаю я, что каждый из них тогда более хотел мира, чем войны. Однако ж, как были они храбрейшие и отважные рыцари, нещадно рубились безо всякой жалости. Наконец Тирант, увидев, что близка его смерть — так много потерял он крови, подошел к противнику совсем близко и ударил острием кинжала в левую грудь, прямо в сердце, но сеньор Вилезермес в ту же минуту обрушил сильный удар Тиранту на голову — свет померк у того в глазах, и упал он первым на землю. И удержись тогда француз на ногах, мог бы он убить Тиранта. Да только не стало у него на то силы, и сам он рухнул как подкошенный.

Увидев, что оба рыцаря недвижимы, судья сошел с помоста, приблизился к ним и так сказал:

Клянусь честью, бились вы как истинные рыцари, достойные всяческих почестей, и ни от кого не потерпите позора.

Потом он дважды перекрестил рыцарей, сделал два креста из прутьев, положил каждому на грудь, и сказал:

Вижу я, у Тиранта глаза приоткрыты, и ежели он еще не умер, то недалеко до того. Теперь же, прошу вас, Жерузалем, побудьте здесь и охраняйте их тела, а я отправлюсь ко двору и оповещу короля и турнирных судей. — Ибо по всем правилам полагалось так поступить.

Встретил он короля, когда тот выходил с мессы, и при всех так сказал ему:

Сеньор, истинно говорю вам, что два рыцаря, славные именем и рукою, нынче утром были при дворе вашего величества, а теперь находятся вблизи неминуемой смерти.

Кто эти рыцари? — спросил король.

Ваше величество, — отвечал Кларос де Кларенса, — один из них сеньор Вилезермес, другой — Тирант Белый.

Очень мне не по нраву, — сказал король, — такая новость. Следует нам до обеда отправиться туда и посмотреть, не можем ли мы еще чем-нибудь помочь им.

Ей-богу, — сказал Кларос, — один из них уже распрощался с жизнью, думаю, что и второй вскоре отправится вослед — так страшно они изранены.

Лишь только все мы, а также родня и друзья сеньора Вилезермеса прознали о случившемся, взяли оружие и сей же час пешими или конными поспешили кто как мог, и, благодарение Богу, мы прибыли первыми. И нашли мы Тиранта всего в крови, узнать его было невозможно, но глаза его были полуоткрыты.

Когда люди Вилезермеса увидели, что господин их мертв, сразу же бросились к нашему рыцарю, дабы лишить его жизни, но мы его отстояли. Мы разделились пополам, положили тело Тиранта посередине, закрыв его со всех сторон спинами, и хоть противников было много больше, однако они не могли приблизиться ни с одной стороны. Тогда они принялись метать стрелы, и одна из них попала в простертого на земле Тиранта.

Вскоре прибыл главный коннетабль, в стальных доспехах, с большою свитой, а сразу же вслед за ним появился король и турнирные судьи. Увидев рыцарей, один из которых был мертв, а другой, казалось, отходил в мир иной, приказали они не уносить тела с того места, пока не состоится совет.

Когда король собрал совет и слушал рассказ Клароса де Кларенсы и Жерузале ма, королевского герольда, прибыла королева со всею свитою, со всеми дамами и девицами. Как увидали они обоих рыцарей в столь ужасном виде, от жалости и горя заплакали горькими слезами и запричитали. А Прекрасная Агнесса, повернувшись к королеве и всей свите, так сказала:

Сеньоры, рука об руку идут честь и горесть!

Потом взглянула она на родню Тиранта и сказала:

А вы, рыцари, что так любите Тиранта, отчего же стоите и смотрите, как по вашей вине умирает друг ваш и родственник? Ведь так и отойдет он в мир иной, лежа на сырой земле да истекая кровью. И получаса не пройдет, как не останется в нем крови ни капли.

Сеньора, что же нам делать, — спросил один рыцарь, — ведь сам король приказал, чтобы под страхом смерти не смел никто прикасаться к их телам и уносить их отсюда.

О, несчастный! — воскликнула Прекрасная Агнесса. — Господь Бог не хочет смерти грешника, да разве захочет ее король? Пусть скорее принесут ему постель, и положим его туда, пока король не закончит свой совет, ибо ветер студит его раны и мучит его.

Сей же час родня Тиранта послала за постелью и за палаткой. И пока принесли их, Тирант сильно мучился, поскольку стыли его раны и он терял много крови. Глядя на страдания Тиранта, так сказала Прекрасная Агнесса:

Истинно думаю, не обвинят меня ни отец, ни мать, ни братья, ни родня, ни их величества король и королева, ибо делаю я святое дело.

Сняла она с себя белую бархатную накидку, подбитую собольим мехом, и велела постлать на землю и положить на нее Тиранта, а потом приказала многим девицам из свиты снять свои одежды и накрыть ими рыцаря. Как почувствовал рыцарь тепло, стало ему гораздо легче и глаза его открылись чуть больше. Прекрасная Агнесса села подле него, положила голову его себе на колени и сказала:

О, горе мне, Тирант! Сколько зла принесла та брошь, которую я дала вам! Дурной день, дурной час и дурной знак был, когда приказала я ее изготовить и, еще того хуже, когда разрешила вам взять ее. Если б знать, что из этого может выйти, ни за что бы на свете я так не поступила. Но каждый из нас сам ищет свое счастье и несчастье, и, горе мне, с болью я гляжу на ваше несчастье, ведь меня назовут его виновницей. А вас, благородные рыцари, прошу я принести ко мне тело сеньора Вилезермеса, ибо при жизни не захотела я любить его, но хочу воздать ему почести после смерти.

И тут же тело его поднесли к ней, и она велела положить его голову себе на левое колено и так сказала:

Неразлучны любовь и горе. Сеньор Вилезермес, что сейчас лежит перед вами, владел тридцатью семью замками, были у него города с посадами, с крепкими стенами и многими башнями, и владел он среди прочих городом Эрмес и неприступным замком Вилез, потому так и звался он — Вилезермес. Был он очень богат и храбр, ни один рыцарь не мог с ним сравниться. Во всем полагался он на свою доблесть, и вот каков его конец: семь лет жизни потерял он из-за любви ко мне, и вот какую получил награду. Много свершил он рыцарских подвигов, желая вступить со мною в законный брак, но никогда бы не бывать тому, ибо я выше по роду, богатству и знатности. Никогда и ничего не сделала я в удовольствие ему или в радость, теперь же, себе на беду, нашел он смерть из-за своей ревности.

Между тем король, выслушав подробный рассказ вышеупомянутых герольдов, закончил совет и велел, чтобы в торжественном шествии прибыли из города три архиепископа и епископы со всем духовенством и воздали почести мертвому рыцарю. А родня Тирантова велела привести лекарей, принести постель, и шатер, и все необходимое для излечения, и лекари нашли у него одиннадцать ран, из них четыре смертельные, а у другого рыцаря было семь ран, но все смертельные.

Когда привели Тиранта в чувство, а все духовенство прибыло к тому месту, повелел король положить тело мертвого рыцаря в гроб и поставить тот гроб на носилки, торжественно закрыв золотым парчовым саваном, что предназначался для рыцарей, погибших в бою. Вслед за ним несли Тиранта на большом щите, но поскольку его рука бессильно свисала и он не мог удержать ее, решили привязать ее к посоху и вложить в ладонь тот самый кинжал, которым он убил рыцаря.

Впереди всех шествовали священники с крестами в руках, за ними несли погибшего рыцаря на носилках, далее шли все прочие рыцари.

Следом шел король вместе с самыми знатными сеньорами. За ними несли Тиранта, как было уже описано, вослед шла королева в сопровождении самых знатных и родовитых дам и девиц, а за ней — главный коннетабль с тысячью дружины. И так проследовали они до церкви Святого Георгия и там торжественно отслужили заупокойную мессу. А когда тело покойного по велению турнирных судей положили в гроб, Тиранта поднесли к нему так близко, что казалось, будто рукой своей, в которую вложен был кинжал, указывал он на гроб, словно прося, чтобы и его положили туда же, тем более что походил он в ту минуту скорее на покойника, чем на живого.

Когда король и королева вместе со всеми остальными вышли из церкви, проводили они Тиранта до самых его покоев, оказав тем самым ему большую честь, и каждый день король со всею свитою приходил проведать Тиранта до тех пор, пока не начал тот поправляться. И так поступали со всеми, кто был ранен. Тиранту же послали тридцать девиц, которые постоянно при нем находились и служили ему.

Когда Тиранта положили в постель, было далеко за полдень, а король еще не обедал. Спросили тогда у короля, не хочет ли он сначала пообедать, а потом уж вернуться в церковь Святого Георгия, дабы вынести приговор сеньору Вилезермесу. Судьи, там же находившиеся, предложили его величеству сначала отобедать, ибо давно перевалило за полдень, а вечером закончить все дела — так и поступили.

В час вечерней молитвы король и королева и вся их свита отправились в церковь Святого Георгия. Туда же принесли и Тиранта, и, едва окончилась вечерня, король повелел огласить такой приговор.

Глава 68

О там, как судьи вынесли решение о победе Тиранта.

Получив власть и дозволение его королевского величества судить и выносить приговоры по всем битвам, что произойдут за время, определенное его величеством, как на турнирном поле, так и в бастионах, на равнине и в горах, пешими рыцарями или конными, с барьером или без оного, с оружием или без, при народе или в укромном месте, — властью, нам данной, мы, судьи, постановляем и оглашаем:

«Сеньор Вилезермес погиб в бою достойно, как истинный ратный мученик, и, поскольку не люжет он без нашего решения быть предан земле, как полагается христианину, объявляем мы, что достоин он христианского погребения и принят будет под своды Святой матери Церкви. Победителем же в битве объявляется Тирант Белый. После отпевания тело сеньора Вилезермеса опущено будет в могилу, предназначенную рыцарям, что погибли в бою, не попросив пощады. Таково решение наше, запечатанное гербовой печатью».

Когда огласили это решение, священники пропели над могилой очень красивую литанию[130] и воздавали покойному почести почти до полуночи, ибо он погиб в бою, не попросив пощады.

Затем король и королева со свитою проводили Тиранта в его покои с превеликими почестями. И так же поступали всегда со всеми рыцарями-победителями.

Вам же, полагаю, в удовольствие будет, — сказал отшельник, — ежели объясните вы мне теперь, отчего же объявили Тиранта победителем, когда на столь большом и пышном турнире лишь трижды побеждал он рыцарей? Очень в радость мне, что лучшим стал Тирант на празднествах, однако ж дивлюсь я, что за три поединка удостоили его такой чести, ведь и другие рыцари не менее славно там бились.

О нет, сеньор,— сказал Диафеб, — еще свершил он удивительные подвиги, о которых пока не рассказал я вашей милости.

В словах этих для меня большое утешение, — сказал отшельник, — соблаговолите же поведать мне о них, и выслушаю я вас с превеликим удовольствием.

Сеньор, да будет известно вашей милости, что спустя два месяца, как поправился Тирант и мог уже носить оружие, случилось с ним происшествие, о котором я сейчас расскажу.

Однако ж, сеньор, мне придется пропустить истории о прочих добрых рыцарях, что выиграли много битв и повергли многих противников, дабы не впасть в многословие, но рассказать вам о ратных подвигах Тиранта, и убедится тогда ваша милость, что по совести и справедливости воздали ему честь и назвали лучшим рыцарем.

Так вот, на празднества между тем прибыл принц Уэльский[131] с большою свитой рыцарей и придворных и стал лагерем под стенами города. Был он заядлый охотник, а потому привез с собою огромных и очень свирепых охотничьих псов. И случилось так, что однажды прибыл король в его лагерь с тремя или четырьмя рыцарями, дабы отпраздновать встречу, ибо в детстве они были друзьями и приходились друг другу близкой родней.

Принц же горел желанием устроить состязания и, как только прибыл король в лагерь, стал упрашивать его послать за судьями и держать совет. Судьи тотчас явились по королевскому приказанию, и устроили они тайный совет. Меж тем уже перевалило за полдень, и весь народ в этот час отдыхал. Тирант в ту пору возвращался из города, где заказал себе новое платье, расшитое золотом, и когда поравнялся он с лагерем принца Уэльского, один из охотничьих псов порвал тяжелую цепь и убежал со двора, и много людей хотели схватить его да привязать, но был пес столь свиреп, что никто не решался к нему приблизиться.

Проезжая через лагерь, увидел Тирант, что навстречу несется огромный пес[132] и хочет наброситься на него. Тогда быстро спешился Тирант и вынул меч. Увидев меч, пес повернул назад, а Тирант сказал:

Не хочу я из-за пса потерять жизнь и доброе имя.

И вновь сел на коня. Король и судьи хорошо все это видели. Сказал тогда принц Уэльский:

Честное слово, сеньор, знаю я, что это злющий пес, и, ежели тот рыцарь, что там сейчас едет, — храбрец, увидим мы славный бой.

Сдается мне, — сказал король, — что это Тирант Белый, один раз уже отпугнул он пса, навряд ли в другой раз этот пес к нему сунется.

Однако, едва Тирант немного отъехал, пес вновь бросился на него с яростью. Пришлось Тиранту вновь спешиться, и вот что сказал он:

Не пойму я, дьявол ли меня преследует или колдовские чары?

Вновь вынул он меч и замахнулся на пса, тот же бегал вокруг рыцаря, но, побаиваясь меча, не решался приблизиться.

Что ж, — сказал Тирант, — вижу, боишься ты моего меча, но не хочу, чтоб сказали потом, будто бился я, превосходя тебя оружием.

С теми словами отбросил он меч, а пес, увидав рыцаря безоружным, в три прыжка приблизился к мечу, схватил его зубами и оттащил как можно дальше, после чего во всю прыть бросился к Тиранту.

Теперь мы равны, и повергну я тебя тем же оружием, которым хочешь ты меня убить.

Схватились они с превеликой яростью и кусались до крови. Пес тот был огромный и злющий, трижды валил он Тиранта наземь, и трижды тот поднимался, и полчаса уж длился меж ними бой, а принц Уэльский приказал своим людям не приближаться и не разнимать их, пока не выйдет кто-нибудь победителем.

У бедного Тиранта сильно изранены были руки и ноги. Наконец схватил он пса руками за шею и сдавил изо всей силы, а зубами так сильно впился ему в глотку, что замертво повалился пес наземь.

Тотчас подошли король с судьями, взяли Тиранта и отвели в дом принца, а потом призвали лекарей, чтобы излечить его раны.

Честное слово, рыцарь, — сказал принц Уэльский, — скорее хотел бы я лишиться лучшего города Англии, чем потерять этого пса.

Сеньор, — сказал Тирант,— дай Бог мне излечиться от моих ран, ибо и за половину вашего графства не хотел бы я получить их.

Когда королева и девицы узнали о происшедшем с Тирантом, сразу же пришли проведать его. Увидев рыцаря в столь плачевном состоянии, так сказала королева:

Тирант, потом и кровью добывается честь, а вы — только из огня да в полымя.

Светлейшая сеньора, ангел земной и небесный, пусть рассудит ваше величество мой грех, — сказал Тирант. — Не хотел я никому вреда, да явился мне дьявол в виде собаки, с согласия хозяина его, и исполнил я то, что пришлось мне исполнить.

Пусть не печалят вас ваши злоключения, — сказала королева, — ибо в них проявляется ваша доблесть.

Никогда и никто, светлейшая сеньора, — ответил Тирант, — не видел меня в печали от великой потери, ни в превеликой радости от щедрой награды. Истинно, душа человека сомневается, сердце же иной раз веселится, иной раз печалится. Но кто привычен к трудам и лишениям, к ранам и великим невзгодам, не может падать духом, что бы с ним ни приключилось. Более огорчает меня несправедливость, что творится на моих глазах, чем все опасности, которые мне угрожают.

В этот час король с судьями отбыли из лагеря, объявив Тиранта победителем, как если бы сразил он рыцаря в бою, поскольку видели они, что отбросил Тирант меч, сражаясь с псом, и были оба равны в оружии. И велено было глашатаям, трубачам и герольдам возвестить всем сословиям и горожанам о почете, что получил Тирант в тот день. И когда привели его в покои, оказали ему такие же почести, как после прочих сражений.

А в ту же пору, сеньор, в прошлом году, как известно мне из рассказов многих рыцарей и придворных, два единоутробных брата — короли Фризы[133] и Аполлонии[134], очень друг друга любившие, порешили встретиться и отправиться в Рим получить святое прощение и договорились в письме повстречаться в городе Авиньоне, дабы оттуда отбыть в Рим, как делали в том году многие знатные сеньоры.

Прибывши в Рим, братья оделись так, чтобы не быть узнанными и вместе со множеством народа вошли в собор Святого Петра в тот самый день, когда выносили Плат святой Вероники и прочие святые реликвии. Но как только показали реликвии, один из придворных герцога Бургундского узнал короля Аполлонии, приблизился к нему и склонился в глубоком поклоне, как подобает перед королевскими особами. Король же спросил его, не в соборе ли находится и сам герцог.

Да, сеньор, — ответил слуга, — мой господин молится в той часовне.

Сказал тогда король:

Очень я рад, что он здесь, и еще большей радостью будет наша встреча.

И оба короля отправились в часовню, где молился герцог. Слуга же поспешил сообщить своему сеньору, что короли тотчас придут с ним увидеться. Герцог весьма обрадовался такому известию, быстро вышел навстречу, и приветствовали они друг друга с огромной радостью, ибо очень дружили и нередко виделись, поскольку Бургундия почти что граничит с Аполлонией. И рассказали они друг другу о том, зачем прибыли в Рим.

Что ж, — сказал король Аполлонии, — коли добрая судьба'свела нас здесь, желал бы я пригласить вас сегодня вместе отобедать, а также и в остальные дни, что мы здесь задержимся.

Герцог сердечно поблагодарил короля за приглашение и сказал:

Сеньор, прошу меня извинить, но сегодня я не могу принять ваше приглашение, поскольку здесь герцог Баварский Филипп.

Спросил тогда король:

Тот ли это Филипп, что свидетельствовал против своей матери и заставил ее закончить дни свои в тюрьме?

Да, сеньор, притом он сын германского Императора. Ведь вам известно, что Императором может стать лишь тот, кто ведет происхождение от одного из двух родов — Баварского или Австрийского, а потому и стал Императором его отец. И сегодня приглашены ко мне на обед герцог Баварский и герцог Австрийский.

Никак сие невозможно, — сказал король, — либо все вы отобедаете у меня, либо мы с моим братом к вам присоединимся. И будет для меня истинным удовольствием, ежели столь знатные сеньоры примут мое приглашение.

Тут сели они на коней и, проезжая по городу, повстречали герцога Баварского и герцога Австрийского, с которыми сей же час познакомил королей герцог Бургундский. Все остались весьма довольны этой встречей и пообедали вместе, ко всеобщему удовольствию, вкусив обильные и изысканные кушанья, как подобает столь знатным сеньорам.

И все дни, что провели они в Риме, ели короли и герцоги только вместе, и потом суждено им было садиться вместе за стол до той самой поры, пока не положили их в могилу.

Однажды за обедом разговорились они о короле Англии и необыкновенной красоте английской королевы, а также о больших празднествах, устроенных по случаю свадьбы, и о чести, которую оказывают всем прибывшим туда иноземцам и прочим гостям. И зашла речь о состязаниях, что там происходили, о боях турнирных и смертельных, а также о том, какое множество народу отправилось на те празднества, дабы участвовать в поединках или полюбоваться на пышные пиры и забавы, что устраивались в Скале. И сказал тогда король Фризы:

Очень я желал бы отправиться туда, ибо получил уже святое прощение.

А надобно заметить, что королю Фризы было двадцать семь лет, а королю Аполлонии — тридцать один.

Сказал тогда герцог Австрийский:

Клянусь, ежели не терзали бы мою землю большие напасти и войны, охотно бы я отправился с вами, дабы испытать себя в поединке с этими двадцатью шестью рыцарями на турнире, а потом и в смертельном бою.

И сказал тогда герцог Бургундский:

Сеньоры, не каждый день случаются такие празднества и не всегда может рыцарь получить такой почет. А потому, ежели угодно будет вам отправиться в Англию, оставлю я все дела, которые еще не завершил здесь со святым отцом нашим, и охотно присоединюсь к вам. И даю я вам теперь мое рыцарское слово, что не возвращусь в свои земли, прежде чем не сражу рыцаря в смертельном бою.

Герцог, — сказал король Аполлонии, — ежели брат мой, король Фризы, желает поехать туда, охотно обещаю я вам отправиться с вами и участвовать в самых опасных поединках.

И сказал тогда сын императора герцог Баварский:

Сеньоры, и за мной дело не станет — с радостью поеду я с вами.

Раз во всем мы согласны, — сказал король Фризы, — дадим же все четверо друг другу клятву в любви и верности и пообещаем, что не будет в этом путешествии меж нами сеньоров и господ, но все мы будем равны как друзья и братья по оружию.

И все четверо согласились с теми словами короля Фризы и вместе отправились в собор Святого Иоанна Латеранского, где принесли торжественную клятву, преклонив колена пред алтарем. А вслед за тем велели они приготовить все необходимое — оружие, лошадей и многое другое, о чем речь пойдет позже, и за шесть дней и ночей по суше и по морю добрались, никем не узнанные, до берегов чудесного острова Англия. И вот, выведав досконально о том, как проводит свои дни король, и о его привычках, однажды ночью подошли рыцари к Скале, где располагался король со свитою, совсем близко — почти на расстояние одного арбалетного выстрела.

И той же ночью велели они расставить четыре больших шатра, подняв их не слишком высоко, отчего казались шатры еще просторнее. Утром солнце ярко позолотило их верхушки, так что сразу же заметили их из королевского стана и рассказали турнирным судьям, те же поспешили доложить королю.

Велел тогда король, посоветовавшись с судьями, отправить к шатрам герольда, дабы выяснить, какого роду-племени были вновь прибывшие. И выбрали для этого герольда по имени Жерузалем. Надел он тунику и один отправился в стан к незнакомцам. Едва подошел он к первому шатру, вышел оттуда старый рыцарь с длиннющей седою бородой. Было на нем торжественное одеяние из черного бархата, подбитое горностаем, в одной руке держал он огромный посох, в другой — халцедоновые четки, а на шее у него была толстая золотая цепь. Увидев такого рыцаря, замер герольд от изумления и, снявши с головы шапочку, учтиво поклонился и приветствовал незнакомца. Рыцарь же с достоинством склонил голову, отвечая на приветствие герольда, однако не произнес ни слова. Тогда сказал герольд:

О рыцарь, кто бы вы ни были, хочу я сообщить, что сеньор мой король и турнирные судьи послали меня к вам разузнать о том, кто здесь находится. Скажите же, главный ли вы в этом стане и кто ваши спутники, дабы мог я о том поведать. Очень вы меня обяжете, коли откроете мне это, а ежели могу я быть вам полезен как герольд, готов я немедля повиноваться вашим приказаниям.

Услышав, зачем явился герольд, рыцарь вновь наклонил голову, снявши шапочку в знак благодарности герольду за его слова, и, не говоря ни слова, взял его за руку и повел к шатрам. И вошли они сначала в шатер, где стояли четыре крепких и красивых сицилийских скакуна в золотой сбруе и под седлами, покрытыми стальными пластинами. Затем рыцарь повел герольда во второй шатер, где стояли четыре очень красивые и необычные постели.

И что же было в них необычного? — спросил отшельник.

Сеньор, я расскажу вам об этом. На каждой постели лежало множество подушек, белье и покрывала были из зеленой парчи с подкладкою из красного шелка, расшитые золотом и серебром и украшенные свисавшими по бокам кистями, и при малейшем ветерке слышалось шелестение шелков. И убраны были все четыре постели покрывалами необыкновенного цвета с великолепною вышивкой, а возле каждой постели стояла девица поразительной красоты в чудесном наряде, и оттого поражали те постели еще более. Две постели стояли справа и две слева, а возле входа подвешены были четыре щита, замечательно расписанные.

Затем рыцарь подвел герольда к третьему шатру, у входа в который лежали четыре льва с коронами на головах. Увидев Жерузалема, львы немедленно поднялись, герольда же обуял сильный страх. Но тут словно из-под земли появился мальчик-паж и ударил каждого льва кнутом, после чего они сразу же вновь улеглись на землю. Войдя в шатер, увидел герольд четыре искусно сделанных и готовых к бою доспеха, а также четыре позолоченных и богато украшенных меча. Половину шатра отгораживала зеленая атласная занавеска, и когда другой мальчик-паж отодвинул ее, предстали перед герольдом четыре сидящих на скамье рыцаря. Лоб и глаза их закрывала тончайшая шелковая повязка, так что они хорошо видели всякого, кто входил в шатер, сами оставаясь неузнанными. На ногах у них были надеты шпоры, в руках сжимали рыцари рукоять меча, уперев острие его в землю. Затем рыцарь отвел герольда в следующий шатер.

А надобно сказать, что все эти шатры внутри были подбиты красным шелком и богато расшиты, как и покрывала, что лежали на постелях. В четвертом же шатре увидел герольд буфет, полный золотой и серебряной посуды, и много накрытых столов. Ни один гость по собственной воле не мог покинуть этот шатер, не вкусив еды и вина, а ежели кто не желал есть, один из львов становился у входа в шатер и преграждал выход. И герольду были оказаны большие почести, а после трапезы, когда собрался он в обратный путь, старый рыцарь взял из буфета позолоченное серебряное блюдо весом в тридцать пять марок и дал ему с собою в подарок.

Представ перед королем, герольд поведал обо всем увиденном и добавил, что никогда в жизни не испытывал такого страха. Сказал тогда король:

Не следует здесь ничему удивляться, ибо каждый видит то, что рисует его воображение. Что же до этих рыцарей, коли это достойные люди, не замедлят они сюда явиться.

И король отправился к мессе, а затем отобедать. К вечеру сообщили ему, что приближаются четверо рыцарей. Услышав о том, король вышел к воротам Скалы и сел на помост вместе с королевою, все придворные последовали за ними и стали в ряд по обе стороны от помоста.

А теперь, сеньор, я расскажу вам, в каком великолепии предстали рыцари перед королем. Впереди шли мальчики-пажи, одетые в расшитые золотом камзолы, их свободно свисающие на поясе рубахи без рукавов также сплошь были украшены искусной вышивкой, а штаны расшиты красивыми жемчужинами. Каждый вел за собою льва, держа в руке шелковый с золотом шнурок, привязанный к толстому золотому львиному ошейнику. И так, как описано, шествовали пажи первыми. За ними ехали верхом четверо рыцарей на белых английских скакунах, под одинаково расшитыми попонами из лилового бархата. На рыцарях были одежды из темной камки с широкими прорезными рукавами и парчовые камзолы, голову и шею укрывала черная бархатная накидка, поверх которой они надели соломенные шляпы, украшенные на самом верху золотыми пластинами, на шее у рыцарей были тяжелые золотые цепи. Сапоги были из мягкой черной кожи, с вытянутыми носами, к которым очень шли золотые шпоры, подкладка — из тонкого сукна, отвороты же расшиты крупным восточным жемчугом. Рыцари были опоясаны мечами, накидка на голове едва позволяла видеть их глаза, и весь их торжественный вид и манеры изобличали знатных и благородных сеньоров. Истинно сказать, никто из прочих рыцарей, прибывших на празднества, не поразил столь сильно всех присутствующих своим появлением.

Подъехав к королю, рыцари спешились и поклонились, перед королевой же они опустились на одно колено. Король и королева ответили на их приветствия и вновь сели на помост. Почти полчаса стояли рыцари в полном молчании, глядя на их величеств и на королевскую свнту: и никто не признал их, они же, похоже, узнали многих — как своих вассалов, так и иноземцев.

И вот, когда вволю нагляделись рыцари на присутствующих, подошел к ним мальчик-паж вместе со львом. Один из рыцарей положил в львиную пасть грамоту и, склонившись ко льву, прошептал что-то ему на ухо. И никто не смог разобрать его слов. Лев же направился прямо к королю и приветствовал его поклоном, словно человек. Королева, увидавши льва, идущего навстречу, немедля вскочила и хотела было броситься прочь, а за нею и все девицы ее свиты. Однако король удержал ее и просил вновь сесть, сказав, что даже звери, прибывшие ко двору его вместе со столь достойными рыцарями, никому не могут нанести урона. И поневоле пришлось королеве вернуться на свое место. Однако неудивительно, что обуял ее такой страх, ибо было тут отчего испугаться.

Но лев оказался совсем ручным и даже не пытался кого-либо тронуть. Держа свиток в зубах, он подошел прямо к королю, и храбрый король безо всякого страха вынул свиток изо львиной пасти, после чего лев улегся у его ног. Грамота же была такого содержания:

«Пусть узнают все, кто прочтет это письмо, что податели сего, четверо братьев по оружию, предстали перед Римским сенатом и перед кардиналом Пизы, кардиналом Террановы и кардиналом святым Петром Люксембургским, и перед Патриархом Иерусалимским, и перед мессером Альберто де Кампобайшо, и мессером Людовиком Колондским, и просили меня, императорской волею произведенного в нотариусы, официально подтвердить, что они есть истинно родовитые рыцари с четвертого колена, а именно - по отцу и матери, по бабке и деду, и никто на свете не смеет усомниться в их высоком роде и звании. И в знак правдивости этих слов ставлю я под сим свой знак королевского нотариуса. f Амбросино Мантуанский. Писано в Риме, второго марта года одна тысяча...»

Глава 69

О том, как четверо рыцарей, братьев по оружию, из которых двое были королями и двое герцогами, предстали перед королем и передали ему письмо, где излагали свои намерения.

Когда король увидел письмо и понял, что рыцари не желают говорить, велел он ответить им письменно. Сей же час явился писец и составил такой ответ:

«Четверо рыцарей будут желанными и дорогими гостями в этих зелиях, в этом королевстве и при королевском дворе, а ежели чего пожелают для достоинства своего, удовольствия либо для развлечений - стоит им только сказать, с охотою будут исполнены их желания».

Своей рукою вложил король свиток с ответом в львиную пасть, лев же немедленно поднялся и подошел к своему хозяину. Рыцарь вынул свиток, прочел его остальным, и все четверо сняли шляпы и поклонились королю, благодаря его за честь и за щедрость. Тут подошел другой паж с другим львом и, приблизившись к своему сеньору, положил второй свиток в львиную пасть, а потом второй рыцарь проделал то же самое, что и первый. Король вновь вынул послание из львиной пасти, велел при всех прочесть его, как и предыдущее, и было оно такого содержания.

Глава 70

О том, как второй рыцарь передал королю грамоту, где говорилось, как он желает биться.

«Мы, четверо братьев по оружию, находясь в великом городе Риме, узнали, что светлейший и могущественнейший сеньор, король Англии, предлагает биться на турнире всем без исключения, кто прибывает к его процветающему двору без обмана и злого умысла. Мы, четверо братьев по оружию, горим желанием состязаться и биться не на жизнь, а на смерть, а потому умоляем ваше величество разрешить нам сразиться так, как мы того пожелаем».

И вновь велел король ответить письменно, что он тем доволен и что могут они сразиться, в тот день и час, в том месте, где им будет угодно, после того лишь, как отдохнут несколько дней; затем просил он рыцарей пожаловать к нему в покои, дабы оказали им подобающие почести, и своей королевскою рукою вложил ответ в львиную пасть, лев же вернулся к своему хозяину.

Увидев королевский ответ и королевскую щедрость, вновь сняли рыцари шляпы и отвесили легкий поклон, а король любезно приветствовал их рукою. Тогда третий рыцарь поступил по примеру первых двух и передал королю такую грамоту.

Глава 71 а

О том, как третий рыцарь передал королю грамоту, где говорилось, как он желает биться.

«Любой рыцарь либо рыцари, пожелавшие сразиться с нами не на жизнь, а на смерть, пусть прибудут к нашему лагерю. Там увидят они корабельный марс[135], который повешен будет на дереве без единого листа, ни цветка, ни плода, имя которому - Увядшая Любовь. Вокруг марса найдут рыцари четыре щита, алые с золотом, каждый из которых имеет свое название: первому имя - Храбрость, второму - Любовь, третьему - Честь, четвертому - Позор.

Рыцарь, что дотронется до щита Любовь, сразиться должен на коне в ристалище с полотняным барьером, в легких доспехах; и будут противники скакать и сшибаться до тех самых пор, пока не поразит один другого насмерть, при том, ежели кто во время боя лишится части доспехов либо порвет сбрую, без оных должен будет закончить бой. Доспехи должны быть без уловок и ухищрений, такие, как положены при настоящей войне.

Рыцарь, что дотронется до щита Честь, биться должен без барьера, в доспехах без всякой защиты, без большого либо малого щита, копье же его, или копья, должны быть без гарды[136], безо всяких ухищрений, с наточенным наконечником и длиною в семнадцать пядей. Если же потеряет рыцарь копье либо сломает, получит других сколько угодно, пока не будет побежден либо сражен насмерть.

Рыцарь, что дотронется до щита Храбрость, биться будет на коне, одетом в конские доспехи, в укрепленном седле и с отпущенными стременами, в нагруднике весом в двадцать фунтов, копье же будет длиною в тринадцать пядей, с железным наконечникам и алмазным острием, а толщиною как кто пожелает. Меч будет четырех пядей в длину, кинжал по усмотрению каждого, а еще маленький боевой топор и шлем с забралом на голове, и все это для того, чтобы скорее подошла битва к желанному концу. Если же топор выпадет из рук рыцаря, может он подобрать его, но только без чьей-либо помощи».

Затем четвертый лев проделал то же, что и остальные, король взял грамоту из его пасти и велел прочесть. А говорилось там вот что.

Глава 71 б

О том, что содержалось в грамоте четвертого рыцаря.

«Рыцарь, что дотронется до щита Позор, биться будет пешим четырьмя видами оружия, а именно: копьем, кинжалом, мечом и обоюдоострой секирой. Ежели захочет он биться копьем со свинцовым наконечником, может он это сделать, а коли пожелает он дротик, да будет на то его воля, и так станут они биться, пока не будет один убит либо сражен. А кто останется живым и невредимым, попадет во власть той дамы, какую победитель выберет, она же вольна поступать с ним как захочет. И коли нам будет уготована смерть, от всего сердца простим мы всех тех, кто нас обидит, прощения же попросим у тех, кого обидим мы сами».

Как увидел король все четыре грамоты и услышал, чего просили рыцари, на все дал дозволение и сказал, что все четыре поединка должны быть очень опасными, ибо смерти своей добивались рыцари, поставив такие условия.

Они же, исполнив все вышеописанное, поклонились королю и королеве, сели на коней и вернулись к своим шатрам. Король послал одного герольда к рыцарям, дабы тот пригласил их вечером отужинать. А вместе с герольдом отправлены были тридцать мулов, навьюченные разной снедью и всем, потребным для жизни.

Увидев королевские дары, четверо рыцарей поблагодарили от всей души и ответили его величеству письменно, что ни от кого на свете не могут принять даров и открыть свои имена, пока не проведут четыре боя, и не оттого, что не испытывали должного почтения к его величеству, но поскольку связаны они обетом; королю же они были бесконечно благодарны. И не захотели рыцари ничего взять. Прочтя такой ответ и увидев возвращенных мулов, остался король недоволен.

Затем, сеньор, четверо рыцарей велели богато украсить корабельный марс и вкруг него повесили четыре щита с такой надписью:

«Все рыцари, что придут дотронуться до наших щитов, принести должны с собою щит со своими гербами, и щит тот должна нести дама либо девица или герольд, глашатай или паж. Тем щитом дотронуться должны рыцари до щита, что висит на дереве, смотря как биться они пожелают, потом же один щит оставить возле другого».

На следующий день множество народу отправилось своими глазами посмотреть на великолепные и богатые шатры рыцарей, и всех, кто приходил, угощали там с необыкновенной щедростью. И покупатели за все платили только золотыми монетами, а мелкие монеты оставляли они продавцу, потому что не хотели брать серебра.

На следующий день поутру отправились все четверо в королевские покои, чтобы слушать мессу вместе с королем, и выглядели они теперь уже иначе: были на них одежды из алой парчи, подбитой горностаем, длиною до самой земли, с капюшонами другого цвета, богато расшитыми жемчугом, шляпы на турецкий лад, пояса, обильно украшенные золотом, в руках же они несли четки из больших и красивых халцедонов. Шли они пешком и вели за собой львов, и в пасти у каждого льва был богато украшенный часослов. Рыцари подождали в главной зале, пока выйдет король из своих покоев.

Король же, увидев рыцарей, очень обрадовался их приходу. А когда появилась королева, велел он ей идти рядом с двумя рыцарями, а сам собрался пойти вместе с двумя другими, ибо знал, что были то сеньоры весьма знатные и досточтимые. Взял король двух рыцарей за руки и пошел посередине, а королева шла между третьим и четвертым рыцарями, они же вели ее под руки, так и отправились они в церковь. Прежде чем началась служба, сказал король:

Не знаю, какую честь я должен оказать вам, ибо неизвестно мне, кто вы, а коли вы не хотите открыть свои имена, очень прошу я вас занять места, что соответствуют положению и сословию, которое Бог даровал вам: если вы королевского рода, займите место, что подобает королю, а если титул у вас герцогский или какой иной, займите соответствующее место, я же велю оказать вам все возможные почести.

Рыцари склонили головы, благодаря короля за честь и предложение, но ничего не захотели сказать — ни на словах, ни письменно. Однако ж приказал король, чтобы первыми усадили их возле алтаря, и львов рядом с ними. Достали рыцари молитвенники из пасти львов и прочли молитву, а как окончилась месса, вновь положили их в львиные пасти и присоединились к королевской свите. Придя к Скале, подивились рыцари богатству и великолепию покоев и украшений и всем роскошествам, что там были устроены, и восхищались женскими статуэтками, из грудей и естества которых вытекали вода и вино. Знаками и письменно рыцари давали понять, что потрясены увиденным и что никогда не встречали ничего, сделанного с таким искусством и изобретательством. Однако как король ни упрашивал рыцарей, не захотели они остаться отобедать и вскоре попрощались и отправились к себе в лагерь.

Теперь должны вы, ваша милость, узнать, что в самый первый день, как прибыли ко двору четыре рыцаря, чтобы передать королю грамоты, а вернее сей же час, как ушли они от короля, Тирант Белый тайно от всех его спутников приехал в город и заказал себе четыре щита и в ту же ночь велел расписать их каждый в свой цвет. На первом велел он нарисовать герб его отца, на втором — матери, на третьем — герб его деда, а на четвертом — бабки. А в это же время, пока рисовали гербы, немало рыцарей собирались по четверо, дабы сразиться с незнакомцами. И съехались туда рыцари из Франции, Италии, из Кастилии и Арагона, из Португалии и Наварры, среди которых много было доблестных и многоопытных в состязаниях; желали они померяться силою с четырьмя незнакомцами и уже к тому готовились. И герцог Кларенс, и принц Уэльский, и герцог Экстер, и герцог Бедфорд договорились биться с теми четырьмя рыцарями. Должен я упомянуть и моих спутников, ибо упросили мы Тиранта, поскольку много он уже бился и освобожден был от смертельных боев, выбрать из нас четверых самых способных для сраженья, ведь мы все близки по крови, а еще более по духу. С охотою он согласился, сделал же все наоборот.

Как только нарисовали все гербы, выбрал Тирант самых любезных и знатных девиц и дал каждой по щиту. Потом собрал он свиту из рыцарей, и вместе со множеством трубачей и менестрелей прошествовали они перед королем и придворными. Увидев четыре щита, спросил король, кому же они принадлежат. Тут один герольд сказал:

Сеньор, это щиты Тиранта Белого и его спутников.

Приблизившись к тому месту, где находились король с королевою, спешился Тирант, поднялся к ним и попросил у его величества разрешения вместе со свитою дотронуться до щитов четырех незнакомцев, дабы помочь им исполнить их замысел. Король же остался очень доволен, потому что Тирант и спутники его были славными и храбрыми рыцарями, а еще оттого, что так скоро нашлись при его дворе смельчаки, поспешившие принять вызов.

Тирант же так поторопился, боясь, что опередят его другие и прежде него отправятся дотронуться до щитов, а потому едва успели расписать для него четыре больших штандарта, а также четыре полукафтанья для двух герольдов, одного глашатая и одного пажа. И такою свитой торжественно направились мы к лагерю четырех рыцарей.

Они же, заслышав звуки труб и увидев, сколько народу к ним явилось, очень подивились, что так скоро нашли тех, кого искали, ибо один лишь божий день миновал со дня их приезда. Вышли все четверо из шатра очень богато одетые, однако, дабы не быть узнанными, не снимали они суконные шапки, закрывавшие лицо. И велели рыцари опустить немного марс, дабы могли достать до него девицы. Первой дотронулась до щита Прекрасная Агнесса. Выбрала она щит Любовь, хотя ближе к ней висели другие щиты, но, прочтя названия, не захотела она дотронуться до другого. Донья Гьюмар, дочь графа Фламандского, выбрала щит Храбрость. Кассандра, дочь герцога Прованского, выбрала щит Позор. Несравненная Красавица, дочь герцога Анжуйского, предпочла щит Честь. Как все это проделали, каждая девица повесила свой щит рядом с тем, до которого дотронулась, чтобы победитель мог унести свой щит вместе с щитом своего противника — так было условлено.

Когда подвесили все щиты, четверо рыцарей сняли с коней четырех любезных девиц и каждый взял свою за руку. Мы же все спешились, и повели нас в шатер, где стояли постели. И один из рыцарей передал такую записку Прекрасной Агнессе:

«Клянусь, моя дама, что ежели, снявши все одежды, возлежали бы вы на сей постели, а спутницы ваши, сделав то же самое, на трех других целую зимнюю ночь, сказал бы я, что на всем белам свете не сыскать четыре великолепных таких постели».

Зачем же вам, рыцари, наше присутствие? — сказала Прекрасная Агнесса. — Вижу я здесь четырех любезных дам, которые по ночам разделяют с вами ложе, чего же еще желать вам?

Из всего хорошего выбирает человек лучшее, — ответил рыцарь.

И тотчас же принесли обильные угощенья из самых разных фруктов. Тут собрались мы уезжать, и один из рыцарей подарил на прощанье Прекрасной Агнессе очень красивый и богато украшенный часослов. Другой рыцарь преподнес донье Гьюмар браслет, наполовину стальной, наполовину золотой, богато украшенный алмазами и другими каменьями. Третий рыцарь подарил Кассандре золотую змейку, усыпанную драгоценными камнями, змейка эта кусала себя в шею, вместо глаз же у нее были два больших рубина. У Несравненной Красавицы были чудесные светлые волосы до пят, и подарил ей четвертый рыцарь золотой гребень, столь же ценный, как и подарки других рыцарей. А каждый герольд, глашатай, и паж, и трубач, и менестрель получил от них по тысяче золотых. И не захотели рыцари разлучаться с четырьмя девицами, пока не проводили их до свиты королевы, которая в ту минуту находилась подле короля. Король принял рыцарей очень любезно, оказав им положенные почести. Они же письменно попросили его величество и судей, чтобы возле их шатров соорудили новое ристалище, поскольку в прежнем уже полегло столько народа, что походило оно на рыцарскую могилу, и король вместе с судьями охотно согласились.

Получив ответ, взяли рыцари королевское разрешение и, вернувшись в лагерь, сей же час велели строить новое ристалище.

И каждый день, сеньор, появлялись четверо незнакомцев в новых и весьма богатых одеждах. А еще истинно могу сказать вам, ваша милость, много рыцарей недовольны были Тирантом, когда вызвался он биться на том поединке, поскольку сами они хотели того же.

Как построили ристалище и рыцари достаточно отдохнули, на воротах Скалы повесили грамоту, где говорилось, что рыцарь, дотронувшийся до щита Любовь, должен прибыть на поединок через три дня. Тирант же несколько дней находился наготове, ожидая, пока его вызовут.

И вот в назначенный день, он собрал всех девиц и рыцарей своей свиты и торжественно, как положено было, отправился на поле. Король с королевою уже находились на помосте.

Когда Тирант прибыл, противник ожидал его за полотняным барьером, судьи велели закрыть ворота ристалища и поставили Тиранта напротив. Едва раздался зов трубы, пришпорили рыцари коней и ринулись друг другу навстречу с копьями наперевес, и любо было глядеть, как они бьются. Сильный удар противника пришелся прямо в копьевой упор на доспехах Тиранта, и хотя копье не пробило доспех, но лишь острием сорвало правый наплечник и разодрало в клочья рукав камзола, у Тиранта свет померк в глазах. В другой раз попал рыцарь Тиранту прямо в крепление забрала, и ударь он на два пальца ниже — распроститься Тиранту с жизнью навеки. Вновь удар был такой силы, что выбил Тиранта из седла, и упал он на землю, однако сразу же поднялся. Перед тем Тирант дважды попадал противнику в левое плечо, отчего наплечник у того сбился на сторону, как это нередко случается, и вот в третий раз Тирант ударил рыцаря в то же место и порвал кожаный ремень, в который продеты были конопляные шнуры, державшие наплечник. И остался бы рыцарь без доспеха, ежели бы не был наплечник привязан изнутри толстым шелковым шнуром в палец толщиною. Однако не было от такого доспеха никакого проку: скорее мешал он рыцарю, чем помогал, и так продолжали рыцари биться, притом у одного уязвимым было правое плечо, а у другого левое.

Судьба улыбнулась Тиранту — он первым сумел ударить противника в незащищенное плечо и тяжелым копьем пробил его насквозь, рыцарь уронил руку на конскую шею, да так и не смог больше поднять ее. Тогда, желая продолжить бой, стал рыцарь просить, чтобы привязали его руку, однако ж рана его была слишком глубокой, терял он много крови, с каждой минутой силы оставляли его, и вот, сильно дернувшись, застыл он в седле, и только вместе с седлом смогли снять с коня мертвого рыцаря.

Тирант же покинул ристалище, так и не подняв забрала и не показав никому своего лица. Тем временем один из трех рыцарей сообщил королю письменно о своем намерении немедленно сразиться с победителем. Однако турнирные судьи воспротивились тому и объявили, что по установленным ими правилам не может в один день быть двух убитых, и всю следующую неделю дозволяются смертельные бои лишь в дни, специально для того назначенные, те же, кто не желает подчиниться правилам, могут, коли будет на то их воля, покинуть турнир в любую минуту.

Теперь, когда погиб наш товарищ и брат по оружию, разве можем мы уехать? Пусть все мы найдем здесь свой конец, но отомстим за его смерть! — сказали тогда трое рыцарей.

Король велел похоронить убитого со всеми почестями, что оказывали другим рыцарям, павшим в смертельном бою. А во время похорон три его брата по оружию оставались спокойными и безмолвными, на их лицах не было слез, однако в знак грядущей мести надели они кроваво-красные одежды.

Глава 72

О том, как Тирант бился по очереди с тремя рыцарями и победил каждого.

В день, назначенный для боя, Тирант облачился в доспехи, сделав это в глубочайшей тайне. И не подумайте, ваша милость, что вся свита его об том знала — лишь нас трое, а еще Тирантовы родичи да старый его слуга. Велел Тирант принести для него, а также для герольдов и глашатаев штандарты и туники с фамильными гербами его деда, поскольку первый раз бился он в доспехах с гербами его бабки. В полном вооружении сел он на коня с красивой упряжью. А одного из рыцарей, который сейчас сидит меж нами, он уговорил остаться под замком в его покоях, дабы все подумали, будто сам Тирант там находился.

Ехал Тирант со свитой, как выше было описано, а на арене уже поджидал его рыцарь со щитом Честь. И биться должны были на конях, без барьера и в доспехах без всякой особой защиты. Несколько раз сшиблись рыцари и всего сломали пять копий. Когда же пустили коней в одиннадцатый раз, бросил Тирант свое копье и попросил другое, потолще, и копьем этим ударил так сильно, что безжалостно прошило оно тело противника насквозь и не сломалось. Однако ж, когда поворачивал Тирант коня, собственное его копье, зажатое в седельном упоре, развернулось и больно ударило его, так что даже поранило, и не случилось бы того, ежели бы копье сломалось. Тем временем противник Тирантов рухнул наземь и уже бился в агонии, испуская крики.

Быстро спешившись, вынул Тирант меч и подошел к противнику, чтобы ударить его и убить, ежели тот поднимется, либо заставить молить о пощаде и признать себя побежденным, как положено в смертельном бою. Спросил Тирант рыцаря, будет ли он дальше биться, однако тот более походил на покойника, чем на живого.

Судьи спустились с помоста и сказали Тиранту, что может он спокойно уйти, ничего не боясь. И Тирант во всем вооружении сел на коня и вернулся в свой лагерь, и никто не догадался, кто вышел в том бою победителем, поскольку и свита Тиранта, и весь королевский двор считали, что был это рыцарь, накануне вызвавшийся биться.

В день, назначенный для боя с рыцарем щита Храбрость, выехал тот в поле, король и королева уже взошли на помост, явился и Тирант в обычном вооружении. Когда протрубила труба, велели судьи, чтобы пустили рыцари коней, и ринулись они друг на друга с необыкновенной яростью, словно дикие львы; в руках у каждого был обнаженный меч, а в седельной луке по два боевых топора. Сначала яростно рубились они мечами, так что любо было глядеть. Но конь Тирантов был гораздо легче, и потому казалось зрителям, что бьется Тирант лучше. Когда совсем приблизились рыцари друг к другу, ударил Тирант противника мечом пониже локтя и глубоко его ранил. Увидев, что теряет рыцарь много крови, взял Тирант меч в руку, которой держал поводья, а правой выхватил топор и принялся наносить им страшные удары. Поняв, что дело плохо, решил и противник его поступить так же и попытался было вложить меч в ножны, да не смог, ибо нелегкое это дело для вооруженного рыцаря, и пришлось ему зажать меч под мышкой. Тут рыцарь замешкался, а Тирант продолжал наносить ему бесчисленные удары, не давая ему опомниться. Рыцарь же, зажав меч под мышкой, все пытался достать топор, но никак ему это не удавалось. Тирант, подошедши к нему вплотную, наносил смертельные удары, доставая его то в предплечье, то в латную рукавицу, потому что боевой топор, истинно говорю вам, сеньор, — самое страшное из всех оружие. Тут ударил Тирант рыцаря по голове три или четыре раза, и с такою силой, что так и не удалось тому вытащить топор из седельной луки, меч же по-прежнему был у него под мышкой, и не мог он повернуть коня. По всему видно было, что неискусен рыцарь в бою; с позором умирают такие, как он, ибо не знают ни правил, ни законов рыцарской битвы. И на глазах короля и всех прочих умер он, не пытаясь защититься, жалкой смертью, а не так, как подобает рыцарю. Тирант с силою ударил противника по руке, тот уронил руку на конскую гриву и не смог уж более поднять ее. А напоследок ударил Тирант по забралу, да так вдавил его в голову рыцарю, что мозг потек у того из ушей и из глаз, и рухнул он мертвым наземь.

Тогда по велению судей и герольдов открыли ворота на турнирное поле, и девицы, ожидавшие уже Тиранта и видевшие исход битвы, с большой радостью приняли победителя и с почестями проводили до лагеря. Однако ж не захотел Тирант снять шлем, чтобы не узнали его. Он переоделся в богатое платье и осторожно смешался с другими рыцарями.

Истинно злая судьба, — сказал отшельник, — постигла тех рыцарей в их смерти. Посмотрим, какой же конец нашел четвертый.

Глава 73

О том, как Тирант победил четвертого рыцаря.

Ваша милость знает, что на этот раз должны были рыцари биться в пешем бою. В назначенный день прибыли они в ристалище, и были там уже король с королевою, турнирные судьи и все самые знатные придворные. И бились рыцари яростно, в конце же концов схватились они так тесно, что пришлось им бросить топоры и достать кинжалы, ибо не могли они вынуть мечи. И кинжалами обрезали они друг другу шелковые завязки шлемов[137].

Как! — вскричал отшельник. — Неужели столь неопытен Тирант и другие рыцари, что шелком привязывают шлемы?

Скажите же, — ответил Диафеб, — да дарует вам Господь долгую жизнь на этом свете и райское блаженство на том, чем же крепче можно привязать шлем?

Сын мой, — сказал отшельник, — во времена моей молодости сам я не носил доспехов и не участвовал в боях, но знавал я одного рыцаря, очень искусного в ратном деле, и видел, как он бился в ристалище в смертельном бою, и быть бы ему тогда убиту, ежели бы привязал он шлем шелковой нитью. А теперь скажу я вам, сын мой, как надобно поступать. Возьмите железную нить, из тех, что используют для светильников, которая гнется во все стороны и, словно шнурок, кругом покройте ее шелком. Шнурком таким привязать можно крепко-накрепко, гнется он как захочешь, и никак его не обрезать, ибо можно разрезать шелк, но не железо. Это важный секрет в бою.

Теперь же расскажу я, как закончился тот бой. Да узнает ваша милость, что, тесно схватившись и обрезав друг другу завязки шлемов, нещадно ударяли противники один другого, а потом упали наземь, но тут же вскочили, как истинные рыцари. А вставши на ноги, немедля вложили кинжалы в ножны и вытащили мечи, и пошел меж ними страшный и жестокий бой: рыцарь тот ожесточенно рубился, желая отмстить за смерть трех братьев по оружию. И Тирант не менее старался, дабы не потерять честь, добытую в трех боях. Так славно бились рыцари, что весь народ поражался и желал только, чтобы не кончался тот бой, а противники остались бы живы. И вновь они схватились — пришлось им бросить мечи и вытащить кинжалы. Надо вам сказать, сеньор, ни один из рыцарей не получил ран на теле, зато изранены они были в шею и в голову, под шлемом: ведь без завязок шлемы у них болтались, а потому ударяли они один другого в шею кинжалами и нещадно ранили. Потом вновь они упали. На ногах у рыцаря были бумажные латы, крашенные серебряной краской, очень походившие на настоящие, спину же его защищал кусок бычьей кожи, прикрепленный к нагруднику, а потому доспехи его мало весили, и биться ему было гораздо легче. И вновь оба храбрых рыцаря поднялись и схватились, но трудно им было двигаться и наносить удары, поскольку обоим шлемы закрывали глаза. Но вот рыцарь, сильно сжавши Тиранта, принялся валить его наземь, Тирант же так крепко с ним сцепился, что, падая, увлек его за собою, и рухнули они оба. Тирант сильно ударился головой, так что шлем свалился с него и отлетел на три шага в сторону, а потому оказался он гораздо легче. Поняв, что близка его погибель, изо всех сил напрягся Тирант и, по счастью, поднялся первым: когда Тирант уже встал, противник его еще упирался руками и коленями в землю, пытаясь подняться. Увидев это, сильно толкнул Тирант рыцаря, и тот упал на спину, Тирант же, не дав ему опомниться, уперся коленями ему в грудь и попытался снять с него шлем. Рыцарь, почувствовав, что Тирант упирается ему в грудь, дернулся всем телом, доспехи Тирантовы скользнули по доспехам рыцаря, и Тирант, не удержавшись, упал наземь. Каждый изо всех сил старался встать первым. Судьба и удача улыбнулись Тиранту — поскольку упал с него шлем, оказался он легче и сумел подняться быстрее, — это и решило все дело.

Истинно, сеньор, жаль мне жизней четырех этих рыцарей, ибо пали они в бою, а последний не сдался и не просил пощады, но умер как ратный мученик. К Тиранту же, сеньор, сама судьба благоволила, без сомнения, весьма искусен он в битве, однако больше у него изобретательности, чем силы. А еще есть у него большое достоинство: очень надолго хватает у Тиранта дыхания, даже ежели бьется он от зари до заката и в полном вооружении, никогда оно не прерывается.

Это главное свойство, — сказал отшельник, — необходимое рыцарю, который желает биться. Вот вы, молодые рыцари, сведущие в оружии, что бы вы предпочли: сильным быть, но не хитроумным да искусным, или же весьма искусным и хитроумным, но не столь сильным?

Меж рыцарями, там находившимися, много было разных мнений. Выслушав их, спросил отшельник, что бы предпочли рыцари:

Начать конный бой в равных доспехах с мечом, но без шпор, или со шпорами, но без меча? Истинно скажу вам, сеньоры, видел я подобные бои. А однажды видел я бой, что устраивали для герцога Миланского, и выбирать соперника нужно было из двух рыцарей, пылавших ненавистью: один конный, а другой пеший с одинаковым защитным оружием, конный рыцарь был только с мечом, без другого наступательного оружия, а пеший — с копьем и кинжалом. Какого из двух вы бы выбрали, ежели бы вызывали на бой? Впрочем, теперь оставим это, — сказал отшельник Диафебу, — расскажите мне лучше, какие еще подвиги свершил Тирант на том славном турнире в смертельных боях.

Сеньор, я расскажу вам об этом. После того как погибли те четверо рыцарей, прибыл к королевскому двору рыцарь по имени Вилафермоза, родом из Шотландии, слывший храбрейшим из рыцарей, и однажды в присутствии короля и королевы так сказал Тиранту.

Глава 74

О том, как рыцарь по имени Вилафермоза вызвал Тиранта на бой.

Славный рыцарь, великая молва о вашей доблести и благородстве разошлась по всему свету. А потому я, прослышав о ней, прибыл из моих земель, оставив службу моему королю и сеньору, что правит в Шотландии. И вот какова причина моего приезда: как-то раз говорил я, грешный, с некой сеньорой, владеющей моим сердцем, она же не захотела ни удовлетворить мою просьбу, ни оказать мне милость, но жестоко сказала мне, что до тех пор не будет меж нами разговору, пока не сражусь я в ристалище в смертельном бою с одним рыцарем, стяжавшим великую славу на этом свете, и не одержу над ним победу. И как есть вы, Тирант, тот самый рыцарь, о котором вела речь моя сеньора, именем рыцарского ордена, в который вы вступили, вызываю я вас на смертный бой. Сражаться будем конными, в шлемах без забрала, остальные условия поставьте вы, ибо часть я уже поставил, и, ежели распорядитесь вы об остальном, очень меня обяжете.

Не помедлил Тирант с ответом и вот как сказал:

Рыцарь, сдается мне, просите вы скорее по прихоти, чем по нужде, и вот вам мой совет: оставьте этот вызов на другие времена, ибо смертный бой — тяжкое дело, а не забава. К тому же я не совсем здоров, не зажили еще мои недавние раны, а потому прошу вас, добрый и благородный рыцарь, найти другого противника. Право слово, при процветающем сем дворе найдете вы сколько угодно славных рыцарей, которые удовлетворят ваше желание.

Очень возможно, вы и правы, — сказал рыцарь, — да только что же мне поделать, ежели требует моя госпожа, чтобы сразился я с вами, а ни о ком другом и слушать не желает? А коли боитесь вы со мною биться, то на глазах его величества короля обещаю я дать вам преимущество — любую часть доспехов, только не меч.

Из расположения к вам не хотел я биться, — сказал Тирант, — но, ежели вы меня к тому принуждаете, не хотел бы я, чтобы сочли меня трусом добрые рыцари. Согласен я, с Божией помощью, удовлетворить вашу просьбу и принимаю вызов и условия. А раз уж распорядились вы частично о бое, выбирайте все до конца, даю я вам на то полную свободу — хотя мне принадлежит это право, можете выбрать оружие, какое вам выгоднее. Ту же часть доспехов, что вами обещана, я не приму. И по разговору вашему сдается мне, не обжигались вы еще в сражениях.

Теперь, Тирант, раз согласны мы биться, — сказал рыцарь, — должны вы пообещать мне и поклясться в присутствии короля, и королевы, и славных рыцарей, что не примете вызова другого рыцаря и не будете ни с кем сражаться, ибо легко может статься, что ранят вас либо лишат одного из членов, и тогда битва наша не пришла бы к тому концу, которого я жажду.

И поклялся Тирант перед всеми. Покончив со всем этим, распрощался рыцарь с королем и королевой и со всеми придворными и вернулся в Шотландию. Там умолил он шотландскую королеву дать ему разрешение вступить в бой и сразиться так, как было условлено. И любезно разрешила ему королева сразиться через четыре месяца после вызова, чтобы достаточно времени было на излечение Тиранта.

И случилось так, сеньор, что отправил Тирант к своим родителям своего старого слугу, много лет ему служившего и пользовавшегося его доверием. А послал он его, поскольку нуждался в деньгах для разного рода вещей, необходимых для путешествия в Шотландию на обещанный поединок.

В городе Дувре, куда прибыл слуга, чтобы пересечь море, встретил он слуг четырех рыцарей, убитых Тирантом, которые ожидали корабля, дабы отправиться на материк.

Когда корабль отплыл, слуга Тиранта познакомился с ними и, разговорившись об их убитых хозяевах, узнал, что был один из них король Фризы, а другой, его брат, — король Аполлонии. Поразило слугу такое известие и привело в полное смятение — ведь он был вассал короля Фризы. И принялся слуга корить себя и жаловаться на злую судьбу, покатились из глаз его обильные слезы, плача и стеная, говорил он:

О я несчастный! И надо же такому случиться, что с моей помощью посвящен был в рыцари тот, кто убил моего короля! Покарала меня злая судьба, ибо, сам того не ведая, потворствовал я горестной смерти моего достославного сеньора короля Фризы!

Эти и другие горестные да жалостные речи произносил Тирантов слуга, имя которому было Малдонат, а все вокруг изумлялись, отчего бедняга так кручинится. И так долго он рыдал, что дошли его стенания до старого мажордома четырех рыцарей, который в ту минуту сидел запершись в каюте, оплакивая свою злую судьбу. Вышел он из каюты, отвел в сторону Малдоната и попросил поведать о его несчастии.

Сеньор, — сказал дворянин, — я вассал короля Фризы, отец мой и мать, из тех земель родом, увезли меня оттуда совсем ребенком, и оказался я, на мое счастье и на беду, в Бретани. И поступил я на службу к одному рыцарю, которого лучше бы никогда мне не знать, потому как своей рукою помогал я ему вооружаться и делал для него штандарты и туники, расписывал щиты и все прочее готовил для неравной битвы. И тот самый рыцарь убил двух королей и двух герцогов, а среди них сеньора моего короля, вот какая мысль мучит меня и терзает, ибо, сдается, не обошлось тут без обмана.

Старый рыцарь, услышав такие речи, отвел дворянина в свою каюту и захотел узнать, как все произошло. Выслушав рассказ, сказал он Малдонату:

Друг мой, прошу вас, коли любили вы вашего сеньора, поезжайте сей же час со мной и оставьте службу у Тиранта Белого.

И дворянин во имя верности, любви и преданности своей родине изменил свой путь и не поехал в Бретань. Как оказались они на твердой земле, отправился он дальше вместе с рыцарем, однако ж перед тем нашел он человека и, хорошо заплатив ему, отослал с ним письма Тиранта в Бретань.

Когда рыцарь и слуга Тиранта прибыли в главный город Фризы, все жители города и королевства пребывали в глубокой скорби по своему королю и сеньору.

И через Малдоната и старого мажордома дошла та новость до некоего рыцаря из породы великанов по имени Куролес Мунтальбанский[138], росту громадного, силы и отваги необыкновенной, истинно то был могучий рыцарь. И сказал он при всех, что не допустит, чтобы это злодеяние сошло с рук недостойному рыцарю Тиранту. Сей же час велел он составить вызов на поединок, а потом призвал герольда по имени Цвет Рыцарства и девицу, и снарядили их в путь, дабы девица о том письме оповестила, а герольд бы его передал. Сели они на корабль и в должном сопровождении приплыли в Англию. Как только предстали они перед английским королем, громко и натужно запричитала девица.

Глава 75

О том, как Тирант был обвинен девицею в предательстве перед королем Английским.

О благоразумнейший и светлейший король! Прибыла я к вашему величеству, дабы укорить и обвинить лживого и презренного рыцаря, что зовется Тирант Белый, а дела творит самые черные. Ежели здесь он сейчас, пусть выйдет вперед, и расскажу я, что и месяца не прошло с той поры, как предательством да подлостью, оружием потаённым и обманным убил он недостойными своими руками двух королей и двух герцогов.

Да правда ли, девица, — сказал король, — то, что вы рассказываете? Вот уж почти год живет Тирант при моем дворе, но ни в чем подобном тому, что вы сказали, не замечен, в особенности же в предательстве.

И была там Тирантова родня, которая хотела отвечать девице, но король велел всем молчать и никому не позволил говорить. Тогда послали за Тирантом, находившимся в ту пору при дворе, ибо желал король узнать, не случилось ли в самом деле предательства.

Сей же час послали сообщить о том Тиранту и нашли его еще в постели: он потерял много крови, раны его еще не зажили и еще не поднимался он поутру, давая отдых телу, а потому не встретился с королем на утренней мессе. И рассказали Тиранту, что некая девица предстала перед королем и королевой и обвинила его в измене.

Клянусь святой Марией, — вскричал Тирант, — никогда в жизни не помыслил я о предательстве! И как могло случиться, что эта девица обвиняет меня в столь тяжком преступлении против всякой правды и справедливости?

Тирант поспешил одеться, хотя никак не мог управиться со всеми застежками, и велел подать ему плащ, расшитый серебром и жемчугом, поскольку сказали ему, что прибыл вместе с девицею герольд. Поспешил Тирант к королю, ожидавшему его в дверях церкви, и со всею рыцарскою прямотою повел такую речь.

Глава 76

О том, как отверг Тирант обвинения в предательстве на глазах у короля, и королевы, и всех вельмож, что при том находились, и принял вызов на поединок от Куролеса Мунталъбанского.

Сеньор, кто же здесь обвиняет меня в предательстве? Вот я перед вами, и пришел я защитить мое право, честь мою и достоинство.

Подошла к нему девица и, узнав, что перед нею Тирант Белый, сказала:

О предатель, презренный рыцарь, позор рыцарского ордена! Пролил ты королевскую кровь — фальшивым да обманным оружием, руками твоими жестокими убил ты двух братьев, одного — короля Фризы, другого — Аполлонии! Да не простятся тебе эти смерти, ибо достоин ты, презренный, большого посрамления и сурового наказания.

Заговорил тут король и так сказал:

Девица, да простит меня Господь, но неведомо мне, какие такие короли прибыли в мое королевство, а тем более к моему двору.

Как же, сеньор! Разве не помнит ваше величество, — сказала девица, — как появились здесь несколько дней назад четверо рыцарей, братьев по оружию, те, что не хотели произнести ни слова и вели с собой четырех львов с коронами на головах?

Да, — ответил король, — хорошо о том я помню. Но, клянусь честью королевской, так и не узнал я, кто они и откуда родом. А ежели знал бы, что королевского они звания, ни за что не разрешил бы им биться по своему усмотрению в смертельном бою, ибо велика опасность в таких боях и непозволительно королям так биться, только ежели нет на то особой необходимости. Но по чести скажу вам, ничего я о том не знал. Ответьте мне, девица, кто были герцоги?

Сеньор, я вам отвечу. Один был герцог Бургундский, который приезжал к вам с посольством от французского короля.

Хорошо его я помню, — сказал король, — и сожалею о его смерти. Кто же был другой?

Сказала девица:

Был то сын германского императора герцог Баварский, и убил их всех четверых предатель Тирант обманом да жестокостью, недостойными своими руками, что сеют повсюду смерть.

Не мог дальше терпеть Тирант этих речей, и сказал он в гневе:

Девица, нет для меня большего горя на свете, чем то, что родились вы женщиной, а будь вы рыцарем, а не девицею, показал бы я вам сейчас почем фунт лиха. Однако ж буду я молиться, чтобы не оскорблялся дух мой низкими да подлыми словами, которые исходят из вашего презренного рта. Впрочем, не могут слова ваши оскорбить меня, известно ведь, что удел женщины — молоть языком. Но ежели находится здесь сейчас рыцарь по имени Куролес Мунтальбанский и повторит он мне то, что вы сейчас сказали перед королем и королевой, вполне возможно, очень скоро с Божьей помощью отправлю я его туда, куда отправил остальных. А вас, девица, прошу я покорно следить за своими речами, в остальном же рыцари промеж себя разберутся.

Затем повернулся Тирант к рыцарям и сказал:

Сеньоры, если убил я четырех рыцарей, то сделал это как полагается, без обмана и преимущества в оружии. Его величество король наш видел, как я бился, истинно призываю я во свидетели и турнирных судей, и всех благородных рыцарей. И желаю я, чтоб рассудили нас ваше величество и турнирные судьи.

Как услышал король, что оправдался Тирант, был он тем весьма доволен, и не менее его турнирные судьи. И все подтвердили, что Тирант — рыцарь храбрый и весьма скромный. Выслушав слова Тиранта, герольд Цвет Рыцарства подошел к нему и на глазах у всех вручил вызов Куролеса Мунтальбанского. Тирант же так отвечал ему:

Герольд, долг службы повелевает тебе вручать вызовы, а также мирить рыцарей или дворян, если призовут тебя к тому, как в военных битвах, так и в добровольных. И поскольку иногда не выполняют герольды своей службы, хочу я поклясться перед сеньором королем и сеньорой королевой и перед всеми остальными: принимаю я вызов и условия и биться готов не на жизнь, а на смерть, военным оружием или турнирным, и на любые прочие условия я даю свое согласие.

Взял Тирант письмо и отдал его некоему человеку, который славился тем, что красиво читал, и перед всеми было оно зачитано, и вот какого было письмо содержания.

Глава 77

Вызов на поединок, который послал Куролес Мунтальбанский Тиранту Белому.

«Вам, Тирант Белый, жестокому, словно голодный лев, лжецу, пролившему королевскую кровь двух блаженных рыцарей - короля Фризы, сеньора моего, и короля Аполлонии тайным предательским оружием, что не пристало носить рыцарям. И как есть вы рыцарь недостойный, а истинно говоря - предатель и обманщик во всем, что касается битвы и чести, вот что решил я, прознав о великой вашей низости: будут меня корить добрые рыцари, ежели вступлю я в смертельный бой в ристалище с подлым и гнусным предателем, словно с человеком, на свободу отпущенным, а посему сражусь я с вами на французский манер и лад. И даю я вам власть выбирать оружие, а ответа вашего буду ждать двадцать пять дней после того, как получите мой вызов, посредником же между нами будет герольд Цвет Рыцарства. А ежели побоитесь вы принять мой вызов, велю я нарисовать ваши гербы вверх ногами [139] и подвешу их так, вниз головою, как щит предателя, и во всех дворах знатных сеньоров расскажу я о великом предательстве, что совершили вы с королевскими особами, и известно о том станет всем, кто узнать о том пожелает. Писано и подписано моей рукою, запечатано моей фамильной печатью и разрезано по буквам А-В-С [140] в городе Фризе, второго июля...

Куролес Мунтальбанский».

Глава 78

О том, как король Английский со всею свитою отправился в церковь Святого Георгия, дабы устроить новое торжественное отпевание двух королей и двух герцогов.

Когда по велению Тиранта прочитали письмо и услышал он, о чем там речь, сказал он королю:

Сеньор, всему приходит свой час. Ваше величество слышали, как обвиняет меня в предательстве этот рыцарь. Буду я защищаться до самой смерти, и пусть смерть будет мне в радость, ежели когда-нибудь обманул я или какое злодеяние совершил против тех четырех рыцарей.

Нет у нас сомнения, — сказал король, — что честь ваша спасена. Однако, раз уж случилось так, отправимся немедленно в церковь Святого Георгия и отслужим мессу и воздадим тем рыцарям подобающие почести, ибо известно нам теперь, что были они коронованными королями.

Турнирные судьи, сочтя это справедливым, порешили, что так тому и быть. Король же с королевою и со всею свитою отправились в церковь. Сказал тогда Тирант:

Сеньор, я призываю ваше величество и турнирных судей рассудить по справедливости, поскольку убил я королей в бою открытом и честном, без обмана, мошенничества или тайных уловок. И ежели хотите вы вынуть их из той могилы, где они покоятся, и положить в другую, сдается мне, что должен я в полном вооружении идти позади них, пока не положат их в другую могилу, ведь так распорядилось ваше величество, да и судьи всегда велят так поступать. И требую я этого, дабы защитить свое право, ибо по справедливости следует так поступить.

Король устроил совет с турнирными судьями и с другими рыцарями, и порешили, что, согласно всем распоряжениям, по праву просит Тирант. И сказал ему тогда принц Уэльский:

Неужто, Тирант Белый, не сыты вы еще вашей славой, мало вам было убить королей — хотите вы от них еще чего-то?

Сеньор, — ответил Тирант, — опасность в бою столь велика и столько крови пролилось из моего тела, что, куда ни повернусь, мне больно, а если б было во власти рыцарей сделать со мной то, что сделал я с ними, неужто поступили бы они иначе? Потому ни за что на свете не откажусь я теперь от этой чести — и получу я ее, ибо таковы правила и ратный обычай.

Сей же час отправился Тирант облачиться в доспехи, а затем направился в церковь со всей своею свитой, с девицами и рыцарями, со множеством менестрелей, трубачей, барабанщиков, герольдов, глашатаев и пажей, сам он шествовал в военных доспехах и с обнаженным мечом в руке. Король с королевою были уже в церкви со всею свитою, и подошли они к саркофагу, где покоились четверо рыцарей, каждый в своем гробу, закрытом наглухо. Так же хоронили всех других рыцарей для того, чтобы родня их могла перевезти покойников в родные земли, ежели пожелает. Тирант сильно ударил мечом по могиле и сказал:

Пусть выйдут короли, что спят в могиле сей!

Тотчас же служители открыли могилу, достали гробы королевские и по велению короля поставили их в центре церкви, где высились два больших высоких постамента, устланных богатой парчою, свисавшей до земли. И поставили туда гробы двух королей, и воздали им все возможные почести, с теми обрядами и церемониями, что положены для королевского сана.

Затем повелел король сделать красивый саркофаг из дерева алоэ[141], с искусной резьбою, а поверх поставить чудесную дарохранительницу[142], на которой изображались гербы обоих королей, а сверху — гербы Тиранта, а вкруг ковчежца написать золотом: «Покоятся здесь короли Аполлонии и Фризы, братья, законные монархи, которые умерли как храбрейшие рыцари и ратные мученики от руки доблестного рыцаря Тиранта Белого».

И как только сделали саркофаг, повелел король положить гробы внутрь. После отпевания король и королева вернулись в свои покои. Тиранта же вместе со свитою с большими почестями проводили до его покоев, и лишь только снял он доспехи, немедля принялся писать ответ на вызов, привезенный герольдом. И вот какими словами ответил Тирант.

Глава 79

Ответ Тиранта Белого на вызов.

«Куролес Мунтальбанский, получил я ваше письмо, переданное через герольда Цвет Рыцарства, разрезанное по буквам ABC, писанное вашей рукою, вами подписанное и фамильной печатью запечатанное. И много в теш письме подлых и лживых слов, а потешу сдается мне, не пристало рыцарю так говорить и на потребу толпе стремиться отмстить бесстыдными словами за смерть двух королей. А ежели желаете вы того, о чем толкуете, не писать вам следует, а явиться сюда собственной персоною, - ибо известно вам, что я сейчас при дворе английского короля, однако, похоже, вы из тех рыцарей, которые искать любят, а находить не торопятся. Явитесь же сюда и поведайте, как я оружием тайным да обманом сразил двух королей и как не обошлось тут без предательства. Говорю я вам: все это ложь, и столько раз, сколько скажете вы это, будут те слова ложью. Убил я их, как подобает рыцарю - в бою и тем оружием, как оборонительным, так и наступательным, какое сами они выбрали. И угодно было Господу, чтобы я победил и своими руками добыл победу и славу на глазах его величества достойнейшего короля Англии и турнирных судей. Как истинный рыцарь бился я с ними, не зная и не ведая, кто они такие, а смерть и меня могла настигнуть, равно как и их. Ежели расспросите вы, или кто иной, досточтимых турнирных судей, верно убедитесь, что бились рыцари против меня оружием неравным, как не пристало рыцарям в ратном бою - латы были на них картонные, покрытые серебряной краской, а о прочих улоках недосуг мне упоминать. И дабы знали люди всю правду о там, что несправедливо обвиняете вы меня в предательстве, и дабы защитить честь мою, право и достоинство, уповая на помощь Господа Бога, святейшей матери Его, Госпожи нашей, и блаженного рыцаря, защитника моего и сеньора Святого Георгия, охотно принимаю я ваш вызов сразиться в смертельном бою на тот манер и лад, какой обычен во Французском королевстве. И раз дали вы мне право, и без того мне принадлежащее, так распоряжусь я о битве: биться будем не конными, чтобы не сказали вы, что победил я на лучшем коне, но пешими, а оружие будет такое: топоры семи пядей в длину безо всяких тайных приспособлений, как в настоящем бою, мечи - от рукояти до острия в четыре с половиной пяди да кинжалы в две с половиной пяди длиною. И прошу я вас: не пишите мне больше, ибо не приму я другого письма от вас, но приезжайте сами, а не присылайте поверенных. И будьте уверены, избавлю я вас от необходимости ездить по дворам знатных сеньоров, вешать щиты вверх ногами, а заодно и от бесчестных обещаний, что исходят из вашего лживого рта. Подписано моею рукою, фамильной моей печатью запечатано, разрезано по буквам ABC в городе Лондоне, тринадцатого июля...

Тирант Белый».

Глава 80

О том, как герольд и девица вернулись с ответом Тиранта.

На следующий день после того, как герольд вручил Тиранту вызов и получил ответ, немедленно отплыл он вместе с девицею. И только ступили они на твердую землю, прознал Куролес Мунтальбанский, что едет к нему герольд с ответом, и распорядился приготовить все необходимое для отъезда. Прибыв к своему хозяину, герольд передал ему письмо и ответ Тиранта. Рыцарь вскрыл его и прочитал, а на следующий день попрощался со всей родней и в сопровождении свиты отбыл из своих земель, герольд же Цвет Рыцарства отправился вместе с ним. И долго путешествовали они по суше и по морю, пока не оказались наконец при дворе английского короля.

Поклонившись королю и королеве, спросил рыцарь, где же Тирант Белый. И сказал ему герольд, на котором был плащ, стоивший не менее трех тысяч эскудо, подаренный Тирантом в тот день, когда написал он ответ на вызов Куролеса Мунтальбанского:

Сеньор, вот он, Тирант, тот, кто подарил мне этот плащ, тот, которому вручил я ваш вызов, тот, кто принял его и написал вам ответ.

Куролес и Тирант сделали шаг навстречу друг другу и обнялись, но безо всякого на то желания. И заговорил первым Куролес Мунтальбанский:

Тирант, раз согласны мы на битву, что я затеял, а вы одобрили, попросим же сеньора короля или тех, кто распоряжается этим, чтобы нынче же вечером или рано утром отвели нас в ристалище и дали возможность сразиться.

Очень я тем доволен, — сказал Тирант и взял рыцаря за левую руку и поставил справа от себя.

И, подойдя к королю, любезно попросили они его величество разрешить им в тот же день выйти на поле и сразиться.

Сдается мне, — сказал король, — неверно это, ибо сейчас вы с дороги, и, ежели не в вашу пользу пойдет бой, могут сказать люди, что случилось так от дорожной усталости, однако же пусть решат судьи.

Явились тут судьи и сказали, что никак нельзя на то согласиться, ибо день уже прошел, а потому нельзя сразиться в ристалище, и поневоле нужно ждать до другого дня.

Сказал тогда Куролес Мунтальбанский:

Ежели б мог я немедленно проделать то, для чего прибыл, был бы я счастливее, чем если бы получил целое королевство в подарок.

Дабы потешить вашу волю, — сказал Тирант, — и я немедленно желал бы оказаться в ристалище.

Король и все придворные воздали Куролесу большие почести. И более прочих принц Уэльский — он особо благоволил к рыцарю, дабы оскорбить Тиранта, ведь, после того как убил Тирант его пса и сразился с четырьмя рыцарями, опередив принца, также желавшего с ними биться, стремился он во всем вредить Тиранту и позорить его.

На следующий день рыцарь попросил принца Уэльского отвести его к могилам двух королей, чтобы взглянуть, всего ли там довольно. И принц, дабы оказать ему честь, пошел с охотою. Подойдя к могиле, стал Куролес ее рассматривать и увидал щиты четырех рыцарей, а над ними — щиты Тиранта Белого, поскольку, победив в бою, всякий раз велел Тирант относить свой щит вместе с щитом побежденного в церковь Святого Георгия и сохранять до того дня, пока не отбудет в свои земли и не повесит щиты эти в своей часовне для вящей мирской славы. Тотчас же признал Куролес гербы своего сеньора и короля Аполлонии, а также герцогов. И полились из глаз его обильные слезы, стал он громко кричать, печалуясь о смерти своего сеньора и короля, и такая боль и обида за смерть своего сеньора пронзила его, что немедленно сорвал он щиты Тиранта — росту он был громадного и рукою легко до них дотянулся. Схватив Тирантовы щиты, с яростью швырнул он их наземь, а остальные оставил на прежнем месте. И не переставая рыдал он, как вдруг взгляд его упал на крышку гроба, где над гербами его сеньора нарисован был герб Тиранта. В превеликой ярости так сильно стал рыцарь биться головой о гроб, что полумертвого подняли его с земли принц Уэльский и те, кто находился в церкви. А как пришел он в себя, открыл могилу и увидел своего сеньора, такое горе его обуяло, смешанное с дикой яростью, что разлилась в нем желчь и тут же испустил он дух.

Истинно, сеньор, ежели бы не умер Куролес Мунтальбанский так скоропостижно, недоброму быть тому дню, ибо, как только стало Тиранту известно о страшном оскорблении, учиненном его щитам в церкви, немедленно он вооружился, а вместе с ним и мы — триста рыцарей облачились в военные доспехи. А принц Уэльский должен был принять сторону Куролеса Мунтальбанского, и пришли бы все в смятение, и много народу полегло бы и изранено было б с одной и с другой стороны.

А еще, сеньор, рассказывают, будто покойный король Фризы очень любил этого рыцаря Куролеса Мунтальбанского, сильно ему покровительствовал, много даровал ему владений и к тому же сделал его вице-королем всех своих земель. А еще был у Куролеса Мунтальбанского брат, к которому не менее благоволил король Аполлонии, так что одному брату покровительствовал один король, другому — другой. Когда брат Куролеса прознал, что взял тот на себя тяжкое обязательство отмстить в бою за смерть двух королей, с болью и заботой на сердце покинул он свои земли и отправился в путь, чтобы быть вместе с братом. Во Фризе узнал он, что вот уже несколько дней, как Куролес отплыл в Англию, дабы сразиться с Тирантом Белым, и, не мешкая, направился он к морю.

Но уже в порту повстречал он Куролесовых слуг, которые рассказали ему о случившемся. Узнав о том, рыцарь, преисполненный великого гнева из-за смерти королей и из-за несчастной смерти брата, взошел на корабль и отправился к королевскому двору. А прибыв туда и поклонившись их величествам, пожелал он пойти в церковь Святого Георгия, но не нашел там щитов, ибо Тирант велел отнести их в свои покои. Увидев, что нет щитов, рыцарь помолился, и, взглянув на могилы двух королей и двух герцогов и на то место, куда положили брата его, заплакал горькими слезами, кляня злую судьбу. Вышедши из церкви, отправился он поклониться королю и королеве и тотчас же спросил Тиранта, который в ту минуту беседовал с некими дамами.

Узнав, что спрашивает его рыцарь, оставил Тирант беседу с дамами и немедленно отправился к королю. Рыцарь же, увидев Тиранта, повел такую речь.

Глава 81

О том, как Томас Мунтальбанский [143] вызвал Тиранта на бой, дабы отмстить за смерть королей и брата.

Тирант, прибыл я сюда отмстить за смерть доблестного рыцаря Куролеса Мунтальбанского, моего брата, и не можете вы мне отказать в праве биться. И согласно вызову моего брата, сразимся мы в смертельном бою, так, как он хотел сразиться, ничего к распоряжениям его не прибавляя и не убавляя.

Рыцарь, — ответил Тирант, — вызов ваш назван будет вызовом по прихоти, а не по нужде, а потому не может такой бой состояться, и турнирные судьи никогда не согласятся, чтобы мы бились до смертельного исхода. Однако скажите же сами, что надлежит вам сказать, ибо, уверяю вас, что ежели о чести пойдет речь, немедля получите вы то, о чем просите.

Тирант, сдается мне, довольно уже сказано, дабы двое рыцарей начали свое дело, если ж нет — вот письмо к вам моего брата и ваш ответ, запечатанный фамильной печатью. И как говорится о том в письме, сражусь я с вами в смертельном бою.

Будет ходить вокруг да около, недостаточно еще ваших слов, и не приму я вызов, пока не скажете вы все до конца.

Выступаю я от имени Куролеса Мунтальбанского и без лишних слов и безо всяких обиняков говорю вам: как предатель убили вы короля Фризы и брата его короля Аполлонии, взрастившего меня своею милостью, и из-за того предательства решил я вызвать вас на бой не на жизнь, а на смерть, в котором найдет один из нас свой конец. А еще побудила меня к тому смерть горячо любимого брата.

И закончил на том. Сказал тогда Тирант:

Принимаю я вызов и соглашаюсь на бой, ибо должен защитить мою честь от обвинений в предательстве, и вот как скажу я: лжет ваш гнусный рот. Больше обсуждать нам нечего — отдайте турнирным судьям ваш залог, и ежели в назначенный ими день не явитесь вы на поединок по обычаям Французского королевства, согласно которым согласились мы биться с вашим братом, воспользуюсь я всеми правами того, кого вынудили к бою, дабы оградить себя от грязных обвинений.

Снял рыцарь с головы шапочку, а Тирант снял золотую цепь, и отдали они это судьям. А сделав сие, обнялись оба рыцаря и поцеловались, словно прощая друг другу, ежели один из них убьет другого.

В назначенный день вошел Тирант в церковь и в присутствии короля так сказал рыцарю, призывая Господа на свою сторону:

Очень был бы я доволен, ежели воцарились бы меж нами мир, любовь и добрая дружба и коли бы вы простили меня, а я простил бы вам обиды и оскорбления, что вы и ваш брат мне учинили. И не подумайте, будто говорю я так из трусости, готов я хоть сейчас в бой или когда судьи велят. Обещаю я вам, что босым пойду к святому храму Иерусалимскому и пробуду там целый год и один день, и каждый день тридцать служб отслужат за упокой душ умерщвленных моей рукою королей, и герцогов, и брата вашего, хоть и не виновен я в его смерти.

Рыцарь тот звался Томас Мунтальбанский, был он силы необыкновенной и богатырского сложения[144] и такой высокий, что Тирант едва доставал ему до пояса, а храбростью превосходил он своего брата Куролеса Мунтальбанского. Как услышал рыцарь эти слова, подумал, что струсил Тирант, и многие так же судили, однако ж совсем было все по-иному: говорил так Тирант, желая, чтобы смирился рыцарь в душе со смертью двух королей и двух герцогов.

Меж тем много придворных дам просили Тиранта сговориться с Томасом Мун- тальбанским и не сражаться с ним, ибо на весь крещеный мир слыл он самым сильным и могучим рыцарем. И ответил им Тирант:

Сеньоры, не сомневайтесь, будь он вдвое больше и силою равен Самсону[145], не думаю, что суждено ему превзойти меня, ибо меч будет между нами.

О Тирант, — сказали дамы, — негоже вам презирать то, что достойно любви и признания, не хотим мы, чтобы все ваши заслуги, и честь, и ратную славу, коею вы себя покрыли, потеряли бы вы в один миг. Сдается, очень храбр этот рыцарь, а потому желаем мы просить вас и советовать отменить этот бой, если о том можно договориться. Очень тем остались бы мы довольны.

Сеньоры, не позабудьте же о том, что дал я слово. И как теперь поступить

одному Богу ведомо. Да будет Господь на моей стороне, а остальное не важно. Прекрасно мне известно, что храбр этот рыцарь, такая слава о нем по миру. Но не нуждается храбрость в молве, и нередко того объявляют храбрецом, кому недостанет храбрости. Теперь же разрешите мне уйти, ибо пора уже облачаться в доспехи.

И тогда дамы обратились к Томасу Мунтальбанскому и умоляли его отменить битву по обоюдному договору, рыцарь же нипочем не соглашался и надменно отвечал, что ни ради дам, ни ради кого другого так не поступит.

После того как король пообедал, в назначенный час отправились рыцари в поле, и вот каким образом: немного впереди шел Томас Мунтальбанский в полном облачении, а за ним несли четыре коротких копья: первое несли принц Уэльский вместе со многими герцогами, справа от них несли второе копье несколько графов и маркиз Сан Эмпейре, слева третье копье несли храбрые рыцари, последнее копье несли сзади честные дворяне. Так со всех сторон окружали те, кто нес копья, Томаса Мунтальбанского, и, проводив его до ворот на поле, где стоял большой шатер, все попрощались с рыцарем и оставили его.

Тирант также шествовал меж четырех копий, но не пожелал он, чтобы несли их рыцари, и со всех четырех сторон несли копья девицы, да самые красивые, любезные и нарядные, какие только были при дворе. Тирант ехал посередине на красивом белом коне, со множеством менестрелей, трубачей и барабанщиков, и видом своим выказывал большое веселье. Войдя в свой шатер, Тирант поблагодарил всех девиц за высокую честь, что ему оказали, они же опустились на колени и молили Святое Провидение даровать жизнь и победу рыцарю Тиранту.

Доверенные, которых выбрали судьи, отвели на поле сначала Томаса Мунтальбанского, поскольку он был зачинщик, и вошел он в шелковый шатер, один из двух, что стояли по обеим сторонам поля. У каждого из противников в руке была рипида, чтобы осенить все четыре угла крестным знамением. Вторым вошел на поле Тирант, ибо был ответчик, поклонился он королю с королевою и перекрестил поле. Как только сие проделали, оба рыцаря вошли в свои шатры, и тогда по велению судей явились два монаха из ордена святого Франциска и исповедали рыцарей, а затем причастили кусочком хлеба[146], ибо в этом случае не полагалось давать им Тело Христово. Только покинули монахи арену, подошли к рыцарям судьи и просили зачинщика простить обиду, ему учиненную, сказавши, что не только они, но и сам король просит о том. И ответил рыцарь:

Почтеннейшие сеньоры, очевидно должно быть вам, что не время теперь и не место прощать обиды и смерть моего сеньора, короля Фризы, и брата моего, и того, кто взрастил меня, — короля Аполлонии. Ни за что на свете не откажусь я от своего вызова и условий — ни за сокровища, ни за славу и почет, что добыть бы мог на этом свете.

О рыцарь! — сказали судьи. — Вручите же теперь вашу свободу в руки его величества и судей, и заслужите вы большую славу и почет, ибо затеяли этот бой, дабы отмстить за оскорбление, нанесенное вашему сеньору, и брату вашему, и королю, вас взрастившему. Мы же к тому и призваны, чтобы все это рассудить.

Эй, не слишком ли много разговоров? — сказал рыцарь, и надо было слышать, с каким презрением сказал он это. — Хочу я боя, и не говорите вы мне о мире, и никто пусть не ждет от меня прощения, от моей суровой руки и острого меча умрет гнуснейшей смертью недостойный рыцарь и великий предатель Тирант

Белый, что бьется обманным оружием, каковое не пристало носить честному рыцарю в бою.

Так что же, — спросили судьи, — уж не гордынею ли вашей собираетесь вы выиграть сражение? Разве неведомо вам, что Люцифер был сброшен с небес и потерял вечное блаженство, ибо сравняться хотел с Тем, кто создал его? Господь же милостивый и милосердный простил смиренно тех, что великое зло ему учинили и распяли его.

И позвали судьи священника, который явился с дарохранительницей и распятием. Вошел он в шатер к рыцарю и так сказал:

Рыцарь, не будьте жестоким к Господу вашему, создавшему вас по образу своему и подобию, ибо простил Он тем, кто смерти предал Его, простите же и вы то, что по доброй воле простить обязаны.

Увидев чудное распятие, упал рыцарь на колени и сотворил молитву. Потом сказал он:

Господи, простил Ты тех, кто убил Тебя, но не хочу я простить и не прощу я предателя гнусного и клятвопреступника Тиранта Белого.

Вошли судьи в шатер Тиранта и спросили, не хочет ли он посетить своего противника. И сказал Тирант:

Говорили ли вы с тем, кто вызвал меня на бой?

И ответили они, что говорили.

Скажу я как защищающийся, — сказал Тирант. — Ежели хочет рыцарь боя, готов я, ежели хочет мира — и на то готов. Пусть решает так, как больше нравится и как ему надежнее, а я всем буду доволен.

Судьи, услышав такой ответ Тиранта, вернулись к рыцарю и сказали ему:

Говорили мы с Тирантом, и обещал он сделать все так, как мы присудим, а потому вновь желаем мы просить вас предоставить нам решить это дело, и, с помощью Божией, честь ваша будет спасена.

Не по нраву мне, — сказал рыцарь, — желание ваше раздражить того, кто и так уже раздражен донельзя! Довольно слов вы мне наговорили, и, сколько бы еще ни сказали, будет все понапрасну.

И сказал тут один из судей:

Уйдем отсюда, не сговориться нам подобру с этим безжалостным человеком.

И ушли судьи, недовольные рыцарем. С каждой стороны поля провели они по три черты и поставили рыцарей по солнцу, как это полагалось, чтобы не слепило глаза одному более, чем другому. А закончив это, взошли судьи на помост, и по всем четырем сторонам арены возвестили, что никто не смеет говорить, кашлять или подавать какие-либо знаки под страхом смерти. А за ареной велели соорудить три виселицы.

Как было все это сделано, протрубила труба, убрали палатки и поставили рыцарей за первой чертой. По четверо судей стали рядом с одним рыцарем и с другим, и держали они копья перед рыцарями, двое с одной стороны и двое с другой, дабы сдержать их на месте и не позволить заступить за черту, и стояли те на равных; копья же были опущены вдоль тела, чтоб не помешать копью рыцарей, или же топорику, или другому оружию в руках у рыцарей.

Долго стояли они за первой чертой, но вновь затрубил трубач с самой вершины помоста, где находились король и судьи, и только лишь прозвучал этот мрачный призыв, сказал один герольд: «Пустите же их, и пусть выполнят свой долг». И перевели рыцарей за вторую черту. Вскоре вновь затрубила труба, и перевели их за третью черту, так что один стоял прямо против другого, а как третий раз протрубила труба, сказал герольд: «Пустите их на бой». И судьи подняли копья над головой и отпустили рыцарей.

Лишь только это случилось, Томас Мунтальбанский остановился и замер, а Тирант, увидев, что не двигается его противник, поворотился в сторону и стал прохаживаться по арене. Противник же его, постояв немного, словно в задумчивости, вдруг бросился к Тиранту со словами:

Поворотись, предатель!

А Тирант ответил:

Лжешь, и за то сражу я тебя.

И начался меж ними бой жаркий и трудный. Соперник был такого громадного роста и так силен, что обрушивал на Тиранта сильнейшие удары, а тот пригибался все ниже. Долго так они бились, и казалось всем, что худо бьется Тирант: пришлось ему перейти в оборону, и вскоре такой силы удар обрушил рыцарь ему на шлем, что упал Тирант на оба колена. Однако, стоя на коленях, ударил Тирант противника топориком в пах и ранил, ибо не было на рыцарях по дольной кольчуги. Тотчас же поднялся Тирант, и вновь пошел меж ними жестокий и тяжкий бой: раненый рыцарь желал как можно скорее покончить с противником, боясь, что истечет кровью, а потому ударил Тиранта в забрало с такою силой, что пробил его, и застряло там острие топора, дойдя Тиранту почта до шеи и нанеся ему неглубокую рану. Так с застрявшим в доспехах топором оттащил рыцарь Тиранта с середины поля и, прижав спиною к частоколу, крепко держал его, Тирант же не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

А ведь известно вашей милости, что в битвах по французскому обычаю, ежели один из противников окажется ногою, либо рукою, либо ладонью за пределами поля, должен судья приказать, чтобы отрубили ему ногу или руку, а потому в ту минуту недорого ценил я жизнь Тиранта. И так, как описал я, они стояли, но никак не мог рыцарь вытолкнуть Тиранта за пределы поля, и тогда, левой рукою крепко держа его и всем телом прижимая к частоколу, свободной правой рукою открыл он его забрало и принялся латной рукавицей ударять ему в лицо, говоря:

Сознавайся, предатель, в своем предательстве.

Но молчал Тирант и не говорил ни слова, рыцарь между тем рукавицей не мог ударить достаточно сильно, а потому сбросил ее и быстро просунул руку между шеей Тиранта и шлемом и крепко схватил его за голову, а потом, освободив другую руку, снял и с нее рукавицу и просунул с другой стороны, и в эту минуту топор выпал из доспехов Тиранта. Тот же почувствовал, что свободен, хотя и держал рыцарь его крепко. Одной рукою выхватил Тирант свой топор и ударил рыцаря по руке, нанеся ему рану, а потом острием еще дважды ранил его, и пришлось тому отпустить противника. Так оказался Томас Мунтальбанский без топора и без латных рукавиц. Поспешил он вынуть меч, но не помогло это ему, ибо Тирант, почувствовав себя на свободе, стал наносить рыцарю сильнейшие удары и заставил его отступать до другого края поля, пока не уперся тот спиною в частокол. И тогда повел рыцарь такую речь.

Глава 82

О том, как сразились Тирант и Томас Мунтальбанский и вышел Тирант победителем.

О, горе мне, несчастливцу и неудачнику! В недобрый час появился я на свет, и великая неудача постигла меня, когда потерял я рукавицы и боевой топор, лучшее мое оружие.

Теперь, рыцарь, — сказал Тирант, — обвиняли вы меня в предательстве, отрекайтесь же немедля от обвинений, и позволю я вам взять рукавицы и топор, и вновь будем мы драться до смертельного исхода.

Тирант, — сказал рыцарь, — ежели сделаете вы мне это одолжение, охотно отрекусь я ото всего, что пожелаете.

Тотчас же призвал Тирант судей, и в их присутствии отрекся рыцарь от обвинений в предательстве, и вернули ему латные рукавицы и топор, однако руки его сильно были изранены, и рана на животе мучила его и сильно кровоточила. Тирант закрыл забрало своего шлема и вышел на середину поля, ожидая противника.

Лишь только вернули рыцарю оружие, вновь стали они биться, и бой пошел жарче прежнего — рубились они нещадно безо всякой жалости. Но есть у Тиранта еще одно большое достоинство — никогда не прерывается у него дыхание и сколько хочет может он биться, другой же рыцарь — высокий да тяжелый, а потому дыхания ему не хватало, оно нередко прерывалось, и приходилось ему опираться о топор, чтобы перевести дух. Понял Тирант этот недостаток и не давал противнику вздохнуть, чтобы устал он и истек кровью; то приближался он к нему, то отдалялся, несчастный же рыцарь понапрасну растрачивал силы на мощные удары, однако ж в конце концов он потерял много крови и совсем сбилось у него дыхание, что вовсе ему не помогало, и до того дошло, что не мог он уже держаться на ногах.

Почувствовав, что противник совсем изнемог и рука его ослабела, подошел Тирант к нему близко и так ударил топором около уха, что зашатался рыцарь, а от следующего удара рухнул наземь, сильно ударившись, ибо был очень тяжел. Тотчас прыгнул Тирант ему на грудь, поднял забрало, приставил к глазу кинжал, чтобы убить рыцаря, и так сказал:

Рыцарь, идет к тебе удача — спасай свою душу, не дай ей навсегда погибнуть. Признай свое поражение, ибо уже отказался ты от обвинений и от позора, которым покрыли меня ты и твой брат. Так назови же меня честным и свободным от обвинений, ведь сам Господь Бог, что видит правду и побеждает в битвах, свидетель моей невиновности — ничем я себя не опозорил, но как истинный рыцарь с Божьей помощью, рискуя жизнью одержал победу над королями и герцогами. И ежели сейчас сделаешь ты то, что велю я, с охотою дарую я тебе жизнь.

Коли самой судьбе так угодно, — сказал рыцарь, — готов я сделать все, что ты велишь, дабы не дать моей несчастной душе погибнуть навеки.

Тирант призвал судей, и в их присутствии отрекся рыцарь от обвинений в предательстве, а турнирные писцы сделали о том запись.

Затем оставил Тирант рыцаря и, вышедши на середину арены, преклонил колена и вознес хвалы и бесконечную благодарность Провидению, ибо с его помощью одержал он победу, и прочел такую молитву.

Глава 83

О том, какую молитву сотворил Тирант, одержав победу.

О славная Пресвятая Троица! Позволь преклонить колена пред Тобою, Создатель, Владыка, многомилостивый Господи, сокровище благ, да пребудешь Ты во славе и благодати ныне и во веки веков, аминь. О Иисус, Спаситель и искупитель! Заклинаю Тебя той любовью, что питаешь Ты к нам, великой Твоей святостью и Твоею драгоценной кровью, охрани меня от греха, направь на путь ясный и позволь пострадать за горькую Твою смерть. Бесконечна моя благодарность за щедроты, мне, недостойному грешнику, Тобою вседневно явленные, неизмеримое милосердие Твое и благость спасли меня от страшных напастей. Благоволи, Господи, именем святейших Твоих страданий, даровать мне победу надо всеми врагами и, как поставил Ты меня на службу рыцарскому ордену, прикажи мне возвеличить его Тебе во славу и во имя святой христианской веры. Но не дозволяй мне, Господи, удаляться от лика Твоего, дабы исполнить мое предназначение. О Непорочная Дева, Царица небесная, спасение грешных, истинное мое утешение! Безмерно благодарю Тебя и Сына Твоего за дарованную мне честь и победу. Не оставь меня, Пресвятая Дева, милостью своей, дабы мог я вседневно славить и превозносить имя Твое и славного Сына Твоего. Аминь.

Глава 84

О том, как воздали великие почести Тиранту, а другого рыцаря заклеймили как предателя.

Закончив молитву, поднялся Тирант, подошел к королю и судьям и просил их рассудить по справедливости. Спустились судьи с помоста и велели взять рыцаря и, забрав у него оружие, заставили его пятясь идти к воротам. Тирант же шел за ним с обнаженным мечом в руке, и смотрели они прямо в лицо друг другу. Как подошли они к воротам, отдали судьи приказ снять с рыцаря доспехи, и каждый доспех, что снимали с него, бросали через частокол, так что падал он за пределами турнирного поля. Когда же не осталось на нем доспехов, произнесли судьи приговор. Объявили они рыцаря негодным, бесчестным, побежденным, вероломным клятвопреступником и велели ему выйти первым из ворот, но только пятясь, и так довели его до самой церкви Святого Георгия, молодые рыцари осыпали его бранью и ругательствами, Тирант же всю дорогу шел за ним. Когда же вошли они в церковь, один паж взял оловянную чашу с горячей водой и плеснул рыцарю в глаза и на голову со словами:

Вот рыцарь сдавшийся, опозоренный и бесчестный.

Потом появился король со свитою, с дамами и девицами, и все они проводили Тиранта, ехавшего на коне и в доспехах, до королевских покоев. Там сняли девицы с него доспехи, лекари залечили его раны, и, надев королевский подарок — парчовый плащ, подбитый горностаем, Тирант поужинал с королем. После ужина устроили танцы, и продолжались они всю ночь до самого утра.

Когда же побежденный рыцарь излечился от ран, сеньор, поступил он в монахи, в один из монастырей Святого Франциска.

Спустя несколько дней мы отправились с разрешения короля в Шотландию, дабы воздать почести Тиранту в день битвы, и приняли нас с большими почестями шотландский король и королева.

Королева, которая была судьей в той битве, только лишь вышли рыцари на поле, сразу заметила, что шотландский рыцарь надел обманный шлем, а потому совсем недолго разрешила она им биться и не дала довести бой до конца.

Теперь же, сеньоры, как есть вы рыцари, сведущие в вопросах чести и оружия, рассудите: Тирант в присутствии короля и многих знатных вельмож, сеньоров и рыцарей торжественно поклялся не вступать ни с кем в бой и не состязаться до тех пор, пока не подойдет к концу битва с шотландским рыцарем. Согласился на то Тирант, и поклялся в том, и пообещал. Потом же приехал Куролес Мунтальбанский и обвинил его в предательстве. Чему же должно было отдать предпочтение? Клятве ли, что произнес Тирант на глазах у славных рыцарей, или обвинениям в предательстве от Куролеса и его брата? Можно тут судить да рядить, однако ж пусть рассудят славные и доблестные рыцари. Сеньор, что мне еще рассказать вашей милости о Тиранте? Одиннадцать раз бился он в ристалище в смертельном бою и всегда выходил победителем, не говоря о других турнирных состязаниях. Однако, сеньор, — сказал Диафеб, — должно быть, утомил я вашу милость своими рассказами. Ужин готов, а мажордом у нас сегодня Тирант Белый. После ужина я расскажу вам, святой отец, об ордене и братстве, что учредил английский король. Орден тот очень похож на орден рыцарей Круглого стола, учрежденный в свои времена доблестным королем Артуром.

Диафеб, — сказал отшельник, — весьма доволен я вашими благородными и рассудительными речами и тем, как проведены были состязания и бои, особо же радует душу мою добрый рыцарь Тирант Белый, в столь юные годы свершивший много славных ратных подвигов. И счел бы я себя самым удачливым христианином на этом свете, ежели бы имел такого сына, столь доблестного, полного всяческих достоинств и знатока рыцарских обычаев, и если дарует Господь ему долгую жизнь, истинно будет он вторым монархом.

Когда произнес отшельник эти слова, Тирант приблизился к нему и, смиренно преклонив колена, сказал:

Будет для меня еще большей честью, ежели пожелает ваша милость разделить сей скромный ужин с этими сеньорами, моими спутниками и братьями, огромное удовольствие доставите вы им и мне.

И доблестный сеньор, искушенный в благородных манерах, с любезною улыбкою поднялся и сказал:

Хоть и не пристало мне делать это, согласен я, дабы доставить вам удовольствие и отблагодарить за вашу любовь.

Отправились рыцари вместе с отшельником к светлому источнику, где стояли накрытые столы, а когда расселись они с благословения отца отшельника, принесли им столь необыкновенные и обильные яства, словно пировали они не во чистом поле, а в большом городе — так обо всем Тирант позаботился.

Провели они тот вечер славно, в беседах о рыцарских подвигах, свершенных на тех празднествах, а чтоб описать те подвиги, и десяти дестей бумаги не хватило бы.

На следующий день, когда, помолившись, вышел отшельник из своего скита, Тирант со спутниками поднялись ему навстречу и поклонились, вставши на одно колено, воздавая ему почести. А он любезно поблагодарил их за ту великую честь.

И расселись все на зеленом и цветущем лугу, как уже вошло у них в обычай. И вновь смиренно попросил отшельник, дабы рассказали ему о том, как совсем недавно учредил его величество король новый орден. Любезно уступали друг другу рыцари возможность рассказать о том, и наконец все сошлись на Тиранте, однако ж он не захотел говорить, но упросил Диафеба продолжать, поскольку тот начал рассказ, ему же следовало и закончить. Тирант поднялся и отправился распорядиться о том, что нужно было сделать для отца отшельника. А Диафеб снял шапочку с головы и повел такую речь.

Глава 85

О том, как было учреждено братство рыцарей ордена Подвязки. [147]

Вот уже минул один год и один день и близились празднества к концу, когда его величество король велел объявить всем сословиям, что просит он остаться еще на несколько дней, ибо желает возвестить о только что созданном братстве двадцати шести рыцарей без страха и упрека, и охотно согласились гости подождать. А причина и начало тому братству, как я и товарищи мои слышали из уст самого короля, были вот какие. Как-то в один чудесный день устроили танцы, и вот король после очередного танца остановился, дабы отдохнуть, у входа в залу, королева с двумя девицами находилась в другом ее конце, кавалеры же танцевали с дамами. В ту минуту одна девица танцевала с неким рыцарем недалеко от короля, и во время танца упала с ноги ее подвязка от чулка Была эта шелковая подвязка, кажется, с левой ноги, и все рыцари, находившиеся возле короля, видели, как она упала. Девнцу ту звали Мадресильва[148], и не подумайте, сеньор, что была она красивее других или обходительнее — есть в ней немного показного хвастовства, в танцах и в речах она весьма фривольна, и поет она неплохо, однако ж, сеньор, из подобных ей триста найдете вы красивей да любезнее, но вкусы и пристрастия мужчин не подвластны разуму. Один из рыцарей, что стоял рядом с королем, сказал ей:

«Мадресильва, потеряли вы доспех с вашей ноги, похоже, негодный у вас паж, раз не сумел завязать его как следует».

Девица, слегка устыдившись, перестала танцевать и хотела было поднять подвязку, но один рыцарь оказался проворнее и успел прежде схватить ее. Король же, увидев сие, призвал его к себе и приказал, чтобы рыцарь надел ему подвязку под левое колено поверх чулка. Больше четырех месяцев носил король эту подвязку, и ничего не сказала ему королева, и чем красивее он наряжался, тем охотнее носил подвязку, щеголяя ею на глазах у всех. И никто не осмелился бы попенять на то королю, если бы не один слуга, к которому король очень благоволил. Увидев, что слишком долго все это длится, сказал слуга королю, улучив момент, когда были они вдвоем:

«Сеньор, ежели бы знало ваше величество, что известно мне кое-что, о чем шепчутся все иноземцы, да и ваши придворные, и королева, и все фрейлины!»

«Что еще такое? — спросил король. — А ну живо рассказывай!»

«Сеньор, я расскажу вам об этом. Поражен весь двор такой великой новостью: носит ваше величество на глазах у всех и так долго знак, что получили вы от девицы невидной и негодной, да низкого рода, что с другими и сравниться-то не может. И добро была бы она королева или императрица! Как же так, сеньор? Да неужто в королевстве вашем не найдется девицы знатнее, красивее, любезнее, ученее и полной прочих разных добродетелей? Ведь королевские руки такие длинные[149], что достанут повсюду».

И сказал король:

«Что ж, этим недовольна королева? Этим поражаются иноземцы при моем дворе? — И такие слова сказал он по-французски: “Puni soit qui mal у pense!”[150] — Теперь же клянусь я перед Господом, что учрежу в честь случая этого рыцарский орден, и так долго будет он помниться, пока стоит этот мир».

Велел он тогда снять с ноги его подвязку и не стал более носить ее. И остался тем король весьма недоволен, но не подал виду.

Потом, сеньор, как только закончились празднества, о чем рассказывал я вашей милости, отдал король следующие распоряжения:

«Во-первых, надлежит построить часовню в честь блаженного святого Георгия внутри замка, называемого Виндзор, вкруг которого высится чудный город, и напоминать будет та часовня церковные хоры в монастырской обители. При входе по правую руку поставят пусть два кресла, а еще два — по левую, а в глубине пусть расставят еще по одиннадцать кресел с обеих сторон, так что всего будет их двадцать шесть, и в каждое пусть усядется рыцарь. На спинке кресла над головой у каждого рыцаря будет золотой меч, ножны которого обтянуты парчою или атласом и расшиты жемчугом либо серебром, как кому больше нравится, и украшены так богато, как только каждый рыцарь сможет их украсить. А возле меча будет шлем[151], вроде тех, что надевают на турнирах, и может быть, сей шлем из стали, но закаленной, либо из дерева, но золоченый, а на шлеме пусть будет девиз, который сам рыцарь выберет, на спинке же кресла прибита будет золотая или серебряная пластина с рыцарским гербом».

Потом опишу я церемонии, кои в той часовне следует проводить, но сначала скажу, кто из рыцарей был избран в это братство. Выбрал король двадцать пять рыцарей, с королем же их было двадцать шесть, и первым поклялся король выполнять все требования капитулов и в том, что более ни один рыцарь не сможет по желанию своему вступить в этот орден. Первым рыцарем ордена стал Тирант Белый, ибо его объявили на турнире лучшим рыцарем. После него выбраны были: принц Уэльский, герцог Бедфорд, герцог Ланкастер, герцог Экстер, маркиз Софолк, маркиз Сен-Джордж, маркиз Белпуч, главный коннетабль Джон де Варвик, граф Нортумберленд, граф Стаффорд, граф Солсбери, граф Виламур, граф Марчес Негрес, граф Жойоза Гуарда, сеньор Эскала Ромпуда, сеньор Пучверд, сеньор Терранова, мессер Джон Стюард, мессер Алберт де Рнусек, и все они были из этого королевства. Из иноземцев же выбрали герцога де Берри, герцога Анжуйского и графа Фламандского. И всего числом было рыцарей двадцать шесть.

«Сеньор, каждый рыцарь, что избирался в братство, должен был пройти такую церемонию: сначала посылали к нему епископа или архиепископа с закрытым и печатью запечатанным капитулом, потом передавали ему длинные одежды, подбитые собольим мехом и расшитые изображением подвязки, и мантию до пят из синего дамаста[152], подбитую горностаем, полы которой белым шнурком поднимались до плеч и открывали все одежды. Капюшон его также был расшит и подбит соболем, и вышита на нем была подвязка. Сама же подвязка выглядела вот как: похожая на ремень, какой носят на талии, с длинным концом и с пряжкою, вроде той, что многие любезные дамы носят на ноге, чтобы подвязывать чулок, и в ту пряжку вставлен ремень и повернут там, образуя узел, а другой конец ремня свисает почти до середины бедра, в центре же подвязки надпись: «Honni soit qui mal у pense»[153]. Одежды и мантия и капюшон — на всем вышита подвязка, и обязан рыцарь носить ее каждый божий день, как в городе или селении, где живет он, так и в других местах — и в бою, и где бы то ни было. А коли забудет рыцарь надеть подвязку или не захочет, любой герольд, оруженосец или помощник его, увидев рыцаря без подвязки, полное право имеет снять с шеи его золотую цепь или головной убор, а еще забрать меч или иное оружие, что при нем будет, даже если случится сие на глазах короля или на самой главной площади. И обязан рыцарь всякий раз, что не надел он подвязку, платить два золотых эскудо герольду, оруженосцу или его помощнику, они же один эскудо отдают в любую церковь Святого Георгия на свечку, а второй оставляют себе за службу.

А епископ, или архиепископ, или иной прелат отправиться должен с посольством, но не от короля, а от братства, и повести рыцаря в любую церковь, а ежели есть там церковь Святого Георгия, идут они прямиком туда, и подводит прелат рыцаря к алтарю, велит ему положить руку на престол и так говорит.

Глава 86

Клятва, которую дают рыцари ордена Подвязки.

К вам, рыцарю, принявшему рыцарский обет, безупречному в глазах всего доброго рыцарства, прибыл я с посольством от братства и процветающего ордена преподобного святого Георгия, дабы напомнить, что, согласно принесенной клятве, должны вы держать в секрете все происшедшее и ни письменно, ни изустно, ни прямо, ни косвенно не открывать ничего и никому.

И обещает рыцарь исполнить все вышесказанное, после того дают ему капитул. Как прочтет рыцарь капитул, ежели принимает он условия, становится на колени пред алтарем или образом святого Георгия, и с великими почестями и почтением посвящают его в члены ордена. А ежели не захочет рыцарь принять капитул, есть у него три дня, дабы поразмыслить, потом же может он так сказать: «Не готов я принять обет столь высокого братства, исполненного высочайших достоинств и добродетелей».

Закрывает рыцарь капитул, записав там свое имя, и отсылает его с посольством к членам братства.

Глава 87

О содержании капитула братства.

Первое. Ежели не посвящен кто в рыцари, не сможет он вступить в братство преподобного святого Георгия.

Глава 88

О том же самом.

Второе. Никогда не должен член братства выходить из-под власти своего короля и сеньора, какие бы мучения и невзгоды ни пришлось через него претерпеть.

Глава 89

О том же самом.

Третье. Помогать должно и защищать вдов, женщин и девиц, ежели о том попросят, отдавать им свое имущество, биться в ристалище с оружием или без оного, собирая людей, родню, друзей и доброжелателей, вступать в сражения в городах, селениях или замках, ежели случится, что благородую сеньору пленили либо держат силой.

Глава 90

О том же самом.

Четвертое. Любой рыцарь, что вступит в бой на суше либо на море, не может бежать, сколько бы врагов ни увидел. Отступать же он должен только лицом к врагу, а ежели отвернется от врага, заклеймят его и объявят лживым клятвопреступником, и изгнан он будет из братства, а когда будут лишать его рыцарского звания, сделают деревянную куклу с руками, ногами и головой, наденут на нее доспехи и окрестят ее именем того рыцаря.

Глава 91

О том же самом.

Пятое. Ежели предпримет король Английский поход в Святую землю Иерусалимскую, что бы с рыцарем ни случилось — ранен ли он или страдает какой болезнью, должен прибыть по морю к нашему братству, ибо мне, королю Англии, надлежит завоевать Иерусалим, и никому другому.

Глава 92

Об обряде, который свершают рыцари ордена Подвязки, прибывши в церковь Святого Георгия, где собираются члены братства.

Таково содержание капитула, что вручается каждому рыцарю. Вручают ему и подвязку — очень красивую, богато украшенную алмазами, и рубинами, и прочими драгоценными каменьями. Если принимает рыцарь подвязку и желает вступить в братство, на той же неделе устраивают в городе или в селении, где он живет, большой праздник, и, надев присланные ему одежды, седлает он белого коня, если есть у него таковой, и проезжает по всему городу, показываясь жителям. Затем отправляются все помолиться в церковь Святого Георгия, а ежели нет такой в городе, то в другую, рыцарь же едет с двумя штандартами: один — с гербами его, другой — с его девизом.

С этих пор называет его король «брат по оружию» или граф, что одно и то же. И если кто из тех рыцарей находится на острове Англия и пребывает в полном здравии, надлежит ему приехать в замок, где собираются братья, а ежели он не на острове, может и не приезжать, и ничего ему за это не сделают. А коли же находился он на острове и не приехал, надлежит ему уплатить девять марок золотом, и все эти деньги отдадут в церковь на свечи.

А еще, сеньор, установил король для братства годовую ренту в сорок тысяч эскудо, и предназначались они перво-наперво для одежд и мантий, что носят рыцари ордена, и для пира, который устраивают накануне праздника Святого Георгия, ибо подобает отмечать этот день очень торжественно. Теперь же расскажу я вашей милости, какие обряды совершаются в церкви: накануне праздника все рыцари должны там находиться в одеждах, какие я уже описывал, а прибыть к часовне должны рыцари верхом, остальные же идут пешими. Как спешатся рыцари, идут они к алтарю и преклоняют колена все двадцать шесть и творят молитву, и не делают они никакого различия между собою и королем, и каждый может сесть в его кресло. А как придет время кадить, выйдут два прелата или епископа, если будут они в церкви, и пройдут они с кадилом каждый со своей стороны кресел, и окурят рыцарей ладаном, и, как на мессе, причастят их и благословят. А после вечерней службы в том же порядке прибудут рыцари на главную площадь, и обнесут их закуской из фруктов, после чего накроют обильный ужин, и поесть там сможет всяк, кто пожелает. На следующий день, в праздник Святого Георгия, вновь прибудут они так, как выше описано, и прежде чем отправиться к мессе, станут держать совет, и на совете будет с ними герольд по имени Подвязка[154], которого заранее выберут. И положат этому герольду жалованья тысяча эскудо в год, ибо вменяется ему в обязанность пересекать море, чтобы посещать членов братства и смотреть, как исполнятся законы ордена, и рассказывать о том по возвращении. Если узнают рыцари, собравшись на совет, что почил один из братьев, должны они избрать нового, а ежели случится, что нарушит рыцарь законы ордена или же обратится в бегство на поле брани, на глазах у всех возьмут деревянного болвана, загодя приготовленного, и окрестят его именем того самого рыцаря, и изгонят рыцаря из братства, а ежели возможно, на веки вечные заключат его в темницу, где и умрет он. Когда рассудит совет все дела братства и отдаст все распоряжения, отправятся рыцари послушать мессу и проповедь в честь святого Георгия, а затем к торжественной вечерне. На следующий день пойдет все тем же чередом, а потом велят братья отслужить службу за упокой души рыцаря, либо рыцарей, которым суждено умереть в этот год, или за того, кто умрет первым. А ежели в тот день будут хоронить рыцаря, во время приношения встанут четверо братьев, отвечающих за казну братства, двое возьмут меч покойного — первый за рукоять, второй — за острие, и пройдут с мечом к алтарю, и поднесут его прелату, а двое других возьмут шлем рыцаря и поднесут его капелланам. И на том заканчиваются в тот год все празднества. А если попадет один из братьев в плен в справедливом бою и отдаст он для выкупа все свое имущество, так что не сможет жить, как подобает его сословию, должен орден каждый год выдавать ему денег, сколько необходимо, чтобы жил рыцарь в соответствии со своим положением. И еще, сеньор, постановил совет, что ежели рыцарь ордена Подвязки лишится на войне руки или ноги и не сможет более носить оружие, ни в сражениях биться, может он отправиться в монастырь, дабы остаться там до конца дней. И будет он там принят, но с одним условием: каждый день должен он ходить к утренней и вечерней мессе в красной накидке с вышитой на груди подвязкой. И будут приняты в монастыре жена его и дети, ежели имеются, и все слуги и домочадцы, и, согласно положению его, ни в чем не будет им отказа. А еще постановил совет, что примут в орден Подвязки двадцать благородных дам, и должны они дать три обета.

Глава 93

Обеты, которые дают благородные дамы.

Первый. Ежели муж, сын или брат на войне находится, ни за что не просить его возвратиться.

Глава 94

О том же самом.

Второй. Ежели станет известно, что кто-нибудь из рыцарей, находясь в осаде в городе каком, замке или селении, нуждается в провианте, сделать все возможное и изо всех сил постараться, дабы доставить тем рыцарям еду.

Глава 95

О том же самом.

Третий. Ежели кто из рыцарей попадет в плен, сделать все, что в их власти, дабы выкупить его, и отдать все свое имущество, вплоть до половины приданого. А подвязку следует дамам носить на левой руке повыше локтя, поверх всей одежды.

Глава 96

О том, как найдено было ожерелье, что вручает король Английский.

Сеньор, поскольку я поведал вашей милости об ордене Подвязки, расскажу я теперь и о новом отличительном знаке, что с недавних пор вручает король рыцарям.

Сделайте милость, ибо хочется мне о том узнать, — сказал отшельник.

Как-то раз отправились король с королевою и со всей свитой на охоту, — сказал Диафеб, — и приказал король егерям согнать для той охоты множество самых разных диких зверей. И столько на ту охоту собралось народу, и мужчин и женщин, что удалась она на славу: большой толпой загнали мы зверье в ущелье и там стрелами, копьями и арбалетами их убили, а потом велели погрузить на мулов и привезти в город. И когда повара свежевали большого оленя, почти белого от старости, нашли они у него на шее золотое ожерелье, и так сильно они были поражены, что рассказали главному компрадору. Тот немедленно пришел взглянуть на ожерелье, взял его и отнес королю. Король остался очень доволен находкою, а на ожерелье прочли надпись, которая гласила, что сделали его в те времена, когда Юлий Цезарь завоевал Англию и заселил ее германцами и бискайцами, и, прежде чем покинуть остров, велел он поймать оленя, разодрать шкуру на шее его, повесить туда ожерелье и шкуру вновь зашить, а оленя отпустить в лес. И просил он того короля, который найдет ожерелье, сделать его знаком отличия. Однако в соответствии с календарем уже четыреста девяносто второй год пошел с той поры, как повесили ожерелье оленю на шею, а потому многие полагают, что нет на свете животного, столь долго живущего. А ожерелье составлено было из золотых закругленных букв S, между собою сцепленных, ибо во всем алфавите, сколько ни ищите, ни одной буквы не найдете вы лучше и важнее, что служила бы для столь возвышенных слов.

Глава 97

О значении отличительного знака.

Много истинно высоких слов начинается этой буквой: святость, слава, светлость, сеньория и другие, потому вручил великодушный король такие ожерелья всем членам братства. А потом роздал он серебряные ожерелья многим иноземным рыцарям и рыцарям этого королевства, и дамам, и девицам, и многим дворянам. И я получил его, сеньор, и все рыцари, что здесь находятся.

Очень я доволен любезными вашими речами, — сказал отшельник, — и по нраву мне орден Подвязки, ибо учрежден он по доблестным законам рыцарства и столь достойно, что не приходилось мне слыхать ни о чем подобном. Согласно это с моими стремлениями, а потому радует мою душу. Скажите мне, славный рыцарь, разве не достойна восхищения сия дивная находка — ожерелье, которое носил на себе дикий зверь столько лет, да и прочие истории, что рассказали вы мне о празднествах и состязаниях? Сколько лет живу я на этом презренном свете, никогда не слыхивал, чтобы с такою пышностью что-либо праздновали.

И когда произносил отшельник подобные речи, подошел к нему Тирант и сказал:

Святой отец, очень вы меня обяжете, если пойдете с нами к светлому источнику и немного подкрепитесь, и сделайте нам одолжение — разрешите провести здесь несколько дней, дабы побыть еще немного с вами.

И остался тем отшельник очень доволен, и пробыли они там десять дней, и все время пролетело в беседах о доблестных ратных подвигах, отшельник же дал рыцарям много добрых советов.

Прежде чем отправиться в путь, Тирант, видя, что питается отшельник травами да запивает их водою, велел привезти провианта и всего, что потребно для жизни, да так много, словно готовил замок к вражеской осаде. И всякий день просьбами и уговорами заставляли они отшельника есть.

А в последнюю ночь Тирант и остальные упросили отшельника остаться в их палатке, дабы не уезжать поутру без его благословения. И отшельник, полагая, что лишь для этого они просят, с охотою согласился. У строили ему постель, и, как улегся он отдохнуть, велел Тирант отнести в его скит кур, каплунов и прочую провизию, которой на год с лишком хватило бы, а еще уголь и дрова, чтобы не выходить отшельнику за ними, ежели пойдет дождь.

Как пришел час отъезда, распрощались все с отшельником, благодаря его, отшельник же поблагодарил рыцарей.

А когда отправились они прямой дорогою в Бретань, вошел отец отшельник в свой скит, дабы помолиться, и, увидев, что полон скит всякой провизии, так сказал:

Вижу, все это дело рук славного Тиранта. Во всех моих молитвах помяну я его имя, ибо проявил он ко мне доброту и щедрость, коих я не заслуживаю.

И далее не упоминается отшельник в этой книге.

Тирант на Сицилии и Родосе

Глава 98

О том, как Тирант со своими спутниками уехал от отшельника и вернулся в свою землю.

После долгого пути Тирант прибыл наконец вместе со спутниками в город Нант. Когда герцог Бретонский узнал, что Тирант и его родичи вернулись, он вышел их встречать и с ним — все правители города и знатные рыцари. Тиранту воздали все почести, какие только возможны, ибо он был признан лучшим среди рыцарей, принимавших участие в торжествах в Англии. Герцог оказывал ему милость и одаривал богатствами, и Тиранта все почитали в его родном краю.

Однажды, когда Тирант с герцогом и другими баронами отдыхали и беседовали, явились два рыцаря — посланники короля Франции. Герцог спросил у них, есть ли новости при дворе, и те отвечали:

Есть, сеньор, и вот какие. Доподлинно известно, что когда всех тамплиеров[155] перебили, то был учрежден новый орден, который получил имя святого Иоанна Иерусалимского[156].

Когда же пал Иерусалим[157], братья этого нового ордена поселились на острове Родос. А храм Соломона опустел[158]. И Родос заселили также греки и представители многих других народов. Город и замок как следует укрепили. Слухи о том дошли до султана Египетского[159], которому очень не понравилось, что христиане обосновались на том острове. И каждый год султан предпринимал попытки его завоевать. К тому же генуэзцы, видя, что за прекрасный порт Родос, какая плодородная на острове земля и как богат он товарами, рассудили, узнав про попытки султана, что и им самим не худо было бы иметь сей удобный порт и пристанище по пути в Александрию или в Бейрут, куда часто ходили их корабли. Собрали они совет в присутствии их герцога и решили, что и город, и замок захватят без труда[160]. А потому стали они немедленно это решение приводить в дело: снарядили двадцать семь кораблей с многочисленным и доблестным войском и, с наступлением Великого поста, отправили к Родосу сначала три из них, а через две недели — еще пять, а там вытащили их на сушу, желая показать, что намерены их чинить. И в течение всего Великого поста генуэзцы посылали все новые и новые корабли, так что к Вербному воскресенью все двадцать семь оказались у берегов Родоса. На борту их находилось много воинов и мало товаров, хотя часть кораблей будто бы плыла в Александрию, а часть — в Бейрут; остальные же остановились в открытом море, чтобы их не заметили с земли. И на Страстную неделю все они вошли в порт Родоса, так как генуэзцы дожидались нарочно Страстной пятницы: тогда-то они и рассчитывали взять город и замок. В замке находится много реликвий, и кто в этот день услышит службу Господню, получает отпущение всех грехов, дарованное Папами Римскими[161]. И среди прочих реликвий там хранится шип с тернового венца Иисуса[162]. Едва венец надели на голову Иисуса, тот шип расцвел и не увядал, покуда Сын Божий был жив. Шип этот был от терна[163], из тех самых, что вонзались в голову Иисуса и проникали в самый мозг. И каждый год на Страстную пятницу реликвию сию выносят и показывают всем. А нехристи-генуэзцы[164], зная этот обычай магистра Родоса и его ордена[165], вступили в сговор с двумя рыцарями ордена, тоже генуэзцами: те вынули настоящие снаряды из орудий и положили вместо них снаряды из мыла и сыра, чтобы в минуту опасности нельзя было выстрелить. Ни магистру, ни членам ордена такое и в голову не могло прийти, иначе бы они обоих тех генуэзцев схватили и убили.

Однако Господь наш иногда дозволяет какой-нибудь, даже и большой, грех ради еще большего благодеяния. В городе на острове Родос жила одна учтивая дама, за которой, по причине ее необычайной красоты, ухаживали многие рыцари ордена. Но так как была она весьма добродетельна, никто ничего не мог от нее получить. Среди прочих добивался ее любви некий рыцарь по имени Симон де Фар, родом из Наварры. Дама эта, в устах многих, слыла верхом добродетели. И случилось так, что один писарь с корабля генуэзцев сошел на берег, увидел прелестную даму и влюбился в нее. Движимый бесконечной любовью, он заговорил с ней и сказал, что она ему очень нравится и что он просит ее оказать милость и подарить ему свою любовь. Он же столько ей даст добра, что она останется весьма довольна. И не медля, он протянул ей бриллиант и рубин стоимостью в пятьсот дукатов[166] каждый, а затем достал из кошелька, который носил на поясе, большую горсть дукатов и бросил ей в подол платья. Даму это развеселило, и, после того как они обменялись многими речами, писарь добился от нее всего, чего хотел. Случилось это в Страстной четверг. А прелестная дама, желая получить от писаря как можно больше, осыпала его ласками и выказывала бесконечную любовь.

Теперь, раз уж я получил от вас то, чего желал, — сказал генуэзец, — я вам обещаю, что завтра подарю самый богатый в этом городе дом вместе с мебелью и всей утварью, и вы станете самой богатой и счастливой из всех дам.

Ах я несчастная! — воскликнула дама. — Теперь, добившись от меня всего, что хотели, вы смеетесь надо мной, обещая невозможное! Идите с Богом и не приходите больше в мой дом.

О сеньора! — воскликнул в ответ писарь. — Я полагал, что завоевал целое царство, и почитал себя самым счастливым человеком на земле, думая, что ваша жизнь и моя соединились в одну и что наши тела разъединит только смерть! Я хотел сделать вас самой богатой госпожой на острове, а вы гоните меня прочь! Не подумайте, что я желал посмеяться над вами, ведь я люблю вас больше жизни. Я сказал вам истинную правду. И не далее как завтра вы сами убедитесь в этом.

Если все, что вы мне говорите, истинная правда, а не пустые слова, и в самом деле что-то ожидается, а также если вы питаете ко мне такую любовь, то вы должны мне об этом рассказать, чтобы душа моя была спокойна. Ведь вас, генуэзцев, не разберешь: вы вроде сирийских ослов, что жуют солому, а везут золото[167]. Вот почему я и думаю, что все это шутка и вы лишь хотите обмануть меня.

Сеньора, коли вы обещаете хранить тайну, я вам все расскажу.

Прелестная дама обещала. И генуэзец правдиво рассказал ей, что должно произойти.

Когда он ушел, она послала в замок расторопного и сообразительного слугу. Тот нашел магистра с братьями в церкви, где они слушали Страстную утреню[168]. Тогда слуга подошел к Симону де Фару, попросил его выйти и сказал ему следующее:[169]

Сеньор командор, моя госпожа передает вам, что ежели вы желаете когда-нибудь получить от нее то, на что надеетесь, то немедленно, хотя ныне и Страстная неделя, бросьте все и идите к ней. Она ожидает вас со смирением и просит оказать ей услугу, которой она вам никогда не забудет.

Рыцарь, движимый более любовью к даме, чем к Богу, вышел из церкви и тайком отправился в дом к той, что послала за ним; она же, едва увидев его, горячо обняла, взяла за руку, усадила и вполголоса начала говорить следующее:

Доблестный рыцарь, мне было известно про вашу великую любовь ко мне и про мучения, которые вы терпите в надежде получить от меня то, чего так желаете. Однако, желая сохранить честь и достоинство, которые должны украшать честных и достойных женщин, я никогда не уступала вашим мольбам. Но теперь, чтобы ваши мучения и любовь ко мне не остались тщетными и чтобы вы не сочли меня неблагодарной, я хочу наградить вас дважды: во-первых, я буду рада услужить вам всем, чем возможно, так как вы этого весьма заслуживаете; а во-вторых, я пригласила вас в такой день, понуждаемая необходимостью, для того, чтобы сказать вам о глубочайшем страдании, которое испытывает моя душа. Я покрываюсь холодным потом от страха перед тем, что должно произойти и что грозит гибелью магистру Родоса, всему ордену и всем жителям города. Не далее как завтра, когда закончится проповедь, весь ваш орден будет уничтожен.

Достойнейшая сеньора, — отвечал рыцарь, — вы оказываете мне большую честь, соглашаясь сделать своим слугой, хотя до этого я вам почти не служил. Эта милость мне дороже, чем власть над всем миром. Но я умоляю вас, любезная сеньора, объяснить мне, каким образом, если Господу будет угодно отвратить от нас великое несчастье, наш орден может быть спасен благодаря мне? И, приникнув устами к вашим рукам, я умоляю вас научить меня, что тут можно поделать, ибо вы, судя по всему, самая достойная из всех дам. Я же, хотя и нахожусь уже в вашей власти, вручаю вам свою жизнь, состояние и честь.

Прелестная сеньора осталась чрезвычайно довольна словами рыцаря и подробно пересказала все, о чем поведал ей писарь. Услышав подобное, рыцарь немало изумился тому, что по милости Провидения именно он узнал столь важную тайну. Он опустился на колени, желая поцеловать стопы и руки добродетельной даме, но та не согласилась, сама взяла его под руки, подняла с колен, обняла и поцеловала с любовью и целомудрием. Однако необходимо было срочно предупредить магистра, чтобы тот успел что-нибудь предпринять, и рыцарь учтиво распрощался с любезной дамой. Стояла глубокая ночь, и ворота были заперты. Не страшась возможных последствий, рыцарь подошел к воротам и громко постучал. Дозорные с высоких стен спросили, кто так настойчиво стучит. Рыцарь назвался Симоном де Фаром и потребовал, чтобы ему открыли.

Уходи отсюда, несчастный, — сказали ему дозорные, — или тебе неизвестно, какое тебя ждет наказание, если магистр узнает, что ты в такой час отсутствуешь в замке? Уходи, а утром можешь входить сколько захочешь.

Мне прекрасно известно все, что вы говорите, — ответил Симон де Фар, — но я должен во что бы то ни стало попасть сегодня ночью в замок. А потому я настоятельно прошу вас передать сеньору магистру, чтобы он приказал меня впустить. А наказания, которое меня ждет, я не страшусь.

Один из дозорных отправился в церковь и разыскал магистра — тот читал часы[170] около Гроба Господня[171]. Узнав, что Симона де Фара в такую пору не было в замке, он произнес в страшном гневе:

Обещаю, что если я с Божьей помощью доживу до утра, то я так научу его порядку, что это послужит ему уроком, а другим — предостережением. Только плохие братья могут забыть о своем ордене! С тех пор как я стал магистром, я ни разу не видывал и не слыхивал, чтобы кто-нибудь в такой час отсутствовал в замке. Идите и передайте Симону де Фару, что сегодня ночью ему не разрешается вернуться, но что завтра он получит по заслугам.

И магистр вернулся к молитве, а дозорный — на свой пост. Когда Симон де Фар услышал ответ, то не погнушался и вновь стал умолять стражу отправиться к магистру и попросить впустить его, говоря, что ему крайне необходимо войти. Пусть, мол, магистр сначала его выслушает, а потом подвергнет заслуженному наказанию. Трижды ходили дозорные к главе ордена, но тот ни за что не хотел впускать Симона де Фара.

Тогда один весьма пожилой рыцарь, находившийся рядом с магистром, сказал ему:

Сеньор, почему вы не хотите выслушать брата Симона де Фара? Иногда за один час случается то, чего не случалось за тысячу лет. Этот рыцарь уже знает, какое его ждет наказание. Не настолько же он безумен, чтобы безо всякой причины желать войти сюда именно сейчас, если утром он сможет это сделать наверняка. А потому хорошо бы не только охранять ворота, но поставить на башни вооруженную стражу, снабдив ее запасом метательных камней. А я, сеньор, в свое время был свидетелем тому, как замок Святого Петра[172] могли бы погубить турки, подошедшие к нему в великом множестве и в неожиданный час, если бы в полночь не нарушили устав и не открыли ворота, и тогда магистр — вознеси Господь его душу — успел сей замок спасти, вытеснив врагов.

Послушав пожилого рыцаря, магистр согласился впустить Симона де Фара, а также распорядился усилить охрану ворот и стен. Симона де Фара провели к нему, и тот предстал перед ним чрезвычайно взволнованный. Увидев его, магистр сказал:

Ты — никудышный наш собрат и еще более никудышный рыцарь, ты не чтишь ни Бога, ни орден, в который тебя посвятили, если в предосудительные и не дозволенные для всей братии часы отсутствуешь в замке! Ты будешь наказан так, как того заслуживаешь. Пусть явятся братья стражники и заключат этого рыцаря в тюрьму. И пусть не дают ему больше четырех унций[173] хлеба и двух унций воды в день!

Ваше преосвященство, не в ваших привычках осуждать человека, не выслушав его прежде, — заметил рыцарь. — А если мои доводы окажутся недостаточно вескими, чтобы снять с меня вину, я терпеливо снесу и вдвое более суровое наказание.

Магистр же отвечал:

Я не желаю тебя слушать, а желаю, чтобы мой приказ был исполнен.

О сеньор! Неужели вы обойдетесь со мной столь низко, что даже не выслушаете меня? — воскликнул рыцарь. — Я полагал, что вы, ваше преосвященство, захотите сначала услышать, что я скажу, и дать мне наиболее важное, в сравнении с остальными братьями, поручение, ибо речь идет не только о вашей жизни, но и о вашем достоинстве и о гибели всего ордена. А если мои слова окажутся неправдой, то пусть меня бросят в море с камнем на шее, и я умру, пожертвовав собой, ради спасения нашего ордена.

Магистр, услышав, как настойчиво оправдывается рыцарь, позволил ему говорить.

Посмотрим, что ты нам скажешь!

Сеньор, о таких вещах прилюдно говорить не пристало.

Тогда магистр удалил всех, и рыцарь повел такую речь.

Глава 99

О том, как магистр Родоса и весь орден были спасены одним рыцарем этого ордена.

Сеньор, Господь наш по своей великой доброте и милосердию даровал нашему ордену такую милость, какую не оказывал никому. Ибо завтра и вы, ваше преосвященство, и все мы должны были бы умереть, наш орден — пасть, город — быть разрушен, все жители — ограблены, девушки и женщины — обесчещены и все полностью разорено. Вот почему, сеньор, я и отлучился в такой час, чтобы побольше разузнать на сей счет, не опасаясь ничего, лишь бы спасти жизнь вам и всем нашим братьям. И если я за это заслуживаю наказания, я понесу его со всем смирением, так как предпочитаю лучше умереть, нежели допустить гибель ордена.

Прошу тебя, сын мой, — промолвил магистр, — расскажи, каким образом все это должно случиться. А я клянусь нашей верой, что вместо наказания, которое тебе полагалось бы понести, получишь ты еще большую честь и возвысишься, так как я сделаю тебя первым после магистра человеком в нашем ордене.

Рыцарь опустился на колени и поцеловал ему руку, а затем продолжал:

Да будет вам известно, ваше преосвященство, что два брата из нашего ордена, генуэзцы родом, нас предали, ибо именно по их совету приплыли корабли их проклятых соотечественников, груженные не столько товарами, сколько вооруженными воинами. Предатели же — те, что находятся в замке, — совершили ужасное злодеяние: на оружейном складе они вынули из баллист все ядра и подменили их снарядами из мыла и сыра, чтобы, когда понадобится, нельзя было выстрелить. И на всех кораблях уже отобрали самых сильных и подходящих воинов, с тем чтобы завтра, то есть в Страстную пятницу, они вошли в замок. Каждый из них будет вооружен переносной баллистой[174], которую изобрели совсем недавно. Ее не нужно перекидывать через плечо и привязывать к руке веревкой, как раньше, — она крепится к телу с помощью особых винтов и пластин. У каждого из воинов под черными и длинными до пят плащами будут спрятаны меч и иное оружие. И они пойдут по двое якобы поклониться кресту и послушать мессу, чтобы никто ничего не заподозрил. А когда соберется много народу и служба закончится, беспрепятственно выйдут из церкви и с помощью двух братьев, которые к тому времени уже захватят донжон, впустят оставшихся генуэзцев и завладеют всеми башнями поблизости от себя. И прежде чем вы о том узнаете, половина замка будет взята, и враги не пощадят ни вас, ни всех нас вместе с вами.

Коли так, то пойдемте сначала на оружейный склад, — сказал магистр, — и посмотрим, правда ли то, что вы сказали про ядра для баллист.

И они обнаружили, что только в трех из двадцати пяти орудий находились ядра, в остальных же — мыло и сыр. Магистр пришел в чрезвычайное изумление, понял, что рыцарь сказал правду, немедленно созвал прочих рыцарей на совет и приказал схватить двух братьев-генуэзцев. Он пригрозил им пытками, и те сознались, что и магистра, и весь орден ожидала неминуемая смерть. Тогда братьев бросили в подвал башни, где кишели змеи, тарантулы и другие гады.

Всю ночь никто не спал. Тайно усилили стражу и отобрали пятьдесят молодых и надежных рыцарей, которые смогли бы дать отпор тем, кто пожалует. Все прочие тоже вооружились, чтобы, если нужно, прийти им на помощь. Наутро, когда ворота замка открылись, генуэзцы начали входить по двое, будто бы читая молитву. Им нужно было пройти трое ворот. Первые были распахнуты настежь, и их стерегли привратники. В двое других они могли проникнуть только через маленькую дверь[175]. Когда же они попадали в большой двор рядом с церковью, в котором находились пятьдесят хорошо вооруженных рыцарей, то их хватали, разоружали и, не дав опомниться, с размаху сбрасывали в глубокие погреба. Хотя генуэзцы звали на помощь, снаружи их не могли услышать. В этой переделке погибло в тот день триста семьдесят пять генуэзцев, а коли вошло бы их больше, то больше бы и погибло. А капитан генуэзцев, находившийся за воротами замка, увидел, что из многих его воинов, вошедших внутрь, никто не вышел, и стал быстро отступать к своим кораблям.

Магистр же, когда убедился, что больше никто в замок не входит, приказал большинству своих рыцарей выйти за ворота замка и нападать на всех генуэзцев подряд. И в тот день великое множество их было перебито.

А их капитан, сев на корабль, сейчас же собрал своих людей, приказал поднять паруса и поплыл в сторону Бейрута, зная, что султан находится там. Приплыв к нему, капитан рассказал о том, что приключилось с ним на Родосе. По просьбе и настоянию генуэзцев собрали совет и решили, что султан направится к Родосу, собрав как можно больше войска, — ведь на кораблях генуэзцев его можно бы было переправить за два или три раза. Султан призвал к себе двадцать пять тысяч мамелюков[176] и отправил их на остров.

Когда корабли вернулись, султан поплыл с тридцатью тремя тысячами мавров. Так корабли и ходили взад-вперед, переправив на остров сто пятьдесят тысяч воинов. После того как они разрушили на нем все от одного его конца до другого, то осадили и сам город, а их корабли охраняли порт, чтобы никто не смог провезти осажденным провизию. Каждый день они трижды шли на приступ замка: утром, в полдень и на закате. А находившиеся внутри оборонялись чрезвычайно мужественно, как настоящие рыцари, но были обеспокоены тем, что съестные припасы подходили к концу и им уже приходилось есть лошадей, кошек и даже крыс. Магистр, видя, что дело совсем худо, собрал всех моряков и умолял их устроить так, чтобы какая-нибудь бригантина[177] смогла незаметно пройти между вражьими кораблями. Моряки мигом подготовили такую бригантину. Магистр написал письма Папе Римскому, Императору Константинопольскому, всем христианским государям и правителям, сообщая о своей беде и прося прийти на помощь.

Бригантина отплыла в дождливую и темную ночь и прошла незамеченной. Моряки вручали письма всем государям на своем пути, и те в ответ сочувствовали, но говорили, что теперь уже не поможешь. Такое же послание дошло и до короля Франции, который много пообещал, да мало сделал.

Все, что я теперь вам сообщил, поведали рыцари, прибывшие от короля Франции к герцогу Бургундскому. И тот сильно сокрушался о магистре и об ордене, произнося в присутствии всех благие речи и обещая, среди прочего, что пошлет послов к королю Франции: если король решит собрать войско в помощь магистру и пожелает, чтобы герцог отправился на Родос коннетаблем, то он, герцог, поедет с превеликой охотой и отпустит из своей казны на это двести тысяч экю.

На другое утро собрался совет и избрал четырех послов: одного архиепископа, одного епископа, одного виконта, а четвертым оказался Тирант Белый, ибо он был славным рыцарем ордена Подвязки. Представ же перед королем Франции, объяснили послы, с чем прибыли. Король обещал дать ответ на четвертый день. Но минуло больше месяца, прежде чем добились от него, что же он решил. Король же, выждав, сколько ему показалось нужным, ответил, что ныне не может заняться этим делом, будучи озабочен иными, для него более важными. С этим ответом послы и вернулись.

А Тирант, узнав, что на Родосе столько неверных и что никто не едет помочь осажденным, стал советоваться со всеми моряками, как все-таки оказать родосцам помощь. И моряки ответили, что ежели он и в самом деле отправится к ним, то сможет им помочь и попасть в замок, но только если зайдет в порт не со стороны мола, а с противоположной.

Тогда Тирант, с благословения герцога, а также с разрешения и благословения родителей, купил большой корабль и оснастил его оружием и съестными припасами. И водили дружбу с Тирантом все пятеро сыновей французского короля, из коих младшего звали Филиппом, Слыл он невежественным и неотесанным, и король из-за этого его не любил, а люди и вовсе про него забыли. И вот один человек благородного звания, который был у него в услужении, прослышав, что Тирант снаряжает корабль на Родос и проедет через Иерусалим, куда больно хотелось этому человеку попасть, сказал Филиппу следующее.

Глава 100

О том, как Тирант снарядил корабль, чтобы оказать помощь магистру Родоса, и как Филипп, младший сын французского короля, отправился вместе с ним и женился на дочери короля Сицилии.

Сеньор, рыцарям, которые хотят удостоиться чести, не подобает оставаться в родительском доме, покуда они молоды и расположены к воинским подвигам; а особливо не подобает это тому, кто самый младший из братьев и кого отец не замечает.

И будь я на вашем месте, я бы скитался по горам, питаясь одной травой, лишь бы ни дня не оставаться при дворе. Разве вы не слыхали старой поговорки: новая жизнь — новое счастье. Может, вам оно улыбнется где-нибудь в ином месте.

Взгляните на знаменитого рыцаря Тиранта Белого: прославившись своими победами на турнирах в Англии, он теперь снаряжает большой корабль, чтобы отправиться на Родос и в Святую землю. О, как бы вы смогли прославиться, если бы тайно уехали отсюда, захватив с собой лишь меня, и открылись бы только тогда, когда бы мы сели на корабль и отплыли на сто миль от берега! А Тирант до того благороден, что не стал бы вам вредить и оказал бы честь как подобает по вашему происхождению.

Друг мой, Тенеброз, вы даете мне прекрасный совет, и я буду счастлив, коли мы ему последуем.

Я думаю, сеньор, что в таком случае мне следует отправиться первым в Бретань, в порт, где Тирант снаряжает корабль, и попросить его, чтобы он, по дружбе, оказал мне милость и позволил вместе с ним поплыть в Святую землю; я спрошу его также, что нужно взять в дорогу мне и двум моим оруженосцам. И если он согласится, то мы погрузим на корабль все необходимое.

Филипп остался очень доволен таким предложением и сказал:

Пока вы, Тенеброз, будете вести переговоры с Тирантом, я соберу все мои деньги, платье и драгоценности, какие смогу, чтобы в любом месте выглядеть как подобает.

На следующий день сеньор этот отбыл в сопровождении двух оруженосцев и в конце концов приехал туда, где находился Тирант. Увидевшись, они чрезвычайно обрадовались друг другу, и Тенеброз рассказал, зачем приехал. Тирант выслушал это с большим удовольствием, так как знал, что его друг — человек преотважный и очень скромный, а потому любил его общество. После чего ответил ему следующим образом:

Сеньор и брат мой Тенеброз, мое состояние, я сам, корабль и все, что я имею, — в вашем распоряжении. Если вы отправитесь со мной, я сочту это добрым знаком. Но я ни за что на свете не соглашусь, чтобы кто-нибудь из рыцарей или сеньоров запасался своей провизией на моем корабле: из того, что на нем имеется, вам выдадут все, что пожелаете, и столько же, сколько мне самому.

Когда Тенеброз услыхал слова Тиранта, он счел себя самым счастливым человеком на свете и принялся бесконечно благодарить Тиранта за его великую любезность.

Затем он оставил одного из слуг на корабле, чтобы тот приготовил каюту, куда бы они могли приходить поспать и поесть и где бы Филипп мог несколько дней плыть тайком. Тенеброз же не сходил с лошади несколько дней, пока не вернулся к Филиппу, который ждал его с нетерпением. Нечего и говорить, как утешили его любезные слова Тиранта. Тенеброз сказал Филиппу, что пора готовиться к отъезду, а Филипп отвечал, что все уже собрано.

На следующий день Филипп отправился к отцу и, в присутствии королевы, просил его благословения и разрешения съездить в Париж, на ярмарку, которая находилась в двух днях путн. Король с безразличным видом произнес:

Делай что хочешь.

Филипп поцеловал руку ему, а также королеве.

И когда совсем рассвело, они с Тенеброзом отправились в путь и в конце концов прибыли в морской порт. Тогда Филипп спрятался в каюте на корабле Тиранта и никому не показывался.

Когда корабль отплыл на добрых двести миль в море, Филипп предстал перед Тирантом. И тот чрезвычайно удивился такой удаче. Так как они находились в открытом море, он вынужден был взять прямой курс на Португалию. И они приплыли в город Лиссабон. Португальский король, узнав, что на корабле находится Филипп, сын французского короля, выслал ему навстречу рыцаря, который в изысканных выражениях просил его соблаговолить сойти на берег после утомительного путешествия по морю. И Филипп отослал его обратно, прося передать, что был тронут заботой короля. Тирант и Филипп нарядились в красивое платье и, в сопровождении многочисленных рыцарей и людей благородного звания, которые благодаря Тиранту одевались богато и носили золотые цепи, сошли с корабля и прошествовали по городу ко дворцу. Король, увидев Филиппа, обнял его и оказал почести ему и всем остальным. И они пробыли у португальского короля десять дней.

Когда же пожелали они тронуться в путь, то король в изобилии снабдил корабль всем необходимым. А Тирант из Лиссабона отправил своего слугу к королю Франции с письмом, рассказывающим, что на самом деле случилось с Филиппом. Французский король, а особенно — королева, которые так долго не имели вестей о сыне и уже сочли, что он погиб или подался в монастырь, чрезвычайно обрадовались, узнав, в какой доброй компании он находится.

Филипп распрощался с королем Португалии, корабль поднял паруса и приплыл к мысу Святого Викентия, чтобы пройти через Гибралтарский пролив[178]. Там обнаружили они корабли мавров. Те же, заметив судно Тиранта, приготовились к бою, чтобы захватить его, и сражались с ним полтора дня. В сражении этом погибло множество людей как с одной стороны, так и с другой. Когда люди Тиранта перевели дух, то снова начали бой и бились очень храбро. Судно Тиранта было гораздо больше и маневреннее, чем корабли мавров, но оно было одно, а у противника их было пятнадцать, больших и малых, и все — боевые.

Отплывая из Португалии, судно Тиранта увозило с собой четыреста воинов. На его борту находился один очень находчивый моряк по имени Катакефарас. Он плавал уже много лет, был изобретателен и отважен. Видя, что дело плохо, он собрал веревки, в изобилии имевшиеся на судне, и сплел из них сеть вроде той, в которой носят солому. Затем приказал натянуть эту сеть от носа до кормы, обвязав вокруг главной мачты на такой высоте, чтобы она не мешала тем, кто на корабле, сражаться, а, напротив, помогала им; ибо камни, которыми мавры забрасывали корабль, падали в таком количестве и так часто, что можно было только диву даваться, видя их. И если бы не эта сеть из веревок, вся палуба оказалась бы в пробоинах из-за камней и железных прутьев. Но благодаря хитроумному изобретению она осталась невредимой, потому что ни один камень не мог на нее упасть, а, напротив, ударяясь о веревки, отскакивал в море.

Что еще придумал этот моряк? Взял все матрасы, которые нашлись на судне, и обложил ими башни[179] и борта; когда бомбарды выпускали снаряды, то попадали в матрасы и никак не вредили кораблю. Больше того, моряк приготовил кипящее масло и смолу, и, когда корабли мавров встали сомкнутым строем, с судна Тиранта, пошедшего в наступление, бросали в них и масло и смолу, причиняя маврам нестерпимую боль, так что те вынуждены были отступить. И так, сражаясь день и ночь, корабль Тиранта прошел все-таки через Гибралтарский пролив, и столько попало в него пушечных ядер, копий и стрел, что паруса оказались приколочены ими к мачте. И когда мавры отстали и они захотели паруса поднять, то не смогли. А судно находилось совсем близко от берегов и вот-вот могло разбиться около города Гибралтар[180]. Но матросы были такие умелые, что быстро развернули судно и все-таки подняли паруса, вышли из пролива и поплыли в открытое море.

В этих сражениях были ранены Филипп, Тирант и многие другие. И они отправились на пустынный остров неподалеку от земель мавров и там залечивали раны и чинили как могли, свой корабль. А затем поплыли вдоль берегов Берберии[181], все время сражаясь с кораблями генуэзцев и мавров, пока не прибыли к Тунису. Здесь решили они зайти на Сицилию, чтобы пополнить запасы продовольствия, и вошли в порт Палермо. В этом городе жили король и королева Сицилии[182], у которых было два сына и дочь необычайной красоты по имени Рикомана, девица весьма образованная и исполненная многих добродетелей. Когда корабль Тиранта остановился в порту, чтобы взять на борт съестные припасы, которые здесь имелись в изобилии, то на берег сошел лишь писарь и с ним — пять или шесть человек. Им было приказано ни слова не говорить ни о Филиппе, ни о Тиранте, а сказать, что их корабль отправился с запада и плывет в Александрию с несколькими паломниками на борту, которые едут поклониться Гробу Господню.

Когда король Сицилии узнал, что они плывут с запада, то, желая услышать новости оттуда, послал за писарем и приказал всем шестерым явиться к нему. И им пришлось исполнить это. Рассказали они королю о лютых сражениях с маврами и генуэзцами в Гибралтарском проливе, забыв о наказе Тиранта. И открыли, что сюда приехал Филипп, сын короля Французского, вместе с Тирантом Белым. Когда король Сицилии услышал, что на корабле находится Филипп, то приказал соорудить деревянный помост от берега до корабля и покрыть его коврами. Чтобы оказать честь Филиппу, король сам поднялся на корабль вместе с двумя сыновьями и горячо просил его и Тиранта сойти на берег и отдохнуть несколько дней от трудов и забот, которые они пережили, и от сражений с маврами. Филипп и Тирант отвечали, что премного благодарны и пойдут с его величеством, дабы доставить ему удовольствие.

Король проводил их в город; им отвели удобные покои, подали сытный обед и все, что необходимо людям, сошедшим на берег.

Филипп же, по совету Тиранта, сказал, что не пойдет к себе, пока не увидит королеву. Король остался весьма доволен этим. Когда все поднялись во дворец, королева вместе с дочерью, инфантой[183], приветливо приняла гостей. А те, придя в отведенную Филиппу комнату, обнаружили в ней все достойным королевского сына.

Ежедневно во время мессы и после трапезы проводили они время в обществе короля и особенно — инфанты, которая была так приветлива с чужестранцами, проезжавшими через Сицилию, что слава о ее добродетелях разнеслась по всему свету. И, общаясь каждый день с королем и инфантой, Филипп сильно влюбился в нее, а она, судя по всему, — в него. Но Филипп становился таким застенчивым в ее присутствии, что едва осмеливался говорить, и когда она вела с ним беседу, частенько не знал, что ответить. Тогда Тирант торопился сказать за него и объяснял инфанте:

О сеньора, вот что значит любовь! Наш Филипп, когда мы дома или где-нибудь еще, но только не у вас, не устает вас нахваливать, а когда вы рядом, с превеликим трудом может связать пару слов, особливо же когда речь идет о любви. И будь я женщиной и повстречай я кого-нибудь, имеющего столь утонченную особенность, да знай я к тому же, что он — человек надежный и древнего рода, я бы разлюбил всех остальных ради него одного.

Ах, Тирант! Вы правильно говорите, — ответила инфанта. — Но ведь если Филипп по своей природе груб, то что за радость и утешение доставит он девице, когда все будут над ним потешаться? Из уважения ко мне не рассуждайте со мной больше о нем, ибо я была бы счастлива лишь с человеком, сведущим в любви, сановитым, древнего рода, не грубым и не жадным.

Сеньора, вы рассуждаете совершенно справедливо, но Филипп — другого поля ягода. Он юн, но мудр, как старец, щедр, как никто другой, отважен, чрезвычайно любезен и добр. По ночам он не спит и мне не дает отдохнуть вволю. Ночь кажется ему вечностью, лишь день ему приятен. И только разговор о вашем высочестве доставляет ему удовольствие. Сеньора, полюбите же того, кто любит вас. Тем более что он — сын короля и вам ровня и готов отдать за вас жизнь. А если он не столь красноречив, как вы, то почитайте это скорее за благо. Берегитесь, сеньора, тех мужчин, которые чересчур решительно и дерзко ведут себя с женщинами и девицами; в их любви нет ничего хорошего, ибо та любовь, что быстро приходит, быстро и уходит. А мужчин, ворующих у всех, называют разбойниками. Выбирайте же, сеньора, мужчину, который приходит к своей даме со страхом и стыдом и едва может проронить слово, а если и говорит то, что хотел сказать, то запинаясь из боязни.

Вы большой друг Филиппа, Тирант, — сказала инфанта, — а потому и усаживаете его на почетное место. К тому же вы — кавалер благородного рыцарского ордена и не можете говорить о ком-то плохо. За это я еще больше вас ценю. Но не думайте, что я легковерна, — наоборот. И если чему-нибудь суждено произойти, я должна прежде хорошенько разобраться, что именно случится и принесет ли сие моей душе утешение на земле. Глаза мои радуются при виде Филиппа, сердце мое со мной не в ладу, а вот опыт мой подсказывает, что тот, на кого я взираю с радостью, страдает двумя неизлечимыми болезнями — грубостью и жадностью.

О сеньора, тому, кто семь раз примеряет, как раз и случается часто выбрать самое недостойное, особенно в любви законной и честной. Не далее как три дня тому назад мы с вашим отцом, прогуливаясь в саду, вели речь о разных христианских государях и о многом другом, а потом заговорили о вашем высочестве. Король сказал мне, что хочет при жизни разделить свое государство и что из великой любви к детям и особенно к вам, всегда так глубоко его почитавшей, он желает оставить вам во владение герцогство Калабрию[184] с двумястами тысячами дукатов в придачу. И хотелось бы ему это сделать до своей смерти, чтобы тогда, когда его душа отлетит от тела, она была бы спокойна. Я же, услыхав об этом благом и справедливом намерении, похвалил его, так как вы, ваше высочество, заслуживаете величайшей награды и чести. А посему я прошу вашу милость уделить мне несколько свободных часов, а также не пренебречь тем, что я вам скажу, ибо я видел, как ко двору его величества прибыли послы Папы Римского, чтобы договориться о браке его племянника (который, по слухам, — его сын) с вашим высочеством. Вижу я здесь также послов короля Неаполя[185], короля Венгрии, короля Кипра. И хотя достойнейший и правовернейший из всех правителей христианского мира король Франции меня на то не уполномочил, я тоже хочу заключить с вашим отцом и с вашим высочеством договор о браке. Великое дело, сеньора, когда можешь своими глазами узреть жениха — хромой он или кривой, все ли у него на месте, молод он или стар, любезен или нет, храбр или труслив. А ведь вам, ваше высочество, обо всех этих вещах и о многом другом, чем природа может обделить человека, предстоит узнавать не от жениха, а от другого, способного рассказать совсем не то, что есть на самом деле.

Я вижу, сеньора, что вы умны, скромны и образованнее любой, и полагаю, что не ошибаюсь. Так не думайте же, что я, будучи слугой Филиппа, что-нибудь присочиню о его достоинствах, ибо в отношении всего того, о чем уже шла речь, он само совершенство.

А поскольку и вы, ваше высочество, являете собой высочайшее достоинство и совершенство во всем, то несомненно заслуживаете занять место на троне, увенчанном французской короной, и вознестись выше римских императоров.

А величие короля Франции и его оружия, врученного ему для свершения славных дел, явлено нам воочию, ибо по велению Господа передал ангел сему монарху три цветка лилий[186], а про то, чтобы такое же случилось с каким-либо другим правителем, ни в одной книге не написано. А посему, ваше высочество, благодаря Филиппу вы сможете вкусить и от земных благ, и от духовных, равно как и исполниться святости. А кто еще из живущих сможет обрести славу в этом мире и рай — в ином?

В это время вошла королева и застала их за этой приятной беседой. Послушав немного, она сказала Тиранту:

Доблестный рыцарь, не далее как час назад мы с королем вели речь о вас и о ваших подвигах. И король пожелал поручить вам одно важное дело, которое сильно занимает и его, и меня. Я полагаю, что если вы решитесь за него взяться, то захотите завершить его с честью, как и подобает настоящему рыцарю. Но все же, чтобы вам избежать множества опасностей, которые оно таит, я буду сему препятствовать как могу.

Ваше величество, — ответил Тирант, — вы говорите со мной столь загадочно, что я не знаю, как вам ответить, покуда не получу дальнейших пояснений на сей счет. Однако все, что я только могу сделать для вашего величества, я, с согласия сеньора короля, от всей души совершу, пусть даже мне бы пришлось ради этого проделать крестный путь.

Королева премного благодарила его за благие намерения. После чего Тирант распрощался с ней и с инфантой. Когда же он оказался в своих покоях, то стал сильно сокрушаться, что корабль его до сих пор не снаряжен и не может немедленно отправиться в плавание.

В это время Тирант увидел двигавшийся в открытом море незнакомый корабль. Желая тут же разузнать о нем, он, прежде чем пойти к трапезе, направил к нему вооруженную бригантину, которая очень скоро вернулась. И рассказали Тиранту, что корабль тот шел из Александрии и Бейрута и заходил на Кипр, а на Родос зайти не смог: такие полчища мавров осаждали его с моря и на суше; и стояло там множество генуэзских кораблей, стерегших порт и город на Родосе, где дела шли совсем плохо, ибо даже хлеба там не осталось. Вот уже три месяца минуло, как ни магистр, ни кто- либо другой из замка не держали его во рту, ели одну конину, да и то не каждый день. Так что были они убеждены, что через несколько суток придется им сдаться маврам. И давно бы уже они сдались, если бы султан обещал оказать им пощаду.

Узнав эти новости, Тирант глубоко задумался. А после долгих раздумий решил нагрузить свой корабль зерном и другими продуктами и отправиться на помощь Родосскому ордену. Так и было сделано. Тирант срочно послал за торговцами и заплатил им столько, что они сполна загрузили корабль зерном, вином и солониной.

Когда король узнал об этом, то пригласил к себе Тиранта и в следующих словах сообщил ему о своем намерении.

Глава 101

О том, как король Сицилии просил Тиранта принять его на свой корабль, чтобы он смог поклониться Гробу Господню в Иерусалиме.

Поскольку вы, Тирант, мне пришлись по душе, а также потому, что я узнал о вашей великой доблести, я не могу не сделать для вас чего-нибудь приятного. Я был бы вам очень признателен, если бы вы попросили меня о чем-то, и ни в чем бы вам не отказал, ибо люблю вас и хотел бы считать своим братом или сыном из-за доблестных ваших дел, столь благих и превосходных, что вы заслуживаете вознаграждения Божьего в этом мире и вечной славы в ином. Ведь славное ваше начинание возвышает вас над всеми христианскими государями, каковые, в столь тяжелую для магистра Родоса минуту, не захотели прийти ему на помощь. И если будет Божья воля на то, чтобы я смог причаститься к Его Вечной Благости, я бы отправился вместе с вами и получил прощение за грехи в Иерусалиме (переодетым, чтобы никто не узнал меня). И я бы за это был вам благодарнее, чем за целое царство, и всю жизнь чувствовал себя вам обязанным. А посему я с великой любовью прошу вас не отказать мне и дать тот ответ, какой я ожидаю, зная о ваших добродетелях.

Когда король замолчал, Тирант отвечал ему следующим образом:

За великую честь почту я желание вашего величества сделать меня своим слугой, ибо быть вам братом или сыном я не достоин. И приношу бесконечную благодарность за ваше благое намерение. А если потребуется, я буду служить вам, как служил бы всю жизнь своему исконному господину, и за милость сию я целую вам руки. Если же вы хотите поплыть на моем корабле, то знайте, что все мое достояние и я сам — в вашем распоряжении и вы можете поступать и приказывать как вам заблагорассудится, а я хочу лишь служить вашему величеству и исполнять все ваши приказания. Однако когда я уезжал из своей земли, я замышлял как истинный и верный христианин отправиться на Родос и спасти его святой орден, каковой вот-вот будет совсем уничтожен из-за этих жестоких генуэзцев: ведь они больше радуются поражению братьев христиан, чем победе, не имеют к ним ни милосердия, ни жалости, зато не стесняясь заключают союз с неверными.

Тирант, — сказал король, — я вижу ваше благородное намерение и благие цели: вы поступаете как доблестный рыцарь и истинный христианин. И я несказанно рад вашему начинанию, святому, справедливому и благому, а посему еще сильнее желаю отправиться вместе с вами и помогать вам по мере сил во всем необходимом.

Тирант принялся благодарить его, и порешили они отплыть вместе. Тирант просил короля соблаговолить пройти на корабль и выбрать себе каюту по вкусу. Король же, осмотрев весь корабль, выбрал ту, что возле мачты, ибо именно там можно надежнее всего укрыться на судне во время бури.

Ежедневно король и Тирант обменивались речами по разным поводам, и заговорили они как-то о Филиппе, которого Тирант мечтал увидеть мужем инфанты, получившим приданое, какое обещал король; тому же хотелось породниться с королевским домом Франции, вот почему он сказал:

Тирант, в подобных делах я ничего не решаю без согласия моей дочери, ибо весьма пекусь о ней. Но если ей этот брак понравится, то я, со своей стороны, не буду возражать и дам ей приданое, какое обещал. Я охотно поговорю об этом с королевой и с дочерью, узнаю их намерение, и еще до нашего отъезда состоится помолвка.

Король пригласил к себе королеву и дочь и сказал им следующее:

Я позвал вас, чтобы сообщить о своем скором отбытии, ибо решил, с Божьей помощью, отправиться вместе с Тирантом ко Гробу Господню в Иерусалим и получить прощенье за грехи. А чтобы меня никто не узнал, я возьму с собой только одного из своих людей в услужение. Но поскольку жизнь моя — в руках Господа нашего, я бы хотел, чтобы еще до моего отбытия вы, любимая дочь моя, были помолвлены и так, чтобы остались довольны и утешились, а я бы успел этому порадоваться. И если бы вы желали через присутствующего у нас королевского сына породниться с величайшим королем всего христианского мира, то я уверен, что с помощью и с подсказкой Тиранта и при доброй воле Филиппа дело это было бы очень скоро благополучно завершено.

Ваше величество, — отвечала инфанта, — вам, судя по всему, прекрасно известно, что не далее как через две недели корабль окончательно загрузят и отдадут приказ к отплытию; за это время вы, вместе с моим дядей, а вашим — братом, герцогом де Мессина, которого мы ждем не сегодня завтра, сможете договориться об этом деле.

Вы правду говорите, дочь моя, — заметил король, — и в самом деле нужно спросить его.

Простите меня, ваше величество, — добавила инфанта, — но раз уж вы решили отправиться в это богоугодное путешествие, вам бы следовало устроить празднество, чтобы Тирант и все, кто поедет с ним, служили бы вам как можно охотнее, когда вы окажетесь на море, а также чтобы король Франции, если молва о празднестве дойдет и до него, знал, что вы приветили Филиппа. И пусть в ближайшее воскресенье прикажут начать в главной зале пир, который продлится три дня, и пусть столы будут накрыты день и ночь, чтобы любой, кто захочет прийти, мог в изобилии найти себе угощение.

Ей-богу, дочь моя, — воскликнул король, — вы продумали все лучше меня, и я очень порадуюсь, коли все так и будет сделано. А поскольку я перед отъездом чрезвычайно озабочен тем, как бы оставить мое королевство в порядке и как бы никто не догадался о моем отъезде — из-за неприятностей, которые могут от сего воспоследовать, пока будем мы в сарацинской земле — я, по всем этим причинам, хотел бы, чтобы вы, дочь моя, сами распорядились сим пиршеством.

Король просил сенешаля[187] срочно явиться вместе с распорядителями пира и сказал им, чтобы они выполняли все приказания его дочери Рикоманы, и те отвечали, что сделают это с радостью.

Инфанта превосходно всем распорядилась и приказала подать разнообразные кушанья. Все это говорило о ее изысканном вкусе. Празднество же сие было затеяно ею ради одного: испытать Филиппа и, увидев, как он ест, понять, знаком ли он с хорошими манерами.

В тот самый день, когда был назначен торжественный пир, инфанта распорядилась, чтобы король, королева, Филипп и она сама сели за отдельный стол, установленный на возвышении; а герцог де Мессина, Тирант, графы, бароны и все остальные ели бы за столом, стоявшим пониже королевского. А накануне празднества король послал двух рыцарей к Филиппу и Тиранту, прося их назавтра присоединиться к нему во время мессы и обеда. И те благодарно приняли приглашение.

Поутру они оделись в лучшее платье и вместе со свитой, столь же роскошно облаченной, отправились во дворец, чтобы засвидетельствовать почтение королю. Тот с превеликой любезностью принял их и взял под руку Филиппа, а герцог де Мессина — Тиранта, и так они отправились в королевскую часовню. Когда же король пришел туда, у него спросили разрешения привести к мессе королеву и инфанту, и он с радостью согласился. Сопровождая дам, Филипп взял под руку инфанту, ибо оказался поблизости от нее, а Тирант не отставал от него ни на шаг, боясь, как бы тот не допустил какой-нибудь глупости, которая придется не по вкусу инфанте.

Когда месса закончилась и король вместе со всеми вернулся во дворец, то столы были накрыты. Король сел за стол, стоявший в середине, а королева рядом с ним. Чтобы оказать честь Филиппу, король усадил его во главе своего стола, а инфанту напротив него. Тирант хотел остаться и стоять подле Филиппа, но король сказал:

Тирант, мой брат, герцог де Мессина, ждет вас и не хочет без вас садиться.

Сеньор, соблаговолите распорядиться, чтобы он сел, — попросил Тирант, — ибо на таком празднестве, как сегодняшнее, необходимо, чтобы я прислуживал королевскому сыну.

Тогда инфанта, потеряв терпение, сказала ему с некоторым раздражением:

Вы, Тирант, постоянно нянчитесь с Филиппом, но не беспокойтесь, в доме моего отца, господина короля, найдется достаточно рыцарей, чтобы ему услужить, и вам тут быть необязательно.

Когда Тирант услышал язвительную речь инфанты и понял, что ему придется уйти, он подошел к Филиппу и шепнул ему:

Как увидите, что король станет мыть руки, а инфанта опустится перед ним на колени, держа чашу для омовения, то делайте то же, что и она, и опасайтесь попасть впросак.

Филипп обещал, что все сделает так, как наказал Тирант, и тот отошел. Когда все расселись, то королю поднесли кувшин с водой, а инфанта встала на колени и поддержала чашу. Филипп хотел сделать то же самое, но король никак не соглашался. Так же омыла руки и королева. Когда очередь дошла до инфанты, то она взяла за руки Филиппа, чтобы он помыл их вместе с ней, но Филипп, выказывая любезность и куртуазность, сказал, что это не нужно, опустился на колени и хотел подержать ей чашу, но она ни за что не желала умываться одна, так что в конце концов они помыли руки вместе. Затем принесли хлеб и положили перед королем и перед каждым сидящим; никто к нему не прикоснулся, ожидая, когда принесут кушанья. Филипп же, увидев хлеб, торопливо схватил нож и один из караваев, разрезал его на двенадцать толстых ломтей и разложил их около себя. Увидев, какую оплошность допустил Филипп, инфанта не могла удержаться от смеха. Король, все гости и молодые рыцари, которые прислуживали за столом, хохотали над Филиппом, и инфанта от них не отставала. От Тиранта это не ускользнуло, ибо он не спускал глаз с Филиппа. Он выскочил из-за стола и сказал:

Боже мой! Не иначе как Филипп опозорился, совершив какую-нибудь ужасную глупость.

Тирант немедленно подошел к его месту, оглядел стол короля, увидел ломти каравая, нарезанные Филиппом, заметил также, что никто больше не прикасался к хлебу, и мгновенно догадался о причине насмешек. Тогда он быстро забрал у Филиппа ломти хлеба, достал из кошелька двенадцать золотых дукатов, положил их на каждый ломоть и приказал раздать бедным.

Когда король и инфанта увидели это, то перестали смеяться. И король спросил Тиранта, что означает все, что тот проделал.

Сеньор, — произнес Тирант, — когда я исполню все, что нужно, я объясню это вашему величеству.

И, раздавая ломти хлеба с дукатами, он поднес последний к губам, произнес над ним молитву и отправил вслед за остальными. Тогда королева сказала:

Мне бы очень хотелось узнать, что означает сие действо.

И Тирант ответил следующее.

Глава 102

О том, как король Сицилии перед отъездом пригласил Филиппа и Тиранта на пиршество и как Тирант исправил ужасную оплошность, допущенную Филиппом.

Сеньор, вы и все остальные удивлены тем, что Филипп начал, а я закончил, и посмеялись над нами. А причина сего кроется, ваше величество, раз уж вы пожелали об этом узнать, в следующем: их величества христианнейшие короли Франции[188], получив величайшие милости от Господа Нашего, доброте которого нет конца, постановили, чтобы все их дети, прежде чем начать трапезу, разрезали бы первый принесенный им каравай хлеба на двенадцать кусков и на каждый из них — если они еще не посвящены в рыцари — клали бы серебряный реал и отдавали их из любви к Богу и почтения к двенадцати апостолам; а после посвящения в рыцари чтобы клали на каждый кусок золотой. И поныне все, кто происходит из королевского дома Франции, так поступают. Вот почему, сеньор, Филипп разрезал хлеб на двенадцать долей, чтобы каждый из Апостолов получил свою.

Клянусь Богом, — сказал король, — никогда еще я не слышал о таком возвышенном и милосердном обычае. И я, коронованный монарх, и за целый месяц не раздаю столько милостыни.

Тут принесли угощенья. Инфанта сказала Тиранту, чтобы тот сел за стол на прежнее место, а Филипп, поняв, какую великую оплошность он допустил и с какой деликатностью Тирант ее исправил, за едой постоянно помнил об этом и делал все так, как инфанта.

Когда все поднялись из-за стола, инфанта обратилась к одной из своих придворных дам, которой она очень доверяла, и, одолеваемая одновременно гневом и любовью, начала ей жаловаться.

Глава 103

О том, как сетовала дочь короля Сицилии после того, как закончилось пиршество.

До чего же я страдаю из-за того, что этот Тирант встает поперек моему жела-нию и я ни часа не могу поговорить наедине с Филиппом! С сыном, братом или господином и то не бывает никто до того неразлучен! А ведь я ни словом не могу перемолвиться с Филиппом так, чтобы Тирант не вмешался в наш разговор. О Тирант! Уплывай скорей отсюда, и пусть тебе повезет в других землях, только оставь меня вдвоем с Филиппом ради спокойствия моей души и мне в утешение; а если ты не уедешь, жить мне всю жизнь в муках, ибо ты так ловко умеешь исправлять неловкость других! Скажи, Тирант, за что ты мне так досаждаешь? Ведь если ты когда-нибудь любил, то должен знать, что за отдохновение беседовать один на один с тем, кого любишь. Я же до сих пор не ведала и не чувствовала любовных страданий: мне были приятны ухаживания и знаки любви, но когда я вспоминала, что все это — вассалы, к тому же придворные моего отца, все их признания и похвалы уже не волновали меня. Теперь же я, несчастная, хочу заснуть и не могу, ночь кажется мне чересчур длинной, сладкое — горьким, как желчь, руки меня не слушаются, душа моя в смятении; я хочу лишь, чтобы меня оставили в покое! Если это — жизнь, то что же такое смерть!

Так жаловалась влюбленная инфанта, и горькие слезы лились из ее глаз, разжегших столь сильное пламя в сердце Филиппа. И в то время, как она пребывала в печали, вошел к ней в покои король вместе со своим братом, герцогом де Мессина, который оставался его наместником во всем королевстве.

Увидев инфанту в таком унынии, король спросил ее:

Что случилось, дочь моя? Почему вы такая грустная?

Как же мне не грустить, сеньор, — ответила инфанта, — если вы уезжаете? Кто меня утешит? Кто успокоит мою душу?

Король повернулся к брату и сказал:

Как по-вашему, герцог, — могу ли я тут устоять? Ведь в жилах моих течет кровь, а не вода!

И король принялся утешать инфанту как мог, говоря, сколь горячо он ее любит. Затем послали за королевой, и все вчетвером стали держать совет. Король заговорил и сказал следующее.

Глава 104

О том, как король Сицилии препоручил жену и дочь герцогу де Мессина и попросил его сказать свое мнение о браке Филиппа с инфантой.

Поскольку судьба моя повелела, а Божественному Провидению угодно было, чтобы я не откладывал своего путешествия, я уезжаю — и со спокойной душой, ибо оставляю вместо себя своего брата, которому доверяю как себе самому. И я прошу его позаботиться обо всем, что вы прикажете и чем распорядитесь, ибо большего удовольствия, чем это, он мне не доставит. Я прошу вас также, герцог, сказать свое мнение о браке с Филиппом, которого Бог привел к нам. Поведайте же, что вам кажется.

Сказав так, король умолк.

Сеньор, — начал герцог, — мне весьма отрадно, что вашему величеству и сеньоре королеве хочется услышать мое мнение. И надобно заметить, что когда с девушками говорят о свадьбе, которая им по душе, а она все откладывается вопреки их желаниям и устремлениям, то они очень огорчаются. И поскольку вы, ваше величество, отправляетесь в паломничество, к тому же вместе с Филиппом, я полагаю, что сей брак должен быть заключен с благословения его родителей. А посему советую вам позвать сюда Тиранта и попросить написать королю Франции, чтобы узнать, обрадуется ли тот сему браку, и чтобы прежнее согласие не обернулось разногласием, а мир — войной. А еще для того, чтобы он потом не говорил, что его сына по молодости и по неопытности обманули. Ибо если бы речь шла о моей дочери, я бы предпочел отдать ее за простого рыцаря, но с благословения родителей, чем за короля, но против воли его подданных.

Король и королева сочли совет герцога очень разумным, а инфанта из стыда не решилась им перечить. К тому же она была рада тому, что свадьба состоится не так уж скоро, поскольку хотела более основательно испытать Филиппа, считая, что еще мало его знает. Вот почему она со всеми согласилась.

Немедленно призвали Тиранта и рассказали ему в подробностях о совете относительно заключения брака. Тирант похвалил благое решение, которое было принято. И ему поручили написать письма королю Франции, каковые он и сочинил, пространно излагая, каким образом может быть достигнуто брачное соглашение, если он (король Франции) его одобрит. И король снарядил бригантину, которая направилась прямо в Пьомбино, чтобы доставить письма на материк.

Корабль Тиранта к тому времени был уже вдосталь нагружен пшеницей и другими съестными припасами. Когда бригантина должна была отплыть, король сделал вид, что отправляется на ней, а сам закрылся в каюте на судне Тиранта, чтобы никто его не увидел. И был пущен слух, что он поехал в Рим переговорить с Папой. А ночью Тирант пригласил к себе короля и Филиппа и, когда они собрались, пошел попрощаться с королевой, инфантой и всеми остальными при дворе. Королева оказала Тиранту большую честь и просила его позаботиться о короле, который был весьма хрупкого телосложения.

Ваше величество, — ответил Тирант, — можете не сомневаться, что я буду служить ему как моему законному сюзерену.

Инфанта тоже поручила Тиранту печься об отце. Она была очень опечалена и озабочена из-за отъезда короля, а еще больше — из-за любви к уезжавшему Филиппу.

С наступлением первой стражи[189] корабль поднял паруса и, при ясной погоде и попутном ветре, за четыре дня преодолел Венецианский залив[190]. Когда показался Родос, судно направилось к замку святого Петра, где они высадились, чтобы дождаться попутного ветра. Тирант, по совету двух моряков, которые следовали за ним из его родной земли и потому очень дорожили честью своего господина, поднял паруса еще ночью, как только подул благоприятный ветер, и поутру они очутились совсем близко от Родоса.

Когда генуэзцы увидели корабль Тиранта, то подумали, что вернулся один из тех двух, которые они послали пополнить свои съестные припасы; он шел с востока, и генуэзцам не могло прийти в голову, что кто-нибудь другой осмелится приплыть в порт, переполненный их судами. Корабль Тиранта приблизился и, поравнявшись с генуэзскими, понесся на всех парусах, насколько это было возможно. По этому, а также по его форме генуэзцы поняли, что корабль чужой, и попытались сомкнуть строй. Но корабль плыл так близко, что ни одно из их суден не смогло поднять паруса, так что он промчался на всей скорости посреди них, как генуэзцы тому ни противились. Они были прекрасно вооружены копьями, стрелами, бомбардами и другим оружием, используемым на море. Тирант же приказал своему рулевому и лоцману не разворачиваться, а пристать ровно напротив города, там, где песок подходит прямо к крепостной стене. И они на всех парусах устремились туда.

Осажденные, увидев причаливший корабль, решили, что он принадлежит генуэзцам и прибыл, чтобы захватить город. Все его жители бросились к тому месту и стали храбро сражаться. А генуэзцы со своих суден нападали на корабль с другой стороны. Бывшие на нем не на шутку забеспокоились, и один моряк наконец взял штандарт Тиранта и поднял его. Когда осажденные увидели знамя, они прекратили бой. А затем с корабля послали человека, который сообщил, что им пришла подмога.

Когда в городе узнали, что капитан корабля — француз и что он привез пшеницу, чтобы спасти осажденных, тут же сообщили эту новость магистру. Тот вместе со всеми, кто был при нем, встал на колени и воздал хвалу и благодарность Провидению Господнему за то, что Оно не оставило их. Магистр спустился из замка в сопровождении всех рыцарей. И горожане с мешками вошли на корабль, чтобы перенести пшеницу в лавки.

Когда магистр узнал, кто такой Тирант, он очень захотел его увидеть, будучи наслышан о его великой доблести; и приказал двум знатным рыцарям из ордена отправиться на корабль и от его имени просить Тиранта сойти на землю. Рыцари поднялись на палубу и спросили капитана. Тирант — человек куртуазный и умелый — оказал им большое почтение. Рыцари же обратились к нему со следующими речами:

Сеньор капитан, его преосвященство сеньор магистр спустился из замка в город и ждет вас. Он просит оказать ему милость и сойти на берег, ибо желает увидеть вас, так как молва о ваших достоинствах дошла до него.

Сеньоры рыцари, — ответил Тирант, — скажите сеньору магистру, что я не замедлю предстать перед его преосвященством; я давно бы уже явился засвидетельствовать ему свое почтение, но жду, когда с корабля вынесут лишний вес: боюсь, что из- за перегрузки он даст течь и оставшаяся пшеница пропадет. Пусть же его милость позаботится как следует убрать пшеницу, которую разгружают. А вас, рыцари, я попрошу оказать мне две услуги. Во-первых, сделайте любезность и перекусите вместе со мной; а во-вторых, проводите моих людей к сеньору магистру, ибо им нужно побеседовать с ним, прежде чем я сойду с корабля.

Сеньор капитан, — сказал один из рыцарей, — ни в одной из двух просьб мы не можем вам отказать. Первая же для нас столь отрадна, что до конца наших дней мы останемся вам обязанными.

И Тирант, который загодя позаботился о том, чтобы приготовили много кур и разнообразной мясной снеди, накормил их, и рыцарям показалось, что они вернулись с того света на землю. Кроме того, Тирант со своим сенешалем и слугами узнал еще прежде, что в городе имеется большой гостиный двор, и там приказал приготовить еду для магистра и всего ордена, ибо понимал, как им необходимо поесть. Именно из- за этого Тирант и задержался на корабле, так как не хотел сходить на берег, прежде чем столы будут накрыты.

Когда рыцари собрались идти назад, Тирант выбрал двоих из своих людей и наказал им тайно поговорить с магистром, дабы сообщить ему, что на корабле находятся король Сицилии и Филипп, сын короля Франции, которые едут испросить отпущения грехов в Иерусалим, и узнать, будут ли они в безопасности на Родосе. Когда люди Тиранта, выразив как подобает почтение магистру, объяснили ему все, он сказал им следующее:

Рыцари, передайте доблестному Тиранту, что я буду счастлив хранить в тайне все, что он захочет, и что в моем краю ему вовсе не надо беспокоиться о чьей-либо безопасности: я желаю, чтобы он считал мою землю своей, ибо его деяния столь благородны и необыкновенны и так соответствуют нашим желаниям, что он по праву — сеньор над нами самими и нашим имуществом. И я прошу его приказывать и распоряжаться на моем острове так, как если бы он был магистром Родоса, ибо любое его распоряжение будет беспрекословно исполнено; а если он желает получить жезл правосудия и ключи от замка и города, то они немедленно будут ему вручены.

Когда Тирант получил ответ через своих посланцев, то рассказал о чрезвычайной любезности магистра королю Сицилии.

Король и Филипп, переодетые так, чтобы их не узнали, сошли на берег и отправились в дом, который для них приготовили. А Тирант появился нарядный, одето же на нем было следующее: куртка из алого бархата, поверх нее — кольчуга, а поверх кольчуги — камзол, шитый серебром, золотом и жемчугом; на боку его висел меч, на бедре была подвязка, а на голове — пурпурная шляпа с драгоценной пряжкой.

В городе Тирант нашел магистра на большой площади. Тирант шел в сопровождении многих рыцарей, как своих, так и из ордена. Женщины и девушки выглядывали в окна, двери и смотрели с крыш, чтобы увидеть благословенного рыцаря, который избавил их от жестокого голода и тяжелого плена. Подошедши к магистру, Тирант оказал ему почести, словно королю, опустился на колени и хотел было поцеловать его руку, но магистр не соглашался, и ни один из них не желал уступить другому. Наконец магистр взял Тиранта за руку, поднял его с колен и поцеловал его в уста с величайшей любовью. Затем в присутствии всех они долго беседовали, и магистр рассказал о сильных боях, которые денно и нощно султан вел на суше, а генуэзцы на море, и о том, как сами они вот-вот готовы были сдаться врагу, изголодавшись до последней степени и не имея больше сил держаться, ибо съели уже всех животных вплоть до последней кошки.

Многие беременные не смогли выносить детей, а младенцы умерли от голода. И бедствие сие столь велико, что прежде такого и не видывали.

Когда магистр рассказал о минувших бедах, Тирант заговорил следующим образом.

Глава 105

О том, как Тирант прибыл с кораблем на Родос и спас его.

Ваши праведные молитвы, досточтимый сеньор, а также жалобы и слезы страждущего народа побудили Господа нашего, чья Божественная добротабесконечна, сжалиться над вашим преосвященством, а также над сим благоденствующим и благословенным орденом и оказать милосердие, не позволив уничтожить его врагам святой веры Христовой. Так пусть же ваша милость возрадуется, ибо скоро, с Божьей помощью, все эти полчища мавров будут изгнаны с острова. Но прежде, поскольку перво-наперво помогать необходимо в самой большой нужде, прошу вас, сеньор, окажите мне любезность — примите от меня скромное угощение и отобедайте в вашем доме вместе со всеми здесь присутствующими.

О доблестный рыцарь, — ответил магистр, — вы просите о вещи для меня чрезвычайно приятной и сладостной, которую я, ввиду крайней нужды, с бесконечной благодарностью принимаю. Ибо я дошел до того, что с большим трудом шевелю губами. А посему дай мне Бог сил во всем угодить вам и оказать вам честь.

Мигом по приказу Тиранта посередине площади были расставлены столы, за которые он усадил магистра с его приближенными и всех рыцарей ордена. Магистр умолял Тиранта сесть вместе с ними, но тот просил у его преосвященства прощения, ибо хотел накормить всех жителей. Он взял жезл мажордома и распорядился принести поесть магистру — две пары цесарок и множество каплунов и кур, которых он привез из Сицилии. Только после этого он взялся за остальные дела.

Когда магистр с рыцарями начали есть, Тирант приказал заиграть в трубы и объявить, чтобы все желавшие поесть и не нашедшие места за накрытыми столами садились на землю, ибо им будет выдано все, что необходимо для поддержания жизни. И немедленно на огромной площади уселись в великом множестве благородные дамы и девицы, а также громадная толпа народа. Тирант распорядился, чтобы все они как можно скорее были накормлены; в то же время он послал вдосталь еды тем, кто охранял замок. И с помощью Господа нашего, который простирает Свою милость на весь наш мир, а также стараниями Тиранта все остались довольны. Когда же все отобедали, то магистру и рыцарям были поданы сладости.

Затем Тирант велел принести с корабля много бочек муки и составить их в центре площади. И он просил магистра выбрать двух рыцарей ордена, чтобы те вместе с управителями города разделили эту муку среди народа, ибо у Тиранта еще была припасена мука для жителей замка. Он очень просил также, чтобы были приведены в порядок все мельницы, поскольку уже долгое время на них никто не молол. И Тирант приказал крикнуть, чтобы те, кто хочет получить муки, пришли на площадь. Когда мука была роздана, он принялся распределять пшеницу по домам в соответствии с количеством едоков: старейшему в семье выдавали по шести мер, а самому младшему — по одной.

Невозможно и передать, как превозносил и благословлял Тиранта народ, натерпевшийся бед! Столько благодарных молитв воздали за него Богу, что ему уже было уготовано место в раю, даже если бы он никаких других благих дел никогда не совершал. Когда же снедь была поделена и все люди остались чрезвычайно довольны, магистр обратился к Тиранту с просьбой проводить его в покои короля Сицилии и Филиппа Французского. Тирант этому весьма обрадовался и послал предупредить их, чтобы они успели должным образом подготовиться.

Когда Тирант и магистр вошли к ним в покои, король с магистром обнялись и оказали друг другу знаки глубочайшего почтения. После чего магистр обнял Филиппа. А затем предложил им поменять пристанище и расположиться в замке. Но король никак не хотел никуда двигаться, говоря, что ему и здесь удобно.

Сеньор, — сказал Тирант, обращаясь к магистру, — близится вечер. Поднимайтесь же в крепость, а завтра мы побеседуем о военных делах и договоримся, как нам освободить город и изгнать с острова мавров.

Магистр распрощался с королем и с Филиппом, и Тирант проводил его к замку. Когда же совсем стемнело, весь город и замок озарились огнями и наполнились радостными криками, заиграли трубы, забили барабаны, послышались звуки музыки. Огни были такими яркими, что даже турки их увидели. И пошла молва о том, что султан будто бы захватил магистра Родоса вместе со всем орденом, город и замок.

В ту ночь Тирант со своими людьми наблюдал за портом. Корабли генуэзцев стояли у самого берега, и ближе всех — корабль их адмирала. И почти в полночь какой- то моряк подошел к Тиранту и сказал:

Ваша милость, что бы вы дали тому, кто с вашего позволения сжег бы завтра ночью корабль, который стоит ближе всех к берегу и, по слухам, принадлежит адмиралу генуэзцев?

Если ты это сделаешь, я охотно дам тебе три тысячи золотых дукатов, — ответил Тирант.

Если ваша милость даст мне слово рыцаря, что я их получу, то я ради того, чтобы сжечь корабль, приложу все свое умение; а если же мне это не удастся, то вы меня возьмете под стражу.

Друг мой, — сказал Тирант, — я не хочу, чтобы ты налагал на себя обязательства и наказания, ибо если ты не сделаешь того, что предлагаешь, то тем самым обречешь себя на стыд и бесчестье, которые послужат тебе достаточной карой. Я же со своей стороны клянусь тебе полученным мной званием рыцаря, что если завтра днем или ночью ты сожжешь корабль, то я дам тебе то, что обещал, и много больше.

Моряк остался премного доволен, так как, будучи необычайно ловким в делах морских и сухопутных, не сомневался в успехе. Утром он распорядился насчет всего, что ему требовалось.

Магистр же после утренней мессы пришел к королю, Филиппу и Тиранту. Они долго беседовали о военных действиях и договорились о многом, что нужно сделать для пользы города и что я не буду пересказывать, дабы не быть многословным. А один рыцарь ордена весьма преклонных лет, пришедший вместе с магистром, сказал следующее:

Мне кажется, сеньоры, что поскольку его милость Тирант как следует позаботился о том, чтобы наш город был обеспечен едой на несколько дней, сеньор магистр мог бы преподнести в дар султану много разнообразной снеди, чтобы тот больше не надеялся взять нас измором. И пусть теперь, когда им уже известно, что судно Тиранта прорвалось к нам вопреки их воле, они узнают также, что мы всем хорошо обеспечены и хотим с ними поделиться, чтобы доставить им удовольствие.

Совет старого рыцаря был горячо одобрен всеми благородными сеньорами. Они распорядились немедленно отправить султану четыреста хлебов, только что вынутых из печей, вина, меда и сладостей, по три пары фазанов, кур и каплунов, оливкового масла и всего прочего, что было привезено.

Когда султан увидел сей дар, то сказал своим людям:

Пусть он сгорит вместе с тем предателем, который его доставил! Из-за него я потеряю честь и все, что имею.

Однако он взял его у прибывших с любезным видом и поблагодарил магистра за все, что тот прислал. Когда ответ был доставлен, уже пора было обедать, и магистр распрощался с королем и со всеми остальными. Король сказал:

Сеньор магистр, вчера вы были приглашены моим достойнейшим другом Ти- рантом, а сегодня я прошу вас отобедать со мной. Правда, мы вынуждены есть по- походному и не можем угостить вас так, как подобало бы потчевать такого сеньора, как вы.

Магистр с радостью принял приглашение и остался обедать. За обедом велись учтивые речи, и все остались очень довольны трапезой. Те же, кто сопровождал магистра, были усажены в отдельной зале, ибо король не хотел, чтобы его узнали. Когда обед закончился, Тирант сказал Филиппу, чтобы тот пригласил магистра на завтра, и магистр охотно согласился.

Выйдя из покоев, Тирант с магистром направились осмотреть город, поскольку Тиранту хотелось узнать, где именно совершались вылазки против мавров. Когда он все осмотрел, место показалось ему достаточно удобным, чтобы выходить из города и возвращаться обратно.

Магистру пора было возвращаться в замок, и он расстался с Тирантом, а тот пришел в покои короля. После ужина все приготовились нести дозор, чтобы увидеть, справится ли моряк с тем, что обещал.

Когда наступила полночь и опустилась густая тьма, моряк окончательно приготовил все необходимое, чтобы сжечь корабль, и проделал он это следующим образом.

Глава 106

О том, как Тирант сжег корабль адмирала генуэзцев, из-за чего все мавры ушли с острова.

Хитроумный моряк у самого берега прочно вбил в землю полиспаст;[191] затем положил в лодку толстенный канат и веревку из конопли толщиной в палец. Он взял с собой двух гребцов, так что вместе с ним в лодке оказалось три человека. Когда они подплыли так близко к кораблю, что услышали, как переговариваются дозорные на корме, моряк остановил лодку, разделся донага, препоясался, приладил к поясу небольшой и очень острый кинжал, дабы, при необходимости, быстро разрезать любую бечеву, и передвинул его к спине, чтобы он не мешал ему плыть. К ножнам кинжала он привязал конец конопляной веревки и приказал остававшимся в лодке гребцам все время ее разматывать. После чего бросился в воду и вплавь добрался до самого корабля, прекрасно слыша голоса дозорных. Тогда он нырнул, чтобы его не обнаружили, подплыл к рулю и ненадолго замер, вновь боясь быть замеченным. А надобно знать, что на всех суднах чуть ниже руля имеются толстые железные кольца, находящиеся под водой: к ним привязывают руль, когда хотят починить или просмолить корабль или же когда после бури рулевые стопоры оказываются сломанными. Моряк продел веревку в такое кольцо, а потом опять привязал ее к ножнам, нырнул и вернулся на лодку. Там он связал веревку с канатом, как следует натер ее ворванью и захватил с собой кусок ворвани смазать железное кольцо, чтобы веревка скользила по нему лучше и без шума. Он приказал, чтобы на лодке, когда до нее дойдет канат, взяли железный штырь и продели его в канат: штырь застрянет в кольце и дальше не пойдет, а моряк тогда поймет, что канат достиг лодки. После этого моряк вновь прыгнул в воду и вернулся к кораблю. Он смазал как следует кольцо, а на лодке тянули веревку, пока не вытащили канат. Они привязали штырь, и когда тот не прошел в кольцо, догадался хитрый моряк, что конец каната уже у лодки. Тогда он решил, что пора уплывать, вышел на берег и привязал один конец каната к полиспасту, а другой привязали к большой лодке, вроде вельбота, загодя наполненной поленьями и смолистой сосной, политыми маслом, чтобы они хорошо горели.

Лодку подожгли[192], дали огню заняться, и сто человек встали у полиспаста и принялись с силой его вращать. И с помощью полиспаста все сделалось так быстро, что едва лишь лодка отплыла, как уже очутилась рядом с кораблем. Пламя на ней было столь велико, что огонь стремительно перекинулся на корабль с таким неистовством, что никакая сила в мире не смогла бы остановить его. И потому на корабле помышляли лишь о том, как спастись на лодках; некоторые бросались в море, чтобы приплыть к другим кораблям, однако многие сгорели, не успев выбраться, а многих огонь настиг прямо во сне.

Те, кто нес дозор наверху в замке, немедленно отправились сообщить магистру о сильном пожаре на кораблях генуэзцев. Тот же поднялся на одну из башен и, заметив оттуда высокое пламя, сказал:

Клянусь Богом, не иначе как Тирант это сделал, ведь он сегодня вечером говорил мне, что хочет устроить фейерверк во флоте генуэзцев.

Когда рассвело, Тирант взял три тысячи дукатов и отдал их моряку, а также шелковый плащ, подбитый соболем[193], и бархатную куртку[194]. Моряк премного благодарил его и остался весьма доволен.

А султан, увидев сгоревший корабль, сказал:

Да это не люди, а дьяволы, раз они не боятся смерти и, на всех парусах проскочив мимо всех кораблей в порту, помогли осажденным! И если уж они сожгли корабль адмирала, то же самое они сделают и со всеми остальными, ибо никто из наших моряков не смог догадаться, как у них это получилось. И то, что никто этого не знает, великого удивления достойно.

А когда горел корабль, то вместе с ним сгорел и канат, привязанный к вельботу, а конец его намотали на полиспаст. И генуэзцы с турками никак не могли понять, каким это образом лодка подошла прямо к кораблю капитана, а не к какому-нибудь другому. Султан тогда созвал всех капитанов, как с моря, так и с острова, и рассказал им об этом, а также о дарах, которые магистр ему отправил, дабы дать понять, что в городе всего хватает; напомнил султан и о наступлении зимы, ибо дожди и холода уже вовсю давали о себе знать. И из-за всего этого решил он снять осаду и вернуться домой, а на следующий год опять приплыть сюда.

Султан приказал немедленно трубить в трубы и анафилы, чтобы корабли подняли паруса и направились к мысу острова, где он соберет все свое войско. Так и было сделано.

Когда протрубили сбор, все мавры всполошились и стали отступать в беспорядке, опасаясь, как бы не погнались за ними из осажденного города. И такая началась среди них суматоха, что один жеребец вырвался и помчался по полю в сторону города. Мавры же не могли его догнать, но не решались за ним гнаться, ибо он так радовался воле, что ни за что не давался в руки.

Тем временем Тирант, увидев, что мавры уходят, вооружился со своим войском и вышел из города. Они дошли до лагеря нехристей и подожгли, чтобы маврам, если те вернутся, пришлось заново отстраивать его. Тут-то и прибился к ним сбежавший жеребец, которого они захватили. Тирант был этим весьма доволен.

И в ту ночь мавры стали лагерем на берегу реки. А утром Тирант прослушал мессу, оседлал жеребца рыцарским седлом[195], взял арбалет, прикрепил его к седлу скобой и захватил колчан со множеством стрел, снаряженных травой[196]. Вооружившись также коротким копьем[197], выехал он один из города и направился посмотреть, снялись ли мавры с того места, где стояли этой ночью. Поднявшись на холм, увидел Тирант, что все мавры стремительно удалялись к морю. Когда же он огляделся, то обнаружил на той же дороге, но далеко позади всех, мула, тащившего повозку, с восемнадцатью маврами, его сопровождавшими. А отстали они потому, что мул упал в грязь.

Когда Тирант увидел, что мавры с мулом далеко от всех и тем, кто впереди, их не видно из-за холма, находившегося на середине дороги, он пришпорил коня, подъехал ближе к ним, убедился, что это мавры, и заметил, что ни у кого из них нет арбалета, но все вооружены копьями и мечами.

Быть не может, чтобы я не убил кого-нибудь из этих поганых мавританских собак, — воскликнул Тирант.

И, воткнув свое копье в землю, он взял арбалет, вложил в него зажигательную стрелу и подобрался к маврам так близко, что спокойно мог стрелять в них. Тирант пустил стрелу в одного из мавров, ранил его в бок, и тот, не пройдя и тридцати шагов, рухнул мертвый. Тогда Тирант пришпорил коня, отъехал в сторону, вновь зарядил арбалет, вернулся ближе к маврам, выстрелил в другого, и тот тут же умер. Все остальные мавры бросились за Тирантом. А он поскакал столь быстро, что они не могли его догнать. Действуя так и дальше, он сразил восемь мавров, убив их или тяжело ранив. Оставшиеся в живых теперь пытались лишь убежать. И если бы у Тиранта доставало стрел, он перебил бы так и сотню мавров. Он приблизился к тем, кто еще остался в живых, и предложил им сдаться. Они же, видя, что сами не смогут защититься, и не надеясь на помощь своих, решили, что лучше попасть в плен, чем умереть. И, договорившись между собой, они сказали Тиранту о том, что рады сдаться ему. Тогда он приказал:

Оставьте все свое оружие здесь.

Когда же они разоружились, он приказал им отойти на порядочное расстояние от оставленного оружия, а сам встал посередине между ним и маврами. Затем он достал веревку и сказал одному из них, чтобы тот связал всем остальным руки позади, выше локтя.

И если ты свяжешь их хорошенько, так чтобы никто не убежал, я обещаю вернуть тебе свободу и доставить в целости туда, где будет со своим войском султан.

Мавр, ради обещанной свободы, связал их очень хорошо. И, забрав мула, груженного монетами и драгоценностями, они направились к городу.

Тирант вернулся с добычей и разыскал магистра на площади, где тот, вместе с многочисленными рыцарями ордена, ждал его к обеду. Увидев, что Тирант один ведет десять пленников, и магистр, и все вокруг изумились столь доблестным его деяниям.

Когда все отобедали, Тирант снарядил бригантину и послал ее разведать, собирает ли султан свое войско и где именно. А когда бригантина отчалила, Тирант дал мавру шелковое одеяние и отправил его в Турцию, как и обещал. А многие из города отправились в то место, где Тирант захватил мавров, и обнаружили, что некоторые из них еще живы. Их добили и, забрав найденное оружие, вернулись в город.

В тот же день возвратились и посланные на бригантине и сообщили, что султан уже собрал все войско и погрузил всех лошадей на корабли. Тирант стал просить магистра дать ему двух или трех проводников, хорошо знавших эти земли, ибо ночью он намеревался нанести визит маврам. Многие не советовали ему вмешиваться не в свое дело, но он во что бы то ни стало хотел поехать. Тирант взял с собой пятьсот человек, они шли всю ночь и забрались на гору, не замеченные никем. С этой горы им хорошо было видно, в какой спешке собирались мавры. Когда Тиранту показалось, что их осталось около тысячи, он спустился с горы и бросился в гущу мавров так решительно, что его люди изрядно их порубили.

Султан же, увидев, как гибнут мавры, совсем отчаялся; он послал лодки, чтобы забрать своих людей, но немногих смогли подобрать, ибо большинство погибло или утонуло, бросившись в воду в надежде спастись.

Тогда султан отдал приказ поднять паруса и вернулся в свою землю. А знатным сеньорам, которые там оставались, уже успели донести, почему он вернулся. Сговорились они и отправились к нему. И один из главных алькальдов[198] стал говорить за всех и начал следующим образом.

Глава 107 а

О том, как султан был проклят и убит своими вассалами.

Горе тебе, предатель нашего святого пророка Магомета!

Ты растратил наши сокровища, нанес вред благородному племени язычников, навлек на нас беды! О трусливый хвастун, ты бахвалишься перед простецами, а сам бежишь с поля боя, разоряешь общее добро! Ступив с левой ноги[199], начал ты все свои подлые дела на беду и на позор всем нам! Ты нечист на руку и лжив на язык, а потому, не спросив доброго совета ни у кого, ушел с желанного острова Родос. Из-за одного спаленного корабля у тебя душа ушла в пятки. О малодушный рыцарь! Ты, двуликий, правил двенадцатью коронованными королями, которые всегда тебе были послушны, а сам сговорился против нас с твоими близкими родичами, генуэзцами, потому как сам родился в проклятом городе Генуе! А они лишь прикидываются христианами, на самом же деле никого не жалеют и не любят, не будучи ни маврами, ни христианами. И за все твои вопиющие злодейства не миновать тебе смерти подлой, словно смерду.

Тут же схватили его и бросили в клетку со львами, и умер он с большим позором. Затем выбран был новый султан[200], каковой, дабы продемонстрировать свое радение об общем деле, приказал, чтобы все, кто прибыл с Родоса, равно как и новые воины, погрузились на корабли генуэзцев и чтобы из них составили мощную армаду и отправились бы в Грецию. Так и было сделано. И позвали туда же Великого Турка[201], который с радостью явился и привел с собой огромное множество пеших солдат и всадников. В двух этих войсках находилось сто семнадцать тысяч мавров. И было у них два штандарта. Один — целиком алый с вышитыми на нем потиром и гостией[202], ибо генуэзцы и венецианцы[203], будучи христианами, изображали на своих знаменах эту эмблему. На другом штандарте из зеленого шелка[204] золотыми буквами было написано: «Отмстим за кровь отважного рыцаря дона Гектора Троянского»[205].

И когда пришли они в Грецию, то захватили много городов, и замков, и шестнадцать тысяч младенцев и всех до одного переправили в Турцию и в земли султана, дабы воспитать их верными магометанами. И многих женщин и девиц обрекли они на вечное рабство[206].

А остров Родос освобожден был от неверных.

Когда на Кипре стало известно, что войско султаново ушло в город Фамагосту[207], тут же снарядили множество кораблей с пшеницей, быками, овцами и всякой иной снедью и отправили все на Родос, ибо знали, какой страшный голод там терпят. И из разных других мест везли туда припасы. Так что очень скоро в городе и на острове наступило такое изобилие, что даже старожилы никогда не видели и не слышали от своих предков, чтобы когда-нибудь подобное довольство царило на острове Родос.

Через несколько дней после того, как султан уплыл, прибыли две галеры[208] венецианцев, груженные пшеницей. Они везли и паломников, направлявшихся в Святую землю Иерусалимскую. Когда Тирант узнал об этом, он отправился к королю Сицилии и Филиппу. Те очень обрадовались сей новости. И король сказал магистру:

Ваше преосвященство, ежели Провидению Господнему угодно было привести эти галеры сюда, мы желали бы отплыть на них, дабы завершить, с вашего благословения, наше паломничество к святым местам.

Ответил магистр:

Великой честью было бы для меня, сеньоры, если бы вы пожелали остаться, ибо здесь вы можете распоряжаться и повелевать как в своем собственном доме. Только вы сами вправе решать, уезжать вам или остаться, мне же надобно делать лишь то, что вы, сеньоры, соблаговолите мне приказать, поскольку я горячо желаю услужить вам.

Король поблагодарил его за это. Магистр созвал рыцарей ордена на капитул и рассказал им о том, как Тирант испросил у него благословения, ибо хотел уехать. И посему полагал магистр, что справедливо было бы заплатить ему за пшеницу и за корабль, которого он не пожалел, чтобы спасти их. Все рыцари сказали магистру, что он рассудил справедливо и что нужно щедро вознаградить Тиранта, дав ему все, что он ни попросит, и еще в придачу к тому. И постановили, чтобы назавтра на главной площади в присутствии всех магистр вручил ему плату.

Назавтра утром магистр приказал закрыть все ворота города, дабы никто не смог выйти из него и все бы присутствовали при встрече его с Тирантом. Приказал он также выставить все сокровища ордена посередине площади. И попросил он короля Сицилии прийти туда и посмотреть на сокровища, и король с Филиппом пришли. Когда же все собрались, начал магистр говорить следующим образом.

Глава 107 б

О том, как одарил магистр Родоса Тиранта, чтобы расплатиться с ним за корабль.

О Тирант Белый, единственная надежда страждущего города, о ты, в ком течет благороднейшая кровь древних![209] Среди всех наиболее достойных именно тебе нужно было бы вручить корону и скипетр, чтобы правил ты Римской империей, ибо своими доблестными деяниями и небывалыми рыцарскими подвигами ты заслужил это право как никто. Ты освободил наш орден Иерусалимский и храм Соломонов. Ты был утешением и верным спасением всех нас, ибо давно уже испытывали мы сильный голод и жажду и иные несчастья и страдания, ниспосланные нам за грехи наши. И лишь через тебя одного обрели мы путь к спасению и свободе, когда никакой надежды в нас уже не оставалось, ибо если бы не явился ты в тот благословенный день, то погибли бы и наш город, и наш орден. Кому же, как не тебе, лучшему из рыцарей, следует воздать почести? В неоплатном долгу мы перед тобой, благородный Тирант, ибо все, кого ты тут видишь, были на пути к неминуемой гибели: будь взяты город и крепость, пропали бы и все жители, и все наше добро и богатство, а сами мы были бы навеки преданы рабству. Так будь же благословен тот день, когда ты явился на помощь страждущим, не чаявшим уже ничего, кроме как умереть за веру Христову, и насытил их вдосталь воистину сладчайшей пищей. О, какие страдания и тяготы безмерные обрушились бы на нас, попади мы в вечный плен! Кого же благодарить нам за столь успешное освобождение? И от кого ждать верной защиты и опоры, коли в другой раз вернутся сюда вероломные и подлые нехристи? О, великие опасности, о, горести тяжкие, столько мы пережили их, что и поныне тела наши содрогаются и душа замирает от смертельного ужаса! Все мы смертны, и случается, что смерть кладет конец нашим бедам внезапно, но не бывало на земле большего несчастья, не испытывал большей муки ни один святой мученик по сравнению с нашими. А посему, доблестный рыцарь, все братья нашего ордена и я вместе с ними просим тебя: соблаговоли поднести свою благородную длань победителя к нашим сокровищам и черпать от них вволю! Правда, награда сия ничтожна перед лицом твоих великих деяний, ибо ты печешься лишь о благе нашем. И не ведаем мы и не имеем того, чем отблагодарить тебя за честь и сострадание, что ты оказал нам в скорби нашей, подвергнув себя великой опасности в расцвете твоих сил.

Как бесстрашный и великодушный рыцарь проявил ты себя в бою, ни разу не дрогнув, хоть и мог бы избегать сражений и битв как на море, так и на суше. Но потому-то и говорят, что рыцарем зовется тот, кто ведет себя по-рыцарски, благородным — тот, кто ведет себя по-благородному, а достойным тот, кто ведет себя достойно. Прими же, истинный рыцарь Тирант, часть казны от нашей общины, и чем больше ты возьмешь, тем больше славы будет нам.

Магистр закончил свою речь, а Тирант не замедлил ответить следующим образом.

Глава 108

О том, как Тирант ответил магистру и как, покинув Родос, отправился ко Гробу Господню вместе с королем Сицилии и Филиппом.

Не могу я не вспомнить о преславном пророке и святом Иоанне Крестителе, который явился в мир, чтобы возвестить о пришествии нашего искупителя Иисуса. Так и я, с позволения Божьего, пришел сюда с твердой надеждой и непреклонным решением оказать помощь и поддержку вам, ваше преосвященство, и всему ордену. И все это благодаря одному письму, которое я увидел в руках у могущественного и правовернейшего короля Франции и которое было ему послано вами. И я не устаю благодарить великого Бога за то, что Он оказал мне столь большую честь и милосердно привел меня сюда целым и невредимым в самый нужный час, а также и за то, что даровал мне такую славу в этом мире, что с моей помощью был освобожден сей священный орден. Выпавшая мне честь — достаточная награда за подвиги и траты, а в мире ином надеюсь я получить воздаяние Господне. А посему во славу и хвалу владыки и господина нашего Иисуса Христа, а также покровителя и защитника сего острова преславного святого Иоанна Крестителя, под призрением коего ваш священный орден был основан, я по доброй воле отказываюсь от всего, что должен был получить от вас. Ибо никакой иной благодарности мне не надобно, кроме единственной: чтобы после моей смерти ежедневно служили бы вы мессу за упокой моей души. И еще прошу вас об одном одолжении: чтобы все жители получили то, что им причитается, как пшеницу и муку, так и прочую необходимую еду, и чтобы ничего не платили за нее. И я молю, ваше преосвященство, чтобы это было исполнено.

Сеньор Тирант, все, о чем вы, ваша милость, только что говорили, исполнить никак невозможно! — возразил магистр. — Ибо вам, преисполненному милосердия, подобает взять то, что принадлежит по праву. Ведь ежели мавры вернутся, а про нас пойдет по всему миру слава, что остались вы нами недовольны, после того как по вашей доблести прибыли сюда помочь нам, потеряли ваш корабль и накормили город, то кто же захочет тогда прийти нам на помощь? А посему я вас настоятельно прошу и молю взять все, что захотите, из нашей казны.

Скажите, почтеннейший сеньор, — отвечал Тирант, — кто может запретить мне отдать все свое состояние Богу? И не сочтите, будто я способен жаловаться по всему свету на ваш орден, ибо слава Господа и его воздаяние дороже мне всех сокровищ в мире. И не думайте, что я когда-нибудь рассказываю то, чего не было на самом деле. А чтобы вы, ваше преосвященство, остались довольны, а также чтобы все здесь присутствующие могли видеть и подтвердить, что мне не нужно ничего[210] взамен привезенного, я, в присутствии всех, кладу обе руки на ваши сокровища[211].

И Тирант приказал глашатаям объявить, что он вполне удовлетворен милостивым обхождением сеньора магистра и всех братьев ордена и по доброй воле отдает жителям острова пшеницу, муку и все прочее, что они привезли, и не хочет никакой платы. За это не переставал народ ежедневно превозносить и благословлять Тиранта.

И после того, как глашатаи оповестили всех, Тирант предложил магистру отправиться обедать. А с наступлением ночи король, Филипп и Тирант распростились с ним и поднялись на галеры венецианцев. С ними было мало людей, ибо большинство они оставляли на Родосе. Но родственник Тиранта Диафеб не захотел там остаться, как и Тенеброз, желая прислуживать Филиппу.

Три дня и три ночи плыли они, отдавшись воле волн. А затем погода благоприятствовала им настолько, что за несколько дней прибыли они в порт Яффу[212], а оттуда, при полном штиле, — в Бейрут, живыми и невредимыми. Тут сошли паломники на землю и наняли себе хороших проводников, по одному на десятерых. И остановились они неподалеку от Иерусалима, и оставались там две недели, дабы посетить все святилища. Покинув же Иерусалим, направились они в Александрию, где обнаружили во множестве христианские галеры и другие корабли.

Однажды, когда король и Тирант шли по городу, повстречался им один пленный христианин, который безутешно плакал. Увидев, что он преисполнен такой скорби и страданий, Тирант сказал:

Друг, прошу тебя, скажи мне, почему ты так скорбишь? Мне стало так жаль тебя, что если бы я смог хоть чем-нибудь тебе помочь, я бы с удовольствием это сделал.

Незачем мне понапрасну тратить слова, — отвечал пленник, — потому как, что ни говори, а ни у вас, ни у кого другого не найду я ни совета, ни помощи. Такова уж моя судьбина: двадцать два года как по воле моего злого рока я в плену и желаю скорее умереть, чем жить. Ибо я сыт по горло палками, а живот у меня прилипает к спине оттого, что не хочу отречься от Господа Бога моего.

Сказал Тирант:

Будь добр, скажи мне, кто тот жестокий человек, который тебя держит в плену?

Тот, кого вы найдете в этом доме, — сказал пленник. — В руке у него розги, чтобы безжалостно сдирать мне кожу со спины.

Тирант вполголоса попросил у короля разрешения пойти в этот дом. Король с удовольствием разрешил. И Тирант сказал мавру, что пленник — его родственник, и предложил его выкупить или обменять. Мавр согласился; договорились они, что Тирант даст пятьдесят пять золотых дукатов. Тирант немедленно их заплатил и спросил у мавра, не знает ли он других мавров, которые держали бы у себя пленных христиан. Он бы и их купил. Слух об этом разнесся по всей Александрии. И каждый, кто имел таких пленников, приводил их на постоялый двор, где остановился Тирант. И за два дня Тирант освободил четыреста семьдесят трех пленных. А если бы нашлось их больше, освободил бы и их. Всю золотую и серебряную посуду, все драгоценности, какие захватил, продал он, чтобы освободить пленников, и привел он их на галеры и корабли и отвез на Родос.

А достославный магистр, узнав, что король с Тирантом возвращаются, приказал соорудить длинный деревянный помост от суши до самых галер и устлать его шелком. Тут король Сицилии предстал перед всеми в своем подлинном обличии. Магистр взошел на корабль, пригласил их сойти на берег, проводил в замок и сказал:

Сеньоры, в суровую годину вы накормили меня, теперь же, в пору благоденствия, соблаговолите отобедать у меня.

Все остались этим чрезвычайно довольны.

Тирант же, как только оказался на Родосе, приказал принести одежды вдосталь и раздал пленникам плащи, кафтаны, куртки, штаны, рубашки и башмаки. Он забрал у них желтые туники[213], которые они все носили, и отправил их в Бретань, дабы после его смерти их поместили к нему в склеп вместе со щитами четырех рыцарей, которых он победил. Когда магистр узнал о том, что сделал Тирант, сказал он королю, Филиппу и всем, кто там был:

Клянусь верой, я думаю, что если Тирант проживет долго, то в конце концов будет править всем миром. Он щедр, храбр, мудр и изобретателен как никто. И уверяю вас, что, если бы Господь наградил меня империей или королевством и будь у меня к тому же дочь, я немедленно и охотно отдал бы ее только за Тиранта.

Королю запали глубоко в душу слова благоразумного магистра, и он тотчас же решил по приезде в Сицилию выдать свою дочь замуж за Тиранта.

Когда вся одежда была роздана, а корабли уже приготовились к отплытию, Тирант собрал пленников и пригласил их пообедать. А после обеда сказал следующее.

Глава 109

О том, как Тирант отпустил на волю всех пленников, которых купил в Александрии, и как, вернувшись на Сицилию, устроил брак Филиппа с дочерью короля Сицилии.

Друзья мои, коих охотнее я назвал бы братьями! Еще совсем недавно все вы насильно пребывали во власти неверных и были закованы в кандалы. Ныне же, силою Божией и моими стараниями, вы добрались до земли обетованной вольными и свободными от любого плена и ярма, ибо с этих пор я даю вам полное право быть там, где хотите. И ежели кто вместе со мной захочет уехать, я буду весьма доволен. Кто пожелает остаться на острове, пусть так и сделает. А ежели найдутся такие, которые намереваются отправиться в иные края, пусть скажут мне, и я дам им денег на это.

Когда пленники услышали слова великодушного Тиранта, они премного утешились, и обрадовались, и бросились к его ногам, желая поцеловать его стопы, а затем и руки. Но Тирант ни за что не соглашался. И дал он каждому столько из своих денег, что все остались чрезвычайно довольны.

Тем временем галеры уж были снабжены всем необходимым, и, когда они должны были вот-вот отплыть, король, Филипп и Тирант распрощались с магистром и всем орденом. При прощании магистр снова горячо просил Тиранта взять плату за корабль и пшеницу. Но тот с великой любезностью извинился, говоря, что ничего не возьмет.

Взошли они на корабли и подняли паруса. Дул попутный ветер, и погода была столь благоприятной, что всего за несколько дней добрались они до берегов острова Сицилия. Сицилийцы чрезвычайно обрадовались возвращению их господина. Тут же послали нарочного к королеве сообщить, что король прибыл. Король расспросил о королеве, о дочери и сыновьях и о своем брате, герцоге. Отвечали ему, что все они благоденствуют и что король Франции прислал посольство из сорока своих рыцарей, знатных и облаченных в роскошные одежды.

Очень обрадовало прибытие послов Тиранта, но не так короля, который не переставал вспоминать слова магистра Родоса. Все отдыхали несколько дней от тягот морского путешествия. А отдохнув, король вместе с прибывшими тронулся в путь в сторону Палермо, где находилась королева.

И в день, когда должны были они войти в город, вышел им навстречу сначала герцог, брат короля, с большой свитой. Затем все знатные горожане в роскошных и богатых одеяниях, затем архиепископ со всем клиром, затем — королева в сопровождении всех знатных дам города; на некотором расстоянии от них шла Рикомана со всеми своими придворными дамами и благородными девицами города, столь прекрасно одетыми, что великим наслаждением было смотреть на них, а затем выступали сорок посланников короля Франции, облаченных все как один в плащи из алого бархата, длиною до пят, с толстыми золотыми цепями на груди.

Когда король поздоровался с королевой, а его дочь поклонилась ему, Тирант и Филипп тоже поклонились королеве, и Филипп взял инфанту за руку, и так пошли они ко дворцу. Прежде чем они добрались до него, сорок послов направились с поклоном к Филиппу раньше, чем к королю, и Тирант сказал Филиппу:

Сеньор, прикажите послам, чтобы прежде, чем говорить с вами, они выразили свое почтение королю.

И Филипп велел сказать им это, а послы передали в ответ, что его отец и их господин, король Франции, приказал им сначала выразить почтение ему, а затем уж пойти к королю и вручить ему привезенные грамоты. И во второй раз Филипп послал сказать им, что ради всего святого просит их и приказывает, чтобы они подошли к королю прежде, чем к нему.

Раз Филиппу именно так угодно, — сказали послы, — сделаем то, что он приказывает. Но ведь мы потому-то и встали позади всех, чтобы выразить почтение и преданность сначала Филиппу, а потом уж королю.

Когда король собрался вместе со всеми во дворце, послы короля Франции подошли ему поклониться и вручили верительные грамоты. Король принял их весьма любезно и оказал им большие почести. Затем подошли они к Филиппу и выразили ему великое почтение, как и полагалось, ибо он был сыном их законного господина. Филипп с превеликой радостью встретил их, и они были очень довольны и рады.

По окончании торжеств в честь прибытия короля послы изложили ему, с какой целью они приехали, а именно, сообщили о трех вещах. Во-первых, что король Франции будет весьма доволен, если сын его Филипп заключит брак с инфантой Рикоманой, дочерью его величества, как то было обговорено в письме доблестного Тиранта. Во-вторых, что если у короля Сицилии есть сын, то король Франции отдал бы ему в жены одну из своих дочерей с приданым в сто тысяч экю. И в-третьих, что, решив пойти войной против неверных, просил он Папу, и Императора, и всех государей христианских, чтобы помогли ему на море; и все, к кому обращался он, обещали помощь, а теперь они просят его величество от имени короля Франции. А ежели его величество порешит послать от себя флотилию, то пусть поставит во главе Филиппа и отправит к нему.

Король ответствовал, что браком он очень доволен, но на остальное согласия не дает. Послы же, услышав, что король даровал разрешение на брак, выдали Филиппу, как приказал его отец, пятьдесят тысяч экю на все расходы, необходимые для того, чтобы свадьба была непременно сыграна. А для будущей невестки король Франции передал четыре прекрасных отреза парчи, и три тысячи собольих шкурок, и золотое ожерелье, выделанное в Париже, очень красивое и очень дорогое, поскольку в него было вставлено множество каменьев немалой ценности.

Королева, мать Филиппа, послала ей множество отрезов шелка и парчи, покрывал из атласа и шелка редкостной красоты и разные другие вещи.

Когда инфанта узнала, что король, ее отец, согласился выдать ее за Филиппа, она подумала: «Если я обнаружу, что Филипп груб или скуп, он никогда не станет моим мужем. И отныне меня заботит лишь одно: как выяснить, каков он на самом деле».

В то время как инфанта пребывала в столь тягостных раздумьях, вошла в ее покои одна придворная дама, которой она очень доверяла, и спросила:

Скажите, ваше высочество, о чем вы думаете? Вы сами на себя не похожи.

Ответила ей инфанта:

Я скажу тебе. Его величество король, мой отец, дал французским послам согласие на брак, а я не могу тебе передать, как сильно подозреваю, что Филипп и грубый и скупой. А если он таков, то я ни часа не смогу провести с ним в постели. Уж лучше мне постричься в монахини и жить вдали от мира. Ведь я изо всех сил старалась узнать его по-настоящему, но вижу, что нет мне в этом удачи из-за проклятого Тиранта. Пусть бы его сварили да изжарили, пусть прогневается на него его возлюбленная за то, что не дал мне он узнать все про Филиппа, когда тот разломал хлеб на двенадцать ломтей. Но не дам я своего согласия выйти замуж, покуда не испытаю его еще раз. И призову я одного великого мудреца из Калабрии, самого ученого из всех, который скажет мне то, что я хочу выведать.

Филипп же, получив деньги, что передал ему отец, накупил себе парчовых камзолов, украшенных золотыми и серебряными пластинами. А пряжек, золотых цепей и других драгоценных украшений у него и прежде было немало.

И в день Успения Божией Матери король пригласил к себе Филиппа, послов и прочих французов, коим это полагалось по титулу. На сей раз король усадил всех за свой стол. На Филиппе был плащ до пола из алого бархата с золотым шитьем, подбитый горностаем. Тирант одел плащ такого же цвета и так же расшитый, но, одевшись, подумал: «Праздник устроен в честь Филиппа и послов, представляющих короля Франции. И ежели я оденусь в такой день так же богато, как Филипп, он на меня обидится».

И Тирант немедленно переоделся в другой плащ, расшитый серебром, а штаны у него были сплошь украшены крупными жемчужинами.

Когда все сидели за столом, начался ливень, и инфанта очень развеселилась и сказала:

Настала мне пора кое о чем попросить Филиппа.

После того как столы были убраны, пришли жонглеры и перед королем и королевой играли и танцевали, а затем были поданы сладости. Король отправился к себе отдохнуть, а инфанта не переставала танцевать, боясь, как бы Филипп не ушел.

Ввечеру небо прояснилось и вышло солнце. Тогда сказала инфанта:

А не проехаться ли нам по городу, раз погода такая хорошая?

Филипп же не замедлил ответить:

Неужели, сеньора, вы хотите ехать в такую неподходящую погоду? Ведь, если опять пойдет дождь, вы вся вымокнете.

А Тирант, догадываясь о кознях инфанты, дернул Филиппа за полу, чтобы тот замолчал. От инфанты это не ускользнуло. Раздосадованная, приказала она привести лошадей, и все слуги бросились исполнять приказ. Когда коней привели, Филипп взял за руку инфанту и подвел ее к скакуну. Оказавшись в седле, инфанта чуть не спиной повернулась к Филиппу, но краешком глаза не переставала за ним следить. Тут Филипп сказал Тиранту:

Прикажите-ка мне принести другой плащ, чтобы этот не замарать!

Да будь неладен этот плащ, о котором вы так печетесь! — воскликнул Тирант. — Испачкаете этот, наденете другой!

Ну, тогда хоть позаботьтесь, чтобы пажи несли подол и чтобы не волочился он по грязи, — ответил Филипп.

Тоже мне королевский сын! До чего же вы скупы и мелочны! Поторапливайтесь лучше, а то инфанта вас заждалась!

Филипп скрепя сердце отъехал. Инфанта же старалась не упустить ни слова из их разговора, но не смогла ничего разобрать.

И вот отправились они по городу. Инфанта развлекалась, видя, как купается в грязи плащ несчастного Филиппа, а он тоже без конца оглядывался на свой плащ.

Чтобы еще больше позабавиться, инфанта приказала принести ястребов[214] и предложила выехать в поле и поохотиться на перепелов.

Разве вы не видите, сеньора, что погода теперь неподходящая для охоты? Кругом одна грязь и лужи, — возразил Филипп.

О, горе мне, несчастной! — воскликнула инфанта. — Этот скупердяй еще и не умеет угождать дамам!

И, не заботясь о своем костюме, поскакала в поле. Разыскав какого-то землепашца, она подъехала к нему и спросила, нет ли поблизости реки или арыка. Крестьянин ответил:

Сеньора, если вы поедете прямо, то недалеко отсюда найдете большой арык. Вода в нем доходит до живота мула.

Именно это мне и нужно.

Инфанта отправилась вперед, и все последовали за ней. Когда они оказались у арыка, инфанта его переехала, а Филипп задержался и спросил Тиранта, нет ли тут каких-нибудь слуг, чтобы приподнять полы его плаща.

Утомили меня ваши слова и ваше недостойное поведение! — ответил на это Тирант. — Плащ ваш и так весь испачкан. Выбросите его из головы, я вам дам свой. И догоняйте скорее инфанту, она уже на другой стороне.

И Тирант громко рассмеялся, давая понять, что они с Филиппом говорили о чем- то веселом. Когда они перебрались на другой берег, инфанта спросила Тиранта, чему они так смеялись.

Честное слово, ваше величество, меня насмешил один вопрос, который задает мне сегодня Филипп весь день, и когда мы вышли из ваших покоев, и когда скакали по городу, и когда собирались перейти арык. Спрашивает он меня, что такое любовь и как она возникает? И еще он меня спрашивает, где она в нас пребывает? Клянусь честью, мне неведомо, что такое любовь и откуда она происходит, но я думаю, что глаза наши — посланники сердца, слух помогает привести в согласие сердце и волю, у души есть множество послов, которых утешает надежда, пять наших чувств подчиняются сердцу и выполняют все его приказы, ноги и руки слушаются волю, а язык благодаря словам утешает душу и тело как только может. Вот почему говорится простонародьем: слова сердце врачуют. Потому-то, сеньора, настоящая и верная любовь, которую питает к вам Филипп, не боится ничего.

Давайте вернемся в город, — сказала инфанта.

И когда они перебирались через арык, она посмотрела, заговорят ли они снова между собой. Но Филипп уже убедился, что плащ его весь мокрый, и поехал прямо в воду. Инфанта как будто успокоилась и поверила всему, что сказал Тирант. Но душа ее не находила покоя, и она так обратилась к Тиранту:

Положение мое таково, что я целиком нахожусь во власти переменчивой фортуны[215]. Но я скорее отрекусь от жизни и от богатств, чем соглашусь взять в мужья грубого мужлана и скупца. И могу вам сказать, Тирант, не кривя душой, что фортуна до сих пор была мне враждебна, так что я утратила всякую надежду. И не осталось мне, бедной и несчастной, ничего другого, как потерять также и веру в истину и справедливость. И если я возьму в мужья Филиппа, а он окажется не таким, каким бы мне хотелось, стану я сама себе убийцей, ибо в отчаянии смогу дойти до крайности, потому как лучше, по-моему, быть одной, чем в дурной компании. И разве не знакомы вы, Тирант, с таким поучением простого народа: напрасно тужится, кто осла да дурака вразумить дюжится, да еще в мужьях такого держит. И поелику милосердие Божие наставило меня, предпочитаю я держаться в стороне, дабы не попасть в беду.

Тут инфанта умолкла, а Тирант не замедлил ответить следующим образом.

Глава 110

О том, какое мнение о браке высказал Тирант инфанте и как инфанта много раз испытывала Филиппа, чтобы его проверить.

О, достойнейшая и прекраснейшая сеньора, исполненная всех добродетелей! Невиданное ваше благоразумие повергает меня в восхищение, ибо вы непрестанно думаете о Филиппе! И, к вящей славе вашего высочества, — не для того, чтобы просто воздать ему должное или из жалости к нему, а потому, что в наше время Филипп — один из самых лучших рыцарей в мире. Он более всех вам подходит, он молод, отважен, щедр, отнюдь не груб, но разумен, и потому во всех землях, где мы были, таким он и прослыл среди рыцарей, дам и девиц. Мавры и те, увидев его, проникались любовью и мечтали ему служить. А если вы не верите, вглядитесь сами в его лицо, ноги, руки и все тело. И ежели угодно вам увидеть его нагим, не отвергайте моей помощи, ибо часто целомудрие не дает узреть красоту. И знаю я, что вы, ваше высочество, любите Филиппа чрезвычайно, да его и невозможно не любить. Ваша великая ошибка, сеньора, в том, что до сих пор не легли вы с ним в постель, надушенную росным ладаном, мускусом и янтарем, но если вы и после этого останетесь им недовольны, я готов понести любое наказание.

Ах, Тирант, как бы я была рада получить в мужья того, кто мне по душе. Но к чему, скажите, жить с истуканом, от которого не получишь ничего, кроме огорчений и забот?

В это мгновение они вошли во дворец и застали короля в зале. Он беседовал с послами из Франции. Увидев дочь, король взял ее за руку и спросил, куда она ездила. Столы к ужину были накрыты, и Филипп с послами, испросив у короля и инфанты дозволения переодеться, отправились в свои покои.

А в это самое время прибыл в город философ из Калабрии[216], за которым посылала инфанта и которого она с нетерпением ждала, чтобы выведать у него все про Филиппа. Он приехал ночью, рассчитывая назавтра пойти в церковь и отыскать там инфанту. Остановился он на одном постоялом дворе и стал жарить себе мясо. Тут появился некий сводник, несший кролика, и сказал философу, чтобы тот забирал свой кусок мяса, потому как он первым желает зажарить себе ужин. А когда-де он закончит, то и философ сможет достряпать.

Друг, разве тебе не известно, что эти дома — общие для всех, и кто первым поспел, тот первым и съел? — спросил философ.

Нет мне дела до этого, — ответил сводник. — Вы что, не видите у меня в руках кролика? Его мясо ценнее баранины, потому его и жарят прежде, а вот куропатка — благороднее кролика, и потому ей должна быть оказана еще большая честь.

Подобным образом препирались они довольно долго, так что в конце концов сводник отвесил философу крепкую оплеуху. Философ, сочтя себя оскорбленным, замахнулся вертелом да так сильно ударил сводника в висок, что тот упал и умер. Философа тут же схватили и отвели в тюрьму. Утром он воззвал к королевскому правосудию, но король приказал выдавать ему ежедневно не более четырех унций хлеба и столько же воды. А инфанта не осмелилась ничего сказать отцу, опасаясь, как бы тот не узнал, что философ прибыл по ее просьбе.

Несколько дней спустя задержали одного рыцаря из придворных, который повздорил с другими рыцарями и многих ранил. И заключили его в тюрьму вместе с философом. Рыцарь, жалея философа, делился с ним едой, которую ему приносили. После того как рыцарь провел две недели в тюрьме, философ сказал ему:

Господин рыцарь, окажите мне одну милость и соблаговолите попросить завтра, когда вы предстанете перед королем, чтобы он сжалился надо мной. Ведь вы видите, в какой тоске и мучениях я пребываю, так что, если бы не ваше милосердие, давно бы уже умер я с голоду, питаясь этими жалкими порциями воды и хлеба. И еще, ваша милость, скажите сеньоре инфанте, что я выполнил ее приказание. Я буду за это вам очень признателен и благодарен.

Ответил ему рыцарь:

Как вы можете просить меня об этом? Ведь я раньше чем через год или два не выйду отсюда, если только наш Господь по доброте своей великой не свершит чуда.

Не пройдет и получаса, как вы окажетесь на свободе, — возразил философ. — А если нет, то не выйдете отсюда до конца жизни.

Рыцарь был изумлен словами философа, которые не выходили у него из головы. В это мгновение вошел альгвасил[217] и выпустил его из тюрьмы.

А затем случилось так, что один благородный человек прослышал, будто король приказал купить лошадей, дабы подарить их Императору Константинопольскому. А этот человек владел лучшим во всей Сицилии конем. И решил он отвести его королю. Увидев коня, король остался в восхищении от его необыкновенной красоты: крупный, статный, стремительный в беге, был он четырех лет от роду. Невозможно было найти в нем никакого изъяна, кроме одного, но очень значительного — у него висели уши.

Верных тысячу золотых дукатов стоил бы этот конь, не будь у него такого изъяна, — произнес король.

И не находилось никого, кто мог бы объяснить причину его. Тогда рыцарь, выпущенный из тюрьмы, сказал:

Ваше величество, не угодно ли будет вам послать за философом, который сейчас в тюрьме, ибо тогда, когда я был с ним вместе в заточении, он сообщал мне нечто необычное. И сказал мне, что если меня не выпустят через полчаса, то я не окажусь на свободе до конца жизни; и еще многое другое говорил совершенно справедливо.

Король приказал альгвасилу сей же момент привести философа. Когда тот предстал перед ним, король спросил, по какой причине у такого на редкость красивого коня обвислые уши.

Сказал философ:

Ваше величество, по очень простой: его вскормила ослица. А поскольку у ослиц уши висят, конь перенял от кормилицы ее природу.

Пресвятая Дева Мария! — воскликнул король. — Неужели слова философа — правда?

Послал он за тем благородным человеком, кому принадлежал конь, дабы спросить, чьим молоком он вскормлен.

Ваше величество, — отвечал хозяин, — уже жеребенком он был таким огромным, что кобыла не могла его родить. Пришлось разрезать ей живот, чтобы его достать. Кобыла умерла, а у меня как раз была тогда разродившаяся ослица. Я и отдал ей жеребенка, которого она вскормила. Так он и рос с ней рядом, покуда вы, ваше величество, его не увидели.

Велика мудрость этого человека, — сказал король.

Он приказал вновь отправить его в тюрьму и спросил, сколько хлеба ему выдавали.

Четыре унции, ваше величество, — ответил мажордом, — как вы приказали.

Прибавьте еще четыре, чтобы было восемь, — сказал тогда король.

И это было выполнено.

И прибыл туда торговец самоцветами из больших городов, Дамаска и Каира. На продажу привез он множество драгоценностей, в том числе — рубин чистой воды[218], огромных размеров, за который просил шестьдесят тысяч дукатов. А король давал за него тридцать. И никак не могли они сторговаться. Королю же очень хотелось его иметь, потому что был он такой необыкновенный и большой, какого не увидишь ни в соборе Святого Марка в Венеции[219], ни на могиле святого Фомы Кентерберийского[220]. А особливо хотел он его заполучить потому, что в письме, которое пришло послам Франции, их король сообщал, что намеревается приехать в Сицилию, дабы повидаться с королем и увидеть свою невестку, несравненную Рикоману. И король Сицилии желал выглядеть по такому случаю как пристало монарху. И сказал тогда рыцарь, выпущенный из тюрьмы:

Как можете вы, ваше величество, отдавать за него такую уйму денег? Ведь у него с нижней стороны три маленьких отверстия.

На это король ответил:

Я показывал его ювелирам, знающим толк в камнях. Они сказали, что, когда его будут оправлять, эта сторона окажется снизу и никто ничего не заметит.

Ваше Величество, хорошо бы при этом показать камень философу, ведь он сумеет его оценить.

Да, мы правильно сделаем, коли его позовем, — согласился король.

Привели философа, и король показал ему рубин. При виде отверстий философ положил его на ладонь и приложил к уху, потом закрыл глаза и замер. Через некоторое время он сказал:

Ваше величество, в этом камне — кто-то живой.

Как! — воскликнул торговец. — Разве видано, чтоб в камнях был кто-то живой?

Я готов отдать вашему величеству свои собственные триста дукатов и добровольно умереть, если это не так, — произнес философ.

Раз он готов умереть, то и я не задумываясь отдам свою жизнь и даже честь в придачу с камнем, коли в нем есть живое существо, — заявил торговец.

Когда они оба поклялись и философ отдал королю триста дукатов, рубин положили на наковальню, ударили по нему молотом, раскололи посередине и нашли в нем червя. Все, кто был при этом, изумились проницательности и мудрости философа. Торговец же, сильно пристыженный, не знал, ждать ли ему смерти или милости.

Ваше величество, воздайте же мне по праву, — попросил философ.

Король вернул ему деньги и отдал рубин. А затем позвал судей, чтобы они вынесли приговор торговцу.

Я убил одного человека, плохого, — сказал философ, — а теперь хочу сохранить жизнь другому, хорошему.

И с согласия короля философ простил торговца и вернул королю на куски расколотый рубин.

Получив его, король приказал снова отправить философа в тюрьму и спросил, сколько хлеба ему давали. Мажордом ответил, что восемь унций. Король сказал:

Добавьте еще восемь, чтобы было шестнадцать.

По дороге в тюрьму философ сказал альгвасилам:

Передайте королю, что он — не сын того великодушного и достославного короля Роберта[221], который был самым отважным и щедрым правителем в мире. Ибо дела его ясно доказывают, что он — отпрыск не короля, а булочника. И ежели пожелает он получить тому наглядные доказательства, я их ему предоставлю. А королевством владеет он не по праву, но как тиран, потому как и королевство, и корона Сицилии принадлежат герцогу Мессинскому. Бастарду же недопустимо и невозможно управлять никаким королевством, ибо сказано в Писании, что всякий нечистый побег должно рубить и предавать огню[222].

Услышав слова философа, альгвасилы немедленно передали их королю. Тот, узнав о них, объявил:

Ради спокойствия моей души я желаю знать, как все было на самом деле; когда наступит ночь, приведите его ко мне так, чтобы никто не видел.

Когда философ оказался один на один с королем, тот спросил его, правда ли то, что рассказал альгвасил. Философ с полным спокойствием и решимостью ответил:

Ваше величество, вам сказали совершенную правду.

Тогда открой мне, откуда тебе известно, что я — не сын короля Роберта.

Это нетрудно понять и ослу, ваше величество, и вот почему. Во-первых, когда я объяснил вам, откуда такие уши у лошади, в то время как никто при вашем дворе не мог этого ни понять, ни объяснить, вы отплатили мне четырьмя унциями хлеба. Затем — случай с рубином. Мало того, что я поставил на карту жизнь и те невеликие деньги, что имелись у меня; я еще и отдал вам рубин, который по праву принадлежал мне — ведь вас обманули бы, да на крупную сумму, если б не я. И за каждую из этих услуг вам следовало бы выпустить меня из тюрьмы и оказать милость. Я же не получил от вас никакой другой милости, кроме хлеба. Вот почему я легко догадался, что вы, ваше величество, — сын булочника, а не славной памяти короля Роберта.

Если ты захочешь остаться у меня на службе, — предложил король, — я исправлюсь и сделаю тебя своим советником. Однако я желаю при том узнать про все достовернее.

Ваше величество, не делайте этого, — сказал философ, — ибо иногда и у стен есть уши. Не говорите никому ничего, потому что, как говорят в Калабрии, чем больше наговоришь, тем больше навредишь, и, чем больше чешешь, тем больше зудит.

Но король, сильно пристыженный, невзирая на нежелательные последствия, каковые могли из этого произойти, позвал к себе королеву, свою мать, и мольбами и угрозами вынудил ее рассказать правду о том, как она уступила желаниям и вожделению одного мельника[223] в городе Реджио[224]'.

А инфанта, едва философ был освобожден из-под стражи, призвала его к себе для беседы и спросила, что он думает о Филиппе.

Мне бы очень хотелось, — ответил философ, — прежде всего взглянуть на него.

Он не замедлит явиться, — заверила инфанта.

Она послала за ним пажа, якобы приглашая его танцевать.

А вы тем временем наблюдайте хорошенько, как он себя держит.

Философ хорошенько понаблюдал и сказал инфанте, когда все ушли:

У кавалера, которого вашему высочеству угодно было мне показать, написано на лбу, что он глубоко невежествен и скуп. А вам он приносит и принесет много беспокойства. Будет он человеком отважным, неустрашимым и удачливым в бою и умрет королем.

Инфанта глубоко задумалась, а потом сказала:

Я часто слыхала, что от того умрешь, чего боишься. И лучше я сделаюсь монахиней или женой сапожника, чем выйду замуж за такого, будь он даже королем Франции.

А король приказал изготовить великолепный полог из парчи, чтобы подарить его дочери в день свадьбы. И для этого в одной из комнат расстелили другой полог, совершенно белый, дабы по нему сшить парчовый. Когда новый полог был готов, их повесили на стоявшие рядом кровати. На кровать с парчовым пологом постелили покрывало, тоже из парчи, и простыни, которые инфанта приготовила к свадьбе. Подушки на ней лежали расшитые, так что она казалась роскошным ложем. Другая же кровать была совсем простой. Очень отличались они одна от другой.

Инфанта нарочно танцевала до глубокой ночи. Король увидел, что уже наступила полночь, и молча удалился, чтобы не мешать дочери веселиться. А поскольку начался дождь, инфанта послала к королю спросить, не возражает ли он, чтобы Филипп остался ночевать во дворце, вместе с ее братом, инфантом. Король отвечал, что будет этому очень рад.

Вскоре после того, как король удалился, танцы закончились, и инфант горячо просил Филиппа, ввиду того что была уже глубокая ночь, чтобы тот переночевал у них на сей раз.

Филипп же весьма поблагодарил его, но отвечал, что отправится к себе. Инфанта взяла его за рукав и сказала:

Раз моему брату угодно, чтобы вы остались у нас, клянусь Богом — ночевать вам сегодня во дворце.

Коли так они этого желают, — заметил Тирант,— останьтесь, чтобы им угодить, а я останусь при вас, чтобы вам услужить.

Не нужно, Тирант, — возразила принцесса, — ведь в доме моего отца, моего брата и моем хватает слуг.

Она сказала это в сильном раздражении. Тирант понял, что его присутствие здесь нежелательно, и отправился вместе с другими в отведенные им покои. Когда они удалились, пришли два пажа с факелами и спросили Филиппа, не угодно ли ему пойти спать. А он отвечал, что исполнит все, что прикажут ему инфанта и ее брат. Те отвечали, что пора отойти ко сну.

Филипп поклонился инфанте и последовал за пажами. И привели его в комнату с теми двумя кроватями.

Увидев столь роскошное ложе, Филипп пришел в восхищение и решил, что лучше лечь на простую кровать. А когда он вечером танцевал, то немного порвал штанину. И подумал теперь, что утром встанет прежде, чем придут его товарищи. А пажи инфанты получили все необходимые указания от своей госпожи, которая тем временем спряталась в таком месте, откуда ей хорошо было видно Филиппа.

Тот обратился к одному из пажей:

Будь любезен, принеси мне иголку и немного белых ниток.

Паж направился к инфанте, а она уже поняла, что Филипп послал его, только не знала зачем. Инфанта дала иголку и короткую нитку. Паж отнес их Филиппу и застал его прохаживающимся по комнате. Паж, который оставался с ним, ничего не сказал ему.

Получив иглу, Филипп подошел к горевшему факелу и проколол прыщ на руке. Инфанта тут же подумала, что Филипп попросил иглу из-за прыщей, а он воткнул иглу в кровать, на которой решил спать. Потом он снял с себя плащ и остался в шитой золотом куртке. Он сел на кровать и начал расшнуровываться[225]. Когда пажи его разули, Филипп отослал их спать, приказав оставить факел зажженным. Слуги выполнили приказ и закрыли за собой дверь. Филипп встал, чтобы взять иголку и зашить штаны, и принялся искать ее по всей кровати.

Он приподнял одеяло и, рассердившись, так его тряхнул, что оно упало на пол. Затем он снял простыни и разобрал всю кровать, но так и не нашел иголку. Подумав было снова застелить кровать и лечь в нее, он увидел, в каком все беспорядке, и решил:

Да что там! Не лучше ли спать на другой, чем убирать эту?

Вот как пригодилась иголка Филиппу! Бросив всю одежду на полу, улегся он на парадную кровать. А инфанта, наблюдавшая за этой сценой, сказала своим придворным девицам:

Ради всего святого, полюбуйтесь, до чего велика мудрость иноземцев — и особенно Филиппа. Я сегодня, как уже не раз, хотела испытать его — с помощью этих двух кроватей — и думала, что, будь он грубым и жадным, он никогда не отважится лечь на такое роскошное ложе, но предпочтет более скромное. А Филипп поступил иначе: разобрал простую кровать, оставил одежду на полу и улегся в роскошную постель, дабы напомнить, что он — королевский сын и именно сие ложе подобает ему, отпрыску столь благородного, выдающегося и древнего рода. И теперь я убедилась, что доблестный Тирант как верный рыцарь всегда говорил мне правду. И все, что он мне нашептывал, служило лишь моему благу и моей чести. Я уверена, что философ не такой мудрый, как я думала, а потому не хочу я впредь советоваться ни с ним, ни с кем-нибудь еще, а позову я лучше завтра доброго Тиранта. Раз уж благодаря ему обрела я себе на пользу блаженство, пусть благодаря ему обрету я и покой.

И, решив так, она отправилась спать.

А рано утром Тенеброз вместе со слугами Филиппа пришли к нему в комнату и принесли ему новое платье, чтобы он переоделся. Тем временем инфанта, которая была уже одета и подвязывала юбку[226], не могла дольше ждать и послала за Тирантом. С большой радостью встретила она его.

Глава 111

О том, как инфанта Сицилии послала за Тирантом и сообщила ему, что с радостью выйдет замуж за Филиппа.

Благодаря неотступным стараниям моего охваченного любовью ума узнала я о

редкостных совершенствах Филиппа, ибо воочию смогла убедиться в его благородном поведении. Прежде, из-за некоторых сильных сомнений, закравшихся в мою душу, совсем не по сердцу был мне этот брак. Но отныне я буду счастлива исполнить все, что прикажет мне его величество король, мой отец. И поскольку именно благодаря вашим достоинствам Филипп обрел себе на пользу блаженство, вам и освобождать обе души от одинаковых страданий.

Услышав столь любезные речи инфанты, Тирант почувствовал себя самым счастливым человеком на свете и не замедлил ответить ей следующее:

Благодаря вашей благороднейшей душе, ваше высочество, вы безусловно могли почувствовать, с какой любовью и заботой старался я найти вам такого спутника, благодаря которому пребывали бы с вами и честь и блаженство. И хотя я не однажды догадывался, что вы, ваше величество, были недовольны мной и сердились, когда я расхваливал вам достоинства Филиппа в надежде, что вы обратите их себе на пользу, теперь я чрезвычайно доволен, ибо вы сами узнали правду, избавились от прежних заблуждений и пришли к справедливому заключению, что свидетельствует о великой вашей рассудительности. А посему я немедля отправлюсь переговорить с его величеством королем, чтобы он сей же час принял подобающее решение.

И Тирант, распрощавшись с инфантой, явился к королю и сказал ему следующее:

Ваше величество, послы французские сильно обеспокоены тем, что свадьба Рикоманы и Филиппа все еще откладывается, а потому я осмелился прийти к вам и просить, коли вы дали на то согласие, либо сыграть ее, либо отпустить послов обратно к их королю. Если вы не возражаете, я мог бы поговорить с инфантой от вашего имени. И полагаю, что с Божией помощью, а также благодаря разумным доводам мне удастся убедить ее исполнить все, что ни прикажет ваше величество.

Дай Бог, чтобы свершилось это к успокоению моей души и сердца, — сказал король. — Прошу вас, сделайте милость, пойдите и поговорите с инфантой от моего имени и от вашего.

Тирант распрощался с королем и отправился к инфанте, которая в это время причесывалась. Он рассказал ей о своих переговорах с королем. Инфанта сказала:

Сеньор Тирант, я полностью вверяю себя вашему благородству и чести, а потому препоручаю это дело вам и буду согласна со всем, что вы сделаете. И если хотите, я дам вам письменное ручательство.

Тут Тирант, совершенно убедившийся в ее расположении, заметил стоявшего у дверей Филиппа, который поджидал инфанту, чтобы сопроводить ее в церковь. Тирант попросил инфанту удалить девиц, ибо собирался сказать ей кое-что в присутствии одного Филиппа. Инфанта послала девиц причесываться, а они весьма удивились тому, как запросто беседует она с Тирантом.

Дождавшись, когда все девицы удалятся, Тирант открыл дверь в покои и позвал Филиппа.

Сударыня, перед вами Филипп. Из всех принцесс на свете вам одной он желает служить, а посему я на коленях умоляю вашу милость поцеловать его в знак вашего согласия.

Ох, Тирант! — воскликнула инфанта. — Да что б вашим грешным устам жевать один черствый хлеб за эти слова! Так вот о чем вы хотели со мной поговорить! На лице вашем ясно написано, что вы задумали. Но раз уж король, мой отец, мне приказал, я это сделаю.

Тирант подал знак Филиппу, и тот мгновенно взял инфанту на руки, отнес ее на диван, который там стоял, и поцеловал ее пять или шесть раз подряд. Инфанта же сказала:

А я-то вам доверяла, Тирант! На что вы меня толкнули? Я вас почитала своим братом, а вы отдаете меня в руки тому, кто, неизвестно, будет мне другом или врагом.

Ваши слова несправедливы, сеньора. Разве может Филипп быть вашим врагом? Ведь он любит вас больше жизни и желает оказаться в той роскошной кровати, где он спал сегодня ночью, вместе с вами, в рубашке или без нее — как вам угодно. И поверьте, что он сочтет это высшим благом для себя. А потому, сеньора, — продолжал Тирант, — дабы явить присущее вам благородство, подарите несчастному Филиппу, умирающему от любви к вам, частицу счастья, которого он так жаждет.

Спаси и помилуй меня, Господи, от такой оплошности! — воскликнула инфанта. — Я еще не пала столь низко, чтобы согласиться на эдакие причуды!

Милостивая сеньора, не волнуйтесь так. Мы с Филиппом здесь лишь для того, чтобы служить вам, — сказал Тирант.

Он взял ее за руки, а Филипп вознамерился прибегнуть к испытанному средству. Но инфанта закричала. Тут вошли девицы, успокоили их и примирили.

Когда инфанта была причесана и вышла в богатом убранстве, Филипп и Тирант вместе с королевой сопроводили ее в церковь. Там перед мессой инфанту с Филиппом и обвенчали. А в воскресенье торжественно отпраздновали свадьбу. Целую неделю длились роскошные празднества, во время которых денно и нощно устраивались турниры, сражения, танцы и выступления жонглеров.

Вот каким образом выдали замуж инфанту, и она осталась очень довольна Тирантом, а еще более — Филиппом, который так расстарался, что она запомнила это на всю жизнь.

Глава 112

О том, как король Сицилии отправил десять галер и четыре корабля на помощь королю Франции.

Когда свадебные торжества завершились, решил король Сицилии оказать помощь королю Франции и приказал для этого снарядить и вооружить десять галер и четыре больших корабля, а также заплатить людям жалованье за полгода вперед. Тирант же не пожелал ни плату брать за труды, ни быть под чьим-нибудь началом, а решил ехать в свое удовольствие и купил себе галеру. И когда все корабли уже были вооружены и снабжены продовольствием, стало известно, что король Франции находится в Айгвес-Мортес[227], куда сошлись также флотилии королей Кастилии, Арагона, Наварры и Португалии.

Филипп был назначен коннетаблем. Вместе с ним отправился также инфант Сицилии. В порту на реке Сона[228] они встретились с кораблями Папы, Императора и всех, кто послал помощь. И, объединившись, они тронулись в путь и плыли до тех пор, пока не нашли короля Франции, на острове Корсика. Заправились тут корабли водой и всеми необходимыми припасами и, не заходя ни на Сицилию, ни в другие места, подошли на рассвете к большому городу Триполи[229], что в Сирии. Кроме короля, никто во всей армаде не знал, куда именно они направляются. И когда все увидели, как корабль короля остановился и его люди начали вооружаться, то решили, что достигли цели. Тогда Тирант на боте поплыл со своей галеры к кораблю короля и поднялся на палубу. Так же сделали и многие другие. Король как раз вооружался и хотел послушать сухую мессу[230].

Когда дошли до чтения Евангелия, Тирант преклонил колени перед королем и просил оказать ему милость и разрешить принести обет. Король с радостью дал согласие. Тирант приблизился к священнику, служившему мессу, и встал на колени; священник взял служебник и повернулся с ним к королю. Тогда Тирант, стоя на коленях, положил обе руки на книгу[231] и начал говорить следующим образом.

Глава 113

О том, какой обет, принес Тирант в присутствии короля Франции и других рыцарей.

Так как милостью всемогущего Бога посвящен я в рыцари, теперь, будучи вольным и свободным от какого бы то ни было рабства и зависимости, без какого-либо принуждения и насилия, но, как подобает рыцарю, радеющему о своей чести, приношу я обет[232] Господу и всем святым рая, а также моему господину герцогу Бретонскому, предводителю этой эскадры и наместнику наисовершеннейшего и правовернейшего короля Франции, и клянусь, что сегодня я первым сойду на землю и последним покину ее.

Затем принес клятву Диафеб и дал обет написать свое имя на воротах города Триполи, что в Сирии.

Затем дал обет другой рыцарь и поклялся в том, что если король высадится здесь, то он подойдет так близко к крепостной стене города, чтобы брошенное им копье перелетело через нее.

Затем поднялся еще один рыцарь и поклялся, что если король высадится, то сам он войдет в город.

Следующий рыцарь принес клятву войти в город, забрать сарацинскую девушку от матери, доставить ее на корабль и отдать Филиппе, дочери французского короля.

Следующий рыцарь дал обет водрузить штандарт на самую высокую башню города.

На корабле короля Франции находилось множество рыцарей с золотыми шпорами[233], числом доходивших до четырехсот пятидесяти, а там, где много людей, занимающихся одним делом, всегда рождается зависть и злонамеренность, потому как грех зависти дает много побегов и жестокие завистники всегда терзаются от досады при виде благородного и доблестного рыцаря.

И многие хотели помешать Тиранту исполнить данный обет и стали готовить свои лодки, шлюпки и галеры, чтобы прежде него сойти на берег.

Мавры, заметив громадную флотилию и дым от пушечных выстрелов пушек, видневшийся здесь и там, в несметном количестве высыпали из города и расположились на берегу моря, чтобы помешать христианам сойти на берег. Тирант вернулся к себе на галеру, король тоже покинул корабль и пересел на галеру; все судна собрались перед началом высадки и шли так близко друг от друга, что почти соприкасались бортами.

Когда они подплыли к берегу и могли уже спускать лестницы, то все судна развернулись, чтобы пристать к берегу кормой и высадить людей, кроме галеры Тиранта, который приказал пристать носом. Едва почувствовав, что дерево коснулось земли, Тирант, стоявший на корме в полном вооружении, спрыгнул в воду. Мавры, заметив его, бросились к нему, чтобы убить; однако Диафеб и другие рыцари, стреляя из арбалетов и пищалей, отлично защищали его. Вслед за Тирантом множество воинов спрыгнуло в воду, чтобы помочь ему, и множество моряков.

Галера короля и все остальные развернулись и спустили лестницы. Но кто бы осмелился сойти, видя тьму-тьмущую мавров? Самый жаркий бой шел там, где находился Тирант. Доблесть, благородство, сила и боевая сноровка отличали короля и его людей, когда они, как отважнейшие рыцари, сошли все же по лестницам на землю, и так они торопились добраться до мавров, что многие попадали в море.

После того как все, кто находился на галерах и кораблях, спустились, дали они кровопролитный бой маврам, в котором погибло великое множество людей как с одной стороны, так и с другой.

Когда же мавры захотели вернуться в город, то многие храбрые рыцари, смешавшись с ними, вошли в него и захватили пять улиц. А больше никак не могли захватить. Но и того было достаточно, чтобы все рыцари, давшие обет, исполнили его и нагрузили корабли и галеры многими богатствами, которые забрали с собой. Однако продвигаться в городе дальше они не могли, из-за того что маврам подоспела мощная подмога.

И когда нужно было христианам подняться вновь на галеры, подстерегала их там опасность. Но король, по совету моряков, приказал перекинуть от лестницы к лестнице каждого из кораблей длинные доски и привязать их цепями, чтобы множество людей одновременно могло подняться на борт. Но многие, забираясь по доскам, все же погибли.

После того как все погрузились на корабли, оставался еще на берегу Тирант, не исполнивший обета. Его галера со спущенной лестницей его поджидала, но уже была снята с якоря. И был там еще один рыцарь, мечтавший о славе, которой он, по своим достоинствам, вполне заслуживал. Звали его Рикар Удачливый. И вот на берегу остались только он да Тирант. Рикар сказал Тиранту:

Все наши люди — либо на кораблях, либо убиты. Здесь остались одни мы с тобой. Тебе повезло, и ты добился громкой славы быть первым, кто благородно и по-рыцарски храбро коснулся ногой сей проклятой земли, где денно и нощно превозносится нечестивая секта обманщика Магомета, который, презирая веру, любовь и милосердие, ввел в заблуждение столько народу по всему миру. А раз уж ты получил славу, и к тому же не без моей помощи, ибо я, да будет тебе известно, защитил тебя от множества опасностей, вспомни об этом и потрудись подняться первым на галеру, дабы сравняться нам в чести и славе и оставаться добрыми побратимами. Ибо нередко тот, кто хочет для себя всей славы на земле, всю ее и теряет. Рассуди сам по чести и отдай то, что мне принадлежит. И попомни мои слова: руки, ноги и тело покуда мне служат; страсти и желания кипят во мне, как в свирепом льве; рука твоя держит в узде гнев, гордыню и зависть. Но если я раскрою ее, никого она не пощадит. И я желаю обуздать и подчинить ее моей силе и власти.

Не время теперь пускаться в рассуждения, — ответил Тирант. — Твоя жизнь в твоих руках[234]. Если мы оба погибнем от ударов неверных, меня назовут победителем, и я уверен, что наши души спасутся, ибо мы оба умрем как добрые христиане, твердо веря в Христа и защищая себя. И в ту минуту, когда я давал обет, я больше думал о смерти, чем о жизни, и чуть было не заколебался; но все померкло перед мыслью о чести и благородстве рыцарей и о том, что умереть по-рыцарски — это достойный поступок, приносящий нам честь, славу и доброе имя в этом мире и в ином. И если бы я не поклялся в присутствии такого высочайшего сеньора, как король Франции, а также, разумеется, в присутствии вашей милости, — а устам моим довелось произнести эту клятву — словом, если бы я не принес свой обет, то я не стремился бы теперь скорее умереть, нежели нарушить его; ибо рыцарство есть не что иное, как исполнение присяги вершить достойные деяния. А потому, Рикар, полно тратить время на многословие, дай мне руку, пойдем на мавров и умрем как рыцари.

Рикар ответил:

Я согласен. Дай же мне руку, выйдем из воды и бросимся на неверных.

Оба рыцаря стояли по грудь в воде, в них летели градом копья, дротики, стрелы и камни, но галеры надежно прикрывали их. Когда Рикар увидел, что Тирант почти вышел на сушу, чтобы напасть на мавров, то потянул его за тунику, втащил опять в воду и сказал:

Все рыцари перед тобой — трусы. И раз ты такой отважный, сделаем вот как: ты поставь первым ногу на лестницу, а я потом первым поднимусь.

Король очень беспокоился, как бы эти доблестнейшие рыцари не погибли. Но Тирант готов был разделить честь с Рикаром и с радостью поставил первым ногу на лестницу. Тогда Рикар поднялся прежде него, а Тирант оказался последним из всех и тут исполнил наконец свою клятву.

Однако начался вскоре между двумя рыцарями сильный спор, потому как некоторые говорили, что Тирант с честью исполнил свой обет, а посему король и многие другие возносили ему хвалу. Рикар же, видя, что вся слава досталась Тиранту, начал в присутствии короля говорить таким образом.

Глава 114

О том, как Рикар в присутствии короля Франции обещал вызвать Тиранта на смертельный поединок. И о том, как король Франции овладел городом Триполи в Сирии и предал грабежу берега Турции.

Все, кому по-настоящему неизвестно, что такое честь в этом мире, обнаруживают свое невежество и повторяют грубую пословицу, которая гласит: «Мало своего ума — займу-ка мудрости у кума». Пренебрегают они благородными манерами и не ведают прекрасных дел наших предков, как то: славного короля Артура, сеньора великой и малой Британии, о ком можно прочитать в книгах. Сей король учредил торжественный и изобильный Круглый стол, за которым сидело столько благородных и доблестных рыцарей, каковые доподлинно знали, что есть благородство и честь, и заслуживали их, ненавидя любой обман, ложь и злодейство. И ежели рассудить согласно истинно рыцарским законам, кому, как не мне, следует присудить честь и славу мирскую? Потому как Тирант оказался малодушным и трусливым в сражении, хотя фор туна и явила ему милость, пособляя во многом. Стало быть, и награда за эти деяния принадлежит одному мне, равно как и все рыцарские почести и награды, полагающиеся самым удачливым. Я теперь босой и клянусь, что не обуюсь до тех пор, пока его величество король и благородные рыцари не разрешат наш спор. Ибо всем известно и очевидно, что, после того как все погрузились на корабли, у берега остались лишь Тирант и я. Долго выясняли мы, кому подняться первым. Он принес обет, а я нет. И посему пожелал я встретить самые страшные опасности, какие бывают в сражениях с таким несметным числом мавров, как тут. Тирант же, увидев, что я не хочу подниматься, с радостью поставил ногу на лестницу вперед меня. Соблаговолите же, ваше величество, оказать милость и высказать ваше священное мнение и беспристрастно, по праву и по справедливости, присудить честь тому, кому она принадлежит, а именно мне. А если вы, ваше величество, не захотите так решить, то я в присутствии всех заявляю, что превосхожу в рыцарстве Тиранта и сражусь с ним один на один в смертельном бою.

Король же ответил ему:

Рикар, никакой судья ничего не может решить, прежде чем не выслушает обе стороны[235]. И нельзя ничего предпринять, покуда Тирант отсутствует.

Эти слова передали Тиранту, и он на своей галере подошел к кораблю короля. Так как была поздняя ночь, король спал в своем корабельном покое. Рикар, узнав, что Тирант подплыл, приблизился к нему и сказал:

Коли уж так положено, Тирант, я промолчу, но если вы осмеливаетесь сказать, что я не лучший рыцарь, чем вы, то я вызываю вас на смертельный поединок. — И он бросил ему перчатку в знак вызова.

Тирант, сочтя, что повод для поединка слишком ничтожный, размахнулся и дал Рикару сильную пощечину. Они так шумели, что королю пришлось подняться на палубу с мечом в руке. При виде короля Тирант перешел в носовую башню и там стал храбро защищаться от Рикара, а затем сказал королю:

Ваше величество, накажите этого бессовестного рыцаря, зачинщика сего бесчинства. Никто не знает, умеет ли этот завистник держать в руках меч и сражаться, а он возжелал ныне смертельно биться со мной из-за пустяка. И если он меня убьет, то я лишусь всех рыцарских доблестей, добытых мною с таким тщанием к вящей славе и хвале, а ежели окажусь победителем я, то одержу победу над человеком, никогда прежде не бившимся.

Едва закончив говорить, Тирант подал знак своим людям и, крепко ухватившись за веревку, спустился по ней на свою галеру. А если бы король сумел его при этом поймать, то лишь чудом не снес бы ему головы за беспорядок, учиненный у него на корабле.

После этого король вместе с войском покинул Триполи и направился к Кипру, предав грабежу и огню все турецкое побережье и заполнив свои корабли захваченными богатствами. Когда они подплыли к Кипру, то зашли в город Фамагосту и, заправившись там припасами, повернули к Тунису[236]. Там король высадился и начал яростный бой за город. Тирант со своими людьми сражался за одну из башен. У ее подножия находился ров, и Тирант упал в него. А Рикар, держа наготове меч, рыскал повсюду, ища возможность отомстить Тиранту. Подойдя ко рву и увидев в нем Тиранта, Рикар спрыгнул во всеоружии в ров и помог Тиранту подняться, а затем сказал:

Тирант, я твой смертельный враг и теперь могу пощадить тебя или помиловать. Богу угодно, чтобы я, коли в моей власти тебе помочь, не дал тебе умереть от рук мавров.

И он отважно вызволил Тиранта, который наверняка бы погиб во рву, если бы не Рикар. Когда они оказались наверху, Рикар сказал:

Теперь ты спасен. Впредь берегись смерти, ибо я обещаю тебе, что сделаю все возможное, дабы убить тебя.

Доблестный рыцарь, — ответил Тирант, — я был только что свидетелем твоей доброты и благородства и знаю, как по-рыцарски отважно спас ты меня от жестокой смерти. А потому я встаю перед тобой на колени и прошу у тебя прощения за оскорбление, которое нанес. Я вручаю тебе свой меч, чтобы ты, взяв его у меня из рук в руки, отомстил мне с его помощью как тебе будет угодно. И даже если сейчас ты не уступишь моим просьбам и увещеваниям, я обещаю никогда в жизни не поднимать меч на тебя, ибо отмщение, которое ты желаешь получить, теперь в твоих руках и можешь вершить свое дело, покуда я стою на коленях и щедро тебе это предоставляю, а приму я твою месть с полной покорностью.

Рыцарь, услышав из уст Тиранта столь покорные и смиренные слова, простил его и был рад стать ему другом. И впоследствии они так подружились, что до конца дней своих не расставались, разлученные лишь смертью.

После того как король захватил и разграбил город Тунис, Рикар пожелал пойти не на корабль короля, а на галеру Тиранта. Король же и прочие рыцари, узнав, как было дело, очень похвалили обоих, потому что каждый проявил настоящее благородство.

Покинув Тунис, король Франции повернул к Сицилии, чтобы повидать невестку, и они высадились в Палермо. Король Сицилии узнал об их приезде и устроил пышное празднество в честь французского короля. И взошел он на корабль короля Франции, и оба они сильно обрадовались встрече. Когда они сошли на землю, то свекр и невестка, стоявшая на берегу, также с радостью встретились. Король Франции преподнес ей богатые дары и весь день не отпускал ее от себя и водил под руку. И покуда он оставался на Сицилии, ежедневно, прежде чем инфанта вставала с постели, он посылал ей дорогой подарок — бархат, шелка, золотые цепи, броши и иные драгоценные вещи. Король Сицилии прекрасно принимал короля Франции и подарил ему сто красивейших и изумительных лошадей, которые тому очень понравились. Своей дочери король Сицилии приказал самолично обойти все корабли, разузнать, как на них обстоит дело с запасами, и прислать все, чего недоставало. Королю Франции пришлось весьма по вкусу все, что она делала, и он, довольный, взирал на скромную и хлопотливую невестку, которая пропадала с утра до ночи на кораблях и не садилась за стол, пока не заканчивала дел по их снаряжению.

Когда же корабли были снабжены всем и рыцари собрались на них, король Франции распрощался с королем Сицилии, королевой и инфантой и поднялся на борт. Он взял с собой принца Сицилии, которому по прибытии во Францию дал в жены одну из своих дочерей.

Выйдя из Палермо, войско направилось к Берберии, и, следуя вдоль берега, проплыли они через Малагу, Оран, Тремисен, прошли Гибралтарский пролив, побывали в Сеуте, Алкасер-Сегере и в Танжере, а на обратном пути миновали по другой стороне Кадис и Тарифы, опять пересекли Гибралтар, прошли мимо Картахены, поскольку все побережье в то время принадлежало маврам, оттуда — на Ивису и Мальорку[237] и наконец высадились в порту Марселя. Король отпустил все корабли за исключением тех, что принадлежали Филиппу, потому что хотел, чтобы тот поехал повидаться с матерью. Тирант отправился вместе с ними, а потом подался в Бретань к своему сюзерену, дабы увидеться с отцом, матерью и родными.

Через несколько дней после того, как король Франции сыграл свадьбу своей дочери с принцем Сицилии, захотел он, чтобы Филипп, получивший известие, что второй сын короля Сицилии отрекся от мира и ушел в монастырь, вернулся к жене. А Филипп стал умолять отца, чтобы тот послал за Тирантом и просил бы его составить ему компанию по пути на Сицилию. Король написал письма герцогу Бретонскому и Тиранту, прося того поехать из любви к Филиппу. Герцог также горячо просил его об этом. Тирант, слыша мольбы двух столь важных господ, не мог ослушаться их приказов, уехал из Бретани и прибыл к королевскому двору. Король с королевой умоляли его соблаговолить поехать с Филиппом, и он любезно согласился.

Филипп и Тирант покинули двор и поехали в Марсель, где их уже поджидали галеры, на которых были готовы все необходимые запасы. Филипп и Тирант сели на корабль, и погода так благоприятствовала их плаванию, что уже через несколько дней они оказались на Сицилии. Король, королева и инфанта очень обрадовались их приезду и торжественно встретили их.

Через неделю король собрал своих советников. И на совете вспомнил он о письме, полученном от Императора Константинопольского, где тот писал о своих бедах и тревогах. Тогда послал король за Тирантом и в его присутствии приказал прочитать письмо, в котором говорилось следующее.

Глава 115

О том, какое письмо послал Император Константинопольский королю Сицилии.

«Мы, Фредерик [238], великой милостью всемогущего и вечного Господа Бога Император Греческой империи [239], шлем приветствия и поклон Вам, королю преславного и процветающего острова Сицилия. Памятуя о соглашении, нашими предками заключенном, а затем Вами и мною возобновленном, подтвержденном и клятвой освященном, Мы, через наших послов, доводим до Вашего сведения, что султан, безбожный мавр, с огромным войском вступил в наши пределы и вместе с ним - Великий Турок; захватили они уже большую часть наших владений, воспрепятствовать чему Мы не имеем возможности ввиду нашей глубокой старости и, вследствие оной, непригодности к боевым действиям. После того же, как потеряли Мы города, села и замки, лишились Мы и величайшего блага, посланного Нам в этом мире, - нашего первородного сына, каковой был утешением Нам и защитником святой веры Христовой и храбро сражался против неверных, к великой чести и славе как своим, так равно и нашим. В довершение всех несчастий был он погублен своими же. В прискорбный день его кончины закатилась слава наша и слава империи [240].

Дошла до Нас молва, будто при дворе Вашем обретается один отважный и многоопытный рыцарь по имени Тирант Белый, выдающиеся деяния которого приумножают его военную доблесть. И будто бы входит он в братство необыкновенного рыцарского ордена, по слухам, основанного в Англии под покровом преславного прародителя рыцарства, самого Святого Георгия. И по всему миру рассказывают о достойнейших и исключительных подвигах Тиранта, особливо же - о том, что свершил сей рыцарь ради Великого магистра, когда освободил его и весь орден от султана, ныне вторгшегося к Нам, а также о многих других доблестных поступках его. А посему я милостиво прошу, чтобы Вы, радея, как и подобает, о вере, любви и устремлениях к Богу и к рыцарству, соблаговолили от своего и моего имени попросить Тиранта Белого приехать ко мне на службу, а я обязуюсь дать ему из моей казны все, что он ни пожелает. Если же он не согласится, то я прошу Правосудие Божие сделать так, чтобы проникся сей рыцарь нашими горестями.

О благословенный король Сицилии! Не останься же глух к моим просьбам, более походящим на скорбный плач. Будучи сам коронованным монархом, сжалься над моими страданиями, дабы тебя безлирная доброта Господня охранила от подобных бед, ибо все мы подвластны колесу фортуны и никто не в силах остановить его. Да дарует Господь милость нашему благому и святому замыслу и да, не щадя пера нашего, пощадит нашу длань, каковая никогда не утомится описывать минувшие, нынешние и грядущие беды».

Когда письмо Императора было прочитано и Тирант узнал, что в нем написано, король, обдумав услышанное, начал говорить следующим образом.

Тирант в Греческой империи

Глава 116

О том, как король Сицилии от своего имени и от имени Императора Константинопольского просил Тиранта соблаговолить отправиться в Константинополь на подмогу.

Брат мой, рыцарь Тирант! Вам надлежит воздавать бесконечные хвалы всемогущему Богу, потому как Он наделил вас столькими совершенствами, что по всему миру разносится громкая слава о вас. Разумеется, просьбы мои к вам не должны расцениваться как приказы, ибо вы ничем не обязаны мне и никогда не давали мне никаких клятв, напротив, это я в долгу перед вами за все, что вы для меня сделали. Однако я верю в неизменное благородство и величие души вашей, а посему осмеливаюсь просить и умолять вас от имени Императора Константинопольского и от своего собственного. И если мольбы мои, в коих взываю я к справедливости и милосердию, не найдут отклика в вашем сердце, то, по крайней мере, я надеюсь, что, смиренно почитая всемогущего Господа нашего, вы не можете не преисполниться сострадания к удрученному скорбью Императору, каковой столь настойчиво просит и молит вас быть милосердным к его старости. Оправдайте же его веру в вашу рыцарскую доблесть и не дайте ему лишиться императорского трона.

Выслушав столь дружественные речи короля, Тирант ответил ему подобным образом:

Горячо стремлюсь я служить вам, ваше величество, потому как любовь связывает людей самыми крепкими узами, какие только существуют на свете. Ваша просьба для меня — приказ, ибо таково мое желание. И если вы, ваше величество, приказываете мне отправиться на службу к преславному Императору, владыке Греции, то я это сделаю из великой любви, которую испытываю к вам. Однако я, сеньор, могу совершить лишь то, что во власти человека, о чем известно и Господу Богу, и всем людям. И хотя фортуна была ко мне милостива, дружелюбна и благосклонна вместе с планетой Марс, под которой я родился[241], и даровала мне победу, честь и положение, не стоит приписывать мне больше того, что я получил от нее. Я пребываю в глубоком изумлении оттого, что сей великодушный Император, пренебрегая столькими выдающимися королями мира, герцогами, графами и маркизами, более сведущими в рыцарской науке и более отважными, чем я, выбрал именно меня. Видно, не очень хорошие у него советчики.

Тирант, — сказал король, — мне прекрасно известно, что на свете много хороших рыцарей, но не стоит забывать и о вас. И если бы случилось оценить их достоинства, то среди всех императоров, королей и бывалых рыцарей честь и слава быть лучшим рыцарем была бы отдана вам. Вот почему я прошу и настаиваю, чтобы вы, имея обязательства перед всем рыцарством и принеся клятву в день, когда вас приняли первым из братьев в орден Подвязки, соблаговолили по доброй воле и любви отправиться на службу к Императору. Я даю вам этот совет как своему родному сыну. Ведь мне известно ваше благородство и небывалая находчивость, кои принесут большую пользу вашему походу, ибо вы избавите множество народа христианского от тяжелого и сурового плена, сами же по доброте Господней будете вознаграждены в этом мире небывалыми почестями, а в ином — вечной славой. Так вот, доблестный рыцарь, поскольку галеры мои легки и хорошо вооружены, а капитаны их готовы сей же час исполнить любой ваш приказ, прошу вас не медлить с отъездом.

Раз вы, ваше величество, приказываете и советуете мне это, я с радостью туда отправлюсь, — сказал Тирант.

Король приказал немедленно погрузить на галеры все необходимое. Когда же он сообщил послам Императора, что Тирант согласен ехать, те несказанно обрадовались и стали горячо благодарить короля.

А когда послы только еще приехали на Сицилию, они объявили о найме людей в войско. Арбалетчикам платили полдуката в день, а прочим пешим воинам — дукат. В Сицилии народу оказалось недостаточно, и послы переехали в Рим, а затем в Неаполь. Там нашлось множество желающих, которые охотно нанимались в войско, и многие покупали лошадей. Тирант же только приобретал оружие и закупил пять больших ящиков сигнальных рожков. Лошадьми его снабдили сполна король и Филипп и погрузили их, вместе с остальными, на корабли.

Тирант распрощался с королем, королевой, Филиппом и инфантой. Когда на кораблях все были в сборе, то подняли паруса навстречу попутному ветру. Так, плывя при хорошей погоде и по спокойному морю, однажды утром они оказались у города Константинополя.

Император, узнав о прибытии Тиранта, возрадовался как никогда и сказал, что кажется ему, будто сын его воскрес. Одиннадцать галер приближались[242] под такую громкую и ликующую музыку, что ее было слышно по всему городу. Народ, пребывавший в грусти и тоске, развеселился, и всем почудилось, словно сам Бог снизошел к ним. Император сел на высокий помост, дабы наблюдать за галерами. А Тирант, увидев Императора, велел достать два больших штандарта короля Сицилии и один свой собственный; затем он отдал приказ трем рыцарям одеться с ног до головы в белое, без туник, и каждый взял в руки один из трех штандартов. И всякий раз, когда они проплывали перед Императором, они наклоняли штандарты короля Сицилии к самой воде, а рыцарский штандарт Тиранта в нее окунали. Делали они это в знак приветствия, а также в знак смирения Тиранта перед величием Императора. Император же, для которого это было внове, узрев сию прежде не виданную церемонию, остался весьма доволен ею, а еще более — прибытием Тиранта.

Когда галеры достаточно прошли галсами[243], половина в одну сторону, половина — в другую, подплыли они к берегу, чтобы спустить трапы. В тот день Тирант одел бригантину[244] и наручи с бахромой из золота, а поверх бригантины — полукафтанье французского покроя;[245] он препоясался мечом, а на голове его была карминовая шапочка с большой пряжкой, усыпанной жемчугами и драгоценными каменьями. Диафеб облачился схожим образом, однако полукафтанье у него было из коричневого атласа, а Рикар предстал одетый лучше всех и нарядился в полукафтанье из голубого дамаста. Все три полукафтанья были расшиты золотом, серебром и крупными восточными жемчугами. Прочие рыцари и сеньоры оделись тоже очень нарядно.

Когда Тирант сошел на берег моря, граф Африканский[246], в окружении множества людей, готовый принять гостя, встретил его с большими почестями. Затем все направились к помосту, на котором восседал Император. Увидев его, Тирант преклонил колено, и все, кто был с ним, на середине помоста снова поклонились. Когда же Тирант подошел к Императору, то встал на колени и хотел поцеловать его туфлю[247], но благородный государь не допустил этого. Тирант поцеловал ему руку, а Император поцеловал Тиранта в уста.

Когда все выразили почтение Императору, Тирант вручил ему письмо от короля Сицилии. Прочитав его в присутствии всех, Император так начал свою речь.

Глава 117

О том, как Тирант прибыл в Константинополь, и о том, что сказал ему Император.

Велика радость моя от благополучного вашего прибытия, доблестный рыцарь, и благодарен я достославному королю Сицилии за то, что вспомнил он о моих великих несчастьях. Надежда, кою вселяет в меня ваша неслыханная рыцарская доблесть, а особливо — неоднократно слышанное мной известие о вашей готовности служить всякому благому делу, заставляют меня забыть о прежних бедах. Совершенство же и добродетель ваши тем более очевидны, что прибыли вы сюда, с величайшим удовольствием исполняя просьбу благородного короля Сицилии, как то мне стало известно от послов и из полученных мной писем. И дабы все узнали о вашей готовности служить мне и о моей большой любви к вам, я немедленно назначаю вас Маршалом нашей империи[248] и отдаю под ваше начало войско и правосудие.

Император хотел вручить Тиранту массивный золотой жезл[249], который был увенчан имперским гербом, инкрустированным разноцветной эмалью. Но Тирант, не соглашаясь принять маршальский жезл, преклонил колено и, склонив голову, учтиво ему ответил:

Не прогневайтесь, Ваше императорское Величество, за то, что я не согласился принять сей жезл, ибо я, с вашего позволения, хотя и прибыл сюда с твердым намерением проявить рыцарскую доблесть, не смогу победить великое множество мавров, вторгшихся в вашу империю, по той причине, что нас всего сто сорок рыцарей и сеньоров, которые, словно родные братья, по доброй воле объединились и не желают себе ничего, что не принадлежало бы им по праву. И вам, Ваше императорское Величество, хорошо известно, что я не заслуживаю ни звания Маршала, ни такого почета в силу многих причин. Во-первых, я не умею воевать; во-вторых, у меня мало людей; в-третьих, я нанес бы оскорбление его светлости герцогу Македонскому, который по происхождению своему достоин более меня стать Маршалом. Я же предпочел бы в данном случае быть мучеником, а не исповедником[250].

В моем доме может приказывать лишь тот, кому я позволяю, — отвечал Император. — А я желаю и приказываю, чтобы вы стали третьим по счету начальником всего войска, ибо, к моему горю, потерял я того, кто был утешением души моей, а сам я стар и немощен и не в состоянии носить оружие. А посему я вверяю все свои права и себя самого вам, и никому иному.

Увидев такую непреклонность Императора, Тирант, приняв маршальский жезл и титул верховного судьи, поцеловал ему руку. По высочайшему распоряжению герольды и глашатаи начали возвещать по всему городу императорский указ о том, что Его императорским Величеством Тирант был назван Маршалом империи.

После этого Император сошел с помоста, чтобы вернуться во дворец. По дороге он вместе со всеми невольно должен был пройти мимо гостевых палат, которые приготовили для Тиранта и его людей. Император сказал:

Сеньор Маршал, раз уж мы оказались здесь, отправляйтесь в ваши палаты и отдохните несколько дней от тягот морского путешествия. Доставьте мне удовольствие: останьтесь здесь и не трудитесь ехать далее со мной.

Как, Ваше императорское Величество, неужели вы полагаете, что я окажусь столь неучтивым, что отпущу вас одного? Сопровождать вас — и есть отдых для меня. Я готов проводить вас до самой преисподней, не то что до дворца.

Услышав это, Император рассмеялся. А Тирант добавил:

Ваше императорское Величество, сделайте милость и разрешите мне, когда мы прибудем во дворец, оказать почтение Ее Величеству Императрице и вашей любезной дочери сеньоре инфанте.

Император ответил, что будет этому очень рад.

Когда они вошли в парадную залу дворца, Император взял Тиранта под руку и отвел в комнату, где находилась Императрица. Комната эта выглядела следующим образом: она была совершенно темной, и ни малейшего луча света в нее не проникало, ни единого светильника в ней не горело. Император сказал:

Сеньора, здесь наш Маршал, он пришел поклониться вам.

Она же ответила почти беззвучно:

Добро пожаловать.

Тогда сказал Тирант:

Сеньора, на веру мне придется принять, что та, кто говорит со мной, — Ее Величество Императрица.

Господин Маршал, — произнес Император, — тот, кто носит титул Маршала Греческой империи, властен открыть окна и взглянуть в лицо всем женщинам, здесь находящимся, а также снять с них траур по мужу, отцу, сыну или брату. И я желаю, чтобы вы воспользовались вашим правом.

Тирант велел, чтобы ему принесли зажженный факел, что и было тут же исполнено. Когда комната осветилась, Маршал разглядел совершенно черный полог[251]. Он подошел к нему и, раздвинув, заметил даму, облаченную в грубое вретище[252], и с черным покровом[253], укрывавшим ее с головы до пят. Тирант приподнял покров и открыл ее лицо; увидев его, он преклонил колено и поцеловал сначала ее туфлю, прикрытую одеждой, а затем руку. В руках у дамы были четки, инкрустированные золотом и эмалью. Она поцеловала их и дала поцеловать Маршалу. Затем заметал он кровать с черным балдахином. На этой кровати лежала инфанта в юбке из черного атласа и в платье из бархата такого же цвета. В ногах у нее сидели женщина и девушка. Последняя была дочерью герцога Македонского, а женщину звали Заскучавшая Вдова. Она воспитывала инфанту сызмальства. В глубине залы Тирант увидел сто семьдесят дам и девиц, которые постоянно находились при Императрице и инфанте Кармезине[254].

Тирант приблизился к кровати, низко поклонился инфанте и поцеловал ей руку. Затем он отворил окна и предстал перед всеми дамами, выпустив их из долгого плена, ибо много дней уже пребывали они в темноте, нося траур по императорскому сыну. Тирант сказал:

Ваше императорское Величество, если будет позволено, я скажу вам и присутствующей здесь сеньоре Императрице о моих намерениях. Вижу я, что жители сего прекраснейшего города опечалены и удручены по двум причинам. Во-первых, потерей вашего сына, принца и отважного рыцаря. Но вам не следует так скорбеть о его смерти, поскольку умер он, служа Господу и защищая святую веру христианскую, так что вы, напротив, должны вознести хвалу и благодарность бесконечной доброте Господа, ибо Он даровал вам сына и Он пожелал забрать его для его же блага, даровав ему райское блаженство. За это и должны вы воздавать ему хвалы, Он же, милосердный и сострадающий, должен послать вам на земле долгую жизнь в благоденствии, а в мире ином вечную славу, а также сделать вас победителем всех ваших недругов. Во-вторых, опечалены вы тем, что совсем близко подступили несметные полчища мавров, и боитесь лишиться жизни и всего, чем владеете, или, в лучшем случае, попасть к неверным в плен. А посему совершенно необходимо, чтобы вы, Ваше императорское Величество, равно как и сеньора Императрица, с веселыми лицами представали перед всеми, кто вас увидит, дабы утешились они в своем горе и, воспрянув духом, мужественно сражались с врагами.

Хороший совет дает Маршал, — сказал Император. — И я приказываю, чтобы все, как мужчины, так и женщины, сей же час оставили траур.

Глава 118

О том, как Тирант был пронзен в самое сердце стрелой, пущенной богиней Венерой [255] в то время, когда он смотрел на дочь Императора.

Покуда Император произносил таковые или подобные этим речи, Тирант внимательно его слушал, но глаза его при этом созерцали невиданную красоту Кармезины. А она из-за сильной духоты — ибо все окна долгое время были закрыты — ослабила шнуровку на лифе, обнажив на груди два райских яблока[256], словно сделанные из чистого хрусталя. Взор Тиранта проник в них[257], но, так и не найдя выхода, остался навеки в плену у освобожденной им же дамы, до тех пор пока смерть не разъединила их. Но уверяю вас, что глаза Тиранта, хотя и видывал он прежде много отрадного и любезного его взору, никогда еще не испытывали столь сильного наслаждения, как теперь, когда он узрел Принцессу.

Император взял за руку дочь свою Кармезину и вывел ее из комнаты. Маршал же подал руку Императрице, и они вошли в богато убранную залу, где в изобилии были представлены искусные и изысканные росписи, изображавшие любовь Флуара и Бланшефлор, Фисбы и Пирама, Энея и Дидоны, Тристана и Изольды, королевы Геньевры и Ланселота[258] и многих других. Тирант сказал тогда Рикару:

Никогда бы я не подумал, что в этой стране есть такие дивные вещи.

Он говорил это, подразумевая прежде всего невиданную красоту инфанты. Однако Рикар его не понял.

Вскоре Тирант всем откланялся и направился в свои покои, где, войдя в одну из комнат, лег на кровать, положив голову на подушку в изножье. Когда пришли к нему звать на обед, Тирант ответил, что не пойдет, потому что у него болит голова. А сражен он был той страстью, каковая покоряет многих. Диафеб, видя, что Тирант не выходит обедать, зашел к нему в комнату и сказал:

Сеньор Маршал, прошу вас, скажите ради любви ко мне, что с вами, потому что если я могу вам чем-нибудь помочь, я это сделаю с большой охотой.

Милый кузен, — ответил Тирант, — покуда вам не стоит беспокоиться. Я страдаю лишь от морского воздуха[259], который совершенно меня сразил.

О сеньор Маршал! Неужели хотите вы утаить какой-то пустяк от меня, хранящего в памяти все ваши беды и удачи наперечет, и теперь станете держать меня в стороне от своих секретов? Будьте же милосердны и, не скрывая ничего, скажите мне, что случилось.

Не мучьте же меня более, — сказал Тирант,— ибо никогда еще не испытывал я такой боли, как сегодня. И от нее я либо скоропостижно умру презренной смертью, потому как, когда любовь горька, она заканчивается тяжкими страданиями, либо, если фортуна мне будет благоволить, обрету славу и отдохновение.

Устыдившись и не смея взглянуть в лицо Диафебу, отвернулся он, и с уст его не могло слететь никаких иных слов, кроме как:

Я люблю!

Едва лишь произнес он их, как хлынули из его очей жгучие слезы, сопровождаемые рыданиями и вздохами. Диафеб, видя смущение Тиранта, догадался о его причине, ибо Тирант, всякий раз, как кто-нибудь из его родных или друзей заводил речи о любви, журил их за это. «Все вы, влюбленные, безумны, — говорил он им. — И как не стыдно вам лишать самих себя свободы и отдавать ее вашему недругу, который скорее даст вам погибнуть, нежели будет к вам милостив?» Тирант тогда весело шутил над ними. Однако я вижу, что теперь и он попался в западню, избежать которой не в силах человеческих.

Диафеб же, припомнив средства, при подобном недуге помогающие, с состраданием и сочувствием сказал следующее.

Глава 119[260]

О том, какие слова утешения сказал Тиранту Диафеб, когда увидел, что тот попался в сети любви.

Любить — естественно для человеческой природы[261], ибо, как говорит Аристотель, любая вещь вожделеет себе подобную. И хотя вам кажется трудным и странным подчинять себя ярму любви, можете мне поверить, что воистину никто не в силах ей противиться. А посему, сеньор Маршал, человек, будучи наиболее мудрым из живых существ, должен благоразумно хранить в тайне свои естественные чувства и никак не обнаруживать боль и страдания, с коими пытается совладать его разум. Ведь твердость являет лишь тот, кто, оказавшись в неблагоприятных обстоятельствах, умеет мужественно сносить превратности любви. Так что отбросьте горестные думы, в кои вы погружены, предайтесь веселым мыслям и возрадуйтесь сердцем, ибо счастливая судьба позволила вам вознестись в своих мечтах столь высоко. К тому же мы с вами, каждый по-своему, сможем найти лекарство от ваших новых скорбей.

Когда Тирант услыхал утешительные слова от Диафеба, ему весьма полегчало. Устыдившись, он встал, и они отправились на обед, который был прислан по приказу самого Императора, а потому отличался особой изысканностью. Однако Тирант ел мало, зато сполна испил своих слез, не переставая думать о том, что слишком высоко он занесся. Тем не менее он сказал себе:

Пытка началась сегодня. Так когда же я, милостью Божией, смогу услышать справедливый приговор?

Тирант не мог есть. А все вокруг думали, что ему неможется после морского путешествия. Охваченный сильной страстью, он вышел из-за стола и удалился в свои покои, не в силах сдержать вздохи и потому страдая от стыда и от смущения. Диафеб вместе с остальными пошел, чтобы побыть с ним, покуда угодно ему будет отдыхать.

Затем Диафеб взял с собой еще одного рыцаря, и они отправились во дворец, но желали повидать не Императора, а дам. Император сидел на скамье у окна. Он увидел, как они идут, и послал сказать, чтобы они поднялись в комнаты, где он находился со всеми дамами. Император спросил Диафеба, что случилось с его Маршалом, и тот отвечал, что он слегка расстроен. Узнав об этом, Император весьма огорчился и немедленно отправил своих лекарей проведать Тиранта.

Те, вернувшись, доложили, что Тирант чувствует себя хорошо и что его недомогание было вызвано лишь несварением и ветрами в желудке. Тогда благородный Император попросил Диафеба подробно рассказать ему о празднествах в честь женитьбы короля Англии на дочери короля Франции, а также обо всех рыцарях, которые бились на турнирах, и о тех, кто победил.

Ваше императорское Величество, — сказал Диафеб, — я был бы вам чрезвычайно признателен и благодарен, ежели бы вы освободили меня от этого, потому как мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я как родственник обязан хвалить Тиранта. И будто на самом деле все происходило иначе. И дабы вы, Ваше Величество, ни в чем не сомневались, я привез с собой все грамоты, заверенные собственной рукой короля, судей, многих герцогов, графов и маркизов, а также герольдмейстеров, герольдов и их помощников.

Император попросил его немедленно послать за ними и изложить, как все происходило. Диафеб приказал принести грамоты, а затем подробно поведал Императору обо всех по порядку празднествах и обо всех по порядку турнирах и сражениях. Затем зачитали грамоты, и все увидели, что деяниями своими Тирант превосходит всех остальных рыцарей. Премного утешился тут Император, а еще более — его дочь Кармезина и прочие дамы, благоговейно слушавшие о необыкновенных подвигах Тиранта.

Затем все пожелали узнать о том, как вышла замуж инфанта Сицилии и как был освобожден великий магистр Родоса.

Когда обо всем этом было рассказано, Император отправился на совет, который ежедневно держал по утрам в течение получаса и по вечерам в течение часа. Диафеб хотел было его сопровождать, но почтенный государь его остановил, говоря:

Юным рыцарям пристало быть среди дам.

Император ушел, а Диафеб остался с дамами, и они беседовали о многом. Инфанта Кармезина уговорила Императрицу перейти в другую залу, чтобы немного освежиться, ибо уже долго пребывали они взаперти из-за траура по ее брату.

Императрица сказала:

Милая дочь моя, ступай куда тебе захочется, я буду только рада.

Все перешли в чудесную просторную залу, которая была искусно облицована: стены — шлифованной яшмой и порфиром различных цветов, из которых складывались восхищающие глаз картины. Подоконники и колонны были из чистого хрусталя, а пол выложен мозаикой и искрился. Картины на стенах являли истории Бора, Персеваля и Галеаса, когда тот доказывал свое право сидеть на Опасном месте[262], а также представляли всю историю завоевания Святого Грааля. Изысканнейший потолок был покрыт золотом и лазурью, а по краям его изображены были, тоже золотом, все христианские короли, каждый с прекрасной короной на голове и со скипетром в руках. В ногах же у каждого из них находился каменный выступ, в который был вделан щит, где изображался королевский герб и виднелось написанное латинскими буквами имя.

Инфанта, перейдя в эту залу, села вместе с Диафебом немного в стороне от своих придворных девиц, и они стали беседовать о Тиранте. Диафеб, увидев, сколь доброжелательно и охотно говорила о нем инфанта, повел следующие речи:

О, какая честь для нас, пересекших столько морских просторов, достичь целыми и невредимыми желанного и блаженного порта; но особой милостью явлен был здесь нашему взору наиболее совершенный образ, который со времен праматери нашей Евы был когда-либо воплощен в человеке и вряд ли, я думаю, будет явлен впредь. Образ, исполненный высшего изящества, добродетелей, милости, красоты, чести и бесконечной мудрости!

И я не жалуюсь на трудности, которые мы уже претерпели и которые еще предстоит нам претерпеть, ибо повстречали мы вас, ваше высочество, достойную править всей вселенной, потому как лишь вам это под силу. Знайте, ваше высочество: все, что я сказал вам и еще скажу, я говорю как ваш преданный слуга. В самых укромных тайниках души вашей спрячьте слова мои о том, что сей славный рыцарь Тирант Белый, наслышанный о вашем совершенстве, прибыл сюда только лишь благодаря молве о вас, одаренной всеми возможными добродетелями и талантами, каковыми природа когда-либо награждала смертного. И не думайте, ваше высочество, что приехали мы из-за уговоров достославного короля Сицилии, ни тем более из-за писем Императора, отца вашего, каковые направил он сему королю. Не подумайте также, что явились мы, дабы испытать себя в бою, ибо уже не раз выдерживали испытание; ни дабы увидеть красоты вашей земли и превосходные дворцы, ибо любой из наших собственных домов вполне может служить храмом Божиим, столь обширны они и прекрасны, так что каждый из нас считает себя небольшим королем в своих владениях. Поверьте, ваше высочество, что приезд наш вызван лишь одним: желанием увидеть вас и служить вам. А ежели доведется нам вести войны и битвы, то все исключительно ради любви к вам и возможности взирать на вас.

Увы мне, несчастной! — воскликнула инфанта. — Что вы такое говорите? Разве могу я радоваться тому, что вы прибыли из любви ко мне, а не к моему отцу?

Клянусь истинной верой в Господа Бога, — ответил Диафеб, — что Тирант, всем нам брат и господин, просил нас соблаговолить оказать ему честь и поехать в сию землю, дабы узреть дочь Императора, каковую он желал видеть больше всего на свете. И так велико восхищение вашими совершенствами, которое охватило его при первом же взгляде на вас, что слег он в постель.

Покуда Диафеб объяснял все это инфанте, она стала рассеянна и погрузилась в столь глубокие размышления, что не говорила ни слова, пребывая в полубеспамятстве. Ее ангелоподобное лицо то бледнело, то краснело, ибо охватили ее свойственные женщинам терзания. С одной стороны влекла ее любовь, а с другой — обуздывал стыд. Любовь зажигала в ней пламя непозволительных желаний, но стыд налагал на них запрет, а смущение повергало ее в страх.

В это время появился Император и позвал Диафеба, чье общество было ему весьма приятно. Долго беседовали они о разных вещах, покуда Император не пожелал ужинать. Диафеб откланялся ему и, приблизившись к инфанте, спросил, не угодно ли ее высочеству что-либо приказать.

Угодно, — ответила она. — Возьмите с собой мои поцелуи, часть оставьте себе, а часть передайте Тиранту.

Диафеб подошел к ней поближе и сделал то, что она приказала.

Тирант же, узнав, что Диафеб отправился во дворец и беседует с инфантой, более всего на свете хотел, чтобы он вернулся и рассказал ему новости о его госпоже. Когда Диафеб вошел, Тирант встал с постели и сказал:

Мой дорогой брат, какие известия принесли вы мне от той, что исполнена всех добродетелей и пленила мою душу?

Диафеб, видя, сколь велика любовь Тиранта, обнял его от имени его госпожи и передал все, о чем они беседовали.

Тирант обрадовался этому больше, чем целому королевству, и, собравшись с силами, поел и повеселел, решив на следующее утро пойти повидаться с инфантой.

Инфанта же после ухода Диафеба пребывала в столь глубокой задумчивости, что едва смогла подойти к отцу, а затем удалилась к себе в покои. Одна из ее придворных девиц, по имени Эстефания[263], была дочерью герцога Македонского[264]. Инфанта очень любила ее, потому что, будучи одного возраста, сызмала воспитывались они вместе. Когда Эстефания увидела, что инфанта вошла в комнату, она немедленно встала из-за стола и направилась к ней. Инфанта пересказала ей все, что говорил Диафеб, и призналась в своих терзаниях из-за любви к Тиранту.

Уверяю тебя, что лицезреть его одного доставило мне больше удовольствия, нежели всех остальных вместе взятых. Он высок и осанист, движения его выдают человека благородного, а речи исполнены изящества. Вижу я, что он самый куртуазный и обходительный мужчина на свете. Разве можно его не полюбить? К тому же он приехал сюда больше из любви ко мне, чем к моему отцу! Чувствую я, что сердце мое весьма склонно подчиниться всем его приказам, и кажется мне, что, судя по всему, он станет моей опорой и судьбой.

Эстефания сказала:

Сеньора, из хорошего следует выбирать самое лучшее. А если знать, какие выдающиеся подвиги свершил сей рыцарь, то на всем свете не найдется ни женщины, ни девицы, которая не полюбила бы его и до конца не покорилась бы ему по доброй воле.

В то время как наслаждались они подобной беседой, подошли остальные придворные девицы и вместе с ними Заскучавшая Вдова, которая была очень привязана к Кармезине, воспитав ее, как уже было сказано, с самого младенчества. Они спросили, о чем беседуют инфанта с Эстефанией, и Кармезина отвечала:

Мы говорим о том, что рассказал сей рыцарь про пышные торжества, которые были устроены в Англии, и про почести, оказанные там всем чужеземцам.

Так, рассуждая о том и о другом, провели они всю ночь, и инфанта ни минуты не спала.

На следующий день Тирант надел шитый серебром и золотом плащ с эмблемой в виде букета тысячелистника[265], все цветки которого были расшиты прекрасными крупными жемчужинами, а в каждом из четырех углов его плаща был вышит девиз:[266] «Одна стоит тысячи, а тысяча не стоит одной». Тот же девиз был на штанах и шляпе, надетой на французский манер. В руках он держал золотой маршальский жезл. Родичи Тиранта были облачены в парчу и шелка. Разодетые подобным образом, все отправились во дворец.

Когда подъехали они к главным воротам площади, то увидели нечто небывалое и поразительное:[267] у каждой из створок, изнутри, при входе на площадь, стояла сосна, вся из чистого золота, высотой в рост человека, и очень толстая, так что и сотне людей не под силу было бы поднять такую. Эти сосны когда-то во времена благоденствия по своей великой щедрости приказал водрузить Император. Войдя же во дворец[268], обнаружили они множество пантер и львов[269], сидящих на толстых серебряных цепях. Затем они поднялись в залу, всю украшенную резьбой по алебастру[270].

Император, узнавший о прибытии своего Маршала, приказал пропустить его. Тирант застал Императора за одеванием. Кармезина причесала его, а затем подала умыться, ибо он имел обыкновение проделывать сие ежедневно. На инфанте была парчовая юбка, целиком расшитая узором в виде листьев приворот-травы[271], вокруг шли буквы из жемчужин, и девиз гласил: «Но только не для меня». Закончив одеваться, Император сказал Тиранту:

Скажите, Маршал, что за недуг напал на вас вчера?

Тирант отвечал:

Вам, Ваше Величество, должно быть известно, что все мои недуги от путешествия по морю[272], ибо здешние ветры нежнее западных.

Тут инфанта заметила прежде Императора:

Сеньор, море не вредит иноземцам, ежели они таковы, какими должны быть, но лишь укрепляет их здоровье и продлевает им жизнь.

При этом она не сводила глаз с Тиранта и улыбалась ему, дабы он догадался, что она его поняла.

Император вышел из залы, беседуя с Маршалом, а инфанта взяла Диафеба за руку и, задержав его, заметила:

Услышав то, что вы мне говорили вчера, я не спала всю ночь.

Хотите, я вам признаюсь, сеньора? Мы тоже не спали. Но я весьма утешился, когда вы поняли, что имел в виду Тирант.

А вы полагали, что гречанки глупее и проще француженок? Ну нет, в нашей стране сумеют разобраться в вашей латыни, какими бы загадками вы ни старались говорить.

Великая честь для нас, — сказал Диафеб, — беседовать на латыни с теми, кто весьма в ней сведущ.

Ведя беседы с нами, вы скоро убедитесь, сколь мы в ней сведущи, а также увидите, сумеем ли мы распознать ваши повадки.

Инфанта приказала позвать Эстефанию и других придворных девиц, дабы они побыли вместе с Диафебом, и те незамедлительно явились во множестве. Убедившись, что Диафеб остается в хорошем обществе, инфанта отправилась в свои покои, чтобы одеться к мессе. Тирант же тем временем проводил Императора в храм Святой Софии[273], где тот остался за молитвой, а сам вернулся во дворец, дабы проводить в храм также и Императрицу с Кармезиной. В парадной зале застал он в кругу многочисленных девиц своего кузена Диафеба, рассказывающего им историю любви Филиппа и дочери сицилийского короля. Диафеб так по-свойски говорил и так запросто обращался с девицами, будто всю свою жизнь с самого детства провел только с ними.

Завидев Тиранта, все девицы встали и приветствовали его, а затем усадили в круг и повели с ним беседу.

Наконец вышла Императрица, облаченная в платье темно-серого бархата. Она отозвала в сторону Тиранта и спросила, как он себя чувствует. Тирант отвечал, что уже хорошо. Инфанта также не замедлила появиться. Она была одета в подбитое собольим мехом платье, с разрезами по бокам, с широкими рукавами, цвет которого соответствовал ее имени[274]. Волосы ее не были ничем прикрыты, а голову венчала небольшая корона, украшенная брильянтами, рубинами и другими ценными каменьями. Ее изящные манеры и несравненная красота как нельзя лучше свидетельствовали о том, что она — с помощью фортуны — достойна была повелевать всеми прочими дамами на свете.

Тирант по праву верховного Маршала взял Императрицу под руку, и они пошли впереди всех; здесь же находилось большое число графов, маркизов и прочих именитых людей; каждый желал повести под руку инфанту, а она сказала:

Я не хочу, чтобы меня сопровождал кто-либо, кроме моего дорогого Диафеба.

Тут все расступились, и Диафеб взял ее под руку. Но Тирант, Бог свидетель, предпочел бы быть рядом с инфантой, а не с Императрицей. И потому Диафеб, когда шел с инфантой в храм, сказал ей:

Смотрите, ваше высочество, как души умеют чувствовать друг друга.

К чему вы это говорите? — спросила инфанта.

К тому, ваше высочество, — отвечал Диафеб, — что вы надели юбкуиз шаперии[275], расшитую крупными жемчужинами, а чуткое сердце Тиранта подсказало ему надеть то, что составляет ей пару. О, как бы я был счастлив, если бы смог накрыть его плащом вашу юбку!

И так как они шли прямо вслед за Императрицей, он взял в руку плащ Тиранта. Тирант, почувствовав, что его тянут назад, задержался немного, а Диафеб положил полу плаща на юбку инфанты и произнес:

Сеньора, теперь жемчужина на своем месте.

Ах я несчастная! Да вы, наверно, совсем обезумели? Нет в васникапли стыда, если при всех вы такое говорите! — воскликнула инфанта.

Нет, сеньора, ведь никто ничего не слушает, не слышит и не видит, — ответил Диафеб. — И я готов прочесть «Отче наш», начав с конца, если кто-нибудь, услышав, сможет понять нас.

Я уверена, что вы получили благородное образование и изучали знаменитого поэта Овидия[276], который во всех своих книгах говорил лишь об истинной любви. А кто старается подражать учителю, уже многого добьется в сей науке. А ежели бы вам было известно, на каком древе произрастают любовь и честь и как возделывать почву под ним, вы были бы самым счастливым человеком!

Завершив сию беседу, вошли они в храм. Императрица села под балдахином, а инфанта отказалась, сославшись на сильную жару; но на самом-то деле не пошла она под балдахин потому, что желала вволю смотреть на Тиранта. Он же встал у алтаря, рядом со многими герцогами и графами, которые пришли в церковь. И все пропускали Тиранта вперед, оказывая ему честь, которая подобает Маршалу. Тирант имел привычку слушать мессу, опустившись на колени. Когда инфанта увидела его коленопреклоненным, то взяла одну из своих подушек, обтянутых парчой, и приказала отнести ее Тиранту. Император, заметив, что его дочь оказала знак внимания Маршалу, остался очень доволен. А Тирант, увидев подушку, присланную ему инфантой, встал и, обнажив голову, отвесил глубокий поклон в ее сторону.

Не думайте, будто инфанта смогла как следует молиться во время сей мессы, глядя на Тиранта и на его товарищей, роскошно одетых по французской моде. Тирант же, вдоволь насмотревшись на необыкновенную красоту инфанты и сравнив ее со всеми дамами и девицами, которых когда-нибудь случалось ему видеть, решил, что никогда не встречал он прежде и не встретит впредь ни одной, столь же щедро одаренной природой, как она, ибо в ней в совершенстве воплотились благородство, красота, изящество, была она сполна наделена и богатствами, и великими знаниями, а потому казалась более ангелом, чем земным существом; созерцая ее женственный и хрупкий облик[277], убеждался он, что ничего более гармоничного природа не способна создать и что невозможно найти изъяна в ней ни в большом, ни в малом. Тиранта привели в восхищение ее белокурые волосы, что сияли словно золотые нити, разделенные на две равные части прямым пробором, который обнажал белоснежную кожу; восхищался он и ее бровями, будто нарисованными кистью художника: несколько приподнятые, они не были ни слишком темными, ни слишком густыми, но совершенно безупречными; еще более восхищен был он ее глазами, что казались двумя звездами, сияющими подобно самоцветам; ее взоры, не будучи слишком настойчивыми, излучали доброту и говорили о том, сколь уверена она в себе; нос ее был тонким и изящным, ни чересчур большим, ни чересчур маленьким для ее прекрасного лица исключительной белизны, словно позаимствованной у лилий и роз; губы ее были красными, как коралл, а зубы — белыми, мелкими и частыми, будто из хрусталя. Чрезвычайно восхищен был Тирант ее руками без единого изъяна, белоснежными и столь пухлыми, что ни одна косточка не выпирала, а также длинными и тонкими пальцами с удлиненными ярко-красными ногтями, накрашенными хной.

По окончании службы все вернулись во дворец, шествуя в прежнем порядке. Тирант распрощался с Императором и с дамами и вместе со своими людьми вернулся к себе в палаты. Там вошел он в свою комнату и бросился на кровать, думая о дивной красоте инфанты. Из-за ее обходительности страдал он лишь сильнее и теперь испытывал боль во сто крат острее, исторгая из груди бесконечные стоны и вздохи.

Вошел Диафеб и, увидев, до чего Тирант удручен своими страданиями, принялся его утешать:

Господин Маршал, вы — самый странный рыцарь на свете. Ведь на вашем месте любой был бы на седьмом небе от счастья, увидев свою госпожу и те особые знаки внимания, которые она оказала именно вам, а не многочисленным сеньорам, бывшим в церкви, ибо после того, как она, в присутствии всех, столь милостиво и с такой любовью послала вам бархатную подушку, на которой сидела сама, вы должны возгордиться как никто другой. А между тем вы, вопреки здравому смыслу, ведете себя совсем иначе и выказываете свою неблагодарность.

Тирант, видя, как старается Диафеб его утешить, ответил голосом, исполненным муки.

Глава 120

О любовных сетованиях Тиранта [278].

Острейшая боль, которую испытывает моя душа, происходит оттого, что я люблю, но не знаю, буду ли любим. Среди всех страданий именно это меня больше всего приводит в отчаяние, и сердце мое стало холоднее льда, ибо нет у меня надежды добиться того, что я желаю, потому как фортуна никогда не бывает благосклонна к тем, кто любит истинной любовью. Кому как не вам знать, в скольких боях и поединках я сражался, и никому не под силу было меня превзойти и победить? И вот теперь от одного лишь вида этой девицы я сражен и повержен на землю, не будучи в силах оказать ей ни малейшего сопротивления! И ежели она причинила мне боль, то у какого врача найду я от этой боли лекарство? Кто пошлет мне жизнь, или смерть, или истинное спасение, как не она сама? Откуда взять мне мужества и слов, чтобы склонить ее к жалости, если она своим величием превосходит меня во всем, а именно в богатстве, благородстве и во власти? И если любовь, владеющая весами, что уравновешивают волю двух любящих, не склонит в мою сторону ее возвышенное и благородное сердце, я погиб, ибо, как мне кажется, все пути к спасению для меня закрыты, потому я и не знаю, какому мне последовать совету в этом несчастье.

У Диафеба не было более сил слушать столь горестные речи Тиранта, и он ответил следующее.

Глава 121

О том, какие доводы приводил Диафеб, утешая страдающего от любви Тиранта.

Любовники прежних времен, стремившиеся оставить по себе славу, усердствовали и трудились, дабы обрести покой и веселье, вы же мечтаете о презренной смерти. Имейте же в виду: коли уж избрали вы себе такую любовь, то нечего вам питать надежду добиться в ней успеха с посторонней помощью. Напротив, вы сами, собственными усилиями и изобретательностью, должны довести дело до конца. Я же, со своей стороны, предлагаю, насколько это будет в моих силах, заранее обеспечить все ваши права на эту любовь. И уверяю вас — имей инфанта не одну, а сто душ, она бы все их поставила на карту ради любви к вам. Однако если бы она своим поведением постоянно это выказывала, то навлекла бы на вас обвинения и вечный позор, каковых доблестный рыцарь должен стараться избежать, обуздывая свое чрезмерное желание. А если бы, не дай Боже, слухи о вашей любви дошли до ушей Императора, как бы выглядели вы и все мы, знай он, что прямо в день прибытия вы, чересчур возомнив о себе, влюбились в его дочь, позоря тем самым его государство и имперскую корону? Из всего этого ясно следует, что вы полагали, будто вам поверят и будто после ваших рассказов о битвах и любовных приключениях никто не догадается, в кого вы влюблены. Неужто хотите вы, чтобы сие стало в первый же день всем ясно? Ведь вам известна простая пословица: «Нет дыма без огня». А посему, сеньор Маршал, не забывайте о сдержанности, коей вам не занимать. Что бы ни случилось, держите себя в руках и никому не показывайте ваших страстей.

Услыхав мудрые речи Диафеба, Тирант весьма обрадовался, ибо тот утешал его как добрый друг и родственник; поразмыслив еще немного, Тирант встал с постели и вышел в залу. Все его люди были поражены тем, как плохо он выглядит.

После обеда Тирант попросил Диафеба отправиться во дворец и передать инфанте редкостной работы часослов[279], изготовленный в Париже. Переплет его, из литого золота, был изящно украшен эмалями и закрывался на замок с секретом, таким, что, если вынуть из него ключ, угадать, где скважина, невозможно. Литеры в часослове были изумительными, рисунки — причудливой формы и красиво иллюминированные, так что все, кто видел эту книгу, соглашались, что другого столь роскошного часослова не найти нигде в мире.

Диафеб взял с собой молодого богато одетого пажа и поручил ему нести завернутый в ткешь часослов. Прибыв во дворец, Диафеб застал Императора в комнате дам и обратился к нему со следующими речами, как его просил о том Тирант:

Ваше императорское Величество, ваш Маршал желает исполнять все ваши приказания, но не знает, каким образом услужить вам. А посему он нижайше просит позволить ему на днях наведаться в лагерь мавров, а также вручить вам сей часослов, и ежели он покажется вам недостаточно красивым, то передать его кому-нибудь из придворных дам инфанты.

При виде часослова Император изумился столь диковинной вещи.

Сие не может принадлежать никому, кроме девицы из королевского дома, — сказал он.

И Император передал часослов инфанте. Она же ему очень обрадовалась — не только из-за его красоты, но и потому, что теперь у нее была вещь Тиранта. Инфанта встала и сказала:

Сеньор, не угодно ли будет Вашему Величеству, чтобы мы послали за Маршалом и за менестрелями и немного повеселились? Ибо давно уже мы в трауре и скорби, и мне бы хотелось напомнить о подобающем нашей империи благоденствии и поддержать его.

Горячо любимая моя дочь, разве не знаете вы, что нет у меня в этом мире иной радости и утешения, кроме вас и Изабеллы, королевы Венгрии[280], которую я, за грехи мои, лишен возможности видеть? А после смерти сына моего нет у меня в этом презренном мире иного счастья, кроме вас, единственной отрады в моей горестной и печальной жизни. А потому веселье ваше принесет мне покой в старости.

Инфанта быстро послала пажа за Тирантом, а Диафеба усадила у своих ног.

Услышав приказ своей госпожи, Тирант вышел из покоев и предстал перед Императором, прося его потанцевать с Кармезиной. Танцы продолжались до позднего вечера, покуда Император не захотел поужинать. Тирант вернулся к себе очень веселый, ибо без конца танцевал с инфантой, которая говорила с ним чрезвычайно милостиво, что Тирант счел проявлением глубокого почтения с ее стороны.

На следующий день Император устроил большой пир в честь Тиранта. Все присутствовавшие там герцоги, графы и маркизы ели за одним столом с Императором, Императрицей и их дочерью. Прочие же сидели за другими столами. После обеда начались танцы, а после того, как все немного потанцевали, принесли множество сладостей. Император пожелал проехаться верхом, дабы показать весь город Маршалу. Тирант и вся его свита были в восхищении от невиданной красоты его больших зданий. Показал им Император и огромные крепости, имевшиеся в городе, и высокие башни над въездными воротами и на крепостных стенах — всего здесь и не перечислишь.

Вечером же Император, желая выказать свое расположение к Тиранту, любезно пригласил его поужинать. Инфанта тогда находилась в своих покоях, и Императрица послала за ней.

Сеньор, — сказал Тирант, — весьма несправедливым кажется мне, что вашу дочь — наследницу имперского трона — называют инфантой. Отчего же вы, Ваше Величество, лишаете ее положенного ей титула Принцессы?[281] Правда, у вас есть еще одна дочь, жена короля Венгерского, которая старше, но, поскольку вы дали за ней огромное приданое, она отказалась от своих наследных прав в пользу превосходной Кармезины. А посему обращаться к ней следует иначе, с подобающим ей почтением, и величать Принцессой, ибо инфантой называют лишь ту дочь короля, что не наследует его трон.

Император, оценив проницательные речи Тиранта, повелел, чтобы отныне никто не называл Кармезину иначе как Принцесса.

На следующий день приказал Император созвать императорский совет и попросил свою дочь присутствовать на нем, ибо прежде неоднократно говаривал ей:

Дорогая дочь, почему не приходите вы почаще на совет, с тем чтобы приобрести опыт, необходимый в подобных делах? Ведь вам по закону природы и по праву предстоит меня пережить, и таким образом после моей смерти вы должны уметь царствовать и править вашей землей.

Принцесса, чтобы посмотреть, как проходят советы и к тому же — послушать Тиранта, отправилась туда. После того, как все расселись, Император, желая посвятить в дела Тиранта, стал держать следующую речь.

Глава 122

О том, с каким предложением Император обратился к совету, когда посвящал в дела Тиранта.

В наказание за великие грехи и провинности наши Божественное Провидение не препятствовало гибели и пленению в случившихся битвах самых благородных и отважных рыцарей нашего войска, отчего империя наша пришла в упадок и разор, а те, кто еще жив, пребывают по-прежнему в опасности; а посему, ежели не протянете вы нам в помощь победоносную вашу длань, империю нашу, благородное рыцарство коей с каждым днем все более утрачивает свою доблесть, вновь заполонит подлый люд, мавры жестокие и бесчеловечные, враги святой веры Христовой, я же лишусь власти над империей. Ибо в день, когда потерял я славного рыцаря, коим был мой сын, цвет и зерцало всего греческого рыцарства, полностью лишился я и чести, и блага, и не осталось у меня никакой иной надежды, кроме как на ваше счастливое прибытие, дабы милостью Божи- ей и доблестью вашей смогли бы мы одержать славную победу. Вот почему прошу я вас, доблестный Маршал, соизвольте направиться против недругов наших генуэзцев, этого злого отродья, дабы сгинуло оно жестокой смертью. Да прославитесь вы благими деяниями и в этих краях! И поелику вручен вам маршальский жезл, берите ваше не знающее поражений оружие, чтобы немедля с честью разгромить их. Потому как только этого и ждем мы от вас с тех пор, как дошло до нас известие о прибытии в порт Авлида[282] генуэзских кораблей с воинами, лошадьми и припасами на борту, что пришли из Тосканы и Ломбардии. Наши же судна добрались до острова Эвбея[283], что прозывается еще островом Раздумий, и, думается мне, вскорости прибудут сюда.

Глава 123

О том, какой ответ дал Тирант Императору во время совета.

Негожее и неподобающее дело, Ваше императорское Величество, чтобы вы умоляли меня о чем-то, а не приказывали, ибо и без того слишком высокую честь оказали вы мне, обязав принять маршальство и для сего сделав своим наследником[284]. И поелику принял я сию должность, принужден я и обязан исполнять ее, ибо в тот день, когда я решил отправиться с преславного острова Сицилия, отрекся я от своей свободы, вручив ее вам во благо ваших дел. И поскольку я выбрал вас своим сеньором, а вы, благосклонно снизойдя до меня, согласились принять мое служение, я нижайше молю вас, чтобы отныне Ваше императорское Величество ни о чем бы меня не просили, но приказывали как самому простому из ваших слуг. Я же почту это за особую милость. А посему соблаговолите сказать, Ваше Величество, когда угодно вам, чтобы я наведался к генуэзцам, и я тотчас охотно отправлюсь к ним. Однако, сеньор, да простит меня великодушно Ваше Величество, если я выскажу то, что мне думается. А именно, что уж ежели идет война, то необходимы три вещи, а коли хоть одной из них недостает, вести войну невозможно.

С превеликим удовольствием узнал бы я, сеньор Маршал, — сказал Император, — что же это за три вещи, которые так необходимы при ведении войны.

Сейчас скажу, сеньор, — отвечал Тирант, — войска, казна и провиант. И если хоть чего-нибудь не хватает, войну приходится прекратить. Мавров же теперь собралось превеликое множество, да и генуэзцы оказывают им подкрепление и помощь, подвезя снедь, оружие и лошадей, готовых к бою, а также и людей при полном вооружении. Поэтому и необходимо, чтобы мы сражались очень ловко и соблюдая строгий порядок, дабы дать им бой жестокий, решительный и кровопролитный.

У нас есть все, о чем вы говорите, — сказал Император. — Из восполненной казны нашей вы сможете заплатить двумстам тысячам наемных воинов за двадцать или тридцать лет. Людей же у нас — из тех, что на приграничных землях, с герцогом Македонским, — должно быть, около шестидесяти тысяч, а тех, кто в нашем городе и на не занятых покуда маврами владениях, — более восьмидесяти тысяч.

Приплывших же на сорока кораблях — двадцать пять тысяч. И обеспечены они в изобилии оружием, лошадьми, артиллерийскими снарядами всякого рода, для ведения войны необходимых. В провианте тоже нет у нас недостатка, потому как прибывшие корабли везут его вдосталь, а когда они разгрузятся, я прикажу им вернуться на Сицилию, дабы без перебоя поставляли они снаряжение. Кроме того, наказал я Эскандалору[285], послав к нему людей через Славонию, чтобы привез он сюда пшеницу и другую провизию.

Весьма утешили вы меня своими речами, Ваше Величество, — сказал Тирант. - Раз все необходимое у нас имеется, мы можем завершить сей совет и обсудить лишь, как нам вести войну.

Вот что надлежит вам сделать, — отвечал Император. — Ступайте теперь в дом к Сафиру[286], где вершу я суд. Там приказываю я вам занять мое судейское кресло и выслушать каждого согласно праву, опираясь на справедливость и милосердие.

Тут поднялся один из присутствовавших на совете, по имени Монсалват, и сказал:

Ваше Величество, вам надлежит лучше обдумать ваши дела и приказы, ибо для исполнения их существуют три препятствия. Во-первых, негоже лишать герцога Македонского права быть Верховным Маршалом, каковое принадлежит ему как наиболее приближенному к имперской короне. Во-вторых, негоже отдавать должности и бенефиции[287] империи чужестранцам, особливо из неведомых стран и местностей. В-третьих, наконец, прежде чем отправиться воинам сражаться, надлежит им совершить паломничество к острову, с которого похитил Елену Парис[288], и умилостивить дарами всех богов, ибо именно благодаря сему в древние времена дарована была грекам победа над троянцами.

Не в силах терпеть долее безумные речи рыцаря, в превеликом гневе начал Император свою речь.

Глава 124

О том, что ответил Император на совете одному недостойному христианскому рыцарю.

Только лишь потому, что я глубоко почитаю Господа Бога и дожил до почтенного возраста, оправдывающего мой гнев, я не прикажу немедленно снести тебе голову — чего ты несомненно заслуживаешь — дабы воздать этим жертву Господу и показать всему миру, насколько ты зол и нечестив. Ибо я желаю и повелеваю, чтобы под началом Тиранта, каковой ныне является нашим Верховным Маршалом, находились все наши полководцы, потому как он заслужил это своей безмерной доблестью и блестящими рыцарскими деяниями. Герцог же Македонский, трусливый и неопытный в военных делах, не сумел выиграть ни единого сражения. Маршалом будет тот, кого назначу я, а ежели кто посмеет воспротивиться мне, я покараю его столь сурово, что память об этом переживет века. И как свидетельствуют многочисленные примеры наших древних предков, не что иное, как умение владеть оружием, дает право превосходства и определяет благородство. Это настолько очевидно, что я не собираюсь с тобой здесь что-либо обсуждать.

На сем завершил свою речь Император, ибо был весьма стар, да к тому же от гнева совсем не было у него более сил говорить. Принцесса тогда продолжила речи отца и произнесла следующее:

Кем еще назвать тебя, как не исчадием гнусности, порождением Сатурна, сей сквернейшей планеты![289] Великого наказания и поругания заслуживаешь ты, ибо, движимый злобой и мерзкой завистью, захотел ты ослушаться повелений Его императорского Величества и восстать против закона Божеского и человеческого, толкая нас к великому греху идолопоклонства, говоря, чтобы приносили мы жертвы дьяволу, коего ты и есть служитель. Сами слова твои обнаружили, что ты не христианин, но поклоняешься идолам. Разве не знаешь ты, — продолжала Принцесса, — что славным пришествием Сына Божьего Иисуса положен был предел всякому поклонению им? Ведь написано в Святом Писании, в Евангелии, — когда Ирод-царь, обнаружив, что одурачили его волхвы, возжелал убить младенца Иисуса, то предстал ангел во сне Иосифу и сказал ему, чтобы взял Мать и Сына и бежал в Египет, а как вошли они в Египет, все идолы попадали[290] и ни единого не осталось. Еще более великого наказания достойно то, что ты имел дерзость в присутствии сеньора Императора оскорблять кого бы то ни было, говорить, что чужеземец не может получить ни скипетра правосудия, ни маршальского жезла. В тебе — начало злых дел! А что, если чужеземцы превосходят своих, если они более умелы, сильны и опытны в войнах и других делах? Ну, что ты на это скажешь? Да ты лучше оглянись на себя, трусливого и малодушного! Ты так и не решился отправиться на войну, чтобы защитить свою родину и своего исконного сеньора! Тебе ли являться на императорский совет, где место лишь рыцарям?

Тирант хотел было ответить на замечания рыцаря Монсалвата, но Принцесса, дабы избежать еще больших неприятностей, не дала ему говорить и сказала:

Не пристало человеку мудрому ответствовать на безрассудные речи, и ежели безумцу не запретишь расточать глупые суждения, то высшим благоразумием мудреца будет выслушать их со спокойствием и не вступать с ним в спор: ведь сами слова говорят о безумии того, кто их произносит. И не в скудоумии и мелочности следует состязаться людям друг с другом, а в благородстве и доблести. Тому же, кто говорит глупости, надлежит воздавать по заслугам. И не будь вы столь великодушны, того, кто произнес столь безумные речи, стоило бы лишить жизни. Ведь хорошо известно, что блажен лишь тот государь, который имеет при себе мудрого советника.

Император, не желая более никого слушать, покинул совет и отдал приказ сообщить по всему городу, что ежели кто имеет к кому-нибудь претензии и хочет объявить иск, то должен явиться завтра и в последующие дни во дворец, ибо там незамедлительно будут решаться все тяжбы.

На следующий день Тирант, заняв императорское кресло во дворце правосудия, выслушал всех тяжущихся и по справедливости разрешил все дела, чего не случалось с тех пор, как Великий Турок и султан вторглись в империю.

С наступлением же следующего дня Тирант призвал и собрал всех участников императорского совета и членов городского магистрата. И ввели они следующий распорядок в императорском дворце. Все, кто был приставлен служить лично Императору, были разделены по пятьдесят человек, во главе которых были поставлены начальники из людей наиболее благородных.

То же было проделано по всему городу, и начальники быстро и без особого труда набрали себе необходимых людей. Тирант приказал затем, чтобы еженощно в большой зале у дверей спальни Императора ночевало пятьдесят человек, а сам он или его заместитель каждую ночь к ним наведывался. Когда же Император отправлялся спать, Маршал делал следующее наставление пятидесяти спальникам:

Перед вами сам Император. Препоручаю его вам, надеясь на вашу верность, и под страхом смертной казни обязую вас представить его мне завтра утром целым и невредимым.

То же самое наказывал он и охранявшим Императрицу и Принцессу.

Когда Император укладывался в постель, двери большой залы закрывали, однако двери спальни оставляли чуть приоткрытыми. Двое из охранявших становились подле них на колени, дабы слушать, не пожелает ли чего-либо Император. Через полчаса эти двое вставали и их сменяли другие, и так происходило всю ночь в большой зале, где несли дозор сто человек[291]. Весь же дворец охраняли четыреста воинов. Так обеспечивалась личная безопасность Императора. Утром, когда приходил Тирант, стражники в целости являли ему Императора, что заверял документально нотариус. То же происходило с вышеозначенными дамами.

Император остался чрезвычайно доволен сими установлениями Тиранта, ибо увидел, как хорошо тот обеспечил его личную охрану и безопасность. Тирант же ни разу не пропустил время, когда должен был явиться, однако более из желания видеть Принцессу, чем угодить Императору.

Помимо этого приказал он, чтобы все улицы города запирались на большие замки на цепях и чтобы их не снимали, пока не позвонит небольшой колокол во дворце, который тем не менее был хорошо слышен повсюду. А прежде еще, из-за того что в городе по причине войны царил беспорядок и развелось множество воров, приказал он также, чтобы на каждой улице горел огонь в окнах, в одной половине домов до полуночи, а затем в другой — до рассвета. Благодаря этому множество жилищ было спасено, ибо обокрасть их стало невозможно. Каждую ночь Маршал сам нес дозор, после того как покидал дворец Императора, и объезжал город до самой полуночи. А после двенадцати Диафеб и Рикар, или еще кто-либо, принимали маршальский жезл и ездили по улицам до утра. С установлением таких порядков город хорошо охранялся от всяких бедствий.

Более того, Тирант приказал городским магистратам, чтобы осмотрели они все дома и, оставив хозяевам лишь столько продовольствия, сколько необходимо было им для собственного пропитания, доставили на главную площадь пшеницу, ячмень и просо, которое обнаружат, дабы продавать их по два дуката за телегу тем, кто нуждался в еде. И так же распорядился он относительно остальных продуктов. Вот почему, когда Тирант прибыл в город, там невозможно было отыскать ни хлеба, ни вина, ни другой снеди, зато при нем в несколько дней все появилось в изобилии.

Народ возносил хвалы Тиранту и благословлял благородные законы правления, который он установил, ибо зажили все в покое, мире и любви. И глубоко утешился душой Император, видя, как правит Тирант.

Через полмесяца после прибытия Тиранта все корабли Императора благополучно доплыли, груженные людьми, продовольствием и лошадьми. А прежде чем корабли пристали, Император подарил Маршалу восемьдесят трех коней, рослых и статных, и множество доспехов. Первым Тирант позвал Диафеба, дабы тот выбрал по своему желанию и доспехи и лошадей. Затем пригласил он Рикара, а затем и всех остальных рыцарей, не оставив себе ничего.

Из-за любви к Принцессе Тирант страдал неимоверно, ибо с каждым днем увеличивались его терзания. И столь сильным было его чувство к ней, что в ее присутствии не осмеливался он заговорить о чем-либо, относящимся к любви. Тем временем приближался срок его отъезда, потому как дожидались лишь, чтобы лошади оправились после морского путешествия.

Принцесса же, по природе своей отзывчивая сердцем, не могла не догадываться о сильной любви Тиранта. Она послала мальчика-пажа просить Тиранта, если тому будет угодно, прибыть к ней с небольшой свитой, в полдень, — в это время во дворце все отдыхают. Когда Тирант получил приказ своей госпожи, показалось ему, что он вознесся на самую вершину рая. Он немедленно позвал Диафеба и объявил о предстоящем визите, ибо хотел, чтобы они отправились только вдвоем, без других спутников. Диафеб сказал:

Мне весьма по душе такое начало, сеньор Маршал. Не знаю, правда, каким будет конец. Однако окажите мне милость: когда будете с Принцессой, то подобно тому, как вы бесстрашно сражаетесь с любым, даже самым отважным рыцарем, так же мужественно ведите себя и с девицей, совсем безоружной, и со всей смелостью расскажите ей о ваших страстных чувствах! Видя, с какой решимостью говорите вы ей об этом, она восхитится вами. Робкие же просьбы часто бывают отвергнуты.

В назначенный час оба рыцаря, стараясь ступать как можно тише, поднялись во дворец и вошли в комнату Принцессы, уповая на успех. Принцесса очень обрадовалась их появлению, встала, взяла Тиранта за руку и усадила подле себя. А Диафеб взял за руки Эстефанию и Заскучавшую Вдову и удалился с ними в другую часть комнаты, дабы не могли они услышать, что Принцесса желала сказать Тиранту. Кармезина же с приятной улыбкой начала вполголоса говорить следующее.

Глава 125

О том, как Принцесса дала Тиранту совет остерегаться обмана и хитростей герцога Македонского.

Хотя и преисполнена я стыда и страха, ибо поступилась собственной честью, тем не менее я прошу вас, великодушный сеньор, не сочтите чем-нибудь недостойным меня, непосильным для меня делом или грехом, если, сама того не ожидая, решилась я беседовать с вами с чистейшими и честнейшими намерениями, болея душой за вашу доблесть и благородство. Не хотелось бы мне, чтобы вы, по причине того, что прибыли из чужих земель, по неведению понесли здесь урон. Мне известно, что вы прибыли в нашу страну по просьбе великого короля Сицилии, каковой полагался на прославленные ваши заслуги, но не мог предсказать вам, по незнанию, каким опасностям можете вы здесь подвергнуться. И, сочувствуя вам, человеку благородному и доблестному, решила я дать вам совет во спасение. Вы вскоре и сами сможете убедиться, сколь он окажется полезен, ежели поверите моим словам и не пренебрежете моим советом, дабы с победой и громкой славой вернуться вам во здравии на вашу родину.

Едва закончила говорить Принцесса, как Тирант не замедлил ей ответить и сказал:

Чем смогу я отблагодарить вас, ваше высочество, если вы, достойнейшая сеньора, прежде чем я того заслужил, оказали мне подобную милость? Даже воспоминание о вас слишком большая награда для меня, и я от моего преданнейшего сердца выражаю нижайшую благодарность и покорность вашему высочеству за то, что столь милосердно соизволили обнаружить ваше сочувствие и сострадание ко мне и к моим заботам. И дабы не сочли вы меня неблагодарным за то благо, что мне оказываете, я принимаю сей дар, как и положено от сеньоры, превосходней которой нет во всем мире, и целую ваши стопы и руки и обязуюсь исполнить все, что ваше высочество мне прикажет. Ибо великой хвалы и славы достойно одаривать того, кто об этом не просил и того еще не заслужил, сие есть великая щедрость и доказательство, что вы принадлежите более к ангелам, чем к земным существам.

И Тирант стал просить Принцессу дать ему руку, желая ее поцеловать, но благородная сеньора не соглашалась. Тирант упрашивал ее еще и еще, а когда увидел, что она все же не хочет, позвал Заскучавшую Вдову и Эстефанию, каковые, дабы доставить удовольствие Маршалу, изо всех сил стали молить ее разрешить поцелуй. Принцесса же поступила вот как: не желая, чтобы он поцеловал ей руку сверху, она открыла ладонь и согласилась, чтобы он поцеловал[292] именно там, ибо поцелуй в ладонь — это знак любви, а поцелуй сверху руки — знак власти.

После чего Принцесса снова сказала Тиранту:

Тирант, ты — рыцарь, которому сопутствует удача, и я вновь обретаю утешение благодаря твоим превосходным и доблестным деяниям, блистающим милостью и благородством. Ибо они наводят нас на мысли о величии и могуществе нашей монархии и о том, что, доверясь твоей величайшей доброте, мы отвоюем всю нашу империю. Ведь мы наслышаны о твоей безупречной доблести и о славе, распространившейся по многим землям, в коей никто не сомневается и многие уже убедились.

А посему величайшей честью для Его императорского Величества, моего отца, и для меня, наследницы Греческой империи и королевства Македонского, каковое мы целиком потеряли, является то, что именно с помощью твоей непобедимой длани сможем мы вновь обрести наши владения. О, как утешилась бы моя душа, если бы благодаря твоей доблести могли быть выдворены из нашей империи и из королевства Македонского все эти генуэзцы, итальянцы, ломбардцы вкупе с маврами! Но боюсь я, как бы враждебная фортуна не отвернулась опять от благородной нашей империи, потому как давным-давно она нас преследует. Но если ты, Тирант, в ком наша надежда на все хорошее, если ты и твои люди искренне пожелаете принять близко к сердцу наши несчастья и бороться с ними как со своими собственными и если не отринешь ты мои просьбы, то я обещаю тебе награду, достойную твоего ранга и доблести, ибо все, что ты ни попросишь, будет тобой получено или полностью, или частично. Но да храни тебя сострадательный и милосердный Господь от лап этого кровожадного льва, герцога Македонского, человека жестокого, завистливого, а также весьма ловкого и умелого в предательстве. Не однажды уже подтвердилась молва о нем, что никого не убивал он честно. И известно наверняка, что это он убил моего брата, отважнейшего рыцаря, ибо, покуда тот храбро сражался с врагами, герцог подъехал к нему сзади и подсек ремешки на забрале, из-за этого упало оно с его лица и был убит он маврами. Сильно опасаться надо столь подлого предателя, ибо все семь смертных грехов обуяли его, и я не думаю, что он кончит добром. А потому, доблестный рыцарь, упреждаю вас об этом и советую беречься его, когда отправитесь воевать. Не доверяйте же ему, когда предложит он вам угощения или ночлег. И ежели ты будешь действовать с осторожностью и не забудешь про все это, то сохранишь себе жизнь. Потому как хоть и говорят, что тот, кто заслуживает наказания, от него не уйдет, не новость все же и то, что часто праведникам приходится расплачиваться за грешников.

В то время как вела Принцесса подобный разговор, вошла Императрица, которая уже встала после сна. Она села рядом с ними и весьма настойчиво пожелала узнать, о чем они беседуют.

Принцесса же ответила:

Сеньора, мы ведем разговор о том, когда же наконец удастся выставить из нашей страны тех людей, которые, по слухам, привезли с собой генуэзцев на подмогу маврам.

Кто бы знал! — вздохнула Императрица. — Война, по-моему, похожа на болезнь: один день человеку лучше, другой — хуже, то у него болит голова, то — нога. Так и в битвах: в один день побеждаете вы, в другой — вас.

Так рассуждала Императрица, и Тиранту не удалось ответить на сказанное Принцессой. Когда они выходили с вечери, Императрица предложила:

Пойдемте покажем Маршалу наш дворец, а также — сокровищницу твоего отца, ведь он видел лишь нижние залы и комнаты.

Дамы поднялись. Тирант подал руку Императрице, а Диафеб — Принцессе. Прохаживаясь по дворцу, увидели они множество красивейших помещений. Когда же вошли они в башню с сокровищами, Принцесса открыла в нее двери, ибо именно у нее хранились все ключи. Башня изнутри была отделана белоснежным мрамором и украшена изящными и живописнейшими картинами, в которых рассказывалась вся история Париса и Вианы[293].

Башня была также покрыта золотом и лазурью, от которых исходило ярчайшее сияние. Принцесса приказала открыть семьдесят два ларца, все до единого наполненные золотыми монетами. Имелись там и еще ларцы, полные столовых приборов из золота, украшений и церковных облачений, все — редкостной работы и большой ценности. Серебряной посуды там было страсть сколько, ибо в одном из углов башни серебряные вещи громоздились друг на друга горой, доходившей до самой крыши. И посуда, которая использовалась на императорской кухне, была исключительно из серебра.

В сильном восхищении от богатств и сокровищ Императора пребывали Тирант и Диафеб, ибо никогда в жизни не видывали они такой роскоши.

В эту ночь Тирант много размышлял о том, что сказала ему Принцесса, а также о том, что он увидел. С наступлением же дня он приказал вновь готовить новые штандарты. И один он повелел изукрасить так: по зеленому полю — золотые замочки[294] такой же величины, как те, что закрывали двери в башню. Все полотнище было испещрено этими замочками и содержало следующий девиз:

В названье сего узора Первая буква прячет Ключ, которым последнюю Замыкает оковы удача [295].

А другой штандарт он распорядился сделать красным и изобразить на нем ворона[296], а по краям — надпись по-латыни, каковая гласила: «Avis mea, sequere me, quia de came mea vel aliena saciabo te»[297]. Императору, всем дамам и благородным рыцарям очень понравился девиз на этом штандарте.

После этого как-то раз Тирант узнал, что Императрица и Принцесса обедают, и поспешил к ним. Войдя в обеденную залу, он, пользуясь правом Маршала, стал прислуживать им за столом вместо мажордома и стольничего, ибо в его присутствии все младшие чины ему уступали. Когда же Тирант увидел, что обед подходит к концу, то, побеседовав с Императрицей, стал умолять Ее Величество оказать ему милость и помочь разобраться в одном вопросе, ибо сам никак не мог его разрешить. Императрица отвечала, что с большой охотой это сделает, если будет знать — как.

Скажите мне, сеньора, — спросил Тирант, — если рыцарю в любом случае суждено погибнуть, то что для него лучше и почетнее: умереть доблестно или позорно?

Тирант замолчал и ничего более не прибавил. Принцесса же воскликнула:

Пресвятая Дева Мария, что за странный вопрос задаете вы моей матери? Разве не известно всем на свете, что лучше умереть доблестно, а не позорно? И раз уж не избежать кому-нибудь смерти, то пусть, по крайней мере, скажут все, кто это видел: без сомнения, сей доблестный рыцарь погиб как и подобает отважному воину. И за это вознесут ему честь и хвалу. А ежели придется сказать о нем: «О, недостойный рыцарь, умерший подлой смертью!» — навлечет он вечный позор и бесчестье на себя и на весь свой род. Взгляните на деяния римлян, честь и славу обретших по всему миру, оттого что доблестно погибали в сражениях, защищая общественное достояние. Их достойнейшие воины оставили по себе славу в веках, а когда возвращались они в Рим, ради них проделывали брешь в стене, чтобы вошли они с триумфом. О тех же, что погибли как трусы, ни единого слова не сохранилось. Вот почему, как мне кажется, лучше умереть доблестно, чем позорно.

Едва закончила Принцесса говорить, как Тирант ударил кулаком по столу, пробормотал сквозь зубы (едва могли его услышать), что, мол, так тому и быть, и, ничего более не прибавив, развернулся и направился в свои покои. Сие поведение Тиранта повергло всех в изумление.

Вскоре в комнату, где сидели Императрица с дочерью, зашел Император. Ему поведали о том, что сделал Тирант.

Император сказал:

Есть у меня опасение, что сей рыцарь или сильно влюблен, или раскаивается, что приехал сюда, так далеко от своей земли, своих родных и друзей, или же, возможно, боится могущества турок, или еще чем-нибудь обеспокоен. О том, что случилось, никому не говорите, и не намекайте, и не вызывайте его к себе. Я же, еще прежде чем наступит ночь, все выясню.

Выйдя от дам, Император пошел немного отдохнуть. Встав после сна, сел он у окна, которое выходило на главную площадь, и увидел Рикара верхом на коне. Император попросил его подняться к нему наверх. Представ перед Императором, Рикар поклонился, и Император ему сказал:

Сеньор рыцарь, вы — близкий друг Тиранта, и я прошу вас, из любви к вашей даме, сказать, отчего Маршал в такой грусти?

Ваше высочество, — отвечал Рикар, — тот, кто сообщил вам про него такое, сказал вам неправду. Напротив, сеньор, он очень весел и готовит к войне знамена и оружие.

Ваши слова меня очень обрадовали, — сказал Император. — А теперь отправляйтесь к нему и попросите его прибыть сюда верхом, я его жду.

Рикар поехал к Тиранту и передал ему слова Императора.

Тирант немедленно сообразил, что Императрица или ее дочь обо всем рассказали Императору, и отправился во дворец на белой кобыле. На сей раз он разоделся как можно богаче, и вся его свита тоже. Они застали Императора в окружении множества придворных, поджидающих Тиранта перед верховой прогулкой. Все дамы уже стояли у окон, чтобы посмотреть, как Император поедет верхом.

Заметив Принцессу, Тирант низко поклонился ей, а она приветствовала его милостивым кивком. Император спросил Тиранта, чем он так глубоко озабочен, как о том ему передали:

Я прошу вас поведать мне об этом, ибо посоветую вам такое средство, которое утешит вашу душу. А теперь без стеснения рассказывайте мне все немедля.

Тирант не замедлил тогда ответить следующее.

Глава 126

О том, как Тирант разъяснил то, о чем его спрашивал Император.

Нет на свете ничего, Ваше Величество, о чем бы я — из великой любви и желания вам служить — не решился бы рассказать вам, сколь бы сложно сие мне ни было. И хотя теперь мне это весьма тяжело, я не хочу ослушаться приказания Вашего Величества. Так вот, когда я увидел сидевших за столом светлейшую сеньору Императрицу и прекраснейшую Принцессу и услышал глубокий и горький вздох, исторгнувшийся из груди Императрицы, подумал я, что она вздыхает о том, кого когда-то носила во чреве. От жалости к ней мою душу пронзила нестерпимая боль. Так как вздох этой сеньоры не заметил никто, я решил принести клятву про себя, не желая, чтобы кто-нибудь узнал, какую месть намереваюсь я осуществить, поручившись своей честью и славой. И не будет покоя моей душе до тех пор, пока я безжалостной рукой не убью тех, кто подло пролил кровь этого славного и несравненного рыцаря, вашего сына и наследника.

Не в силах сдержать горячих слез, растроганный Император поблагодарил Тиранта за столь глубокую любовь, выказанную им. А Тирант, видя его так сильно плачущим, заговорил о более приятных вещах, чтобы поскорее прошла его боль.

Беседуя таким образом о том и о другом, доскакали они до города Пера[298], который находился в трех милях от Константинополя. Город этот украшали необыкновенный дворец, дивные сады и восхитительные здания, и был он чрезвычайно богат, ибо являлся морским портом и вел широкую торговлю на море.

Когда они его как следует осмотрели, Император сказал:

Хочу вам сообщить, Маршал, что град сей — древнейший, ибо можно убедиться, что был он воздвигнут несметное число лет назад и заселен язычниками, народом идолопоклонническим, а много лет спустя после падения Трои были они обращены в святую веру Христову благороднейшим и отважнейшим рыцарем по имени Константин[299], каковой являлся мне дедом. А отец его, что выбран был римским императором, стал владыкой и всей Греции, и множества других провинций, как о том пространно рассказывается в его жизнеописании, ибо после излечения от тяжелейшей болезни, полученного им от святого Сильвестра[300], обратился он в христианство. Сильвестра же сделал Папой, отдав ему всю ту Римскую империю, где была Церковь Христова, а сам вернулся в Грецию и стал ее Императором. Ему наследовал дед мой Константин, и по всем королевствам и землям империи был он избран Папой и Императором[301]. И потому как отличался он человеколюбием и особой мягкостью, множество людей со всех краев приезжали селиться сюда, и город этот уже не вмещал всех. Тогда дед мой возвел наш город со многими величественными зданиями и нарек его Константинополем, и с тех самых пор стал величаться Императором Константинопольским.

Когда отбыли они из города Пера и вернулись в Константинополь, стояла уже глубокая ночь.

Тирант поднялся с Императором в спальню Императрицы, и там повели они долгую беседу о разных вещах. Тирант казался не слишком веселым. Когда счел он, что пора удалиться, то распрощался с Императором и с дамами и вернулся к себе.

На следующий день Принцесса по-прежнему сильно печалилась из-за сказанного накануне Тирантом, и, хотя Император передал ей и ее матери все, о чем они с Маршалом беседовали, душа ее до конца не успокоилась.

Утром, когда Император вместе со всеми дамами был на мессе, в собор вошел Тирант и принялся молиться. Затем зашел он под балдахин, осенявший место монарха, и сказал Императору:

Ваше Величество, галеры готовы отплыть на Кипр за продовольствием. Угодно ли вам, чтобы они отбыли?

На это Император отвечал:

Я желал бы, чтобы они были уже в ста тысячах миль от берега.

Тирант немедленно вернулся в порт и дал приказ об отплытии. Принцесса же, заметив, что Тирант уходит, позвала Диафеба и настойчиво просила его передать от ее имени Маршалу, чтобы после обеда он спешно пришел к ней, ибо ей очень хочется побеседовать с ним, и что потом будут танцевать.

Узнав об этом, Тирант тут же сообразил, в чем дело, и, приказав купить ему самое красивое зеркало, какое только найдется, спрятал его в рукаве. Когда, во его мнению, подошла пора, отправился он со свитой во дворец и застал там Императора за беседой со своей дочерью. Завидев прибывших, Император послал за музыкантами, и в его присутствии начались танцы, которые продлились весьма долго.

Однако Император, немного полюбовавшись на них, удалился к себе в покои. Принцесса тут же перестала танцевать, взяла Тиранта за руку и усадила подле себя возле окна. После чего повела следующую речь:

Доблестный рыцарь, всей душой сострадаю я вам, видя ваши мучения, а потому прошу вас поделиться со мной горем или радостью, которые вы испытываете. Ибо если у вас горе, то очень может быть, что из любви к вам я смогу его разделить. А если у вас радость, я наконец утешусь и предоставлю ее целиком вам. Так окажите же милость и соблаговолите, не откладывая, сказать мне, что с вами.

Сеньора, — ответил Тирант, — мне ненавистно горе, потому как приходит оно в хорошие времена, а еще больше — оттого, что оно лишает меня радости. И таким горем не поделюсь я ни с вами, ни с кем-либо еще, а предпочту оставить его лишь себе одному. И не стоит более толковать об этом. Побеседуем лучше, сеньора, о чем-нибудь другом, более приятном и радостном, а не о тех страстях, что терзают душу.

Для вас, разумеется, не было бы пустяком, — отвечала Принцесса, — если бы вы, обеспокоившись грустным выражением моего лица, захотели узнать, что со мной, а я бы вам этого тут же не сказала. Так почему же вы отказываетесь это сделать? Я еще раз умоляю, ради того, что вам дороже всего на свете, скажите, что с вами.

Сеньора, прошу вас, будьте милосердны и не заклинайте меня более столь усердно. Вы и без того так упорно идете на меня в наступление, что я скажу вам обо всем, что знаю. Немедля сообщу я о своем горе, но не сомневаюсь, что еще быстрее мои слова дойдут до ушей вашего отца, после чего не миновать мне смерти. Однако если я утаю его, то все равно умру — от скорби и гнева.

Неужели вы думаете, Тирант, — спросила Принцесса, — что мне заблагорассудится те сведения, которые я должна держать в секрете, сообщать моему отцу или кому-нибудь еще? Не бойтесь, я не из таких, и скажите поскорей о вашем деле — я спрячу его в самых сокровенных тайниках моего сердца.

Сеньора, вынуждаемый к тому вашим высочеством, я могу сказать лишь одно: я люблю.

И Тирант умолк, потупившись и устремив взор на юбку Принцессы.

Глава 127

О том, как Принцесса заклинала Тиранта сказать ей, кто та сеньора, которую он так любит.

Скажите же, Тирант, — воскликнула Принцесса, — скажите — и да позволит вам Господь обрести желаемое! — кто та сеньора, из-за которой вы так страдаете? А если хоть в чем-то я могу вам помочь, я охотно это сделаю, ибо очень мне не терпится знать, кто же она.

Тирант сунул руку в рукав, извлек оттуда зеркало и произнес:

Сеньора, портрет, который вы сейчас увидите, может подарить мне либо смерть, либо жизнь. Прикажите же ему обойтись со мной милостиво.

Принцесса проворно взяла в руки зеркало и стремительно отправилась к себе в комнату, думая увидеть писанный красками портрет какой-нибудь дамы, но не обнаружила ничего, кроме отражения своего собственного лица. Тогда она ясно поняла, что вся игра затеяна ради нее, и весьма подивилась тому, как можно без слов признаться даме в любви.

И покуда Принцесса с удовольствием размышляла над тем, что совершил Тирант, пришли Заскучавшая Вдова с Эсгефанией и нашли ее очень веселой с зеркалом в руках.

Сеньора, откуда у вас столь изящное зеркало? — поинтересовались они.

Принцесса рассказала им о признании в любви Тиранта и заметила, что никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь кому-нибудь такое уже делал:

Сколько перечитала я книг с подобными историями и ни в одной не нашла столь изысканного объяснения. До чего же блещут умом эти чужеземцы! Прежде я полагала, что разум, доблесть, честь и благородство есть лишь у греков. А теперь же убедилась, что их много больше у других народов.

Ответила тут Заскучавшая Вдова:

Ох, сеньора, вижу я, вы свернули на больно каменистую дорогу, и одна нога у вас так заторопилась вперед, что другой не догнать. И вижу я, что руки ваши готовы расточать милость, а глаза — обещать то, что все вокруг просят. Скажите же, сеньора, справедливо ли и достойно ли вас так обхаживать слугу вашего отца, который и принял-то его в дом из милости Божией? Да ведь и послан он был этим пресловутым королем Сицилии в компании всякого сброда, в золотом да парчовом платье с чужого плеча! И ради такого человека хотите вы пожертвовать безупречной вашей славой, честью и непорочностью! Ради него готовы перестать быть девицей и дочерью Императора, предать себя бесчестью и поруганию, чтобы людям о вас было больно даже слушать? Вы позабыли прежнюю честь и восхищаетесь тем, чему должны были бы ужаснуться! А ведь всякой девице следует держаться подальше от тех бед, в которых не избежать стыда. Ведь сколько знатнейших вельмож и славнейших королей, а также их сыновей законным браком желают сочетаться с вами, а вы им всем отказали, хоть и встречали их притворно любезными речами. Разочаровали вы и продолжаете ежедневно обманывать отца вашего, никак не желая приблизиться к достижению вашего блага, чести и славы, и хотите пренебречь долгом вашим перед природой. Лучше б уж вам умереть или вообще не являться на свет из чрева матери, чем стать бесчестной и прослыть таковой среди благородных людей! Ежели соединитесь вы с Тирантом в незаконной любви, что скажут о вас? А ежели желаете сочетаться с ним законным браком, то сделайте милость, просветите меня, каков его титул[302] — герцог он, граф, маркиз или король?

Больше мне нечего прибавить, ибо я женщина честная и не люблю вести бесполезные беседы с теми, кто свою честь блюдет плохо. Хотите, скажу вам начистоту? Никогда вы и не знали даже, как выглядят честь и добропорядочность. Недостает вам таких знаний, и лучше бы вам было, дитя мое, умереть от честной любви, чем жить со стыдом.

С этим она завершила свою речь. Принцессу очень смутили слова Вдовы, и едва не плача направилась она к себе в покои. Эстефания пошла за ней, убеждая ее так не расстраиваться, и утешала как могла.

Разве не ужасно это обвинение? — говорила Принцесса. — Ведь я послушна отцу и матери, а теперь ни за что ни про что отчитала меня моя кормилица, которая меня воспитала! А что она сделала бы, коли застала меня за каким-нибудь бесчестным занятием? Наверно, раструбила бы об этом всем при дворе и по всему городу. Но, я надеюсь, Бог поможет мне по заслугам наказать ее бесстыжий и злой язык, извергающий хулу и проклятия.

Да разве мог бы кто-нибудь меня заставить из страха перед отцом, — отвечала Эстефания, — перестать танцевать и принимать знаки внимания, как это и подобает нам, придворным девицам? Ведь это самое обычное дело, если девушки, находясь при дворе, почитают за честь, когда их любят и обхаживают! Потому как возможны для них три вида любви[303], а именно: добродетельная, корыстная и плотская. Первая, то есть добродетельная и достойная, — это когда даму любит какой-нибудь знатный сеньор, инфант, герцог, граф или маркиз, почитаемый при дворе и весьма доблестный. В этом случае большой почет для дамы, ежели все знают, что такой-то танцует, бьется на поединке или участвует в сражении из любви к ней, а также ради нее совершает доблестные деяния и покрывает себя славой. Такого дама должна любить из-за его доблести и любовью добродетельной. Вторая любовь — корыстная, когда какой-нибудь дворянин или рыцарь древнего рода и очень доблестный полюбит девушку и подарками склонит ее к исполнению его желания, а она будет любить его только из-за его подношений. Такая любовь мне не по душе, ибо едва заканчиваются подарки, как приходит конец и любви. Третья любовь — плотская, когда девушка любит дворянина или рыцаря ради наслаждения. Подобная любовь быстро пресыщается любезными речами да беседами, в которых обещают вам с три короба, однако если удастся здесь продвинуться дальше и дама с кавалером доберутся до укромной постели с надушенными простынями, то всю долгую зимнюю ночь смогут они там провести. Вот такая-то любовь и кажется самой лучшей из всех.

Услыхав столь изящные и остроумные речи Эстефании, Принцесса весело рассмеялась, и вся грусть ее почти прошла.

Погодите, сеньора, — продолжала Эстефания, — это еще не все. Я хочу также сказать вам три заповеди, о каковых вашему высочеству неизвестно и никогда не случалось слышать.

Добрый нрав женщин таков, благодарение Богу, что если бы мужчины о нем знали и следовали соответствующему правилу, то с меньшим трудом склоняли бы на свою сторону девицу. У всех нас есть три свойства, и, зная свои собственные пороки, сужу я и об остальных дамах. Все мы, во-первых, падки на деньги, во-вторых, любим вкусно поесть и, в-третьих, сладострастны. А потому первая заповедь здравомыслящему мужчине такова: должен он постараться разузнать, что из трех вещей нравится даме больше. Так, например, если она падка на деньги и при этом любит другого, а вы ей предложите больше, чем он, из жадности бросит она его и полюбит вас. Таким способом вы заставите ее разлюбить того, кого привечала она прежде, и полюбить вас. А когда станет она вашей, то вернет вам ваши деньги и отдаст все свое добро. Но если она чревоугодница, то посылайте ей в подарок всевозможные лакомства и диковинные фрукты, каковые доставят ей наибольшее наслаждение. Если же она сладострастна, в разговоре с ней не ведите речь ни о чем, кроме занятия, которое более всего ее ублажает.

Помимо всего этого есть у женщин еще одно славное качество. Те из нас, что пребывают замужем, не желают водить дружбы с мужчиной лучшим или на худой конец равным их мужьям, но опускаются до гораздо более грубых и низких, предавая собственную честь и венец добропорядочности. Когда женщина выходит из чрева своей матери, на лбу ее сияет золотыми буквами одно слово — непорочность. И я бы не осмелилась никому другому сказать этого, но ведь я первой из всех осуждаю не кого-нибудь, а саму себя. Однако взгляните на графиню де Мираваль:[304] ведь случилось ей совершить прелюбодеяние и была она наказана по заслугам, потому как, покуда супруг ее, ни о чем не подозревая, почивал в постели, привела она в спальню одного дворянина, и не из лучших, в которого была влюблена. Граф проснулся и не обнаружил у себя под боком жены. Сел он на кровати и тут услыхал какой-то шум в спальне. Не мешкая и громко вопя, вскочил он и схватил меч, который всегда держал в изголовье. Графиня тогда погасила свет. Но сын их, спавший в соседней комнате, вскочил с кровати, зажег факел и вошел в спальню отца. Дворянин, увидев мальчика с огнем, с такой силой ударил его мечом по голове, что тот умер. Граф же убил и дворянина и жену, и так воздалось им за их злодейство.

В то время как Принцесса и Эстефания вели подобные беседы, Императрица послала за своей дочерью, ибо давно уже не видела ее. Принцесса вышла в залу и встретила там Императрицу. Та спросила ее, отчего у нее красные глаза.

Сеньора, — ответила Принцесса, — у меня сегодня весь день болит голова.

Императрица посадила ее к себе на колени и стала целовать.

На следующий день Тирант сказал Диафебу:

Дорогой брат, прошу вас, сходите во дворец, разговоритесь с Принцессой и постарайтесь выведать от ее высочества, какова ей показалась история с зеркалом.

Диафеб не медля отправился туда и встретил Императора, который отправлялся на мессу в церковь. По окончании ее Диафеб подошел к Принцессе. Та спросила его о Тиранте.

Сеньора, он отправился разрешать тяжбы, — отвечал Диафеб.

Ах, если бы вы только знали, как он вчера разыграл меня! — воскликнула Принцесса. — С помощью зеркала признался мне в любви. Но пришлите же его ко мне, ведь я должна ему высказать кое-что и не очень-то приятное.

Ах, милостивая сеньора! — сказал Диафеб. — Тирант привез сюда пылкий огонь, но здесь такого же не нашел.

Все это так, — ответила Принцесса, — до только дрова у него из мальвы[305] и все отсырели после морского плавания. Так что в нашем дворце найдется их побольше и получше, да и греют они посильнее, чем те, о которых говорите вы. Дрова эти зовутся преданностью, и до того они сухие и нежные, что утешение и радость дарят тому, кто может греться от них.

В таком случае, сеньора, сделаем вот что, — предложил Диафеб. — Если вашему высочеству будет угодно, возьмем немного ваших дров, хороших и сухих, и немного наших, негодных и сырых, и создадим из тех и других нечто целое по образу и по качеству подобное вам и доблестному Тиранту.

Ну нет! — возразила Принцесса. — Ведь две противоположности плохо соединяются в одно целое.

В таком духе продолжали они шутить, пока не дошли до покоев Кармезины. Диафеб распрощался с ней, вернулся к себе в покои и передал Тиранту весь свой разговор с Принцессой.

Когда они пообедали и Тирант проведал, что Император должен сейчас отдыхать, они с Диафебом отправились во дворец. А Эстефания из окошка увидела, как они идут. Она стремглав бросилась предупредить об этом Принцессу:

Сеньора, наши рыцари тут как тут.

Тогда Принцесса вышла в комнату для приемов. Увидев свою госпожу, Тирант с глубоким почтением отвесил ей низкий поклон, Принцесса же в ответ приветствовала его не столь любезно, как обычно. Тогда Тирант, не слишком довольный поведением своей госпожи, заговорил с ней голосом жалобным и тихим:

О сеньора, преисполненная всяческого совершенства, нижайше прошу я, ваше высочество, сказать мне, что у вас на уме, ибо прежде не видел я, чтобы вы так обращались со мной.

Поведение мое мало приятно Богу и еще меньше людям, — ответила Принцесса, — но раз уж судьбе угодно было, чтобы вы захотели новых объяснений между нами, я изложу вам суть дела, дабы обнаружились ваши неразумие и злой умысел.

Глава 128

О том, как Принцесса отчитала Тиранта за его объяснение в любви.

Полагаю я, что нет в вас природного разума, потому как иначе никогда не захотели бы вы потерять своего врожденного благородства.

Ведь за совершенное вами достойны вы великого порицания и наказания. Ибо делами своими доказали, что нет у вас обычаев достойного человека, что не боитесь вы Бога, не заботитесь о добром своем имени, ни во что не ставите ценнейший дар, которым отец мой, Император, по чрезвычайной доброте своей, наградил вас в подвластной ему империи, наделив высшим титулом[306] и предпочтя всем остальным, отдав в подчинение вам всех вельмож, герцогов, графов и маркизов. Что скажут люди, когда узнают об этом? Что дочери Императора, благороднейшей сеньоре, признался в любви ее Маршал, которому Император, любя его всем сердцем и полностью ему доверяя, препоручил себя, свое добро, богатства и меня, наследницу всей империи! А вы, вместо того чтобы сохранять ко мне должное почтение, повели себя как неправый судья, поддавшись несправедливости, обману и бесчестной любви! О Маршал, какое тяжкое преступление совершили вы против Его Величества Императора и против меня! И если только расскажу я о нем моему отцу, вы потеряете вашу честь, славу, всеобщую хвалу и власть над столькими великими городами, равно как и ваш титул. А если бы и в самом деле переполняли вас все достоинства и увидели бы вы во мне какой-нибудь порок, который можно вменить мне в вину, то вам следовало бы отчитать меня вместо моего отца — из-за полного доверия, которое он испытывает к вам. Вот почему справедливо и достойно было бы мне пойти и пасть в ноги отцу, а затем предать все огласке в присутствии рыцарей и баронов, громко сетуя и жалуясь на нанесенное мне вами оскорбление, ибо не смущаясь сказали вы мне о вашей любви, словно я какая-нибудь простушка, недостойная почтения. Тогда-то все благородные сеньоры узнают, что на языке у вас совсем не то, что на сердце, и правой признают меня. Хотя, конечно, ухажеры и придворные никогда не скажут мне, что я победила, — ведь я рассказала обо всем отцу с матерью, да еще и при всех. Однако я не ошибусь, если замечу, что вы приоткрыли изнанку у плаща вашей чести, пренебрегши почтением к императорской короне. И слух об этом дойдет до всех, столь велика обида, которую вы мне нанесли.

Принцесса поднялась и хотела было уйти к себе в спальню. Но Тирант, видя, что она удаляется, стремительно подошел к ней и, удерживая ее за шаль, стал умолять оказать милость и соблаговолить его выслушать. И так просили Принцессу и Эстефания с Диафебом, что вынудили ее опять сесть. Тирант же заговорил следующим образом.

Глава 129[307]

О том, как Тирант объяснил Принцессе, по какой причине признался он ей в любви, а также сказал, что из-за любви к ней лишит себя жизни.

О, добродетельнейшая из всех смертных! Вашему высочеству, должно быть, известно о значении, могуществе и великой власти любви[308], каковая движет небесными сферами, а неутомимые первосущности наслаждаются сим движением, единственно потому, что первопричина их — любовь. Элементы же пребывают каждый в своей сфере благодаря любви, которую чувствуют они, находясь на своих собственных местах. Таким образом все элементы страстно желают пребывать в тех вещах, каковые соответствуют их сущности и состоянию, а в иных местах не остаются. А посему душа моя сильно страдает, ибо я, созерцая великую и небывалую красоту, милость и благородство вашего высочества, отдал свою свободу вам во власть; а из-за бесконечных сомнений совсем лишился я рассудка. Однако теперь я вижу, что вы, ваше высочество, в жестоком гневе приговором своим хотите меня полностью уничтожить и расставляете сети моей душе, дабы укоротить мои тягостные дни. Так распорядилась фортуна, доведя меня до такого положения, потому что совершил я столь благой поступок, не поведав о нем ни единому человеку на свете. И, опасаясь, как бы мои слова не оскорбили ваше высочество, я, подталкиваемый к тому любовью, которая многих понуждает, дал вам понять о ней с помощью весьма учтивых знаков. А если б и был здесь какой недочет, отказать мне в прощении все же невозможно, ибо любовь держит меня целиком в своей власти. Так обвиняйте же Амура и пощадите меня. Соблаговолите обойтись со мной с присущими вам милостью и благородством. Потому как то, что открывается нам лишь силой любви, достойно наивысшей награды, и если бы вы не обладали столькими необыкновенными добродетелями, ни моя душа, ни мои глаза никогда бы не обрели радость от увиденного, как случилось в тот день, когда узрели они ваше высочество: покинув меня, выбрали они вас своей госпожой. Я не хочу ничего больше рассказывать, дабы не докучать вам, но желаю лишь объяснить, почему, как изволили вы, ваше высочество, выразиться, я, не смущаясь, сказал вам о своей любви. И я желаю, чтобы вы знали: ежели бы все возлюбленные Христом святые могли бы сотворить смертную девушку, подобную вашему высочеству, я бы и то признался ей в любви, и уж тем паче признаюсь вам, императорской дочери! Я уверен, что в мире сыщутся для вас рыцари более знатные и достойные, более благородные и богатые, более славные, учтивые и любезные, более мужественные в сражениях, более отважные в рыцарских подвигах (и найдется их больше, чем у меня волос на голове), однако, сеньора, я уверен также, что, живи вы на свете хоть тысячу лет, вам не встретить никогда рыцаря, пажа или оруженосца, который так бы желал чести, славы и благоденствия вашему высочеству, как я; который приумножал бы своим служением всеобщее служение вам, своей честью — вашу честь, своей радостью — вашу радость. Я же через это получу благодаря вашей милости утешение, если можно иметь утешение в печалях. Теперь вам известно, превосходнейшая сеньора, каковы моя любовь и желание служить вам. И поелику сердце мое совершило ужасный промах и стало источником огорчений для такой благородной особы, как вы, и стольких бед для меня, я сам, прежде чем солнце зайдет за Геркулесовы столпы[309], жестоко отмщу ему и собственной рукой разрублю его на две части. Одну из них отправлю я вам, дабы насладились вы свершенным отмщением, а другую — моей матери, девять месяцев носившей его во чреве, дабы обрела она последнее утешение. О прекрасный день, когда успокоится мой истерзанный рассудок, пусть же наконец погаснет твой свет, дабы поскорее свершить мне задуманное! Так и предчувствовал я, что не иначе закончу мои печальные и безутешные дни! Помните ли вы, ваше высочество, как в присутствии сеньоры Императрицы спросил я, что лучше: умереть достойно или постыдно? Вы же мне ответили, что достойно. Я не сомневался, что, если не поделюсь с вами хоть частью моих печалей и мучений, однажды ночью найдут меня бездыханным на полу моей спальни, а если же я откроюсь вам, то случится со мной то, что и произошло.

Настал тот последний год, нет, день и час, когда вы видите меня живым, и сейчас вы услышите последние мольбы, которые я обращу к вашему высочеству. Окажите же снисхождение к моим словам, по крайней мере в награду за услуги, которые намеревался я оказать Его Величеству Императору, отцу вашему, и на благо всей империи, ибо, созерцая вас, безупречнейшая сеньора, полагал я посвятить все дни моей печальной жизни процветанию и возвеличиванию короны Греческой империи, будучи уверенным, что перейдет она к вам.

А посему, преклонив колена, прошу я вас лишь об одной милости: соблаговолите после моей смерти облачить меня вашими божественными руками и приказать выбить на моей могиле следующую надпись: «Здесь покоится Тирант Белый, погибший от сильной любви».

И почти со слезами на глазах и с тяжкими вздохами Тирант поднялся с колен, вышел из комнаты и направился в свои покои.

Когда Принцесса увидела, сколь безутешным он был, покидая ее, то от сильной любви и великой муки полились из ее глаз горькие слезы, сопровождаемые частыми вздохами и стонами, так что никто из придворных девушек не в силах был ее успокоить. Горестно причитала она и жаловалась, а затем сказала:

Подойдите ко мне, Эстефания, моя верная придворная! Ведь вы чувствуете мою боль так же, как я сама. Что же мне, бедной, делать? Сдается мне, что я увижу его вновь лишь мертвым! Ведь он сам мне так сказал, а сердце его столь возвышенно и благородно, что он не замедлит сие исполнить. Дорогая моя Эстефания, сжальтесь надо мной: бегите стремглав к Тиранту и умолите его не совершать ничего подобного, потому как я очень недовольна тем, что ему наговорила. Что я натворила, несчастная! Поздно теперь раскаиваться! Угождая себе, распекала я Тиранта, отчего стала неугодной ему! А сейчас весь мой гнев прошел и осталась одна жалость, хоть Тирант ее от себя и отринул.

Все это Принцесса говорила, заливаясь слезами.

Эстефания, дабы исполнить волю госпожи, взяла с собой одну совсем юную придворную девушку, отправилась к Тиранту, в гостиные палаты, которые находились в двух шагах от дворца. Она поднялась к нему в покои и застала там Тиранта, который снимал бархатный плащ, и Диафеба, который стоял рядом с ним, утешая его.

Увидев Тиранта в одной рубашке, решила Эстефания, что он разделся, дабы покончить с собой. Бросилась тогда она к нему в ноги, словно он был ее господин, и сказала следующее:

Сеньор Тирант, что вы хотите сделать с собой, рыцарем, исполненным всех совершенств и увенчанным непреходящей славой благодаря вашим подвигам? Не пренебрегайте же всеми своими свершениями и наградами за славные деяния из-за столь ничтожной причины! Соблаговолите не совершать насилия над вашей плотью, дабы не подать примера вечного позора! А если вы по-своему сделаете, то потеряете всю свою величайшую честь и славу, ибо дороже в этом мире деяния милостивые и добродетельные, нежели вызванные гневом. Неужели из-за сущих пустяков, которые наговорила вам моя госпожа, вы так оскорбились, что готовы потерять ее любовь, вкупе с телом и душой? Ведь клянусь верой, ее высочество говорила с вами по-дружески, желая пошутить, а вы так быстро не на шутку рассердились. Я же, любя вас, прошу, забудьте обо всем, пощадите вашу молодость и красоту и не искушайте фортуну, благоволящую вам, дабы ее не прогневать.

На этом Эстефания умолкла и не прибавила больше ни слова. А Тирант, когда только увидел ее у своих ног, тут же сам встал на колени перед ней, потому что она была в услужении у дочери Императора и еще более — потому что и сама она была девицей весьма знатной, племянницей Императора и дочерью герцога Македонского, самого владетельного из всех герцогов Греции. Тронутый благородством и состраданием к нему милостивой сеньоры, Тирант захотел ответить ей и произнес следующее:

До того ужасны мои страдания, что нет сил терпеть далее ни одно из них, ибо огонь беспрерывно терзает мое сердце, а от тревожного предчувствия мукам моим никогда не наступит конец. Пламя сжигает мой обессилевший рассудок, я устал от жизни и сражен невзгодами любви, вот почему моя душа и восстала против моего тела, желая положить предел казням и мучениям этого презренного мира. Полагаю я, если только, конечно, не выдаю желаемое за действительное, что в мире ином они гораздо слабее, ибо происходят не от любви — пытки, превосходящей все прочие. Я не тревожусь о смерти, ибо думаю погибнуть ради такой сеньоры, что после кончины в этом мире оживу во славной молве: скажут люди, что Тирант Белый умер от любви к наипрекраснейшей и наидобродетельнейшей сеньоре, какая когда-либо жила и будет жить на свете. А потому, сеньора, я нижайше прошу вашу милость покинуть нас и оставить меня наедине с моим горем.

Видя, что Эстефания никак не возвращается, дабы сообщить новости о Тиранте, Принцесса пребывала в неописуемой тревоге. И не в силах долее терпеть, позвала она одну из своих придворных девиц, по имени Услада-Моей-Жизни, взяла накидку, покрыла ею голову, чтобы никто ее не узнал, спустилась по той лестнице, что вела в сад, и, выйдя через садовую калитку, никем не замеченная прошла в дом, где находился Тирант. Увидев, что Принцесса входит в комнату, Тирант пал ниц, она же, обнаружив, что Тирант с Эстефанией разговаривают коленопреклоненными, пожелала сделать так же и заговорила следующим образом.

Глава 130[310]

О том, как Принцесса просила у Тиранта прощения за сказанные ему оскорбительные слова.

Тирант, если и сорвались с языка моего какие-нибудь оскорбительные для тебя слова, прошу тебя, соизволь не держать их на сердце, а все, что я во гневе наговорила, соблаговоли позабыть. Ибо невероятно, но когда мысли подавлены каким-нибудь горем, то гнев отметает жалость, а жалость при этом превозносит гнев. Однако же я, стремясь к справедливости и охваченная жалостью к другим людям, возвращаю обратно свои слова, желая, чтобы не считались они когда-либо произнесенными, и милостиво прошу тебя из уважения ко мне даровать мне прощение.

Увидев, с какой любовью обращается к нему его госпожа, Тирант почувствовал себя самым счастливым человеком на свете, словно он уже добился желаемой победы, и учтивейшим образом обещал Принцессе исполнить все ее приказания. После чего Эстефания сказала:

Поскольку мир восстановлен, должна сообщить, сеньора: я обещала Тиранту, что ежели он исполнит ваши приказания, то вы позволите ему поцеловать волосы вашего высочества.

Весьма буду довольна, — отвечала Принцесса, — когда поцелует он мне глаза и лоб, если только даст честное слово рыцаря не совершать больше ничего над собой.

Тирант охотно пообещал это и принес в том клятву Принцессе, в результате чего великие горести обернулись бурной радостью и всеобщим удовольствием.

Вскоре Принцесса вышла из гостевых палат и в сопровождении Тиранта и Диа- феба направилась в сад. Она приказала Усладе-Моей-Жизни созвать туда всех остальных придворных девиц. Все они быстро собрались, и Заскучавшая Вдова вместе с ними. Став свидетелем всех треволнений, она очень страдала из-за Принцессы, а еще больше — из-за собственной корысти, так что впала в печаль и задумчивость. Немного погодя вышел из покоев Император и, глядя в окно, заметил, что в саду находится Тирант вместе с его дочерью. Император спустился в сад и обратился к Тиранту со следующими словами:

Дорогой Маршал, я уже посылал за вами в ваши покои, но там вас не нашли. А посему я был очень рад, увидев вас здесь.

Сеньор, — ответил Тирант, — я спрашивал о Вашем Величестве, и мне сообщили, что вы спите. И дабы не потревожить ваш сон, я вместе с этими рыцарями пришел сюда потанцевать или еще как-нибудь развлечься.

Плохие и мрачные у нас нынче развлечения! — воскликнул Император. — Следует созвать совет, в коем имеется большая нужда.

И он приказал звонить в колокол, созывающий императорский совет. Когда все его члены собрались, Император приказал пригласить вестника[311], потребовал прочесть в присутствии всех его верительную грамоту, а затем объявил, что дурную новость должны узнать все, ибо ее все равно не утаишь. После чего приказал он гонцу объяснить суть своего посольства. Тот, поклонившись с большой сдержанностью, произнес следующую речь.

Глава 131

О том, как гонец, прибывший с поля военных действий, изложил Императору суть своего посольства.

Досточтимый сеньор, довожу до сведения Вашего светлейшего Величества, что по просьбе и приказанию главного коннетабля и полководцев должен был прибыть я к вам, дабы сообщить, как в ночь на прошлый четверг подошли четырнадцать тысяч воинов и залегли прямо на землю посреди большого луга и никто их не заметил, ибо из-за обильного половодья трава в этом году очень высокая. Когда же солнце взошло, заметили мы турков, скачущих на лошадях в доспехах и на жеребцах, общим числом примерно тысяча четыреста или около того, которые приблизились к бывшей там реке. Герцог же Македонский[312], человек спесивый и малосведущий, судя по тому, что он приказывает делать, повелел протрубить сигнал седлать лошадей. Коннетабль и много кто еще, более опытные в военных делах, чем он, возражали и отговаривали его выезжать в устроенную западню; но герцог, что бы ему ни говорили, никого не хотел слушать и поскакал со всеми людьми к реке, приказал всем перебраться на другой берег — как пешим, так и конным. Вода доходила у лошадей до подпруги, и местами некоторым приходилось плыть.

На вражьей стороне берег был таким крутым, что лошади с большим трудом могли на него взобраться. А враги копьями встречали их; и поскольку людям и лошадям трудно было удержаться, они падали в воду, и не могли подняться, и уносились вниз течением реки. А ежели бы герцог поднялся всего на милю выше по течению, то все бы смогли перейти реку, почти не замочив ног.

Затем противники ослабили свой натиск, — чтобы те, кто еще переплывал реку, могли выбраться на берег, — и сделали вид, что отступают к небольшому холму неподалеку. Герцог же бросился их догонять.

В том бою многие родовитейшие сеньоры, не однажды отличившиеся в славных сражениях, бились, полагаясь лишь на свои силы, как доблестные и отважные рыцари, дабы удержать корону нашей империи, и оставались верными вассалами своему господину. Однако когда спрятавшиеся в засаде турки увидели, как храбро сражаются греки, с дикой яростью выскочили они из укрытия и, проливая кровь множества христиан, бросились в гущу их войска. Герцог же Македонский, утомившись от тягот битвы, тайком бежал с поля боя и вернулся назад, так и не нанеся большого урона врагам. Все, кому удалось спастись, ушли с ним.

Одержав победу, мавры осадили город. И явились туда самолично Великий Турок и султан, вместе со всеми королями, их союзниками, и всеми герцогами, графами и маркизами из Италии и Ломбардии, что нанялись к ним в войско. Султан, узнав, что все собрались, немедля провозгласил себя Императором Греции и заявил, что не снимет осады, покуда не захватит герцога и иже с ним, и что затем осадит и Константинополь. Должен вам сообщить, сеньор, что у герцога припасов хватит лишь на месяц, самое большее — на полтора. А посему, Ваше Величество, постановите, что делать и какое принять решение в сих обстоятельствах.

Скажите, доблестный рыцарь, сколько воинов погибло в этом сражении? — спросил Тирант.

Рыцарь ответил:

Сеньор, по подсчетам, произведенным в полках, известно, что мы потеряли убитыми в бою, погибшими при переправе и взятыми в плен одиннадцать тысяч семьсот двадцать два человека.

Император же сказал:

Сеньор Маршал, прошу вас ради почтения к Господу Богу и из любви ко мне поторопиться и не позднее чем через пятнадцать или двадцать дней выступить с войском, дабы помочь этим несчастным провизией и свежими силами.

Ваше Величество! Как можете вы говорить, чтобы мы медлили целых пятнадцать дней? Может статься, враги тем временем дадут бой и возьмут город, раз их так много.

Тут Тирант снова обратился к рыцарю и спросил, сколько примерно человек во вражьем войске. Гонец ответил:

По моему мнению, турок — огромное количество. К тому же они очень ловки в бою, чрезвычайно жестоки и подлы. По нашим подсчетам и по словам некоторых пленных, их свыше восьмисот тысяч человек.

Ввиду этого я полагал бы, — сказал Тирант, — что необходимо от имени совета оповестить по всему городу, чтобы все, кто нанялся в войско или хочет это сделать, явились в Имперское казначейство, дабы получить жалованье, и через шесть дней были готовы отправиться с войском.

Император счел этот совет весьма уместным и был очень доволен всем, что высказал Тирант, равно как и его рыцарской отвагой.

Когда весь город был оповещен о принятом решении, немедленно сообщили о нем и всем знатным сеньорам, которые в то время отсутствовали. В тот же день все явились со свежими лошадьми. Прибывшие из Сицилии войска были в полной готовности. Печальное известие о поражении греков облетело весь город, и множество народу, как мужчин, так и женщин, собралось на рыночной площади. Кто оплакивал братьев, кто — сыновей, кто — друзей и родных, кто — поражение империи, ибо большая часть ее была завоевана турками, а Император и его ближние опасались, что наступит голод и не хватит воды, и полагались лишь на Божье чудо. Зная же о жестокости врагов, боялись все, что сожгут они город, и с ужасом думали об унизительном плене и рабстве. Двое баронов посоветовали даже Императору переправить его дочь, Кармезину, к ее сестре в Венгерское королевство.

Когда Тирант услышал их слова, все перевернулось в душе его, а лицо помертвело. Это заметили все придворные дамы и сам Император, который спросил Тиранта, что с ним и отчего он так побледнел.

Сеньор, — ответил Тирант, — сегодня весь день мучаюсь я от боли в желудке.

Император немедленно позвал лекарей, чтобы дали они Тираиту какое-нибудь

снадобье, помогающее от его болезни. Сие было немедленно исполнено. Убедившись, что Тиранту лучше, Император рассказал обо всем Кармезине и прибавил:

Дочь моя, что вы думаете о совете, который мне дали бароны относительно вас? Мне кажется, было бы хорошо ему последовать. Ведь тогда, если весь наш народ и вся империя будут завоеваны, вы останетесь в целости и невредимости.

На это учтивая Принцесса так ответила своему отцу.

Глава 132

О том, что ответила Принцесса Императору.

О милосердный отец мой! Зачем хотите вы подвергнуть риску и мою жизнь, и собственный покой? Ведь вы и сами знаете, что дела, зависящие от фортуны и таящие в себе опасности, следует препоручить Господнему Провидению. Дни благоденствия вашего уже миновали, но дабы грядущие завершились не в печалях и тягостном унижении, но не менее благополучно, не следует вам, Ваше Величество, допускать, чтобы лишена была я возможности видеть вас. Ибо я предпочитаю умереть подле вас и на родной земле, нежели жить, утопая в роскоши, но на чужбине, в горести и беспрестанных стенаниях.

У слышав слова своей дочери, сказанные с такой учтивостью и любовью, Император почувствовал себя самым счастливым человеком на земле, а особенно тогда, когда говорила она, что хочет умереть подле него.

Тем временем Тирант, разузнав как следует обо всем, что происходило в землях империи, с наступлением ночи взял с собой двух человек из города, хорошо знакомых с теми краями, и вместе с ними отправился в путь пешком. Они прошли всю ночь и половину следующего дня и прибыли в обширную долину, прозывавшуюся Вальбона[313]. Повсюду паслись на ней стада взрослых лошадей и жеребят, ибо греки, опасаясь врага, именно здесь держали наибольшее их число. Тирант приказал взять всех кобыл, какие там были, связать их одну с другой и двум сотням человек сопровождать их. Затем распорядился он, чтобы их гнали к тому месту, где находился лагерь врагов. А ежели по пути найдутся еще кобылы, то их следовало связать с остальными и захватить с собой. Тирант же отправился назад, на пятый день прибыл в Константинополь и отдал приказ всем принять участие в смотре.

На следующий день во время устроенного по этому случаю крестного хода освящены были штандарты[314] и дано благословение самому смотру. Все его участники вооружились и сели на коней, готовые отбыть на поле боя. Открывал шествие штандарт Императора[315], который вез рыцарь по имени Фонсека[316], сидя верхом на рослой, великолепной белой лошади. За ним везли штандарт с девизом Императора: на голубом поле изображены были Вавилонская башня, шитая серебром[317], и рука в наручах, держащая за рукоять меч, каковой был воткнут в вышеозначенную башню. Надпись, вытканная золотом, гласила: «Удача сопутствует мне». Этот штандарт сопровождали все слуги императорского дома. Вслед за отрядом Императора[318] ехал герцог де Пера со своими штандартами, в сопровождении всей своей родни. Затем выступали отряды герцога Вавилонского, герцога Синопольского и герцога де Деперсес. За ними следовали герцог Казандрийский и герцог Монсанский со своими отрядами, прибывшие из Неаполя. Потом проехал со своим отрядом маркиз де Сан-Марко из Венеции, а затем — маркиз Монферратский. Маркиз де Сан-Жорди появился пышно одетый, с лошадьми в бархатных и шелковых попонах и с войском, безупречно подготовленным к бою. За ним следовали маркиз де Пещкара с отрядом, маркиз дель Гуаст, маркиз д’Арена. Маркиз де Брандис, маркиз де Прота, маркиз де Моннегре и побочный брат принца Тарантольского также следовали каждый со своим отрядом. Вслед за ними всеми ехали граф де Бельок, граф де Плегаманс, граф Анжерский, граф д’Айгвес Вивес, граф Бурженский, граф Каласийский, граф д’Аквино, граф Бенафрийский, граф Карло де Малатесга и граф Якопо де Винтимилиа из Сицилии со своими отрядами. Все они нанялись в войско Императора[319], и всего было там сорок восемь полков, насчитывавших сто восемьдесят три тысячи человек.

Тирант, вооруженный не полностью, но лишь в бехтерце[320], наручах и поножах и в тунике с императорскими знаками, одетой поверх доспехов, ездил повсюду, исполняя обязанности Маршала и наводя порядок. Замыкал шествие отряд Тиранта с его штандартами, на одном из которых вытканы были замочки, а на другом — вороны.

Когда все участники смотра проехали перед Императором и взиравшими на них дамами и Император увидел, что почти все удалились, он крикнул из окна Маршалу, чтобы тот не уезжал. Император желал побеседовать с ним и дать ему письма для герцога Македонского и кое-кого еще. Тирант ответил, что рад будет исполнить просьбу Его Величества.

Когда все пешие и конные воины покинули город, он вернулся, поднялся к Императору и застал его во внутренних покоях в обществе писаря, который как раз составлял письма. Тирант не стал ничего говорить, чтобы их не беспокоить. А Принцесса увидела Тиранта, позвала его и сказала:

Сеньор Маршал, я вижу, что, судя по всему, ваш отъезд предрешен. Я молю всемогущего Господа, чтобы даровал он вам с честью победу, как Александру в дни его славы.

Тирант, от всего сердца поблагодарив ее за эти слова, опустился на колени и поцеловал ей руку, сочтя сей поцелуй знаком удачи. Принцесса же снова сказала:

Тирант, подумайте, прежде чем уезжать, не хотите ли вы попросить чего-либо у меня. И если вам сие будет угодно, скажите о том мне, ибо я с удовольствием обещаю, что вы получите все, дабы ни в чем не испытывать недостатка.

О несравненная сеньора, — ответил Тирант, — вы, словно феникс, не имеете себе равных, как в благородстве, так и в добродетелях. Разумеется, мне есть о чем вас попросить, сеньора, и, если бы вы оказали мне сию милость, я был бы увенчан славой небесной превыше всех святых и позабыл бы обо всех земных благах. Но поскольку я знаю, что вы откажете мне, ваше высочество, было бы неуместно обращаться к вам с просьбой прежде, чем вы сами не прикажете мне ее высказать.

До чего же вы сегодня бестолковы, сеньор Маршал, — воскликнула Принцесса. — Похоже, вы не можете разобрать, где право, а где лево. Но я-то хорошенько понимаю ваш язык, хотя и никогда не бывала во Франции. Вы просите у доблести удачи, я же прошу у любви — и не власти, а свободы. Вовек не входит верность в двери царские[321].

Сеньора, не изгоняйте меня, — сказал Тирант. — Ведь мне бы не хотелось, чтобы вы уподобились еврейкам, которые перед самыми родами, мучаясь схватками, призывают Деву Марию, а как родят и оправятся от боли, берут белое полотенце и обходят с ним все углы комнаты, приговаривая: “Прочь, Мария, прочь из еврейского дома!”

Ах, простофиля! — ответила Принцесса. — Ловко же вы прикидываетесь простецом, а меня записываете в мудрецы, нахваливая день за днем. А ведь вам и не нужен мудрый помощник, потому как у вас слова легкомысленные сами слетают с языка. Но я прекрасно вижу, что, если вам позволить, вы своего не упустите. Я же, когда призывала попросить меня о чем угодно, имела в виду лишь, что вы можете нуждаться в золоте, серебре или драгоценностях. Я охотно снабжу вас ими, не говоря о том ни слова отцу.

Сеньора, как покорный слуга вашего высочества, я приношу вам бесконечную благодарность, но умоляю еще об одной, особой милости.

Я буду рада оказать ее вам, если сие не повредит моей чести, — сказала Принцесса. — Но прежде я хочу знать, что вы желаете получить от меня. Ибо я замешана из такого теста, что никогда не нарушала своего обещания, будь то мне во зло или во благо. Слово свое я назад не забираю, и это могут подтвердить мои придворные дамы и все, кто меня знает. Мое «да» означает в самом деле «да», а мое «нет» значит «нет».

Тем больше ваша добродетель, — заметил Тирант. — Я же, сеньора, прошу одного — чтобы вы оказали мне милость и отдали рубашку[322], которая теперь на вас, ибо она касается вашего драгоценного тела. Прошу я также позволить мне своими руками снять ее с вас.

Пресвятая Дева Мария! — воскликнула Принцесса. — Что вы такое говорите! Я с превеликой радостью отдала бы вам не только рубашку, но также украшения, платья и все, что ношу. Но я полагаю несправедливым, чтобы ваши руки прикоснулись к тому, чего не касался никто.

И она быстро вошла к себе в опочивальню и переодела рубашку. Затем она вышла в парадную залу, где Тирант вел шутливые беседы с придворными дамами, отозвала его в сторону и вручила рубашку, поцеловав ее в присутствии Тиранта много раз, чтобы сделать ему приятное. Тирант, весьма обрадованный, взял рубашку и направился к себе в покои, наказав придворным девицам:

Если Император будет меня звать, скажите, что я тотчас вернусь и что я пошел облачиться в доспехи и вооружиться, дабы немедленно отбыть в лагерь.

Тирант отправился к себе, облачился в доспехи и взял все свое оружие. Здесь же находились и Днафеб с Рикаром: они вернулись, чтобы одеть бехтерцы, изукрашенные металлическими пластинами и нарочно изготовленные по их приказу. На бехтер це Рикара были вышиты золотом клубки с перепутанными нитями, а девиз гласил: «Не найдешь ни начала, ни конца». Бехтерец Диафеба был расшит цветами мака, а девиз гласил: «Что других усыпляет, меня пробуждает». Полностью вооружившись, Тирант рассмотрел рубашку Принцессы. Она была шелковая, с широкими кромками из тонкого сукна, на которых были вышиты якоря и девизы: «Кто твердо стоит, не захочет двигаться» и «Кто сидит на самой земле, тот не упадет». По бокам она тоже была расшита, а длинные рукава доходили до полу. Тирант надел рубашку поверх доспехов и подогнул рукава, закрепив правый на плече, а левый — на предплечье. Затем он препоясался поясом святого Франциска[323], а поверх всех одеяний приказал прикрепить на груди, с левой стороны, золотой образ святого Христофора с Иисусом на плечах[324] и как следует привязать его, дабы он не упал.

Одетые подобным образом, направились трое рыцарей прощаться с Императором и дамами. Когда они поднялись, Император уже поджидал Маршала, желая, чтобы тот отобедал с ним. Увидев Тиранта, он сказал:

Сеньор Маршал, что это за кольчугу вы надели?

Ваше Величество, если бы вы знали о ее замечательном свойстве, то весьма бы изумились, — ответил Тирант.

Я бы с удовольствием узнал о нем, — сказал Император.

Свойство же ее таково, что она приносит удачу, — ответил Тирант, — ибо, когда я уезжал из дому, мне дала ее одна девица, самая прекрасная и достойная из всех девиц на свете. Говорю я это, не желая обидеть ни присутствующую здесь Принцессу, ни остальных благородных девиц.

И в самом деле нет ни одного достойного подвига в мире, который бы не был совершен ради любви, — заметил Император.

А потому даю вам благородное слово рыцаря, — сказал Тирант, — что в ближайшем бою сию кольчугу увидят и мои друзья, и мои недруги.

Император сел обедать вместе с Императрицей, своей дочерью и Тирантом, который занял место возле Принцессы. Двух других рыцарей Император усадил за соседний стол вместе с дамами и девицами. Все отобедали с большим удовольствием, а особенно Тирант, так как ел из одной тарелки со своей госпожой[325] и полагал себя счастливейшим человеком на всем свете. Затем Император вошел в одну из комнат дворца, приказав следовать за ним Императрице, дочери и Тиранту. После этого туда вошли также все дамы и рыцари. Тогда, в присутствии всех, Император сказал Тиранту следующее.

Глава 133

О том, какими увещеваньями и просьбами напутствовал Император Тиранта.

До сих пор, по вине враждебной фортуны, теряла наша империя свободу и могущество из-за гибели столь доблестного рыцаря и Маршала, каким был мой сын, и из-за того, что я в преклонном возрасте не способен носить оружие. Но нынче милосердное Провидение Господне распорядилось послать к нам вас, Тирант Белый, в ком пребывает вся наша надежда. Молва о вашей доблести уверила нас в том, что благодаря вашему рыцарскому искусству способны вы на еще более великие подвиги, чем те, что уже совершили, хоть и они весьма отважны и опасны. А посему с великой любовью просим мы вас употребить все ваше уменье и все силы на благо мне, империи и всем ее жителям. Я же повелел своим герцогам, графам и маркизам, всем вместе и каждому в отдельности, дабы они, во исполнение долга вассальной верности, вас любили и почитали, слушались и берегли, как меня самого. Вручаю вам сии письма, дабы передали вы их герцогу Македонскому, моему коннетаблю и прочим, кому они предназначены.

Едва произнес Император последние слова, как Тирант ответил следующее:

Я твердо верю, что Всемогущий Господь никогда не допустит, чтобы повержен был тот, кто полагается на Его святость и величие. Вера сия принесет мне победу. А посему, сеньор, пребывайте в твердой уверенности, что с Божьей помощью вы разобьете всех ваших врагов.

Опустившись на колени, Тирант, в знак прощания, поцеловал руку Императору, а затем Императрице. Но Принцесса никак не хотела разрешить ему это сделать. Когда Тирант встал, чтобы поцеловать на прощанье придворных дам, Император вручил ему кошель с тридцатью тысячами дукатов.

Тирант не пожелал их взять и сказал:

Сеньор, разве не дали вы мне вдоволь оружия, лошадей, драгоценностей, провианта и многих других вещей, что и так слишком великая милость для меня?

Раз сеньору Императору так угодно, необходимо ему повиноваться, — молвила Принцесса.

Тирант распрощался с дамами и со всеми, кто там находился. Когда рыцари спустились и уже готовы были вскочить в седло, Рикар сказал:

Раз уж Император и все дамы вышли посмотреть на нас, неплохо было бы проскакать на лошадях, закованных в латы. К тому же на шлемах у нас длинные и красивые султаны, так что мы могли бы устроить ристание на копьях, а затем на мечах, но не нанося друг другу ран.

С большим удовольствием, — сказал Тирант.

Каждый из рыцарей надел шлем с султаном и проскакал по площади на коне в латах. Скакуны у них были сицилийские, очень резвые. Некоторое время состязались рыцари на копьях, а затем, оставив копья, обнажили мечи и поскакали друг на друга. То устремляясь вперед, то возвращаясь, наносили они друг другу удары мечами плашмя. Под конец объединились два рыцаря против одного Тиранта, и тогда всем стало хорошо видно, как они совершали маневры. Немного посостязавшись таким образом, поклонились все трое Императору, а затем — дамам и отправились в путь.

Все дамы осенили рыцарей крестом, моля Господа Бога даровать им победу над врагами.

Не думайте, будто ангельские очи Принцессы не следили пристально за Тирантом, покуда не выехал он за городские стены. Тогда взор ее затуманился от слез любви, и глаза всех придворных дам также увлажнились слезами. Император же поклялся, что уже давно не испытывал такого отдохновения и наслаждения, как при виде этих трех сражавшихся рыцарей.

Мне сдается, что Тирант воистину должен быть отважнейшим Маршалом и доблестным рыцарем.

Выехав за ворота города, Тирант с рыцарями отдали прежних коней пажам и пересели на других. Вскоре присоединились они к войску. Рыцари поскакали в свой полк, Тирант же переезжал от одного полка к другому, проведывая воинов и наказывая всем и впредь двигаться в прежнем порядке.

В этот день проделали они путь в пять лье. Привал был устроен на прекрасном лугу, изобилующем источниками. Еще прежде, когда Тирант возглавлял свой отряд, он взял за правило никогда не спешиваться до тех пор, пока все его люди не расположатся на отдых. Делал он это, дабы избежать ссор в лагере. И теперь, когда все наконец устроились на мягкой луговой траве, Тирант объехал все шатры герцогов, графов и маркизов, приглашая их поужинать вместе с ним. Ужин был подан великолепный, словно они были не в походе, а остались в Константинополе. И это потому, что Тирант захватил с собой трех поваров, самых лучших во всей Франции, которые могли накормить все войско.

После того как все сытно поужинали, Тирант приказал сесть в седло всем своим людям, а также и людям из других полков, общим числом в две тысячи, и они несли дозор до полуночи. Разослал Тирант людей и по дорогам, дабы разведать, не обнаружат ли они там неприятеля или еще что-нибудь. В полночь распустил он этот дозор и приказал объезжать на конях лагерь другим двум тысячам копий. Тирант не разрешил никому брать с собой пажей, но распорядился быть всем вооруженными так, чтобы немедля могли они вступить в бой.

Находясь в лагере, Тирант снимал доспехи только лишь затем, чтобы поменять рубашку. С самым рассветом, за два часа до восхода солнца, он отдавал приказ играть в горны, чтобы воины седлали коней, а сам слушал мессу. Затем он полностью облачался в доспехи и вооружался и пускался в галоп, объезжая весь лагерь и приказывая всем вооружиться. Когда солнце вставало, все были готовы отправиться в путь. И так они поступали до тех пор, покуда не оказались в полутора лье от неприятеля, в городе Пелидас[326], жители которого со дня на день готовы были сдаться на милость туркам, видя их мощь.

Когда же увидели они прибывших им в помощь воинов, то возрадовались несказанно и открыли городские ворота. Маршал захотел войти в город ночью, чтобы турки их не заметили. Но как тихо они это ни проделали, их все-таки услышали. Великого Турка первым оповестили о том, что в город вошло войско, однако, сколь велико оно, мавры узнать не смогли. Великий Турок немедля передал сие известие султану, но тот сказал:

Отчего вы решили, что пришло туда войско? Ведь нам прекрасно известно, что у того, кто еще именует себя Императором, совсем мало людей, разве что те несчастные и убогие, которые появились в прошлый раз. Но их такая малость, что не стоит о них и вспоминать. А в Пелидас, должно быть, пробрались люди герцога Македонского, из тех, что бежали, да не как побитые враги, а как быстроногие олени. Мы завоевали девять с половиной из десяти частей империи. Нам остается лишь взять в плен герцога Македонского, пройти те двадцать пять лье, что отделяют нас от Константинополя, схватить за бороду этого дряхлого Императора и приговорить его к пожизненному заключению, дочь его, Кармезину, сделать главной постельничей в наших покоях, а Императрицу отправить стряпать на все наше войско. И еще я незамедлительно прикажу отлить мою статую из чистого золота и водрузить ее посередине рыночной площади города.

В ответ ему Великий Турок сказал:

Сеньор, все, о чем вы говорите, можно было бы успешно исполнить, однако хорошо бы нам озаботиться тем, что я сообщил. Ибо ничем нельзя пренебрегать и поступать подобно троянскому царю[327], который из-за небрежности и по своей собственной вине погиб сам и погубил всех своих людей. И известно из книг, что многие достославные государи и правители погубили сами себя подобным образом: желая обрести королевское достоинство, они, напротив, теряли и его, и то, которое у них уже было.

Ну, коли так... — согласился султан.

Подозвал он к себе одного рыцаря, из тех, кто отвечал за порядок в войске, и, отвернувшись от всех, сказал ему тихо:

Глянь, что за трус этот турок! Он так и трясется от страха! Рассказывает мне всякую чепуху, которая ему, видимо, приснилась! Но чтобы успокоить его, пошли кого-нибудь в дозор по дороге к городу Пелидасу.

Хотя султан и приказал послать одного человека, рыцарь отправил четверых, с тем чтобы они осмотрели окрестности Пелидаса и, коли возможно, собрали сведения о том, что за люди туда прибыли.

На следующий день после вступления в Пелидас Тирант с утра обошел все дома, прося жителей подковать и оседлать лошадей. Когда жители это исполнили, он взял одного человека из местных, хорошо знавшего всю округу, и они, верхом, как можно незаметнее поскакали глухими тропами к лагерю турок. И с холма увидели они большое селение и военный лагерь, откуда обстреливали селение из бомбард. И увидели они также, как жители его спешно бросали землю, чтобы укрепить крепостные башни и стены, и уже насыпали они ее довольно, так что когда ядра бомбард попадали в стены, то пробивали их, но не пролетали дальше, благодаря насыпанной изнутри земле.

Тирант внимательно оглядел лагерь турок и обнаружил, что селение со всех сторон было окружено боевыми шатрами и таким количеством войск, что никто не смог бы проехать ни туда, ни обратно, не будучи при этом схваченным. Султан стоял с одной стороны, а Великий Турок — с другой. И узнать это можно было по их большим разноцветным шатрам.

Изучив все как следует, Тирант со своим провожатым вернулись в Пелидас и на обратном пути с возвышения заметили дозорных турок, смотревших по всем сторонам.

По возвращении Тирант, сойдя с коня, пошел на площадь, где нашел множество пеших воинов, и обратился он к ним так:

Подойдите ко мне, братья. Мы только что ездили разведать, что творится в лагере наших врагов, и на обратном пути заметили четырех дозорных турок. Есть ли кто-нибудь, кто хотел бы захватить их? За каждого доставленного мне живым я дам пятьсот дукатов, а за каждую отрубленную голову — триста.

Тут же семь человек, хорошо знавших тамошние места, сговорились между собой и вышли ночью, чтобы их не заметили. Когда они уж достаточно отошли от города, один из них сказал:

Сеньоры, хотите сделать как лучше? Здесь неподалеку есть источник. Спрячемся около него в кустах. Мавры не далее как сегодня в полдень спускались сюда напиться в сильную жару. Мы возьмем их голыми руками.

Так и порешив, все как следует укрылись в засаде. На заре они заметили мавров на вершине холма. Так как солнце уже сильно припекало, мавры изнывали от жары и, желая напиться холодной воды, пришли к источнику. Тогда один из сидевших в укрытии христиан сказал:

Пусть никто из вас не двигается с места, покуда они хорошенько не напьются, ибо тогда они не смогут быстро бежать.

Так они и сделали. Когда же мавры всласть утолили жажду и наелись, христиане с громкими криками выскочили из засады и схватили троих из них. Четвертый же стал убегать. Видя, что его не догнать, достали они арбалет и, выстрелив, ранили его в бок, отчего он упал. Христиане отрубили ему голову и насадили ее на острие копья. Остальных мавров, связанных по рукам, привели к Маршалу.

Увидев их, Тирант очень обрадовался и посадил всех троих мавров под надежную охрану. А тем, кто их поймал, он сказал:

Сколько денег я вам должен?

Сеньор Маршал, — отвечали они, — мы должны получить тысячу восемьсот дукатов. Но вы, ваша светлость, сами решите, сколько нам дать, ибо мы и совсем малому будем рады.

Боже мой, — сказал Тирант, — разве могу я так поступить? Напротив, я рад вам заплатить сполна, ведь вы на славу потрудились.

Он позвал их с собой ужинать и усадил во главе стола, прежде всех герцогов, графов и маркизов. Когда же они наелись, Тирант вручил им две тысячи дукатов и еще по одной куртке на каждого. Когда остальные воины увидели подобную учтивость Тиранта, то признали, что никогда еще не встречали столь необыкновенного маршала.

В тот день Тирант отдал приказ всем поужинать заранее, оседлать лошадей и вооружиться так, чтобы быть готовым в любую минуту отправиться в поход. Когда же совершенно стемнело, он приказал всем воинам, как конным, так и пешим, покинуть город и выстроиться для марша. За войском следовали еще три тысячи человек с кобылами. Когда подошли они к лагерю турок, Тирант приказал отойти подальше всему войску, дабы жеребцы не почуяли, как подходят кобылы.

Когда же кобыл подвели к самому лагерю турок, все пешие воины присоединились к ним и разделились на две части: одна стояла напротив султана, другая — напротив Великого Турка. Жеребцы в лагере турок учуяли кобыл: одни брыкались, другие срывались с привязи, третьи вырывали из земли колья, которые их удерживали. Представьте себе скачущими всех лошадей в войске — одних туда, других сюда, третьих за кобылами. Увидев своих коней на свободе, турки в лагере забегали в беспорядке, выскакивая из палаток кто в одной рубашке, кто в тунике, но все — без оружия. Ибо так крепко они спали, никогда не имея при себе мечей, словно находились в самом неприступном на свете замке.

Подождав немного, покуда усилится эта суматоха и весь лагерь будет взбаламучен из-за жеребцов, Тирант подошел к врагам вплотную и, с половиной своего войска, напал на одну их часть, а герцог де Пера с остальными атаковали с другой стороны, призывая на помощь славного рыцаря святого Георгия[328]. Видели бы вы, как не прошло и получаса, а турецкие шатры уже валялись на земле рядом с великим множеством раненых и убитых. Заслышав смертельные крики своих воинов, Великий Турок выбежал безоружным из шатра и вскочил на жеребца. Один воин убил его коня и нанес ему в голову удар кинжалом. Кто-то из слуг Турка спешился и отдал ему своего коня. Едва Великий Турок оказался в седле, как слуга уже был убит. Нападавшие, хотя и знали, что врагов огромное множество и победить их, казалось, невозможно, тем не менее рубили мечом всех, кто попадался им на пути, сея в лагере страх и ужас. Турки пришли в изумление от доблести христиан и их веры в победу.

Оказавшись безоружными и видя, что потеряли своих коней, мавры поступили по примеру их господина, Великого Турка. Он же покинул лагерь, приказал наложить на свою рану как можно больше полотенец и послал сказать султану, чтобы тот во что бы то ни стало бежал отсюда, ибо битва была проиграна, а лагерь разгромлен. Но султан и некоторые из его воинов продолжали сражаться. Тогда Великий Турок, несмотря на рану, надел доспехи и вместе с теми, кто оказался поблизости, вернулся в лагерь поддержать султана, теснимого отовсюду: ему еще повезло, что христиане его не узнали. Турок подоспел на помощь как раз вовремя. Как истинно отважный рыцарь проявил он себя, сражаясь славно и доблестно, и вызволил султана из окружения. Оба они покинули лагерь и, видя, что столько их воинов убито и все шатры порублены, решили уйти оттуда с теми, кто еще оставался в живых. Ибо не по силам им было сопротивляться мощи победителя. И никогда прежде не бывало в Греции столь кровопролитного боя.

Наконец султан вместе с Великим Турком и теми, кто был с ними, направились по дороге в горы, остальная же часть их войска бросилась в сторону долины. Тирант и его люди все время преследовали их по пятам и убивали всех, кого настигали, не давая пощады никому. Ушедшие в горы спаслись, а бежавшие в долину оказались либо убиты, либо взяты в плен.

На три лиги[329] растянулись преследовавшие. Туркам, шедшим по горам (по более короткому пути), надо было перебраться через реку. Они легко могли это сделать благодаря мосту, который там имелся. Когда султан со своими людьми перешел на другой берег, то увидел догонявших их христиан и приказал разломать мост посередине. Турки, еще не успевшие перебраться, остались по ту сторону реки и погибли. Те же, кто был с султаном, оказались вне опасности.

В тот день Тирант славно доказал, что может побеждать победителей. Он и все его войско ликовали, ибо победа сия была деянием, которое под силу скорее Богу, нежели простому смертному, а выдумка Тиранта с кобылами оказалась чрезвычайно удачной. Когда же христиане подошли к мосту, то обнаружили там около четырех тысяч турок. Почти никто из них не мог перебраться через реку — это удалось лишь тем немногим, которые пустились вплавь, но и из них большинство утонули. Тогда решили спасшиеся турки подняться на гору и там укрепиться. Тирант же в это время находился в долине. Заметив на горе турок, он поспешил туда, но решил не сражаться с ними, а осадить их. Он расставил всех пеших воинов у подножия горы, а сам, вместе со своими герцогами и другими знатными сеньорами, встал лагерем неподалеку, благо росло там много деревьев и густой травы.

А когда христиане еще только подошли с кобылами к лагерю турок, то принялись издавать устрашающие крики перед битвой, наводя на всех великий ужас. И случилось так, что герцог Македонский, находившийся в осажденном городе, услышал эти жуткие крики. И тогда все вооружились по его приказу, полагая, что настал час смертного боя, ибо не имели они никакой надежды на спасение и думали, что никогда не подоспеет им помощь и что написано им на роду попасть в плен к неверным. И ни один из осажденных не дорожил своей жизнью, предпочитая скорее умереть, чем жить в неволе. Когда же, продолжая слышать крики, поняли они, что на город никто не нападает, удивлению их не было конца. С рассветом крики прекратились, так как турки бежали. Жители города увидели вдалеке штандарты Императора и войско, преследовавшее турок. Тогда из города крикнули нескольким воинам, остававшимся в лагере — кто был ранен, кто остался поживиться добычей, — и попросили их подойти к крепостной стене. Они поведали о Маршале, которого прислал Император, и том остроумном способе, благодаря которому они смогли победить турок.

Герцог Македонский узнал об этом и увидел, что из врагов не осталось никого, кроме сильно раненных, которые не смогли бежать с поля боя. Тогда вышел он со своими людьми за ворота города, и собрали они добычу со всего турецкого лагеря. Унесли они много золота, серебра, одежды, оружия и драгоценностей. И ни в историях римских, ни в троянских не записано было, чтобы такой богатейший лагерь был разбит в столь короткий срок.

И, забрав всю добычу, перенесли они ее в город. Герцог поставил у ворот стражу, дабы не пускать Тиранта, если он сам или кто-либо из его войска захочет войти. Часто случается, что нет худа без добра, и теперь население города, половина которого погибла, снова стало богатым. Когда награбленное было надежно спрятано, герцог со своими людьми поехал в сторону штандартов, через долину, и все они дивились несметному количеству мертвых тел, которые обнаружили по пути.

Дозорные сообщили Маршалу, что какое-то войско движется по направлению к ним быстрым шагом. Тирант приказал всем сесть на коней и приготовиться к бою, полагая, что это собрались турки из других захваченных городов. Он направился с войском к ним навстречу, но, съехавшись ближе, обе стороны узнали друг друга.

Тирант снял шлем и отдал его оруженосцу, и все остальные бывшие с ним полководцы сделали то же самое. Подъехав к герцогу, Тирант спешился и, подойдя ближе, выказал ему свое глубокое почтение. Герцог же и не подумал сойти с коня, но лишь положил руку на голову Тиранта[330], не сказав ни слова. Все присутствовавшие сочли поведение герцога злонамеренным, и никто не пожелал сойти с коня перед ним. Тирант снова сел в седло и посвятил герцога в то, что произошло, но тот едва отвечал. Однако рыцари и бароны из его войска оказывали глубокое почтение Тиранту и его людям. И смешались друг с другом победители с побежденными и так дошли до шатров, раскинутых Тирантом.

Тирант сказал герцогу:

Если вам, ваша светлость, угодно будет отдохнуть на этом лугу, где имеется много деревьев, и побыть у реки, то я прикажу перенести свои шатры в другое место.

Мне не угодно отдыхать в вашем обществе, и я сам уйду в другое место, — ответил герцог.

Как пожелаете, — сказал Тирант, — однако я предлагал вам это из учтивости, зная, что вы того заслуживаете.

Герцог, не дослушав его, натянул поводья и поехал прочь, не говоря никому ни слова. Он расположился в миле ниже по течению реки.

Тирант же, сойдя с коня, выбрал троих из своих рыцарей и отправил к герцогу. Прибыв к нему, они сказали:

Ваша светлость, сеньор Маршал прислал нас, дабы передать вам его приглашение разделить с ним трапезу. Он не сомневается, что обед у вашей светлости гораздо лучше, но у него вы сможете пообедать гораздо скорее: вам надо будет лишь ополоснуть руки и сесть за стол.

Что за напасть! — воскликнул герцог. — За кого меня принимают? Передайте, что я не желаю к нему ехать.

И, оскорбленный, он повернулся к рыцарям спиной. Те, не говоря с ним более, вышли из-под деревьев, у которых он расположился. Когда они уже сели на коней, чтобы отправиться назад, герцог сказал:

Скажите Тиранту, что если он хочет пообедать у меня, то мне это будет приятнее, нежели ехать самому обедать с ним.

Сеньор, — заметил Диафеб, — во всем вашем лагере еще не разожгли ни одного костра. Какое же угощенье вы успеете приготовить Тиранту? — спросил он заносчиво. — Разве что сечку для кур да бычье пойло?

Я угощу его и курами, и каплунами, и куропатками, и фазанами! — в гневе воскликнул герцог.

Рыцари не пожелали более его слушать и поскакали прочь.

Когда они уехали, сказал герцогу один его рыцарь:

Вы не поняли, что имел в виду только что уехавший сеньор. А сказал он, что вы угостите его Маршала сечкой для кур и бычьим пойлом. И знаете, почему он так сказал? Потому что сечка — это плевелы, а пойло — это вода.

Клянусь прахом моего отца! Вы совершенно правы, а я ничего и не разобрал! — воскликнул герцог. — Эти чужеземцы до того надменны! Но если бы я вовремя все понял, я бы с ними рассчитался как следует.

Получив ответ герцога, Тирант поспешил отобедать вместе со всеми герцогами, графами и маркизами из его войска. А после обеда он, захватив с собой двести всадников, поскакал в город, расположенный на берегу реки, в миле от его лагеря. Назывался он Миралпейщ[331]. Когда турки, его прежде захватившие, узнали о проигранной битве, они немедленно убрались из города, и остались в нем лишь греки, его уроженцы. В Миралпейще имелось вдосталь съестных припасов. Когда Маршал подъехал, ему сейчас же принесли ключи и от города, и от замка. Он вошел в Миралпейщ и отдал приказ его жителям снабжать за деньги продовольствием всех, кто туда прибудет. Что и было исполнено. И один этот город поставлял провиант для всего лагеря.

Наряду с этим приказал также Тирант альгвасилам возвести неподалеку от города шесть или семь виселиц и повесить, из убитых в бою, по одному на каждую; а затем пустить слух, будто один из них хотел обесчестить женщину, другой — мародерствовал, третий — не заплатил за продовольствие, которое взял. Вернувшись же к войску, велел он оповестить по всему лагерю, чтобы, во-первых, никто, под страхом смертной казни, не входил в церковь, дабы украсть что-нибудь; во-вторых, никто не насиловал женщин, какого бы сословия они ни были; в-третьих, никто не брал ничего, не заплатив. Когда все услышали сей указ и увидели повешенных, то были сильно напутаны. И Тиранта очень любили и боялись.

С приближением ночи осажденные турки (которые целый день ничего не ели) решили начать переговоры, ибо поняли, что нет у них иного выхода, как быть убитыми или взятыми в плен. Послали они сказать Маршалу, чтобы даровал он им жизнь и неприкосновенность и что они отказываются от свободы и отдаются в рабство. И Тирант, пожелавший на сей раз проявить великодушие, а не жестокость, оказал им пощаду, приказав накормить их и удовлетворить во всех надобностях.

На следующий день поутру Маршал повелел раскинуть двускатный шатер, высокий и прекрасный. А над крышей его повесили колокол. В этом шатре лишь служили мессу и собирали совет. И повелел Тирант его поставить между двумя лагерями — герцогским и своим. Когда же подошло время мессы, Тирант, из великого своего благородства, послал спросить герцога, не желает ли тот прийти. Герцог чрезвычайно надменно ответил, что не желает. Все же прочие знатные сеньоры были очень рады присутствовать на ней. А Тирант был столь доброжелателен, что вел себя с ними не как Маршал, а будто бы был у кого-либо из них в подчинении, ибо и во время мессы, и за столом занимал он место последним. После мессы все держали совет и порешили, что маркиз де Сан- Жорди и граф д’Айгвес Вивес с еще двумя баронами отправятся с посольством к герцогу Македонскому. Прибыв к нему, маркиз де Сан-Жорди стал держать такую речь.

Глава 134

О том, как Тирант послал маркиза де Сан-Жорди и графа д’Айгвес Вивес с посольством к герцогу Македонскому.

Сеньор герцог, не изволь удивляться нашему появлению, ибо посланы мы к твоей герцогской светлости нашим доблестным Маршалом и всеми славными герцогами, графами и маркизами. Соблаговоли же — как того требует и Божественный разум, и человеческий здравый смысл — поделиться с нами сокровищами и трофеями, каковые забрал ты в лагере наших общих врагов.

Так сказал маркиз герцогу и умолк.

О, какой радостью переполняюсь я, когда слышу от неразумных людей их пустые речи! — ответил герцог. — Как могли вы сами, маркиз, предположить и позволить подумать кому-нибудь еще, что я соглашусь на подобное? Ведь денно и нощно исходили мы потом и кровью в сражениях, защищая славный рыцарский орден[332], постоянно бьемся мы с врагами нашей веры, забыв об услаждениях плоти, забыв о том, как спят в надушенных и благоухающих мускусом постелях. Ибо мы не вдыхаем ароматов благовоний, но дышим запахами железа и стали; руки наши, вместо того чтобы играть на арфе да виоле, день и ночь должны сжимать рукоять меча или еще какое-нибудь оружие; глаза наши отвыкли видеть женщин в домах и в церквах; ноги наши разучились танцевать и ходить праздно, лишь несут они нас в жестокий бой, в то время как глаза высматривают врагов! И ежели нам по праву принадлежит победа, ибо сумели мы прорвать осаду как подобает достойным рыцарям, то неужто не хватает у вас разумения не требовать того, что вам не положено? Маршалу же вашему передайте, что ему лучше было бы убраться восвояси, а иначе я заставлю его выпить столько воды, что он и от половины подавится[333].

Сказал ему в ответ маркиз:

Я не несу службу ни глашатая, ни герольда. Однако полагаю, что если вы сами или через гонца сообщите об этом Маршалу, он не замедлит исполнить ваше пожелание. Но мы то, живя в одной земле с вами и имея одного государя, знакомы друг с другом и знаем, чего стоит каждый из нас. Вы столько бахвалились, что у меня уши устали от ваших нелепиц. А не лучше ли спросить вас, презренный и беспомощный рыцарь, что вы совершили помимо того, что проиграли сражения, погубили, по собственной глупости, множество рыцарей с золотыми шпорами, а также бесконечное число доблестных воинов, которые из-за вас были убиты или попали в плен? И вы захватили добычу со всего лагеря! Но только не так, как доблестный полководец и посланник короля, а как тать и мошенник. Как же могли вы занимать столь высокую должность? Ведь она должна принадлежать лишь тем, кто исполнен всех достоинств, вы же не обладаете ни одним из них. Вам не ведомы ни честь, ни доблесть, вы умеете лишь прикидываться достойным, ибо не способны на добрые дела по природе вашей. Потому и утратили вы королевское величие, которое претит вам, и взяли отвратительную привычку говорить со всеми злобно и дерзко.

Мне прекрасно известно, — сказал герцог, — что все эти глупые речи, которые вы позволяете себе вести, исходят не от вас, а от вашего брата и от нового Маршала. На сей раз я вам их прощу, но впредь не показывайтесь мне на глаза.

Лучше просите прощения у себя и у тех, кто у вас под началом, — ответил маркиз, — а обо мне и о прочих не заботьтесь. Я-то знаю, что ни герцог де Пера, ни Маршал никогда не говорят со злым умыслом, и не вам, а им будет воздаваться честь и вечная слава до скончания света. Именно они осадили тех, кто держал в осаде вас, и все их рыцари вели себя храбро и доблестно. И об этом не желаю я более говорить с вами. Лишь дайте мне окончательный ответ: отдадите ли вы нам трофеи или нет?

Что вы тратите понапрасну слова? — ответил герцог. — Я уже ответил, что мне не угодно с вами делиться и делать я этого не буду.

Ну, раз вы добром отдать не желаете, придется нам применить силу. Вооружайтесь и приготовьтесь к бою, ибо не пройдет и часа, как мы будем здесь, если мне удастся сие исполнить.

Посланники поскакали назад и, вернувшись в лагерь, нашли Тиранта вместе с остальными знатными сеньорами в шатре для совещаний. Все они уже были готовы к бою. Маркиз подробно передал ответ герцога и все речи, которыми они обменялись. А затем воскликнул:

Все по коням! Такое оскорбление нельзя оставить безнаказанным!

И маркиз стремительно вышел из шатра и быстро вооружился, все остальные тоже, вслед за ним.

Увидев, какая поднялась в лагере суматоха, Маршал чрезвычайно встревожился и немедленно приказал объявить, чтобы никто, под страхом смерти, не садился на коня. Сам же он принялся ездить по всему лагерю, останавливая рыцарей, выбегавших из шатров, заклиная и призывая их остаться. Он умолял герцогов и маркизов не совершать столь ужасной оплошности, ибо если они начнут бой, то взятые в плен турки нападут на них.

Каким это будет бесчестьем для нас! Тем паче что турки у нас под боком, а мы, защищая одно и то же дело, станем убивать друг друга!

Наставлял Тирант рыцарей, кого — речами ласковыми, кого — веселыми, дабы не порочили они славу рыцарства смутой и мятежом. Когда же не хотели они оставаться на местах, то призывал их блюсти порядок, как пристало то рыцарям. И так старался Тирант всех успокоить, что в конце концов ему это удалось.

После того поскакал он к герцогу Македонскому и нашел его самого и всех его воинов в седле и во всеоружии. Тирант так сильно просил герцога сойти с коня, что тот вынужден был ему уступить. Тогда Тирант уехал, но герцог все же не разрешил, чтобы кто-либо из его воинов разоружился или расседлал коня.

Когда смута улеглась, Тирант приказал поехать к месту вчерашней битвы и со всех убитых, какие там найдутся, снять алжубы[334] и приберечь их. Кое-кто из рыцарей спросил, зачем они ему. Тирант ответил, что как-нибудь пригодятся.

А надо сказать, что еще в то время, когда турки, побежденные Тирантом, бежали с поля боя, а христиане их преследовали, Диафеб подумал и о настоящем, и о будущем, дабы упрочить доброе имя и славу Тиранта. Диафеб подъехал к нему и попросил дать маршальский перстень. Тирант снял стальную перчатку, а затем перстень и отдал его. Диафеб же немного задержался, покуда остальные скакали во весь опор, и остановил своего оруженосца, человека сколь доброго, столь и преданного. Он вручил ему перстень и дал наставления о том, что должен он сказать Императору, Кармезине и прочим.

Дабы исполнить приказ господина, оруженосец развернул коня, пришпорил его и, ни разу не останавливаясь, на полном скаку прибыл в Константинополь. Придворные дамы увидели оруженосца из окон и узнали в нем Пиримуса. Спешно отправились они в покои Принцессы и сказали ей:

Сеньора, не иначе как получим мы известия от наших рыцарей, потому как торопится сюда Пиримус, неся нам весть либо очень хорошую, либо очень плохую. Мы так думаем, ибо он сильно спешит.

Принцесса отложила пяльцы и вышла на лестницу. Увидев спешившегося Пиримуса и его лошадь, всю в мыле, она спросила:

Мой добрый друг, какие вести вы нам везете?

Сеньора, очень хорошие, — ответил Пиримус. — Где сейчас Его Величество Император? Мне не терпится увидеть его, чтобы испросить себе вознаграждение[335].

Обещаю тебе его от него и от меня.

И Принцесса взяла Пиримуса за руку и отвела к опочивальне, где отдыхал Император. Подойдя к дверям, они громко постучали и попросили им отворить. Пиримус опустился на колени перед Императором и сказал:

Сеньор, добрые вести! Готовьте мне вознаграждение.

Император пообещал вознаградить его. Пиримус отдал ему перстень и рассказал, как шла битва и как победили они турок, что было деянием, подобным великому чуду:

А Маршал и Диафеб бросились в погоню за турками, убивая и обезглавливая врагов нашей веры и Вашего Величества. И Маршал дал мне этот перстень, чтобы отвез я его сюда и поведал о счастье и удаче, которые даровал нам Господь Бог, дабы смогли мы помочь Вашему Величеству.

Император на это ответил:

Друг мой, добро пожаловать с благой вестью, что ты нам привез. Лучше ее может быть для меня лишь известие о том, что уготовано мне место в раю.

И Император приказал бить в колокола по всему городу, дабы все пришли в храм Святой Софии и вознесли хвалы и благодарность Господу Богу и Святейшей Богоматери за великую победу, одержанную христианами.

Когда народ узнал столь долгожданную новость и все увидели, как радуется Император, то тоже возрадовались, и город вновь обрел свою славу, величие и прежнюю свободу.

Император одарил оруженосца, дав ему две тысячи дукатов, шелковые одежды, сицилийского скакуна, оружие и все, что было ему необходимо. Императрица подарила ему плащ, который был на ней, из черного бархата, подбитый собольим мехом. В присутствии всех сняла она его с себя и дала ему. А Принцесса вручила Пиримусу толстую золотую цепь.

На следующий день Император написал письма Маршалу и отправил к нему оруженосца.

А Тирант, усмирив воинов в своем лагере, в тот же день выехал с тысячью шестьюстами всадниками, чтобы вернуть множество городов и замков, завоеванных турками, и занял их.

На третий день прибыло к Тиранту от султана посольство из трех человек. А поскольку мост был разрушен, пришлось им переплывать реку на утлой лодке рыбаков. Один из посланцев был человеком, знающим толк во многих науках, и мудрым советчиком, так что Великий Турок почитал его как родного отца и ничего не предпринимал, не посоветовавшись с ним. А все потому, что среди всех язычников не было никого, столь же мудрого и красноречивого, и он ничего не делал, прежде не подумав как следует. Мавр этот звался Абдаллой, а за мудрость дали ему прозвище Соломон.

Абдалла взял стебель тростника, проткнул им лист бумаги и поднял его над головой в знак того, что просят они пропустить их. Герцог Македонский заметил сей знак и ответил так же. Увидев это, посланники направились к шатрам герцога, полагая, что там находится Маршал, и вручили герцогу послание. Прочитав его, герцог сказал, что не ему писано, и послал передать Тиранту, чтобы явился он в шатер для богослужений, где будет и герцог, ибо пришли послы от султана. Тирант сообщил о том герцогам и сеньорам, и все они отправились вместе с ним.

Когда Маршал вместе с остальными прибыл в шатер, он весьма любезно принял послов, и те передали письмо от султана Тиранту, который приказал в присутствии всех прочитать его. В письме говорилось следующее.

Глава 135

О том, какое письмо передал султан Маршалу Тиранту Белому.[336]

«Мы, Арминий, милостью Всемогущего Бога Великий султан Вавилонский[337], господин трех сеньорий, а именно Греческой империи, храма Соломонова в граде Иерусалиме и святого храма в Мекке; повелитель и защитник всего народа мавританского, какой только существует под небесами; опора и защита святой секты[338] и учения святого пророка нашего Магомета, каковое дарует тем, кто уверует в него, утешение и вечную славу; за заслуги наши и достоинства пребываем мы на вершине могущества и славы и являемся наперекор всем христианам владыкой всех земель и вод в подлунном мире.

Тебе, славный Тирант Белый, Маршал греков и защитник веры Христовой, посылаем мы приветствия, выражаем почтение и желаем рыцарской славы и благополучия. Засим уведолыяем тебя, что, по совету и решению Великого Турка, а также пяти королей, пребывающих здесь под моим началом и подвластных также еще десяти королям, которые находятся в моих собственных зелиях, решили мы, что ежели попросишь ты меня заключить мир либо перемирие на полгода, то мы без обмана, как то подобает нам исстари делать, согласимся дать тебе вышеозначенное перемирие из почтения ко Всемогущему Богу. И да будет сие угодно Ему, который нас создал и нами правит. Ты же, Тирант, верь и доверяй всему, что от нашего имени скажут тебе наши посланцы. Писано в нашем лагере на восточном побережье второго числа лунного месяца[339], в котором был рожден святой пророк наш Магомет».

После того как письмо было прочитано, Тирант попросил послов объяснить, с чем они прибыли. Тогда встал один из них, по имени Абдалла Соломон, и, поклонившись, начал объяснять это следующим образом.

Глава 136

О том, как посол султана объяснил Тиранту, с чем они приехали.

Представительствуя от имени великодушных и славных сеньоров наших — Великого Турка и султана, — посланы мы к тебе, доблестный Тирант Белый, Маршал греческого войска, ибо твой победоносный меч одержал верх над нашим не знавшим поражений войском, по всему свету овеянным великой славой. Нашел ты в нашем стане — для себя и своих воинов — несметные богатства: таков закон войны. И после того, как истребил ты великое множество людей, полонил ты одного мальчика, шурина или, иначе говоря, родного брата жены властителя нашего и господина — Великого Турка, и с ним также других доблестных рыцарей. А посему просим мы тебя от имени его светлейшего величества, чтобы ты, как и подобает благородному рыцарю, и во имя того, кто тебе дороже всего на свете (будь то сеньора или юная девица, вдова или замужняя дама), соблаговолил вернуть нам этого ребенка, о коем сказали мы тебе. И ежели до сих пор не исполнились твои желания касательно твоей дамы, то дай Бог тебе на днях предаться с ней всем возможным утехам. Коли же вся любовь твоя отдана Богу, сотворившему тебя, то да получишь ты место в раю, среди святых. А коль скоро полюбовно не захочешь ты нам отдать мальчика, то проси выкуп, требуй золота или серебра, но по справедливости, и исполним мы твое пожелание.

Сказав сие, мавр умолк. После того как объяснил он цель посольства, Тирант ответил таким образом.

Глава 137

О том, что ответил Тирант послу султана.

Когда поступает человек по-хорошему, без злого умысла и по совести, то благородство его отводит от него страдания. Однако конец всех грядущих дел — во власти фортуны, и именно потому, что она переменчива, бояться ее не стоит. Каждый волен решать сам, как ему быть, и сие-то как раз и похвально. Я же всеми силами желаю оказать султану почтение, лишь бы только оно было не во вред господину моему, всемогущему и благодетельному Императору. Ставишь ты меня в трудное положение, говоря, что ради самого дорогого на свете должен я отдать тебе пленника, которого держу. Но, преклоняясь перед той, которую я люблю и которая достойна править всеми землями, как вашими, так и нашими, я, когда ты просишь у меня одного пленного, отдаю его тебе и еще сорок к нему в придачу. Что же до второго дела, с коим вы пожаловали, то должен я прежде собрать совет. После него же сообщу я тебе наш ответ.

Тирант вызвал альгвасилов и приказал им пойти с послами и отдать им сорок одного пленного, каких они сами выберут. Так и было сделано.

Когда же послы покинули шатер, сказал один из греков, что он хорошо знаком с турками и знает, кто из них знатен и кого наверняка смогут выкупить:

Сеньор Маршал, в присутствии всех этих сеньоров хочу я сказать кое-что вам о вашем обещании послам выдать сорок одного пленника. Ведь есть среди них и такие, кто может заплатить двадцать пять и даже тридцать тысяч дукатов, чтобы получить свободу. Так придумайте что-нибудь, дабы выбрали послы из тех, у кого нет ни гроша, ибо рады будут они и тому, что увозят с собой мальчика, ради которого только и приезжали.

Тем покойнее будет душе моей, — ответил Тирант, — что отдаю я со всей щедростью. Ведь должен дающий одаривать не негодными вещами, а тем, что особенно ценится и славится среди людей. Я даю этих пленных от своего имени и делаю сие на пользу Его Величеству Императору.

И Тирант, оставив этот разговор, обратился ко всем баронам и сказал следующее:

Достославные князья и сеньоры! Все вы слышали о том, что предлагают нам султан и турок. Соблаговолите же посоветовать, как нам быть, и решить, будет ли испрашиваемое турками перемирие во благо сеньору Императору и на пользу общему делу.

Первым отозвался герцог Македонский, и сказал он следующее:

Досточтимые и благородные сеньоры! Дело сие касается меня более всех вас, ибо ближе всех состою я в родстве с императорским домом. А посему советую я — и хочу, чтобы так было исполнено — заключить на полгода перемирие с турками. А ежели захотят они заключить более долгое перемирие или мир, то и это сделать, во благо то будет Императору или нет. И коли на два или три года просят они передышки, то я буду этим лишь доволен: в сей срок наберемся мы сил и попробуем уговорами склонить врагов наших даровать нам свободную жизнь. Вот так и выиграем мы хоть что-то.

Не в силах был герцог де Пера слушать долее герцога Македонского. А не любили они друг друга из-за Принцессы, ибо каждый думал взять ее себе в жены. И так сказал герцог де Пера:

Постоянно готова фортуна сослужить службу тем, кто идет ей навстречу: одним — так, другим — иначе, как ей будет угодно. Но от спесивых она чаще всего отворачивается, и это потому, что гордыня не дружит с добром, а спесивец не терпит остальных. Вот почему и низвергли гордыню с небес[340]. Многие сеньоры через нее пострадали, и то же случится со всеми, кто на нее будет полагаться. А посему считаю я, сеньоры, что ради пользы Его Величества Императора и всей империи, а также ради общего блага не должны заключать мы с турками ни мира, ни перемирия. Победили мы во вчерашнем бою, победим, даст Бог, и во многих других. Но если поправят меня другие сеньоры и не согласятся со мной, я подчинюсь.

Многие стояли за мир или перемирие, но большинство согласилось с герцогом де Пера.

А теперь, коли высказались все, — сказал Тирант, — надлежит говорить именно мне, потому как именно мне вручил сеньор Император маршальский жезл.

Тут он вручил коннетаблю и полководцам письма от Императора. Когда их зачитали, Тирант продолжил:

От имени Его Величества сеньора Императора говорю вам, досточтимые сеньоры, что никоим образом не считаю полезным идти на перемирие с этим злодейским отродьем. Из-за того, что, мужественно сражаясь как доблестные рыцари, пролили вы много их крови, и просят они мира или перемирия на полгода. А за это долгое время, как хорошо вам известно, надеются они дождаться кораблей генуэзцев, что все время поставляют им воинов, и пеших, и конных. За полгода, восполняя потери, наводнят они земли империи таким количеством своих людей, что и мощи всего правоверного мира недостанет, чтобы прогнать их отсюда. Раз уж просят они мира, стало быть, не осталось у них надежды. Но мне этот мир не по душе, и не будет он заключен. И коли смогу я, то дам им столько сражений и так часто, что уберутся они совсем из империи или же пойдут на окончательную мировую.

Заговорил тогда вновь герцог Македонский:

Вы, Тирант, не желаете ни мира, ни перемирия, а я их хочу и заключу. И посоветую я всем, кому должен сие посоветовать, чтобы вместе со мной сделали они то же самое.

Сеньор герцог, — ответил Тирант, — соблаговолите не нарушать приказа Императора. А если вы не послушаетесь, то придется мне прибегнуть к наказанию и отправить вас к Его Величеству Императору, хотя мне этого и очень не хочется. Ведь я явился сюда не ради поживы, а единственно чтобы с почтением служить самому сеньору Императору, который оказал мне так много чести, хоть я ее и не заслуживаю. Получив же от него чин Маршала, хочу я исполнить свои обязанности как подобает рыцарю. А вам, сеньор, коли потеряли вы все ваши земли, но по-прежнему доблестны, более пристала бы благородная смерть, нежели постыдная бедность. Посмотрите, что говорит знаменитый философ Тит Ливий в одном из своих посланий: «Три вещи должен блюсти в этом мире любой из рыцарей: честь, состояние и жизнь. Ради чести не должен жалеть он ни состояния, ни жизни. Ради состояния, буде кто захочет его отнять, не должен жалеть он жизни. Но ради жизни, дабы вернуть ее себе, не должен жалеть он ни состояния, ни чести». Вот почему, сеньор герцог, вам бы следовало воодушевлять нас на новые битвы, и желаемые и необходимые, дабы смогли вы наконец обрести вновь вашу родину и ваше наследное владение. Вы же, напротив, хотите отвратить нас от благого намерения нашего.

Тогда поднялся герцог со слезами на глазах, вышел из шатра и направился к себе в лагерь, а Тирант со своими людьми — к себе.

И приказал Тирант, чтобы вокруг большого источника с прохладной водой, что был на краю лагеря, расстелили ковры и расставили множество столов. И усадил он послов за один стол, а отпущенных на волю пленных — за другой, пониже, стоявший слева от них. Всех герцогов и сеньоров разместил он за столом также более низким, но стоявшим справа от послов. Были поданы в избытке куры, цыплята, фазаны, рис и кус-кус, также множество иных изысканных блюд и вин. Послы наслаждались, глядя на то, как, по приказу Тиранта, учтиво ухаживали за герцогами и за ним самим. Когда они отобедали, распорядился Тирант принести им сладости и кандийскую мальвазию[341].

Маркиз де Сан-Жорди спросил, сколько людей потеряли турки в сражении. Послы ответили, что около пятидесяти трех тысяч убитыми и пленными. Затем все прошли в шатер для совещаний. Тирант послал спросить герцога, не желает ли тот прийти, чтобы услышать ответ христиан. Герцог ответил, что не может прибыть.

После того, как все, вместе с послами, разместились в шатре, ответил Тирант следующим образом.

Глава 138

О том, что ответил Тирант послам касательно прочих поручений, с коими они прибыли.

Добиваться благородных целей и славы в блистательных битвах отпущено рыцарям в знак великой их доблести. И потому позабыта былая слава греков из-за побед турок; но до тех пор не падет величие Греции, покуда жива будет память о Трое. И посему величие сеньора Императора таково, что превосходит он в рыцарской доблести и благородстве прежних славных греческих рыцарей и заслуживает благодаря своему достоинству и доброте быть владыкой над всеми государями вселенной. А султан и Великий Турок, не убоявшись ни Бога, ни людской хулы, как среди христиан, так и среди турок, изменили рыцарскому благородству и возжаждали отобрать насильно титул и сан императорский. Посему полагаюсь я на помощь Божию, ибо Господь всеведущий дарует мне силы послать смерть и султану, и Великому Турку. И тогда явлено будет миру то воистину ужасное зло, что причинили они Его Величеству Императору, лишив его большей части империи. Ныне рвутся они лишить его всего, чем он владеет, и я полагаю это делом жестоким и бесчеловечным, порочащим их честь и славу. Памятуя обо всем вышесказанном, передайте же султану и Великому Турку: ни за что на свете не заключу я с ними ни мира, ни перемирия, если только не поклянутся они, обратившись лицом в сторону Мекки[342], в присутствии всех благородных и честных рыцарей, что через полгода вместе со всем своим войском покинут они всю империю и возвратят Императору все завоеванные земли. И не подумайте, что я говорю это из неуважения к вашим сеньорам или из какой бы то ни было спеси, но для того лишь, чтобы воздал мне Господь по справедливости, ибо знаю, что в подобных делах будет у меня много судей, но мало защитников.

Сказавши это, Тирант умолк.

Тогда встал посол Абдалла Соломон и ответил следующим образом:

О несправедливая фортуна! Благоволишь ты новому Маршалу и даруешь ему победу в битве вкупе с великой славой, честью и добрым именем, нанося тем удар по народу мавританскому и по былому его могуществу. И дабы укрепить твою отвагу, сеньор Маршал, покажу я себя не только врагом твоим, но и советчиком и скажу: помни о том, что хранит и приумножает твою честь и доброе имя, коль скоро переменчивая фортуна наградила тебя ими за мужество и благоразумие во всех деяниях. Опасайся потерять их, ибо посылаются они в награду лишь достойным рыцарям. Римляне в былые времена были бы довольны той щедрой судьбой, каковую обрел ты ныне; а явлена она через твою великую доблесть, не в одном лишь величии твоего имени, но в поистине царственном твоем благородстве. Не думай, что я прошу мира, угрожая новой битвой. Но ежели не захочешь ты его заключить, жди нового сражения на пятнадцатый день луны, когда столько стечется сюда мавров, что сама земля не сможет их удержать.

И мудрый Абдалла Соломон повернулся лицом к реке Трансимено[343] и воскликнул:

О Трансимено, до чего же спокойны и прозрачны твои воды! Но не пройдет и нескольких дней, как станут они кровавыми! Жестокие пройдут здесь сражения, и молва о них облетит весь свет. И напрасно сетуешь ты, доблестный Маршал, на судьбу Императора. Ничего удивительного в ней нет, ибо, чем богаче, великолепнее и могущественнее государство, тем сильнее зависть соседей и стремление их завоевать его. Вот почему суждено грекам постоянно иметь самых лютых врагов и гибнуть в боях. И разве справедливо, чтобы столько королей и владетельных сеньоров, захватив почти всю империю, возвращались в свои владения? Так желаешь ты и вместе с тобой все греки, но ведь в ваших руках — меньшая часть земли греческой. Самое лучшее для тебя и твоих людей — положиться на вашу веру, как то и надлежит делать праведным христианам.

И Абдалла Соломон распрощался со всеми. А когда послы уже подошли к реке, послал Тирант им всем богатые дары. Они же его весьма благодарили.

Когда переплыли они реку на той же утлой лодке, Тирант приказал Диафебу вместе с большим отрядом пеших и конных воинов и со всеми пленными отправиться грядущей ночью в Константинополь. Едва подъехал Диафеб к городу, все его жители — и мужчины, и женщины — вышли на подъездные дороги, чтобы посмотреть на пленников. Когда ввели их на главную площадь города, Император и все дамы уже стояли у окон. Пленные шли друг за другом, связанные в цепочку, и, в знак победы христиан, волочили по земле штандарты султана и все прочие, которые были захвачены. И Император, и все остальные были уведомлены, что Тирант победил, что его рыцари безупречно сражались и одержали славную победу, принесшую всем радость. От имени Тиранта Диафеб передал Императору четыре тысячи триста пленных, дабы узнали греки его благородство и щедрость. Император приказал поместить всех пленных под надежную охрану.

После этого Диафеб поднялся во дворец и отдал почтение Императору, Императрице и прекраснейшей Принцессе, а затем — всем прочим дамам. Император приказал, чтобы тут же в его присутствии сняли с Диафеба доспехи и облачили его в шитый золотом и жемчугом упланд длиною до пят, дабы он не мерз.

Затем Император усадил его на скамью перед своим троном, а все дамы расселись вокруг. Император попросил Диафеба рассказать обо всем, что они совершили, начиная с того дня, как уехали из города. Вам нетрудно будет догадаться, что Диафеб не забыл ничего, что было бы к чести и хвале Тиранта. Нечего и спрашивать, какую гордость испытал Император, слушая о таких неповторимых подвигах. Но если уж доставили они радость Императору, то еще больше — Принцессе. В тот вечер ни Диафеб, ни его свита не чувствовали ни в чем недостатка. И они соглашались, чтобы ухаживали за ними только придворные девицы.

После ужина Император взял под руку свою дочь, а Диафеб предложил руку Императрице, и они направились в покои, приготовленные для Диафеба. Их сопровождали все дамы, оказывая Диафебу всевозможные почести. Он же преклонил колено и поблагодарил за все Императора и дам. И до полуночи говорили они о войне, а Император расспрашивал Диафеба, что теперь задумал предпринять Маршал. Диафеб же отвечал, что никакой ценой не удастся избежать в ближайшие дни кровопролитной битвы. Затем Император, так и не разрешив Диафебу проводить себя, вместе с дамами покинул его, чтобы смог он отдохнуть.

На следующий день Император пересчитал всех пленных и, достав из своей казны по пятнадцати дукатов за каждого, вручил деньги Диафебу, дабы тот доставил их Тиранту.

А Принцесса, когда узнала, что Диафеб свободен, послала к нему — попросить, чтобы пришел он в ее покои. Диафеб ни о чем другом и не мечтал, как поговорить с ней и с Эстефанией, в которую был сильно влюблен. Увидев его, Принцесса тут же сказала:

Дорогой мой брат, какие известия привезли вы мне от рыцаря, который держит в плену мою душу? Когда же смогу я его увидеть и быть рядом с ним, не тревожась ни о чем? Ведь — поверьте мне — я хочу его увидеть больше, чем кого бы то ни было на свете. Но я уверена при этом, что он-то нечасто вспоминает обо мне. Однако я любовью восполняю то, чего недостает ему от природы. Рассудив беспристрастно, согласитесь, что я говорю истинную правду.

Диафеб ответил ей на это следующим образом:

Сказанные вашим высочеством любезные речи так обрадовали бы сердце сего рыцаря, коли мог бы он их сейчас слышать, что душа его вознеслась бы на девятое небо[344], ибо доброе ваше имя ярче прочих сияет славой благодаря вашей милости, красоте, целомудрию и достоинству. И ни слов, ни деяний моих недостанет, дабы отблагодарить вас, благородная сеньора, за бесценный дар, преподнесенный сему рыцарю. А посему смиренно и благочестиво благодарю я вас от имени доблестного Тиранта, а от своего — вручаю вам и клянусь не пощадить ради вас себя самого, свою душу и все, чем владею. И ручаюсь я, что никогда и ни в чем не подведу я вас. Однако вы, ваше высочество, изумили меня своими несправедливыми речами, когда обвинили в недостойной любви того, в ком нет ничего, кроме любви истиннейшей. Ибо от природы совершенны в Тиранте и любовь, и честь, и что бы то ни было, и ничто в нем не может унизить ваше высочество. А ежели бы знали вы, какие он терпит муки из-за любви к вам, то не обвиняли бы его ни в чем, а, напротив, смягчились бы. Ибо каждую ночь, в то время как все в лагере спят, он, вооружившись так, словно отправляется в бой, до полуночи объезжает весь лагерь, и, нередко, дождь хлещет ему в спину. А вернувшись в наш шатер, идет он прямиком ко мне и начинает говорить о вас, я же, желая доставить ему удовольствие, даю ему наговориться часа два, и ваше имя все это время не сходит с его уст. А если же вступает он в сражение, то не призывает на помощь никого из святых, но лишь произносит имя Кармезины. Я много раз спрашивал: почему, взывая к Кармезине, не взываете вы также к какому-нибудь святому, дабы помог он вам в битве? Он же говорит, что ни за что не сделает этого, ибо тот, кто служит многим, не служит никому.

Принцессе очень понравилось то, что Диафеб ей рассказывал о Тиранте. Эстефания же сказала:

Если вы закончили говорить, то настал мой черед. Умоляю вас, соблаговолите меня выслушать. Во имя вашего благородства, скажите мне, сеньора: кто еще, кроме Тиранта, достоин носить императорскую корону? Вам же, ваше высочество, счастье само идет в руки, а вы не хотите взять его. Но настанет день, когда вы в этом раскаетесь, ибо мы должны любить тех, кто любит нас. Я уверена: Тирант любит вас не за богатства и титул, а знаете за что? За все те добродетели, коими вы, благородная сеньора, обладаете. Что вам еще надо, несчастная? В целом мире не сыщете вы рыцаря, способного быть ему равным. Отец же ваш мечтает лишь о том, чтобы при жизни увидеть вас замужем. Разве отыщете вы более подходящего супруга, чем этот юноша — пригожий, отважный в бою, щедрый, храбрый, мудрый и самый находчивый во всем? О, почему Господь не создал меня дочерью Императора, а вас — Эстефанией? Уверяю вас, я бы не отказала Тиранту ни в чем, и, если бы заглянул он мне под юбку, я бы показала ему и то, что у меня под рубашкой, и охотно утешила бы его. Если же пойдете вы замуж за какого-нибудь иноземного короля — как знать, не заставит ли он вас страдать? А если захотите взять в мужья кого-нибудь из здешних, то за моего отчима, который, как самый знатный из всех, должен быть вашим мужем, я отговорю вас идти: когда вам охота будет поразвлечься, он будет храпеть; когда захотите вы с ним поговорить, его потянет в сон. Что же до герцога де Пера, он вам не пара по годам. Тирант — вот тот, кто вам нужен: он сумеет защитить и уберечь от зла и вас, и всю империю. Уж с ним-то вы всласть наиграетесь в прятки в ваших покоях, то в рубашке, а то и без нее.

Принцесса громко смеялась в ответ словам Эстефании, а Диафеб спросил:

Сеньора Эстефания, окажите мне честь и скажите без обмана: если Принцесса, на счастье Тиранта, возьмет его в мужья, кого выберете вы, ваша милость?

Диафеб, сеньор, уверяю вас, что если, по счастью, Принцесса станет женой Тиранта, то я с полным основанием возьму в мужья ближайшего его родича.

Если вы выбираете по родству, то вашим избранником по праву должен быть я, но особливо же потому, что покоряюсь вашей милости, подобно тому как Тирант покорился ее высочеству сеньоре Принцессе, превосходящей всех красотой и достоинством. Так соблаговолите же сделать меня старшим спальничим в ваших покоях и поцелуйте меня в знак согласия.

Было бы несправедливым и бесчестным, — ответила Эстефания, — если бы я сделала что-нибудь для вас или наделила вас чем бы то ни было без дозволения моей госпожи, особенно когда она здесь присутствует: ведь она меня сызмальства воспитывала.

Диафеб опустился на колени перед Принцессой и, сложив молитвенно руки, принялся столь благочестиво и смиренно просить ее, словно она была святой в раю, дабы позволила она Эстефании его поцеловать. Но как ни умолял он, позволения так и не получил.

Тогда сказала Эстефания:

О, черствое и жестокое сердце! Сколь ни упрашивай ее высочество, никогда она не склонится к жалости. Ни веселой, ни довольной не будет она до тех пор, пока не явится сюда Тирант и не увижу я его воочию.

Ах, брат мой Диафеб, — сказала Принцесса, — не просите у меня невозможного, ибо невозможно вам поколебать целомудрия, привычного моей добродетельной душе.

В то время как вели они эти шутливые речи, Император послал передать Диафебу, чтобы тот срочно отправлялся в лагерь.

Но тут пришли караульные с берега моря и сообщили Императору, что пять больших кораблей плывут с востока. Император, опасаясь генуэзцев, отложил на день отъезд Диафеба и отправил множество людей на корабли и галеры, стоявшие в порту. Когда же корабли, увиденные караульными, пристали, стало известно, что магистр Родоса прислал их вместе с воинами. На берег сошел славный приор ордена Святого Иоанна и с ним — множество рыцарей белого креста[345]. Диафеб со своими людьми находился в порту, ожидая их на берегу. Свидевшись, они узнали друг друга. Диафеб оказал прибывшим глубокое почтение, и все вместе они направились во дворец Императора. Тот сидел на троне. Поклонившись, приор ордена Святого Иоанна сказал следующее.

Глава 139

О том, что сказал Императору приор ордена Святого Иоанна.

Досточтимейший сеньор! По повелению почтенного и достойного сеньора, великого магистра Родоса, присланы мы сюда, ибо знаем, что знаменитый и великолепный рыцарь, из лучших лучший, Тирант Белый, пребывает на службе у Вашего Величества как Маршал всей империи. По каковой причине мой господин великий магистр шлет ему воинов, пеших и конных, числом в две тысячи человек, коим выдано жалованье за пятнадцать месяцев, дабы мог Тирант Белый еще лучше послужить Вашему Величеству. Рад бы я был узнать, где сейчас сей рыцарь находится.

Сильно обрадовался Император их прибытию, обнял приора и сказал, что подоспели они как нельзя кстати, и оказал большие почести ему и всем, кто был с ними, благодаря магистра за его великую доброту и щедрость. Приказал Император разместить прибывших как можно лучше и дать им все необходимое.

Отдохнувши четыре дня, поехали они в обществе Диафеба по дороге к лагерю. Не доезжая до него пяти лье, узнали они, что Тирант отправился брать приступом город, где укрепились мавры, и услышали громкие выстрелы бомбард. Тем временем Тирант, увидев, что большой участок городской стены разрушен, сошел с коня и стал сражаться пешим. И подошел он к стене так близко, что огромный камень попал ему в голову, свалив с ног. С большим трудом вытащили его из рва. В это мгновение и прискакали к городу приор с Диафебом.

Засевшие же в нем турки невероятно испугались, заметив такое огромное войско, и потеряли всякую надежду на победу. Рикар же, оказав помощь Тиранту, снова повел горячий бой за город, и христиане приступом ворвались в него. Турки, не надеясь выиграть сражение, жаждали умереть, ибо считали себя победителями, лишь когда убивали много христиан. Однако и сейчас, зная, что правда и справедливость не на их стороне, хотели они безжалостно предать смерти как можно больше врагов. Но христиане, едва взяв город, безо всякой пощады убивали всех турок, которые попадались им на пути. Так те и попали все без исключения под разящий кинжал. А приор ордена Святого Иоанна подоспел как раз вовремя, и его люди захватили часть военной добычи. И было сие знаком того, что они — победители.

Затем отправились они к Тиранту, который лежал в постели, и рассказали ему обо всем, что магистр наказал передать. И когда подошел приор к ложу Тиранта, то принялся говорить следующим образом.

Глава 140

О том, как приор ордена Святого Иоанна рассказал Тиранту, с чем он приехал.

Блюдя обычай тех, кто посвятил себя рыцарскому искусству, не без изумления внимаю я молве, идущей по всему свету и славящей необычные деяния, каковые вы, сеньор Тирант, совершаете как доблестный рыцарь, помогая попавшим в беду. А ваш славный обычай таков потому, что, как подтверждает опыт, там, где наивеликая пребывает опасность, для рыцаря — наивеликая обретается слава (трусам же опасностей, без которых не видать никому славы, не дано даже узреть). И вы, ваша милость, постоянно выбираете величайшую опасность ради величайшей славы и в том желаете подражать древним рыцарям, память о которых никогда не умрет: ведь и ваши доблестные деяния овеяны великой славой, достойной бессмертия. Зная об этом доподлинно, почтенный и достославный господин мой, магистр Родоса, будучи в великом долгу перед вами, ибо вы, по несказанной милости и доброте, в самый нужный час оказали помощь ему и всему его ордену, направляет к вам меня во главе двух тысяч воинов, конных и пеших, а также рыцарей своего ордена. И они, и я желаем перейти под начало вашей милости и выполнять все, что вы нам прикажете.

Тирант поблагодарил магистра, приора и рыцарей за столь щедрую помощь, но произнес он слова благодарности с большим трудом, ибо из-за боли в голове не мог говорить. Явились лекари, приказали сварить бараньи головы в большом количестве вина и перевязали рану Тиранта бинтами, смоченными в этом отваре. На следующее утро ему сильно полегчало.

В город стеклось множество людей из окрестных земель, потому как владычество турок было слишком жестоким и несносным для них. Тирант же вместе с войском вернулся в лагерь. Несколько дней все в его стане отдыхали. Когда же наступил пятнадцатый день луны, то, как и обещали послы, турки подошли к Трансимено и расположились на берегу. И один лагерь стоял по одну сторону реки, а другой — по другую. Мост же был сломан. Поначалу подошли к берегу полки Великого Турка, и командовал ими его сын, так как сам он еще не оправился от раны в голову. Затем подошел король Азиатский со своими полками, за ними подошли полки короля Африканского, короля Каппадокийского, короля Арминии. После них подошел со своими многочисленными полками король Египетский[346], каковой был рыцарем доблестнейшим, отважным, умелым в бою, и больше всех совершил он на войне подвигов. Среди всех мавров не было второго такого. После него двигались полки разных других знатных сеньоров:[347] прибыли на помощь туркам сын герцога Калабрийского, герцог Мелфийский, граф Монторский, граф Казертский, граф Валентино, граф Бурженский, граф Алакрийский, граф Фундийский, граф д’Аквино, граф Мурский и многие другие графы и бароны, нанявшиеся служить к Великому Турку и к султану. Каждому из конных воинов платили в день полдуката, а каждому пешему — полфлорина. И когда все собрались, насчитали у себя турки двести шестьдесят полков.

Раскинув шатры, установили они бомбарды. И на следующий день принялись стрелять так сильно и часто, что пришлось Тиранту поднять свой лагерь высоко на гору, которая была около реки. На горе этой имелось множество источников с прозрачной водой и большой луг. Временами бомбарды стреляли все разом и их ядра затмевали даже ярко светившее солнце, ибо турки привезли с собой целых шестьсот бомбард, больших и малых (хоть и потеряли они их во множестве, когда был разбит Тирантом их лагерь).

Как увидели те, кто был в войске Тиранта, стольких врагов, то поражены были огромным числом всадников и пеших воинов. Многие тогда бы предпочли оказаться за сотню лиг отсюда. Но были и такие, которые изо всех сил старались не испугаться и думали о том, какой у них хороший Маршал и как много получали они от него: ведь деньги, что Император дал Диафебу за пленных, Тирант, едва получив, вручил двум графам, дабы те поделили их между всеми в войске. Себе же не оставил он ничего. А когда говорили ему о том, отвечал:

Мне — честь, вам — прок.

Когда султан обнаружил, что не может перейти реку и дать бой христианам, то приказал он немедленно построить мост. Видя это, Тирант с четырьмя воинами отъехал на лигу от возводимого моста, в то место, где находился большой мост, сложенный целиком из тесаных камней. И у начала его, с той и с другой стороны, находилось по скале, а на каждой из скал стояло по небольшому замку. Когда же султан завоевал все земли вокруг, то пришел он и к этому мосту. Но хозяин этих двух замков, рыцарь, несмотря ни на какие подношения, так и не захотел договариваться с султаном, ибо не желал он презреть Бога, а также господина своего, Императора, и платить им неблагодарностью. Более того, из своих замков, что стояли на мосту, совершал он частые набеги на селения и города, занятые турками. Вот почему и пришлось султану строить деревянный мост, чтобы смогло его войско перейти через реку и захватить всю империю.

Придя в замок, Тирант побеседовал с рыцарем по имени Малвеи, у которого был сын, и пригожий, и отважный. Отец жил в одном замке, сын — в другом. У каждого было по тридцать лошадей, и на войне оба они очень разбогатели. Сын сильно подружился с Тирантом и почти не расставался с ним. Звали его Ипполит[348]. Отец с сыном знали, какой Тирант мужественный и искусный в бою рыцарь, и очень просили его согласиться посвятить в рыцари Ипполита. Тирант с большой охотой исполнил это.

И Тирант приказал срубить в лесу много деревьев, как можно более сухих. Затем измерили ширину реки, приготовили из срубленных стволов балки и, приставив их друг к другу столько, сколько равнялось в длину измеренной ширине, сколотили большими гвоздями. Балки эти опустили на воду у каменного моста по течению ниже и на каждую прибили по крепкому толстому бревну, а поверх них — доски, так что от одного конца до другого были они вымощены, будто мост, и как следует просмолены. Когда все было закончено, привязали к балкам с каждого конца по цепи и прикрепили их к каменному мосту, закрыли зелеными ветками и приготовили на них все необходимое.

Когда же турки закончили налаживать свой мост, начали они понемногу переправлять пеших воинов и бомбарды, готовые к бою, дабы защитить мост и уже перешедших реку, в том случае если подойдут христиане.

Когда в лагере Тиранта увидели, что турки начали переправу, то многие испугались, но он так всех воодушевлял, что некоторые вновь обрели твердость духа. Тирант приказал трубить, чтобы все садились на коней, и перенес лагерь к каменному мосту. Турки же, завидев, что Тирант снимает лагерь, решили, будто христиане со страху бегут, и стали переходить реку более решительно.

Когда же султан и Великий Турок переправились со всеми своими полками, которые шли один за другим в полном боевом порядке, то двинулись они вслед за христианами. Заметив, что они приблизились, Тирант перешел по каменному мосту и расположил лагерь неподалеку от него. Мавры, увидев, что он перешел на другой берег, бросились обратно к деревянному мосту. Переправившись вновь на другой берег, стали они подниматься вверх по реке, чтобы добраться до Тиранта и дать ему бой. Он же, едва завидев их поблизости, снимал лагерь и снова переходил на другой берег. Так продолжалось три дня. Турки стали держать совет, как им быть, и дошел наконец черед говорить до короля Египетского, который, видя, какое множество было среди них разногласий, по-рыцарски отважно сказал следующее.

Глава 141

О том, как король Египетский предложил на совете свой план.

Раз уж даже от посвященных сокрыто истинное решение наших споров и разногласий, вы и сами можете убедиться, что одно кем-либо высказанное заблуждение порождает множество других. Ваши речи это ясно показывают, и причина тому — неумение ваше вести войну. Заявляю я об этом, ибо необходимо нам сие устранить, договорившись друг с другом разумно, чтобы не осрамиться. А достигнуть этой цели вы можете, лишь избавившись от грехов ваших. И дабы смогли вы обрести свободу и честь, наставлю я вас в том, что должны мы сделать. И ежели вы бесстыдным образом желаете закрыть нам путь к свободе и к желанной победе, то для меня, напротив, честь — лишь тогда и есть честь, когда завоевана в опасном деле. А посему дайте мне сто тысяч человек, и я пойду на один берег, а вы останетесь на другом. И покуда буду я с ними сражаться, вы будьте готовы как можно скорее прийти мне на помощь. Таким-то образом и добьемся мы горячо желаемой победы. Все грядущее, правда, в руках фортуны, однако мы знаем, что у нас войск много больше, чем у них, и потому можно почти не сомневаться в исходе битвы. И все же благое исполнение сих дел — в руках каждого, и оно достойно похвалы.

Все командующие полками и знатные сеньоры похвалили мудрое решение короля Египта, султан же ему ответил так:

Все, что ни есть в мире, существует более в нашем воображении, чем в действительности. И я не могу согласиться с необдуманными и бесчестными ватпими речами, в коих вы говорите, что со ста тысячами человек хотите победить христиан, ибо их гораздо меньше. Но я храбр душой и надеюсь на славную нашу победу в этой битве. Возьмите же половину наших войск, а я возьму другую. Кому-то из нас выпадет участь сражаться первым, и тогда другой, если пожелает сделать доброе дело, не боясь опасностей, придет ему на помощь. Так мы сможем покрыть себя честью и славой.

На сем совет был закончен.

Короли, преисполнясь отвагой, взяли себе половину войска, а султан — другую, и с ней перешел он мост. Тирант же, увидев, что они его окружили с двух сторон, воскликнул:

Именно этого я и хотел.

Снял он лагерь, который был на стороне королей, и приказал поставить все палатки и повозки на мосту, между обоими замками, и отправить туда всех пажей. Тирант изо всех сил сдерживал своих людей до наступления темноты. А когда солнце опустилось за Геркулесовы столпы, Тирант по мосту перешел на тот берег, где прежде стоял лагерем. Приказал он всем пешим воинам подняться на укрепленную гору, которая располагалась как раз напротив моста. Когда же все пешие поднялись, повелел он отправляться туда, одному за другим, конным отрядам. Султан, находившийся на том же берегу, увидел, что почти все войско поднялось на гору, чтобы дать у ее подножия сражение, и что остаются лишь четыре отряда. Бросился он к ним и напал на них, заставив христиан бежать вверх по горе и убив шестьдесят человек. Не переставая сражаться, Тирант отступил. Тем временем совсем стемнело. Турки стянулись к подножию горы и разбили там лагерь, полагая, что назавтра с рассветом они захватят всех христиан без всякого с их стороны сопротивления и отведут пленными в свои земли. Однако, опасаясь, как бы христиане вновь ие напали на лагерь ночью, как в прошлый раз, султан приказал, чтобы никто не покидал седла.

А Тирант, когда поднялся на гору, нашел всех рыцарей и сеньоров в отчаянии: они бродили туда-сюда, плача и стеная, безутешные и охваченные страданием, говоря, что им ничего не осталось, как быть захваченными в плен неверными. У видев их в таком состоянии, собрал он всех и сказал следующее:

О доблестные рыцари! Неужто не ясно вам, какое оскорбление наносите вы Богу и всему рыцарству, ведя себя не храбрее женщин? Видно, не стыдно вам жаловаться и сдаться без боя вместо того, чтобы воодушевлять остальных. Естеству вашему привычны, судя по всему, слезы и трусость. Но было бы лучше для вас добровольно отдать свою жизнь ради чести, нежели, сея хаос и путаницу, творить столь постыдные вещи. До чего же суетны ваши страхи! Ибо непреложен закон: достаточно осмелиться посмотреть в лицо врагу, чтобы его победить. Я лишь хочу вам сказать и просить вас (если вы отзоветесь на подобные просьбы), чтобы постарались вы сделать все как следует, а я, с помощью Господа нашего и Пресвятой Девы Марии, устрою так, чтобы покорили вы ваших врагов не далее как через три часа. И сражение это еще больше принесет вам и славы и хвалы.

Слова Маршала успокоили почти всех, но не герцога Македонского. А еще до того, как Тирант отступил, послал герцог к Императору своего оруженосца, научив его, что сказать. Когда оруженосец прискакал к стенам Константинополя, то спрыгнул с лошади, оставил ее и, дабы показать, что вырвался он из осады, пошел пешком, обливаясь слезами. Жители города, видя его в таком состоянии, шли за ним вслед. Когда очутился он во дворце, то, встретив там множество людей, сказал:

Где сей несчастный, что прозывается Императором?

Оруженосец поднялся в большую залу. Императору тут же доложили, что прибыл Алби, оруженосец герцога Македонского, и что он не перестает причитать. Император поспешил покинуть комнату, где находился в обществе Императрицы и дочери. Увидев Императора, Алби упал на пол и стал рвать на себе волосы. Изображая невероятные страдания, бил он себя по глазам и лицу.

Судя по этим знакам, оруженосец сей, должно быть, принес очень дурную весть, — сказал Император. — Прошу тебя, друг мой, не терзай меня дольше: скажи мне, что за беда случилась?

Оруженосец воздел руки и сказал:

Добродетель, что наставляет нас на добрые дела, страдает от дурных поступков. И каждый из нас сам является причиной своих бед, ежели поступает необдуманно и по собственной прихоти. Так что не пристало потом и жаловаться. Подобным образом и вы пожелали отстранить от обязанностей своих полководцев и вассалов и поручить их иноземцам, людям дурной славы, людям совсем неизвестным, чья одежда выдает их худородство. О Император, поелику вы сами сотворили зло, вам и расплачиваться за него! И знаете, какова будет плата? А та, что скажут вам не хвалебные речи, а псалом проклятия1 за то, что погубили вы себя самого и всех своих, желая передать по наследству империю не досточтимому и достославному сеньору герцогу Македонскому, а низкому чужеземцу, который, обрекши на поражение и себя, и весь свой лагерь, бежал, так что неизвестно, где его искать. Вот каковы будут заслуги почившего Императора! Неоспоримо лучше было бы вам в то немногое время, что отпущено еще Вашему Величеству милосердным Господом, пойти по чужим землям, каясь в грехах ваших и оплакивая великое несчастье ваших вассалов и слуг, а также — смерть стольких убитых христиан, ибо их такое превеликое множество, что недостанет мне ни умения, ни ума рассказать об этом. Мавры осадили их у небольшой горы, оставив без хлеба, и вина, и без воды для лошадей. Теперь же, должно быть, никого из них уже не осталось в живых. Я же ухожу прочь от вас, Император без империи, и уношу с собой свои страдания, оставляя вам — ваши.

Горе мне! — воскликнул Император. — Насмехается надо мной подлая фортуна, ибо радость сменяется тут же глубокой печалью, а вслед за одним несчастьем идет их множество! Никакой надежды нет больше у меня! И ничего не осталось мне, как пойти обездоленным по миру, прося милостыню.

Жалуясь и причитая подобным образом, вошел он к себе в спальню и, бросившись на кровать, с болью продолжал:

Для чего быть сеньором и править Греческой империей, коли суждено мне потерять ее? К чему мне все милости фортуны, коли предстоит мне лишиться их? К чему мне добродетельная и прекрасная дочь, коли не сможет она унаследовать мои владения, а за великие грехи и провинности мои должна будет оказаться в плену во власти неверных? К чему иметь жену, придворных дам и девиц в услужении, коли сам я стану слугой у мавров, а дамы и девицы будут ими обесчещены? О, неужто глаза мои не ослепнут, если увидят это? Сердце мое, наверно, разорвется тогда от боли.

Принцесса подошла к отцу, чтобы утешить его, ибо Императрица и прочие дамы пребывали в неизбывной печали. Дурная новость облетела город, и все принялись оплакивать друзей и родных, которых почитали за мертвых. Матери с плачем выкрикивали проклятья, бия себя в грудь; обращали они глаза к небесам и оплакивали горькую судьбу всех жителей так, будто город уже был захвачен врагами.

А теперь оставим их с их страданиями и вернемся к Тиранту, дабы посмотреть, что он делает.

Когда Тирант воодушевил рыцарей своими пылкими увещеваниями, вновь обрели они твердую надежду, полагаясь на прозорливость и мудрость Маршала. Тирант же поставил надежный дозор наверху в лагере, после того как объехал его весь и как следует устроил войско, а затем, взяв с собой еще одного человека, никем не замеченный, спустился с горы по противоположному склону. Очутившись внизу, оставил он оружие под деревом и поспешил к замку сеньора де Малвеи. Затем, следуя уговору между ними, взял он по камню в каждую руку и постучал одним об другой. Услышав сигнал, сеньор де Малвеи понял, что это Тирант, и открыл ворота на мосту. Тирант вошел и нашел готовым все, что было ему необходимо. Прежде всего приказал он поместить побольше оливкового масла и смолы в деревянные лохани, а вместе с ними — смоляного вара, извести и других материалов, которые хорошо загораются. Набрал он также много сухих дров и повелел сложить все это на деревянный корабль, который сделали из балок, и привязать к цепям с обоих его концов по длинной веревке. А в маленькую лодочку, такую, с которой ловят рыбу, сели два человека, и каждый держал в руках одну из веревок. Когда корабль отвязали от моста, он вместе с людьми в лодочке двинулся вниз по течению.

Тирант предупредил их, чтобы они ничего не поджигали, пока не окажутся совсем близко от моста мавров. Плывя вниз по течению, в том месте, где река поворачивала и корабль не мог пройти, тянули они на себя одну веревку и ослабляли другую, и корабль шел, развернувшись вдоль реки. А если хотели они, чтобы плыл он, встав поперек, то выравнивали веревки, и тогда занимал он всю речную ширь.

Когда турки увидели столь яркое пламя внизу на реке, решили они, что проиграли, и султан снял лагерь, а с ним и все остальные, и со всех ног бросились они к деревянному мосту. Султан, у которого был отличный конь, доскакал прежде, чем огонь перекинулся на мост, и сумел перебраться на другую сторону, и многие вслед за ним. А если бы те два человека исполнили приказ Тиранта и подожгли корабль позднее, то никто не ушел бы от смерти и плена. Многие мавры, когда бежали по мосту, торопясь поскорее перебраться, падали в воду вместе с конями. Огонь был такой сильный, что в два счета весь мост сгорел. И остались, не успев перейти, двадцать две с лишним тысячи воинов, пеших и конных. Остались здесь сын герцога Калабрийского, герцог Андрийский, герцог Мелфийский, граф Бурженский, граф Монторский и много других командующих полками, потерявших лошадей. Спеша из-за пожара и опасаясь, что христиане нападут на них сзади, все спасались бегством, побросав друг друга. Тирант же, увидев огонь на реке, немедленно поднялся к своим воинам и нашел их радостными, и почти всех — в седле, желающими поскорее собрать трофеи. А Тирант никак не разрешал этого, говоря:

Сейчас мы не выиграем ничего, а завтра — получим и честь и добычу. — И приказал он особенно старательно нести дозор этой ночью, сказав: — Не может быть, чтобы все они ушли. Что будет, если с отчаяния решат они на нас напасть?

Когда поднялось солнце над горизонтом и совсем рассвело, Маршал приказал играть в трубы, и все сели на коней. Собрали всех пажей и все повозки, и расположились они лагерем высоко на горе, там, где уже стояли прежде. Оттуда увидали они оставшихся врагов.

И стали некоторые рыцари советовать Тиранту спуститься в долину и дать им бой.

Тирант ответил:

Коли добились мы желаемой цели и потому имеем право и вольны делать с ними все, что ни пожелаем, будем действовать осторожно. Ибо хуже для нас потерять одного нашего рыцаря, чем погубить сотню их. Однако я ручаюсь, что завтра, в этот же час, вы сможете прохаживаться среди них, ничего не опасаясь.

Диафеб, увидев, как встревожены турки, позаботился о чести Тиранта и о том, чтобы сделать ему приятное. Снял он перстень с руки Маршала, а тот спросил:

Кузен, что вы задумали?

Ответил Диафеб:

Я задумал послать Пиримуса к Императору. Столько дней миновало, как они ничего не знают о нас. Император немного успокоится, услышав новость про мост, а сеньора Принцесса с дамами потешатся тому, как это было сделано.

Прошу вас, кузен, передайте также Императору, чтобы корабли и галеры с мукой и съестными припасами подошли сюда, прежде чем начнем мы терпеть в них нужду, — попросил Тирант.

Пиримус отбыл. Когда добрался он до города Константинополя, то увидел всех в печали и страданиях, а женщин — в слезах. Войдя во дворец, обнаружил еще худшую картину: расцарапанные лица, порванная одежда. Никто при виде его не заговаривал с ним, как прежде. А когда обращался он с приветствием к кому-нибудь, то не хотели ему отвечать. Пиримус подумал, что, наверное, умер Император, или Императрица, или их дочь. Прошел он в главную залу, где застал несколько знакомых людей, и увидел, что все они тоже глубоко опечалены. Одни молились, стоя на коленях, другие с плачем проклинали весь род французов. Пиримус подошел к одному из тех, что изливали проклятья, и тихонько спросил, не умер ли Император и не случилось ли еще чего-нибудь, что послужило причиной их несчастья. Тот ответил:

Ах вы изменники, строящие из себя рыцарей! Со времен Иуды не видывал мир столь ужасного предательства, как то, которое совершили твои собратья! И если бы не жалость, я не разрешил бы ни тебе самому, ни кому-либо из твоих ни слова сказать в оправдание, дабы все убедились в великом злодействе, содеянном вами. Отойди от меня, а не то я выброшу тебя в окно, клянусь всеми святыми!

Опустив голову, Пиримус прошел в другую комнату в глубине дворца и узнал спальничего Императора. С улыбкой направился Пиримус к нему, но тот сказал:

Как хватает у тебя наглости приближаться к спальне сеньора Императора, да еще с неуместным весельем на лице?

Друг, — ответил Пиримус, — оставь свое недовольство, ибо я ничего не знаю о приключившемся у вас несчастье. Дай мне поговорить с Императором, и если он в печали, то я его обрадую.

Спальничий, ничего более не прибавив, вошел в комнату Императора, где тот находился с дочерью и всеми дамами, при закрытых окнах и в глубокой скорби. Спальничий сказал:

Сеньор, здесь у ваших дверей — один из тех страшных изменников, который был в свите этого окаянного рыцаря Тиранта Белого. Его зовут Пиримус. Не иначе как бежал он с поля боя вместе со своим господином. И говорит ои, что желает побеседовать с Вашим Величеством.

Ответил Император:

Пойди и скажи этому злосчастному, чтобы убирался он из моей земли! А если я найду впредь его или еще кого-нибудь из людей его господина, то прикажу сбросить их с самой высокой башни во дворце.

Вообразите себе, как вдвойне страдало сердце Принцессы, когда говорил это Император, ибо, хоть и принес Тирант много зла и бед, забыть его она не могла.

После того как спальничий сообщил ответ Пиримусу, тот сказал:

Клянусь верой, но я никуда не уйду, ибо ни господин мой Тирант, ни его люди никакого предательства не совершали, и не способны мы стать зачинщиками подобного злодейства. А если Император не желает, чтобы я поговорил с Его Величеством, попросите сеньору Принцессу выйти к дверям, и я скажу ей то, что ее очень обрадует.

Спальничий согласился передать слова Пиримуса Императору. Тогда Император сказал Кармезине, чтобы она вышла поговорить с ним, но не приглашала его в комнату. Когда Принцесса с печальным лицом показалась в зале, Пиримус встал на колени, поцеловал ей руку и начал так говорить:

Превосходнейшая сеньора! Душа моя смущена той великой переменой, кою я вижу в вашем высочестве и во всех обитателях дворца и города. Отчего пребываю я в изумлении, не зная, что тому причиной, ибо никто из людей, мною спрошенных, не пожелал отвечать мне. Окажите же мне высочайшую милость, ваше высочество, соизволив просветить меня, отчего сие случилось. Еще более изумлен я словами, которые передал мне спальничий от имени Императора. И ежели Его Величеству не угодно, чтобы мой господин Тирант, сей славный рыцарь, исполнял обязанности Маршала или совершал подвиги, достойные памяти в веках, скажите мне об этом, и мы немедленно покинем империю, а заодно избежим трудностей и опасностей и перестанем себя изнурять. Итак, сеньора, услышав ваш ответ, отвезу я его тому, кто меня сюда послал.

Когда опечаленная Принцесса услыхала слова Пиримуса, то со слезами на глазах передала ему все, что сказал оруженосец герцога. Узнав о таком неслыханном злодействе, Пиримус схватился за голову и воскликнул:

Сеньора, пусть стража схватит того, кто принес такие новости и причинил столько страданий Его Величеству Императору, вам и всему городу. И пусть меня тоже схватят и четвертуют, если Тирант не одержал победу, не обратил в бегство султана, не сжег мост и не осадил у реки двадцать тысяч человек, перешедших на этот берег! А для пущей уверенности вот вам маршальская печатка, которую дал мне Тирант.

Узнав столь замечательную новость, Принцесса, горя желанием рассказать о ней, не мешкая направилась в комнату, где был ее отец, и поведала ему обо всем, что сообщил ей Пиримус. Удрученный прежде Император от избытка радости упал со стула и потерял сознание. Позвали врачей, и те привели его в чувство. Император приказал, чтобы Пиримус вошел и рассказал ему сию благую весть.

И едва услышав его рассказ, повелел Император звонить во все колокола. Все отправились в главную церковь и вознесли хвалу и благодарение Господу нашему и Пресвятой Богоматери за одержанную крупную победу. А когда пришли они во дворец, приказал Император посадить в надежную тюрьму оруженосца, присланного герцогом.

Пиримус же очень просил Императора немедленно отправить корабли со съестными припасами, чтобы снабдить ими лагерь. На следующий день Пиримус отбыл с многочисленными наставлениями Императора Тиранту и многим другим баронам. Когда он вернулся с посольством, Тирант сильно удивился делам герцога Македонского, но затем быстро позабыл о них, раз все уже узнали правду.

В день, когда Пиримус отбыл в Константинополь, турки, потеряв всякую надежду, поняли, что дать сражение им не удастся, и из всех зол решили выбрать наименьшее: предпочли сдаться в плен. К счастью для них, оказался тут тот самый мудрый мавр Абдалла Соломон, который в прошлый раз был отправлен послом к Тиранту.

Решили они опять послать его к нему. Абдалла надел на конец копья полотенце. А дело было к вечеру. Весь предыдущий и весь этот день турки почти ничего не ели. Тирант, увидев этот знак, сейчас же ответил. Абдалла Соломон поднялся в лагерь Тиранта, предстал перед ним и с глубоким почтением и смирением принялся говорить таким образом.

Глава 142

О том, как объяснил Абдалла Соломон Тиранту цель своего посольства.

Весьма удивлен я, великодушный Маршал, что при всем твоем мастерстве и умении ты не смог захватить султана и всех, кто был с ним. А вот ежели бы действовал ты, как всегда, обдуманно, то наверняка бы не промахнулся. Ведь по опыту видим мы, что, если желал ты что-нибудь предпринять, происходило сие так, как то угодно было благосклонной фортуне, и не только в воображении, но и на деле. Добродетели твои, хоть и не всем известны, повергают нас в страх, ибо умеешь ты спастись сам и спасти своих людей. От этого растут твои честь, слава и известность. Переходя же к сути того, что вместе с моим несчастным народом хочу я тебе сказать, взывая к твоему милосердию, воскликну лишь: мы умираем с голоду!

И если твоей светлости, о великодушный Маршал, угодно будет прийти с нами к какому-либо согласию, иначе говоря, если ты, по твоему милосердию и благочестию, соизволишь даровать нам жизнь, то прославят тебя даже в домах врагов твоих. Соблаговоли же поступить благородно, как тебе и свойственно, невзирая, что действовали турки против тебя, ибо вели себя так, как свойственно им.

Маршал пригласил мавра в свой шатер, и всех, кто пришел с ним — тоже, и приказал их всех накормить, ибо они в этом весьма нуждались. Тем временем он собрал всех своих баронов и стал советоваться с ними на счет просьбы мавра. Все согласились с тем, что сказал Тирант. Тогда позвали посла Абдаллу, и Тирант ответил ему следующим образом:

О Сейид Абдалла[349], мы прибегли не к доблести, но к славной изобретательности. Однако ныне я полагаюсь на ваше достоинство, потому как мы служим одному делу, совершая отважные деяния рыцарские. Но не забыл я и оскорбления, нанесенного всеми вами сеньору Императору. А посему полагаюсь я на помощь Божью, ибо истина на моей стороне. И вскоре своими собственными руками накажу я и покараю султана и всех остальных от лица правосудия, как подобает, дабы знали вы, что не хочу я причинять вам всего того зла, какое мог бы воздать. С меня довольно будет, чтобы снесли вы все оружие, как наступательное, так и оборонительное, на этот луг, и чтобы делали это не все сразу, а по сотням, а затем привели бы лошадей. Так желаю я, чтобы было сделано.

Посол распрощался с Маршалом, вернулся и уговорил турок все исполнить так, как приказал Тирант. Когда все оружие было сложено, Маршал повелел поднять его, а затем и лошадей в лагерь. Турки почли за великую милость, что он не убил их всех, ибо полагали они, что, хоть и оказались в плену, смогут от него откупиться. Когда все они были разоружены, Тирант приказал им прийти к подножию горы и распорядился накормить их вдоволь под присмотром своей пешей стражи. Сам он спустился к ним и, взяв с собой из вражьего войска всех христианских герцогов, графов и рыцарей, приказал им подняться наверх в лагерь. Поместил он их в большой шатер и повелел не отказывать им ни в чем необходимом для достойной жизни, так что многие христиане даже были недовольны, что Маршал оказывает им столько чести. Ибо не заслужили они ни чести, ни добра, придя на помощь маврам против христиан. И люди Тиранта в лицо говорили им это. Они же, сознавая, что совершили ужасный проступок, отказывались от пищи.

Таким образом содержал Тирант пленных, покуда не прибыли корабли с припасами. И не отпускал от себя Маршал Абдаллу, так нравились ему его справедливые и разумные речи.

Однажды, когда все герцоги и бароны отобедали, стали они просить Тиранта позвать великого философа Абдаллу. Когда тот явился, Тирант попросил его сказать что-нибудь полезное для всех.

Как могу я сказать что-либо достойное внимания, не подумав прежде? Будьте благосклонны ко мне и дайте время до завтра. А я ночью все обдумаю, дабы наилучшим образом удовлетворить желание ваших милостей.

Но герцог де Пера возразил:

Сейид Абдалла, это невозможно. Ведь теперь, когда мы как следует пообедали, нам необходимо что-нибудь на сладкое.

Тогда Тирант приказал расстелить посередине луга отрез аррасского шелка, а поверх поставить скамью, чтобы мавр говорил, стоя на ней. И приказал он также окружить всех надежной стражей, конной и пешей. Когда Абдалла понял, что ему не удастся отговориться, то сказал:

Раз уж меня просит об этом сеньор Маршал, дам я один совет, который может пригодиться каждому из вас.

И, взобравшись на скамью, стал мавр говорить вот что.

Глава 143[350]

О том, какой совет дал Абдалла Соломон Маршалу Тиранту Белому.

Господь — велик, очень велик. Господь — превыше всего, и должно бояться Его и любить праведно и не лукавя. О выдающийся Маршал и непобедимый рыцарь, не удивляйся, что на мне лежит печать христианина, ибо я на добрых две четверти — ваш, потому как отец мой был мавром, а мать — христианского племени, отчего и проистекает моя любовь к вам. Великодушный Маршал, я вижу ныне, что в конце концов вера в Христа побеждает религию неверных, щедрость побеждает скупость, а смирение — гордыню. Гнев уступает место милосердию, а отчаяние — надежде. Под ударами же молота доблести раскололась на куски упорствующая лживость и упрямое сопротивление тех, кто противится твоим намерениям. И вечно длится битва между завистью и славой, между зломыслием и благородством. Однако воздадим же хвалы Тому, кто является Господином добродетели и Царем славы, за то, что нынче все дурное побеждено, а хорошее одержало верх, хотя часто и видим мы обратное. Ясно теперь, когда зависть пристыжена, что Его Величество Император обретет вновь все почести, каковых он был лишен; а противники его и погрязшие в грехе при виде сего сильно огорчатся; в жестоком гневе и глухой ярости будут они скрежетать зубами, иссохшие и покрытые язвами. Ты же, отважнейший и могущественный Маршал, блистающий ясным умом ярче всех прочих героев прежних времен, ты вновь вернешь имперский трон почтенному Императору, разгонишь облака печали и ливни слез и возродишь ясные дни для всей Греции, покорив благодаря своей доблести мавританское войско. Сим заслужишь венец из звезд, ибо именно ты восстановишь нарушенный в империи мир, вновь дашь народам желанный покой, благодаря чему и будет явлена всему свету твоя замечательная смекалка, с которой действовал ты и прежде, а еще более — теперь. Ибо гораздо похвальнее справедливо и мирно править государством, нежели завоевать его и заполучить по воле случая. А сейчас, безусловно, пришла тебе пора собрать воедино всю свою доблесть, силы, мужество да приготовиться к серьезным и долгим переговорам, коли не чужды тебе обычаи правителей. Все предшествующие твои свершения обратятся в ничто, если дрогнешь ты перед теми, что еще ждут тебя. Великая же твоя слава обязывает длань твою вершить лишь правые дела. Мы уже были свидетелями того, как достойно и славно сражался ты против враждебной фортуны, и знаем, что ты умеешь побеждать. Но не забывай остерегаться фортуны, хотя и поверженной.

Ведь тогда-то она и становится покорной, ласковой, чуть ли не сияющей в своих золоченых доспехах и шлеме. Итак, ты одолел фортуну враждебную, так берегись, ибо, и милостивая, она пойдет на тебя войной. А война никогда не проистекает из любви, и гнев не имеет источником любовь и милосердие. Любовь рождена прославлением сердца вечного сердцем земным. И не думай, будто, сложив оружие, сможешь ты блаженствовать и нежиться; вовсе нет, тебе придется, напротив, овладеть новым оружием. И не думай, будто у тебя будет меньше забот, коли враг твой станет уступчивей и мягче, напротив того, можешь не сомневаться, что война будет еще сложнее, ибо твердость духа не может устоять перед лестью и притворной хвалой враждебной фортуны. Мы видели, как благородно ты действовал на благо общего дела; посмотрим же, как ты себя поведешь, обласканный фортуной. Ведь многие в беде и безвыходных случаях неизвестно как могли выстоять, другие же, не дрогнув в несчастьях, бывали повержены благосклонной фортуной. Ганнибал одержал победу в Каннах[351], а затем, после того как провел зиму в Капуе, наслаждаясь изысканной кухней, долгим сном по утрам и с удовольствием проводя время в бане, он, привыкнув к безделью и роскоши, проиграл сражение Марцеллу[352]. Вот так боевой пыл, рожденный льдами реки Требии[353] в Ломбардии, у берегов которой он победил, был погашен в Капуе жаром бани и другими удовольствиями. И часто мир опасней войны, ибо многим принес он вред: не видя противника, в бою с которым могли бы они поддержать свою доблесть, они, пребывая в неге и безделье, забывали о ней, а иногда, и вовсе ею пренебрегая, ее утрачивали, ибо, вместо того чтобы в битве с врагами проявлять и оттачивать доблесть, как то полагается, предались они наслаждениям. И, говоря по правде, нет более тяжкой войны для человека, чем со своими собственными привычками и нравом, ибо тогда перемирия редки, потому как ведется сия война внутри стен, а иными словами, внутри самого человека. Она выматывает сражениями, ставшими привычными, и, появляясь без доспехов, действует решительней, чем с опущенным забралом. И чтобы не приводить многих примеров, напомню, что мир и покой ослабили римлян, никогда не победимых в сражениях и покорителей всех народов. И как написано о том некоторыми, наслаждения и роскошь, победившие победителей-римлян, отомстили им за мир, побежденный ими. Судя по всему, это предвидел Сципион — коего так страшился римский Сенат, — когда своей властью запретил разрушать Карфаген[354], хотя и против совета премудрого старца Катона. А запретил это делать Сципион потому, что, как говорится у Флоруса, боялся, как бы не предался город Рим утехам и лени, если исчезнет у римлян страх перед Карфагеном. Богу угодно было, чтобы совета Сципиона послушались, ибо лучше было бы продолжить римлянам войну с врагами и с Карфагеном, нежели со своими собственными пороками и развлечениями. Ведь, послушай они его и дальше, несомненно лучше бы шли их дела и, насколько могу я судить, меньше бы приходилось им сражаться и чаще бы выигрывали они сражения. А ежели ты меня спросишь, почему так случается, то подумай сам, сколько на свете было и будет людей, которым кажется, будто им пора уже отдыхать, ибо благодаря Господу оказались они обласканными фортуной, а на самом же деле — не сомневайся! — строит она в тот момент против них злые козни. А потому говорю тебе и всем этим знатным сеньорам: одновременно должен наступить конец трудов ваших и жизни вашей, и постоянно должны вы вести войну как с врагом видимым, так и невидимым. Как ты смог убедиться, мое мнение не совпадает со всеобщим, ведь я говорю тебе, что отныне удвоятся твои заботы по сравнению с прежними, но это доставит тебе радость. Никогда раньше не нужно было тебе прилагать стольких стараний, а отваге твоей предстоит ныне превзойти себя самого, ибо пребываешь ты накануне величайших битв. Пусть же поймет весь мир, насколько велик ты был и благодаря помощи фортуны, и вопреки ее козням. И не только ты сам, но и все, кто последует твоим советам. Господин твой, старый и немощный, низвергнут был фортуной; но он заставил ее, хоть и через многие падения, вознести его превыше всех людей. Так покажи ему, по каким ступеням поднялся он к этой славнейшей победе и какова та мудрость, что поможет ему в ней укрепиться. Уж не должен он стремиться вознестись еще выше, но лишь вновь вернуть себе то, что потерял. Ибо нужно ему довольствоваться тем званием, что даровал ему Бог, а также по наследству полученным скипетром, перешедшим к нему более по праву родства, нежели благодаря его собственным достоинствам. Ибо знатность не определяет человека, но лишь помогает ему проявить себя, а оказываемые почести не меняют ни привычек, ни души, но лишь говорят о них. Предупреди же его, чтобы сумел он себя вести так, как достойно господина, ибо должен быть он им, во-первых, благодаря своим заслугам, а во-вторых, благодаря фортуне. Скажи ему, чтобы почитал он Господа Бога и любил свою землю; чтобы служил справедливости, без которой государство, сколь бы ни было оно богатым и цветущим, непременно погибнет. Пусть запомнит он, что никакое насилие не может долго длиться; и надежнее и лучше для государя, чтобы его любили, а не боялись.

Пусть привыкнет он быть благодушным, благоразумным и благомыслящим, думать о своем добром имени и бояться лишь своего бесчестья. Пусть не забывает он, что, чем выше его титул, тем видней он всем и тем меньше может скрыть то, что делает. И чем больше его власть, тем меньше его право злоупотреблять ею. Пусть помнит он, что государь не должен отличаться от народа ни по платью, ни по обычаю; пусть учится он держаться подальше от крайностей и стремится к золотой середине, где и обретается добродетель. Пусть воздержится он от расточительности, уклоняется пусть от скупости, ибо первая пожирает богатства, а вторая лишает славы и хвалы. Пусть хранит он постоянство и заботится о своем имени, а еще пуще о своей чести. И пусть будет жаден до времени, боясь его упустить. Пусть он будет щедрым на деньги, никогда не забывая смелого ответа того мудрого Императора[355], который сказал, что хочет обладать не золотом, а властью над тем, кто им обладает. Лучше ему иметь не столько богатую казну, сколько богатых вассалов. Пусть знает он, что в богатом государстве не бывает бедного государя. И пусть всегда помнит о наветах, несчастьях и тяготах, от которых пострадала его бедная земля в это минувшее время. И пусть считает он себя счастливым, лишь когда исполнит данный им обет. Законным будет тот государь, который благодаря собственной доблести избавит свою землю от бед, что навлекли на нее преступления других, а также восполнит ущерб, восстановит разрушенное, заключит мир, подавит тиранию и вернет своей стране свободу. Да поселится в его сердце любовь к подданным, ибо от любви растет любовь. И нет королевства более опасного и ненадежного, чем там, где правят теми, кого не любят. И пусть государь всегда помнит в душе о верном учении Саллюстия[356], говорящем нам, что королевство защищают не войско и не сокровища, а друзья, те, кого склонили к любви не сила или деньги государя, а его благодеяния, заслуги и вера. Из этого следует, что государь должен жить со своими людьми в согласии, ибо от него растет и увеличивается малое, от раздоров же погибает и уничтожается великое. Пример чему — Марк Агриппа[357], каковой приложил много усилий ради этого самого согласия, отчего каждому стал братом или товарищем, другом или добрым господином. И, после Бога и истины, превыше всего ценил он дружбу. И никогда не пренебрегал он советом того, кто однажды удостаивался его дружбы; следуя же совету Сенеки[358], все согласовывал он с тем, кто умел быть его другом. Но прежде всего пусть выяснит он, может ли доверять этому другу, однако пусть не доверяет многим. Пусть научится отличать он настоящего друга от льстеца или ласкового недруга, ценя лишь искренние похвалы, поощрения или просьбы.

Пусть боится он льстивых речей пуще яда. Пусть разборчив будет в выборе друзей, но потом, единожды выбравши, не разбрасывается ими и, коли возможно, не оставляет их пусть никогда. Если же должен он с ними расстаться, то пусть делает это не поспешно, а обдуманно и постепенно — по пословице[359]’. Пусть прощает он старых друзей и не рвет с ними, не сомневаясь в том, что, как он дружит с другими, так и другие будут дружить с ним. Пусть не тщится внушить к себе любовь тому, кого сам не любит, что часто делают по ошибке знатные сеньоры. Должен помнить он, что каждый человек волен в желаниях и не терпит ига другого, если знает, что тот ему не подчиняется.

Любовь рождается лишь другой любовью. Пусть же не предполагает он зла в старом друге и не верит на слово кому попало. Пусть отбросит от себя все подозрения и не слушает клеветников и смутьянов. Пусть проявит настойчивость и усердие, отчитав их, а ежели они не унимаются, пусть повесит их. Ибо, как сказал император, государь, который разбойников и смутьянов не наказывает, сам себе отвратителен[360]. Великий Александр Македонский[361], будучи молодым и очень могущественным сеньором, пренебрег обвинениями одного человека, пользовавшегося всеобщей известностью и доверием. И вот случилось как-то[362], что Александр, заболев, должен был, как полагалось, принять лекарство, приготовленное его личным врачом Филиппом, но получил письмо от Перминия, сообщавшего, что Филипп, подкупленный Дарием, врагом Александровым, пообещал тому, что убьет Александра. А посему необходимо ему остерегаться сего смертельного напитка. Письмо сие прочитав, Александр запечатал его и молчал о нем, покуда не пришел к нему врач. Тогда, выпив лекарство, поглядел Александр на Филиппа и протянул ему письмо с обвинением. Если бы оно было справедливым, то бесполезно и поздно было бы что-то делать, но, поскольку обвинение оказалось ложным, как нельзя кстати и вовремя вручил он письмо. Пусть же свысока презирает государь злоязычников и наказует их, хотя бы заставляя молчать и указуя на их ложь, и пусть помнит всегда о том, что написал император Октавиан[363] Тиберию[364]’, говоря: не нужно ему гневаться на злые речи о нем, достаточно и того, чтобы никто не смог ему сделать зла. А иначе имел бы человек преимущество перед Богом, ибо хоть и не пристают к Нему брань и хула, зачастую пытаются люди оскорбить Его словом. Так пускай государь навострит свой слух и разум, дабы обдумать следующее: достойно хвалы не только терпение вышеуказанного императора Окта- виана, но также и Помпея[365]’, знаменитого и преславного гражданина города Рима, и короля Парфии[366], и Писистрата[367], тирана Афинского. Пусть не расстраивается государь, коли кто-нибудь попытается выведать его тайны, и пусть не старается узнавать чужие секреты, ибо сердцу благородному о подобных вещах заботиться не свойственно, неблагородному же мало доверяют. Пусть лучше поступает государь так, чтобы слыть меж людей таким, каким бы хотел он быть, тогда и не захочет он скрывать ни свои поступки, ни свои тайны, не станет он опасаться, что узнают о них друзья или недруги, и не испугается на совете мнения недругов своих.

Будучи во всем том уверенным, Сципион сам приказал привезти карфагенских лазутчиков в войско римлян. Юлий Цезарь, столь же великодушно, отпустил схваченного Доминика, одного из выдающихся рыцарей Помпея, своего врага. Устроив ему побег, Цезарь позабыл о нем, не заботясь, что беглец знает множество его секретов. А однажды, обнаружив записи с тайными сведениями своих врагов, он сжег их, не пожелав ознакомиться с ними. Пусть не думает государь, что лишь случайно стоит при его титуле слово «светлейший»: поставлено оно для того, чтобы его душу, близкую Богу и далекую от всяческой суеты, не омрачало ни единое облако страданий, не туманила ни единая слеза печали, не леденил страх и не заволакивал дым дурных плотских желаний. Пусть помнит он, что гнев в государе отвратителен; сами жестокие слова в его устах уже противозаконны и греховны, тем более что он имеет в руках больше средств принести людям вред, чем другие. И пусть не сомневается он в правдивости слов Сенеки во второй трагедии:[368] «Над всяким царством стоит высшее царство». И так, изгнав от себя гнев и страх, сблизится он со своими подданными, и все, что приказывал он им, прикажет и себе, ведомый своим господином, то есть Господом. Пусть избегает он гордыни и зависти, пороков не государей, но обычных людей. Разве есть повод для спеси у государя, которому всемогущий Господь, его создатель, оказал столько добра и отпустил столько даров, что ему вовек не расплатиться? Как может завидовать тот, кто не видит над собой никого, а себя видит стоящим над всеми? Пусть уразумеет государь, что правда основана на полном доверии. Тому, кто лжет, не верят и тогда, когда он говорит правду. Великие же истины и с крупицей лжи не должны смешиваться. И если желает государь, чтобы ему верили, пусть всегда говорит правду и приучит свой язык никогда не лгать. Ибо никто не бывает так нелеп и так опасен, как лживый правитель, при котором устои его государства, непрочные и колеблемые его клеветой, непременно дрогнут. Крепким и надежным должно быть слово того, в ком коренится надежда и защита стольких народов. Никогда не лгать обязан тот, кому не должен лгать никто, если только такое возможно. И отчего быть льстецом тому, кто никого не боится, ни от кого не желает что-нибудь получить? Ведь именно страх и корысть, кажется мне, и раззадоривают льстецов. Пусть также остерегается государь воздавать хвалу себе самому: не словами, а делами должен он ее заслужить. Пусть никому не шлет угроз и не приходит в гнев, ибо не пристало это государю, который может привести в ужас одним своим взглядом; а отомстить за себя ему стоит, когда вновь обретет он покой, да к тому же — даровав прощение, ибо сие есть лучшая месть и наказание из всех возможных. Пусть воздержится он чересчур радоваться, особливо когда озабочен великими делами по управлению своим государством. Не должен он также и впадать в тоску, если сохраняет при себе свои доблести и божественное свое великолепие. Пусть не пренебрегает ничьими делами и просьбами, ибо Господь его создал не только для него самого, но еще более — ради общего блага. И пусть знает государь, что каждый раз, когда помогает он своим подданным, занимается он своими собственными делами. Пусть умерит он суровость правосудия беспристрастием, а жестокость пусть сдобрит великодушием; к осторожности пусть примешает веселье, к проворству — зрелость, к уверенности — предупредительность, пусть в умеренности находит удовольствие, в легкости — внушительность, в еде — пользу, в сладостях пусть будет сдержан, в речах мягок, в наказаниях милосерден, в советах — доверителен, в суждениях — независим; пусть смеется последним, пусть садится с изяществом, а выступает со степенностью. Пусть поспешает награждать и медлит карать; пусть наносит удар врагу своему с радостью, а согражданину, коли он того заслужил, — с грустью. И пусть, по примеру великого государя, преступления его подданных будут для него словно собственные раны, которые невозможно исцелить, если не притронуться к ним и не врачевать их. Как говорит Тит Ливий[369], должен государь наказывать преступников со стенаниями и слезами, как если бы вырывал он свои внутренности. Пусть проникнется он мыслью о том, что государь должен походить на Господа милосердием и что неправы были те философы, которые его не признавали. Великодушие — добродетель государей, без него не достойны они ни править королевством, ни называться королями. Человеколюбие свойственно людям по природе их, а не по добродетельности, и ежели оно отсутствует в ком-то, то это скорее странность, чем порок. Тем паче пристало сострадание государю или королю, нежели остальным людям, потому как он превосходит всех, занимая первое место. Должен государь быть воздержанным, ибо сие украшает всех людей, а государей — в особенности: нет ничего прекрасней целомудренного государя и ничего отвратительней государя сластолюбивого.

Благодарность, то есть память об оказанных услугах или благодеяниях, свойственна даже диким зверям, и скверно, если она отсутствует у людей; благодарность всякого красит, а государям помогает. Неблагодарность же выматывает подданных и ослабляет королевства, ибо у людей пропадает охота служить тем, кто не помнит об их службе, и заполнять бездонную пропасть неблагодарности дарами, которым суждено в ней сгинуть навеки. Наконец, пусть осознает государь, что честь его обязывает, но обязательства его почетны; и тот, кто прежде был вольным и свободным, пусть помнит, что, став правителем, принял он достойное, но исполненное трудов и забот рабство, без коего невозможна свобода народа его, и пусть помнит еще, что отныне должен он жить так, чтобы подавать пример остальным, ибо примером королей и государей вершатся дела в государстве, а устремления народа проистекают, как правило, из обычаев его господ и правителей. Не подобает государю хотеть для себя ничего, кроме скипетра и короны, и того, что они дают. И потому забота о благополучии его подданных важна и трудна для него и подобна многоглавой гидре Лернейской[370], у которой на месте одной отрубленной головы вырастало множество. Должен быть государь проницательным и изобретательным и вести себя сообразно возрасту, и быть добродетельным в соответствии с древностью рода и высочайшим саном. Пусть будет в нем должное величие; пусть презирает он пурпур, самоцветы и роскошь и не принимает всерьез все, что преходяще и тленно. Пусть превыше всего ценит вечное и им восхищается. Пусть не гнушается заботой о доспехах, оружии и лошадях и о дворце своем, как в мирные, так и в военные времена. Пусть следует он обычаям римлян и их искусству управлять[371], каковые суть: печься о мире, про

щать своих подданных, презирать зазнавшихся и сбивать с них спесь. Пусть помнит, что земная жизнь — это ларец, полный опасностей и трудов. И пусть не предается ни игре, ни удовольствиям, ни лени, ни низменным наслаждениям, ни прочим, ниспосланным Богом людям, но пусть скромностью и добродетелью откроет себе путь к вечной славе и бессмертию имени. Пусть стремится он к знаниям и с жадностью читает и слушает о великих подвигах древних, пусть настойчиво просит не земных благ, но благородных примеров прославленных государей. Пусть постоянно помнит он о том, что сделал сей великодушный государь, последний африканский правитель и разрушитель вражьих городов[372], и как поступил он с войском у Саморы[373] (что впоследствии служило примером для многих римских правителей). И подобно тому как он изгнал из войска всякого рода наслаждения, опасное сластолюбие и две тысячи порочных женщин, так и твой государь пусть изымет из городов все, что способствует сластолюбию, и исправит нравы тех, кто из-за нескончаемых утех потерял разум; а иначе пусть не надеется не только на победу, но даже и на спасение. И пусть служит ему примером вышеназванный правитель, пусть помнит он и о других вещах, без которых не станет совершенным и безупречным государем. И пусть знает, что обо всех замечательных своими доблестями и ставших святыми людях станет ему известно, дабы стали они учителями жизни, ведущими его к славе. И часто случается, что благородные души воспламеняются от примеров не меньше, чем от собственных дарований, а также в высшей степени — от надписей и статуй, оставленных на память о древних. Великое удовольствие испытывает человек, когда может сравнить себя сам с прославленными римлянами и греками. И можно по-доброму позавидовать тому, кто считает благом не спеша тратить время на то, чтобы стать совершеннее, следуя древним, ибо хорошо известно, что не уважающий честь и не страшащийся стыда не может поступать и жить достойно. Для многих оказалось полезно следовать примеру разумных и изобретательных людей, равно как и избегать дурного. И тот, кто тщится делать добро, уже должен быть признан добрым. Немало сказал я, но это на самом деле лишь малая часть, если помнить о величии моих слушателей, а гораздо больше еще осталось сказать. О несравненный Маршал, ты чувствуешь и знаешь, что тяжесть всех свершений лежит на твоих плечах; но для великой любви нет ничего трудного или сложного, кроме одного: не знать ответной любви. Этого не можешь ты сказать о себе, ибо твои бесконечные достоинства вызывают всеобщую к тебе любовь, а твои решения и советы поддерживают ее в тех, кто тебе служит. И не был дороже Хирон Ахиллу, Палинурус Энею, Филоктет Геркулесу, а Лелий Сципиону Африканскому[374], чем ты — твоему Императору. Так исполни то, что ты так хорошо начал, ибо милосердие стерпит любые трудности, а любовь побеждает все[375]. Однако тот, кто хочет чести и славы, по справедливости будет иметь свою долю забот и обязанностей. Ценные вещи дорого даются: золото добывается из недр земли, пряности везутся издалека, ладан собирается со стволов деревьев, что растут в земле сабеев;[376] мурексы[377] ловятся в Сидонии; слоновую кость отыскивают в Индии, а жемчуг — в Океане[378]. Великое и ценное дается нелегко, добродетель же, которая ценнее всего на свете, приобретается с еще большим трудом. Добрая слава сияет ярче золота, ибо блюдется незапятнанной с великим усердием и со рвением поддерживается и сохраняется. Не бывает розы без шипов, а доблести без трудностей, слава же окружена беспрестанными заботами. И, не боясь уколоться, розы не сорвешь, не имея мужества, доблести и славы не приобретешь. Так пусть же сопутствует мужество твоим благородным принципам, ибо, когда будешь думать ты, что все завершил, тогда только и начнешь. Пусть развивает в себе правитель стойкость, предаваясь заботам государевым и общественным, и тогда сможет он счастливо исполнить все свои деяния. Душа же его, отделившись от тела, скорее и легче вознесется к небесному трону, как говорит о том Цицерон[379] и как мы это знаем. С тем и препоручаю я Господу твою светлейшую честь, а также и нашу.

Глава 144

О том, как бароны в лагере Тиранта просили о милости для Абдаллы Соломона.

Все присутствовавшие при сем знатные сеньоры, услышав, как прекрасно говорил Абдалла и сколько замечательных советов он им дал, ибо воспользоваться ими мог каждый, все вместе поднялись и стали умолять Тиранта оказать какую-нибудь милость скромному мавру. Благородный душой Маршал ответил им так:

Благородные и глубоко почитаемые мной сеньоры, я был бы вам весьма признателен, ежели бы вы сказали мне, какую милость желаете вы, чтобы я ему оказал? Я буду очень рад исполнить вашу волю.

Они от души поблагодарили его за любезное обещание и, подумав, сообща пришли к выводу, что самым ценным даром была бы для Абдаллы свобода. И попросили они Тиранта отпустить мавра Абдаллу вместе с сыном, которого он взял с собой, и Тирант был очень рад это сделать. И из любви и уважения к столь знатным сеньорам, просившим об этом, даровал он свободу Абдалле и еще двадцати пленным вместе с ним. Сейид Абдалла бросился ему в ноги, желая их поцеловать, но доблестный Маршал не допустил этого. Он распрощался с ними, и мавры вернулись в свой лагерь.

А через два дня пришли корабли с припасами. После того как их разгрузили, Маршал держал совет со своими баронами, и решено было погрузить на корабли всех пленных и отправить их к Императору, что и исполнили. Маршал препоручил пленных главному коннетаблю, и их повели в порт. Когда же поднимались они на галеры, то их заставляли раздеться, дабы видеть, что они с собой несли. И обнаружились у них драгоценности и деньги, которые приобрели они на войне, всего на сто восемьдесят тысяч дукатов, ибо были пленные, имевшие при себе монет и драгоценностей на десять тысяч дукатов. Все деньги переданы были Маршалу, а тот немедленно поделил их между всеми своими воинами.

Коннетабль приказал поднять паруса, и, подгоняемые попутным ветром, они в короткий срок приплыли в Константинопольский порт. Император и все дамы стояли у окон, наблюдая за прибывающими судами. Коннетабль приказал вывести пленных и доставил их во дворец. Он поднялся наверх к Императору, поклонился ему и поцеловал ему руку и туфлю. Затем, передав все, что просил Маршал, коннетабль от своего имени представил всех пленных.

Благородный Император очень обрадовался их прибытию и был чрезвычайно доволен своим Маршалом. Надежно поместив пленных под стражу, Император провел коннетабля в комнату, где находились Императрица и Принцесса, и стал его расспрашивать, как идут дела в лагере, как ведут себя его рыцари, как приняли его Маршала и как он держит себя со всеми. Коннетабль с величайшей скромностью отвечал ему следующим образом:

Глава 145

О том, как коннетабль рассказал Императору о событиях в его лагере.

Господин мой! Не подобало бы скрывать правду о выдающихся деяниях и великой доблести, которые проявил и продолжает ежедневно проявлять ваш отважный Маршал, хотя некоторые злоязычники ввели вас в заблуждение своими наветами, желая смутить вас и убедить всех в том, чего не было. И дабы раскрыть вам истину, расскажу я Вашему Величеству, что из-за некоторых разногласий относительно оставленного турками и разгромленного христианами лагеря, маркиз де Сан-Жорди со своим братом, герцогом де Пера, и с остальными подняли смуту, да не на шутку. А все из-за того, что вы, Ваше Величество, назначили нового Маршала и одарили нас деньгами и почестями, хотя, по их словам, это они избавили всех нас от стольких бед, уготованных нам, проливали свою кровь и подвергали опасности жизнь. А посему мы за это должны быть в ответе. Однако Тирант, как истинно доблестный Маршал, усмирил весь лагерь и пожелал, чтобы трофеи стали нашими. И я не ошибусь, утверждая, что у вас, сеньор Император, самый замечательный Маршал, который когда-либо существовал и будет существовать на свете. И не думайте, Ваше Величество, будто Александр, Сципион или Ганнибал были столь же мудры, мужественны и рыцарственны, как Тирант: он лучше владеет военным искусством, чем кто-либо, кого я видел или о ком слышал, и когда все мы уверены, что проиграли, то, наоборот, одерживаем победу. Свершения его достойны великого восхищения.

Спросил тогда Император:

А как он обычно поступает?

Коннетабль ответил:

Вы сочтете его, Ваше Величество, самым заботливым человеком на свете, ревнителем и хранителем общего блага, покровителем обездоленных, попечителем больных. Сеньор, если есть раненые, он приказывает перенести их в свой шатер и ухаживать за ними как за королями, давая им пищу и лекарства в изобилии и не отсылая от них врачей. И я думаю, что если Господь вознамерился творить с его помощью добро, то одних этих дел уже достаточно.

Скажите мне, коннетабль, — спросил Император, — как ведет он себя в лагере и какой порядок установил для воинов?

Сейчас скажу, сеньор, — ответил коннетабль. — Прежде всего, поутру приказывает он оседлать две тысячи лошадей тем воинам, чей наступает черед нести караул. Сначала тысяча всадников, снаряженные словно должны они идти в бой, а вместе с ними — тысяча пеших воинов объезжают и обходят весь лагерь, охраняя его снаружи и изнутри, и так — до полудня. Другая тысяча ездит до полуночи. И вы думаете, что он позволяет тем, кто сошел с коней, снять доспехи и расседлать лошадей? Ничего подобного! Весь день должны они быть вооружены для того, чтобы в случае чего эти люди оказались в седле быстрее, чем все остальные. С наступлением же ночи он удваивает дозор, и уже две тысячи копий объезжают лагерь и несут стражу две тысячи пеших, другие две тысячи вооружены и держат лошадей наготове. После полуночи они меняются. И не думайте, сеньор, что ваш Маршал спит всю ночь, напротив, он беспрерывно ездит и подбадривает воинов шутками то здесь, то там. За всю долгую ночь вы не увидите его ни спящим, ни отдыхающим. Много раз говорил я ему, чтобы он шел спать, а я побуду на его месте: он же ни за что на свете не соглашался. А когда светает и восходит солнце, он отдает приказ трубить к мессе; собираются все, кто хочет ее послушать. И думаете, он чопорный человек? Нисколько, сеньор. Напротив, возьмет за руку меня или кого-нибудь еще и поставит всех баронов впереди себя, а сам встанет в угол шатра и слушает там мессу, оказывая всем сеньорам большое почтение. А когда мессу отслужат, сходятся все на совет и там выясняют, нужен лагерю провиант или нет. Он же немедля обеспечивает всем необходимым. На совете обсуждаются лишь дела лагеря. После этого Маршал отправляется в свой шатер или в первый попавшийся и там, на скамье или на земле, подстелив попону, засыпает, не снимая доспехов, и спит два или три часа, не более; когда он просыпается, трубят в трубы, и все бароны идут обедать; всем им чудесно прислуживают, подавая в изобилии вкусную еду.

Он же никогда не садится за стол, пока не съедят первое блюдо. Я удивляюсь, как ему хватает еды для стольких едоков: он кормит зараз четыре сотни человек. Тридцать мулов только и делают, что без конца подвозят разнообразную снедь, каплунов, кур и всевозможную дичь. Удивительно, как много Маршал трудится и как мало спит. Пообедав и поев сладостей, снова собирают они совет: выясняют, есть ли поблизости города, замки и места, занятые турками, сколько людей необходимо, чтобы отвоевать их, какой полководец туда отправится, нужно ли брать с собой бомбарды или прочую артиллерию; и он немедленно берет на себя заботу об этом. Могу сообщить вам, сеньор, что мы отвоевали около семидесяти укрепленных мест. Таковы замечательные обычаи, которые блюдет великий Маршал — несомненно лучшие, чем те, которых, будучи Маршалом, придерживался до него герцог Македонский.

Что скажете о родичах Маршала? Как показали они себя в сражениях? — спросил Император.

Прекрасно, сеньор, — сказал коннетабль. — Сегодня ночью или завтра прибудет сюда Диафеб со знатными сеньорами. Он сопровождает пленных.

Как! — воскликнул Император. — Разве есть еще пленные?

Пресвятая Дева, да! — ответил коннетабль. — Сюда направляются герцог Анд- рийский, герцог Мелфийский, сын герцога Калабрийского и многие другие графы, бароны и рыцари, взятые в плен.

При этих словах все обрадовались еще больше.

Не мешал ли вам Маршал исполнять дела главного коннетабля? — спросил Император.

Нет, сеньор, напротив, — отвечал коннетабль. — Едва вручил он мне письмо от Вашего Величества, как тут же сказал, чтобы я исполнял при нем свои обязанности в лагере так же, как и при герцоге. И пожелал он, чтобы его коннетабль, которого он привез с собой, был моим помощником, ибо я появился в лагере первым и имел потому право первенства. В этой войне, сеньор, мы выигрываем лишь стараниями Тиранта.

На следующий день Диафеб, под звуки труб и бой барабанов, вошел с пленными в город. И Император, и все жители были в изумлении от их великого множества. Когда прибыли они на площадь перед дворцом, Император стоял у окна. Выказывая свое глубокое почтение, Диафеб низко ему поклонился, а затем быстрым шагом поднялся к нем)7 в покои и поцеловал руку ему, Императрице и прекраснейшей Принцессе. Когда поцеловал он руку и всем дамам, то подошел вновь к Императору и передал ему от Тиранта слова благословения, любви и расположения. И милостивейший Император выслушал их с великой приязнью. Затем Диафеб сказал ему:

Ваше Величество, прошу вас отпустить меня на свободу, ибо тот, кто стережет пленников, и сам в плену, ведь каждый из них рвется проявить свое мужество в ущерб благородству; а посему я желал бы, чтобы вы забрали этих пленных к себе, ибо охранять их весьма опасно: хотя и побежденные, честь свою они желают сохранить. И поскольку люди посвященные убедятся, что я выполнил долг верности, то рассудят — каждый со своей стороны, — что я поступил справедливо или нет, но не без основания на то. И дабы желание мое с вашим согласовано было и осталась бы о сем память в будущем, я прошу нотариусов составить о том свидетельство и предать его оглашению. И ее высочество Принцессу Греческой империи, а с ней — несравненную Эстефанию Македонскую, добродетельную Заскучавшую Вдову, а также — самое красноречие — Усладу-Моей-Жизни и, наконец, достойнейшую, щедрейшую и блаженнейшую Императрицу, источник всех благородных знаний, прошу я засвидетельствовать, что я вернул свой долг, доставив пленников.

Когда документ был составлен, Император принял от Диафеба пленников и долго расспрашивал его, как обходился с ними Тирант и что за честь им оказывал. Диафеб рассказал ему, каким образом содержал их Тирант, и тогда Император приказал поместить их в самые надежные башни своего дворца.

Когда Диафеб увидел, что настало время поговорить с Принцессой, то отправился он в ее покои и нашел ее там в окружении всех дам. При виде его Принцесса поднялась и направилась к нему навстречу. Диафеб же поспешил к ней, преклонив колени, поцеловал ей руку и сказал:

Поцелуй сей — от того, кого Ваше Величество заточило в еще более прочные башни, чем привезенных мною пленных.

В это время подошли к ним придворные девицы, и Диафеб не смог ничего добавить, боясь, как бы они его не услышали. Но Принцесса взяла его за руку, отвела к окну и усадила его там. Сев рядом с ним, она позвала Эстефанию, и Диафеб сказал следующее:

Если бы море превратилось в чернила, а песок — в бумагу, то все равно, я думаю, их не хватило бы, чтобы описать свидетельства любви и нежности, а также многочисленные пожелания, которые щедрый и доблестный Тирант посылает вам. Ведь все начинания проясняются, когда достигают цели, и тогда-то и видим мы, кто есть кто, и награждают и карают каждого по его делам; любовь же, сама, опасностей не таит, но храбрый рыцарь не ведает, смерть или слава будут ему наградой. И не стоило бы вам так любить жизнь, если бы не узнали вы любви столь замечательного Маршала, какой имеется теперь у вас, того самого, что лишился свободы, увидев вас. Я расскажу о той части его жизни, с коей не сравнится жизнь ни древних глубоко почитаемых рыцарей, ни нынешних, ни каких бы то ни было еще. И никто, кроме него, не достоин получить от вас награду.

Сказав так, Диафеб умолк.

Принцесса не медля ответила ему с любезной улыбкой:

Дабы намерения мои вам были яснее, скажу я вот что: вы хотели бы получить спасение с единственной целью, о которой известно одному Богу; люди же судят других по делам, и за них-то и порицают вас все благородные дамы, ибо то, что делается с дурным умыслом, никогда не бывает безупречным. Ах, дорогой брат Диафеб! Я была бы на вашей стороне всю жизнь, если бы вы слыли хорошими и настоящими рыцарями, если бы не подвело вас рыцарское мужество, за которое смогут вас хвалить и славить знатоки по всей вселенной. Что же до пожеланий, которые вы мне доставили, то я пребываю в изумлении, как могли вы довезти на ваших плечах столь тяжелый груз, однако принимаю их как вассал от своего сеньора. Моих же пожеланий в ответ — ровно вдвое больше и еще одно.

При этих словах Принцессы вошел Император и, увидев, что Диафеб беседует с его дочерью, сказал:

Клянусь прахом моего отца, нет ничего приятнее, когда девушкам нравится слушать о подвигах добрых рыцарей.

И попросил он свою дочь покинуть покои и пойти на главную рыночную площадь. Что она и исполнила. Диафеб сопроводил Императора, а затем вернулся, дабы проводить Императрицу и Принцессу. Когда пришли они к рынку, то увидели огромный помост, покрытый шелковой и шитой золотом тканью, который приказал соорудить Император. После того как расселись дамы, усадил Император всех городских старейшин, распорядился привести всех пленных и приказал им всем — как маврам, так и христианам — сесть на землю. Сели все, кроме герцога Андрийского, который сказал:

Я привык сидеть как благородный сеньор, а вы хотите сделать из меня покорного раба? Ни за что я не опущусь на землю. Вы, разумеется, можете приказать мне подчиниться, но сердце мое никогда не заставите чувствовать по-вашему.

Когда Император увидел это, приказал он позвать судебных исполнителей, дабы они усадили герцога, предварительно связав его по рукам и ногам. Что и было исполнено. Когда все сели и установилась тишина, Император приказал зачитать приговор, который был следующего содержания.

Глава 146[380]

О тoм, какой приговор вынес Император взятым в плен рыцарям, герцогам и графам.

«Мы, Фредерик, милостью Божией Император Константинопольский. Храня обычаи наших предков и радея о том, чтобы Греческая империя продолжала процветать, как ей и подобает, а также о мире и о выгоде всего нашего государства и наших подданных, и дабы стало известно и было явлено всему миру, что сии дурные рыиари и злосчастные христиане нанялись к неверным и вместе с ними, с мечом в руке, пошли на христиан, чтобы возвысить магометанскую ересь и истребить святую веру Христову, и совершили все возможное, чтобы она исчезла, не убоявшись ни Бога, ни земного бесчестья, ни погибели души, и дабы все знали, что вероломно и злодейски напали они на мою зелию, чтобы лишить меня императорской власти, и, как негодные и безбожные рыцари, проклятые святой нашей Церковью, заслуживают они быть сурово наказаны, а также лишены благородного звания рыцарей и изгнаны из рыцарского ордена; и поелику угасла в них честь земная и совершили они великое зло, хотя предки их и были людьми известными, достойными и доблестными, пусть будут прерваны все их связи с благородными семьями, из которых они произошли; учитывая же все вышесказанное, заключаем мы, постановляем и во всеуслышание объявляем не без огорчения, сокрушения и сострадания к сим пленным, однако, дабы их покарать, а прочих проучить, выносим мы следующий приговор: почитать предателями всех присутствующих здесь пленных христиан и произвести над ними все церемонии, каковые в подобных случаях осуществлять полагается».

Когда приговор был зачтен, вышли двенадцать рыцарей в туниках до пят и в капюшонах. Император оделся таким же образом. И пленных заставили встать с земли, одели на них доспехи, дали оружие, а затем лишили их рыцарского достоинства так, как это обычно делают с плохими рыцарями и как выше, в начале книги, о том сказано.

Когда герцог Андрийский увидел, что с ним и с другими проделывают подобный бесславный обряд и что отринута от него рыцарская честь, он так прогневался, что желчь разлилась по всему его телу и он на месте скончался.

Увидев, что он умер, Император приказал его похоронить не как христианина, но бросить посереди поля на съедение псам и диким зверям.

И приказал также Император нарисовать всех пленных христиан на щитах, головой вниз и начертав рядом приговор. И разослал он щиты по всем христианским землям. Когда увидели их Папа Римский и германский Император, то сочли они сию кару весьма справедливой. А рыцарей, получивших по заслугам, вернули в тюрьму. И сказал Император:

Воздадим всем справедливость, не оказывая никому снисхождения.

Затем привели по его приказу оруженосца герцога Македонского с огромной цепью на шее и в присутствии всех зачитали ему смертный приговор: из-за того, что посеял он великую скорбь, приказал его Император повесить вниз головой[381]. Когда Диафеб услышал смертный приговор оруженосцу и увидел, что его уже уводят казнить, подошел он немедля к Императору и, встав перед ним на колени, стал умолять оказать милость оруженосцу и не убивать его, дабы злые языки не могли сказать, что он лишился жизни потому, что оговорил Маршала. Но Император учтиво отвечал Диафебу, что оруженосца надобно казнить. Когда Принцесса увидела, что, как ни просил Диафеб Императора, ничего он не смог добиться, то поднялась она со своего трона и тоже опустилась на колени перед отцом; и стали они вдвоем умолять Императора отдать им оруженосца. И опять он не пожелал согласиться. Тогда подошли к нему Императрица и все дамы и тоже стали просить. Но Император сказал:

Разве видано было, чтобы меняли когда-нибудь приговор, вынесенный императорским советом? Никогда! И на сей раз я его не отменю!

Принцесса взяла его за руки, будто бы желая поцеловать их, а сама незаметно сняла с его пальца перстень и сказала:

Обыкновенно, Ваше Величество, вы не бываете так жестоки, чтобы приказывать казнить кого-либо столь тяжкой казнью.

Вздорные речи сего оруженосца сильно мне не по душе, — сказал Император. Но вам, дочь моя, я позволяю заменить ему смерть на что угодно.

Принцесса передала перстень Диафебу, а тот поскакал во весь опор на рыночную площадь, где должны были привести в исполнение приговор, и вручил перстень альгвасилу. После чего Диафеб забрал оруженосца, уже стоявшего на лестнице, дабы перевернули его головой вниз, и отвез в свои покои. И не успел Диафеб отбыть обратно во дворец, как сей оруженосец отправился в монастырь Святого Франциска[382] и сделался потом монахом. Оставил он мирские тревоги и стал служить Господу Богу.

На следующий день после исполнения приговора приказал Император всех невыкупленных турок отправить на продажу по разным городам и странам Италии, как то: в Венецию, на Сицилию, в Рим. Тех же, кого нельзя было продать, обменивали на оружие, лошадей или съестные припасы — на то, что за них предлагали. А один из герцогов дал за себя выкуп в восемьдесят тысяч венецианских дукатов. Сын герцога Калабрийского заплатил пятьдесят пять тысяч дукатов.

Многие откупились от плена; те же, у кого не было денег, приносили клятву и оммаж[383] доблестно и верно служить Императору. Тогда давал он им вооружение, коня и жалованье и отправлял на поле битвы. Тех же, кто не хотел этого делать, приказал он заковать в кандалы и заставить выполнять работы на городских башнях и во дворце, и благодаря этому башни и дворец стали выглядеть еще более величественно.

Когда пришло время отправляться в лагерь коннетаблю и Диафебу, Император взял из казны столько денег, сколько, как он посчитал, получено было за выкуп пленных, и передал им для Маршала. А за день до того, как уехать, Диафеб, узнав, что Император пошел к себе, отправился в покои Принцессы. Там он встретил первой Эстефанию и, встав перед ней на колени в знак почтения, сказал:

Милостивая сеньора, счастливому случаю было угодно сделать так, чтобы ваша светлость оказалась первой, с кем я встретился. Я почел бы за великую милость, ежели бы вы уверили меня в вашей благожелательности, ответив на мою просьбу. И я счел бы себя счастливейшим человеком, коли фортуна проявила бы ко мне благосклонность, а вы соблаговолили бы признать меня достойным стать вашим самым доверенным слугой, хотя я того и не заслуживаю, учитывая вашу несравненную красоту, милость и благородство. Однако любовь способна уравнять желания и недостойного сделать достойным любви. И поелику я люблю вас больше всех дам на свете, а вы — столь добры, то в просьбе моей не должно быть отказано. Полно вам взывать лишь к добродетели, повинуясь сеньоре Принцессе, лучше возьмите ее полностью под свою защиту. Дайте хоть немного работы вашим рукам, протяните их ко мне в знак победы, чтобы в еще более подходящем случае они вас не подвели, и вы не ошибетесь. А если вы поступите наоборот, что вовсе не разумно, то познаете смущение и стыд оттого, что мало любили. Осуждаемая всеми благородными дамами, ибо не желаете вкусить славы, которая достигается любовью, будете вы наказаны и лишены всяческой прелести, и сами себя приговорите к изгнанию на остров Раздумий[384], где никто не находит покоя. А если и этих доводов недостаточно, чтобы вы оказали мне милость, я, в трактате о рыцарстве, предам огласке все мольбы, обращенные мной к вашей светлости, и все ваши жестокие и немилосердные ответы, сообщив о них таким образом всем дамам и девицам. С одной стороны, вы приговариваете меня к смерти, с другой — даруете мне жизнь. И я прошу у вашей светлости, чтобы досточтимейшая Принцесса рассудила, кто из нас более прав.

Сказав так, Диафеб умолк. Достойнейшая Эстефания любезно ответила ему следующим образом:

Поелику невежество непростительно, то нет и вам прощения, Диафеб! Откройте же как следует глаза и увидите, как все благородные дамы выскажутся против вас, но зато похвалят меня. А две противоположности не согласуются, потому как они различны. Просьба, с которой обратились вы ко мне, чересчур умаляет вашу честь. А посему вам необходимо как следует изменить ее, дабы загладить совершенный промах, особливо ежели люди искушенные прослышат о том, какие порочащие вашу честь речи вы произносите, спеша, как я вижу, получить свободу в действиях. О другом вы и не помышляете, думаю я, и потому боюсь, как бы вы, следуя добрым советам и исправляя ваши ошибки, не впали в еще больший грех и не прибежали прятаться за мою юбку. И я желаю, чтобы вы твердо знали: я не собираюсь совершать чудес и воскрешать еще одного Лазаря, как Иисус. Однако я не хочу также, чтобы из-за этого разуверились вы в моей любви, ибо она сильнее, чем вы можете и должны предположить, и самое большое ваше достоинство, из мне известных, — то неведение, которое вы проявляете на сей счет.

Диафеб хотел было ответить на сии рассуждения, но в это время пришел спальничий Императора и сказал, что Его Величество просит Диафеба явиться. Диафеб стал упрашивать Эстефанию соизволить подождать его, говоря, что он вернется, как только сможет. Любезная дама отвечала, что будет очень рада его дождаться.

Увидев Диафеба, Император сказал ему, чтобы они с коннетаблем взяли деньги за выкуп пленных. Диафеб в ответ сообщил, что будет весьма рад это сделать, а затем умолил главного коннетабля забрать их, говоря, что будто бы не умеет считать. Император приказал им отбыть назавтра. Диафеб вернулся в покои к Эстефании и нашел свою госпожу погруженной в тяжкие думы и со слезами на глазах, ибо ей было известно, что Император позвал его лишь для того, чтобы приказать ему уехать. Увидев Эстефанию в таком состоянии, Диафеб принялся ее утешать, убеждая, что ему тяжелее уезжать, чем ей оставаться.

Покуда он так ее утешал, в комнату вошла Принцесса, которая вернулась из казначейской башни. Из-за сильной жары она была одета лишь в рубашку и юбку из белого дамаста, а волосы ее рассыпались по плечам. Заметив Диафеба, она было хотела уйти, но он стоял так близко к ней, что не дал ей покинуть комнату.

Знаете, что я вам на это скажу? — сказала Принцесса. — Вы меня ничуть не смущаете, ибо я вас почитаю своим братом.

Тут заговорила Услада-Моей-Жизни и сказала:

Сеньора, взгляните на лицо Эстефании! Оно красно, как майская роза, и кажется, будто она раздувала огонь. А посему я думаю, что, пока мы были в башне, руки Диафеба не оставались без дела. Долго же нам пришлось бы ее дожидаться! Ведь она осталась тут ради того, что ей дороже всего! Да чтоб меня прострелило в боку, если бы и я не развлекалась теми же играми, имея возлюбленного! Но нет никого, кто бы захотел поиграть со мной, бедняжкой. Ах, сеньор Диафеб, знаете, кого я люблю всем сердцем и о ком мечтаю? Об Ипполите, паже Тиранта. А будь он рыцарем, любила бы я его еще сильнее.

Я вам обещаю, — ответил Диафеб, — что при первом же сражении, в котором я окажусь, он будет возведен в рыцарское звание.

И они долгое время вели шутливые беседы. Принцесса сказала:

Если хотите знать, брат Диафеб, когда обойду я и осмотрю все уголки во дворце, так и не увидев Тиранта, сердце мое обмирает. Ибо если б только смогла я на него взглянуть, душа моя бы утешилась. Но желание это так сильно во мне, что я, наверно, умру, прежде чем увижу его. Одно лишь меня успокаивает: хоть тревога моя и не проходит, я не страдаю, потому что люблю рыцаря доблестного, исполненного всех достоинств; более всего радует меня его щедрость — ведь главный коннетабль сказал, что Тирант не скупится на деньги. Стало быть, он из тех сеньоров, что щедры на траты, и, однажды выбрав этот путь, он должен по нему и следовать. Однако я знаю, что на нашей земле нет у него ни владений, ни наследства, а посему не хотела бы, чтобы пострадала от этого его честь: я хочу быть ему и отцом, и матерью, и сестрой, и дочерью, и возлюбленной, и женой. Поэтому вы, брат мой Диафеб, отвезете ему множество добрых пожеланий и посланий, и среди них — тщательно завернутый, дабы никто о нем не знал и его не видал, — дар, полмеры золота, чтобы смог он им распорядиться по своему усмотрению. Для этого-то и спускались мы с Усладой-Моей-Жизни в башню, взвесили золото и разложили в мешки. Когда подойдет время ужина, прикажите явиться вашим людям, и, если меня не будет, Эстефания или Услада-Моей-Жизни вам их отдадут. И передайте от меня Тиранту, чтобы заботился он о своей чести, ибо она для меня все равно что моя собственная. А когда это золото он потратит, я дам ему еще и не потерплю, чтобы он или кто-либо из его людей испытывали какие-нибудь лишения. И если бы ради его чести пришлось мне сесть за прялку, я бы наверняка согласилась на это; и если бы ради того, чтобы достиг он высочайших вершин, пришлось мне пролить свою кровь, я бы охотно согласилась и на это, с помощью Божией. Ибо все грядущее в руках фортуны, и одно доброе дело порождает другое, а мое положение побуждает меня помогать Тиранту. И посему постаралась я, чтобы сеньор Император даровал ему титул графа. Помните, что сказала недавно Заскучавшая Вдова? Она, мол, знает, что я люблю Тиранта, но просит сделать милость и сообщить ей его титул. Никогда в жизни я не забуду этих слов. Но поскольку одна моя тетушка завещала мне графство, называемое Сант-Анжел[385], я хочу, чтобы оно перешло к Тиранту и он прозывался графом де Сант-Анжел. Тогда, по крайней мере, ежели кто услышит и узнает, что я его люблю, это будет мне оправданием: скажут, что я люблю графа[386]. Ибо мое спокойствие заключено в его достоинстве.

Изумился Диафеб, услышав от Принцессы слова, полные такой сильной любви, и сказал:

Клянусь Богом, ваше высочество, я чувствую, что неспособен отблагодарить вас за те почести и благодеяния, которые оказываете вы, сеньора, Тиранту, хотя его заслуги велики и он достоин еще большего благодаря своим доблестям. Однако все, что вы сделали для него, тем ценнее, что вы говорили о нем с такой любовью и так милостиво. Ведь недаром гласит пословица: «Дает не тот, кто имеет, а тот, кому привычно давать». Милости же, как я вижу, таковы, каковы те, кто их оказывает. И блажен будет тот, кто окажется рядом с вашим высочеством. А посему я прошу вас еще об одной милости: позвольте мне поцеловать ваши руки и стопы от имени сего славного рыцаря — мы ведь с ним в родстве.

Тут Эстефания, не в силах более сдерживаться из-за страстной любви к Диафебу, сказала:

Если бы не боялась я позора, то отправилась бы вместе с Диафебом! Но страх мой происходит оттого, что не хватает мне любезности: ведь, если бы я отбыла с позволения вашего высочества, никто из людей достойных не счел бы это бесчестьем. Однако то, что вы, сеньора, сделали для вашего несравненного господина, славного Тиранта, возбудило во мне настоящую зависть, и в подражание вам, превосходная сеньора, я должна подарить присутствующему здесь Диафебу все, чем располагаю.

И Эстефания поднялась со своего места и пошла к себе в комнату. Там написала она некую бумагу, спрятала ее на груди и вернулась в покои Принцессы. Пока ее не было, Диафеб изо всех сил умолял Кармезину позволить поцеловать ее. Она же никак не соглашалась и не разрешала. Тогда Диафеб сказал:

Сеньора, так как наши желания расходятся, то, следовательно, не совпадают и наши дела. Потому-то и говорят, что никогда не поссорятся двое, если хоть один этого не хочет. Но с нами это может случиться по вине вашего высочества, коли не станете вы говорить иначе. До сих пор я был вашим преданным слугой, ибо купи вы меня как раба, и тогда не могли бы повелевать мной более, чем сейчас, когда слушался я вас с закрытыми глазами. И будь у меня не одна жизнь, а сто, я бы все их употребил на то, чтобы служить вам, несмотря на любые опасности. Но вы при этом не хотите позволить мне невинную вольность! Так ищите себе отныне другого брата и слугу, дабы угождал он вам себе в убыток! И не надейтесь теперь, ваше высочество, что я передам что-либо Тиранту от вашего имени или что отвезу ему деньги. А едва лишь доберусь я до лагеря, как распрощаюсь с ним и вернусь в свои земли. Но вы еще пожалеете однажды, что меня нет с вами.

Когда заканчивал так говорить Диафеб, вошел в комнату Император и спросил, почему он не собирается в дорогу, ведь не далее как завтра должны они отправляться в лагерь Тиранта.

Сеньор, — ответил Диафеб, — я только что был у себя, и мы все готовы ехать.

Император повел его за собой из комнаты и пошел прогуляться с ним и с главным

коннетаблем по дворцу, напоминая им, что они должны сделать.

Ах я несчастная! — воскликнула Принцесса. — До чего же разгневался Диафеб! Боюсь, что он больше не захочет ничего делать для меня. Не повезло мне, что все эти французы такие обидчивые. Хоть ты, Эстефания, ради любви ко мне попроси его так не сердиться.

Уж я непременно это сделаю, — пообещала Эстефания.

Тогда заговорила Услада-Моей-Жизни и сказала так:

До чего же вы, сеньора, чудная! Не можете сохранить дружбу рыцарей в пору войны — как раз тогда, когда она так нужна. Рыцари эти рискуют достоянием и жизнью, защищая ваше высочество и всю империю, а вы расквохтались из-за какого-то поцелуя! Ну что в нем страшного? Там, во Франции, для них поцеловать — это не больше, чем подать даме руку. И если Диафеб захотел вас поцеловать и если бы даже его руки очутились у вас под юбкой, то вам следовало бы пойти на это, ибо времена теперь очень суровые. Вот как наступят мир да покой, тогда воспитывайте из грешника праведника. А нынче вы ошибаетесь, добрейшая сеньора! В мирное время пушки не нужны, да на войне-то без них не обойтись.

Эстефании при этом не было, но Принцесса пошла к ней в комнату и стала горячо просить ее вернуть Диафеба:

А не то, боюсь я, покинет он нас, как и обещал. А коли так случится, неудивительно, если и Тирант, из любви к нему, отправится вместе с ним. А если даже сей доблестный рыцарь из-за любви ко мне и не уйдет отсюда, многие другие так сделают. И мы, думая, что победим, потерпим поражение.

Вот теперь ваши намерения похвальны, сеньора, — сказала Услада-Моей-Жизни. — Но только не посылайте никого за Диафебом, а идите к нему сами, но будто бы проведать Императора. Скажите Диафебу о том, что вы передумали, и гнев его сразу пройдет.

Принцесса быстро отправилась к отцу и застала его беседующим с Диафебом. Когда они закончили разговор, Принцесса взяла Диафеба за руку и принялась умолять его не сердиться. Тот отвечал:

Сеньора! Преисполненный доброй воли, я все перепробовал, чтобы уговорить ваше высочество. Я полагал, что вы, учитывая пока неведомые, но, возможно, грозящие нам опасности, согласитесь уступить мне; а подобное согласие даже еще дороже и приятнее, чем исполнение обещания. Однако с вашим высочеством случилось то же, что со святым Петром[387], который, убоявшись смерти, бежал из Рима, но, после того как явился ему Христос, понял свою ошибку и вернулся обратно, побуждаемый волей Всевышнего. Я же либо получу поцелуй, либо распрощаюсь с вами. И уж если обрету я желаемое, то тогда можете судить, справедливо я поступил или нет.

Если бы стыд за дурные поступки оборачивался честью, — отвечала Принцесса, — тогда я, позволяя то, чего добиваются многие, стала бы самой счастливой девицей на свете. Однако если бы честь заставляла стыдиться, то вам (хотя вы и не захотели дождаться того, кто взял в плен мою душу) не стоило бы испытывать стыд за слова «поцелуй, уступите мне поцелуй», которые так вашей чести пристали.

Когда Принцесса произнесла последние слова, Диафеб опустился на колени и поцеловал ей руку. Потом он подошел к Эстефании и трижды поцеловал ее в губы — в честь Святой Троицы. После чего Эстефания сказала:

Поскольку после стольких стараний ваших и по приказу моей госпожи я вас поцеловала, я желаю, чтобы вы, по моему желанию, овладели мной, но лишь выше пояса.

Тут Диафеб проявил расторопность: не медля положил он руки ей на груди и, лаская их и все, что только мог, обнаружил сложенный лист бумаги. Решив, что это послание от кого-то еще, влюбленного в Эстефанию, он оторопел.

Прочтите то, что здесь написано, — сказала Эстефания,— но не изумляйтесь и не расстраивайтесь, ибо люди посвященные знают, что оно написано из лучших побуждений, хотя вы и подозреваете меня в другом.

Прелестная Принцесса взяла из рук Диафеба бумагу и прочитала ее. А была она следующего содержания.

Глава 147

Брачное обязательство, данное Диафебу Эстефанией Македонской. [388]

«Каждодневный наш опыт и славные дела прошлого показывают нам, насколько мудро обустроено все природой. Получив право свободно распоряжаться собой и обладая таким достоинством, какое пристало лишь благородным девицам, я, Эстефания Македонская, дочь именитого принца Роберта, герцога Македонского, сообщаю всем, что по доброй воле и по собственному моему разумению, без какого бы то ни было насилия и принуждения, обращаясь мыслями к Господу и поклявшись на Евангелии, обещаю вам, ДиафебМунтальский, нижеследующим свидетельством сделать вас своим мужем и господином и отдать вам добровольно свое тело безо всякого обмана и хитрости; в приданое обещаю принести вам вышеупомянутое герцогство Македонское со всеми присущими ему привилегиями, а сверх того - сто десять тысяч венецианских дукатов [389], три тысячи марок серебра, а также драгоценности и платья, сеньором Императором и его святейшим советом в восемьдесят три тысячи дукатов оцененные; и сверх всего этого приношу вам себя саму, а я стою еще дороже.

Ежели нарушу я какое-либо из сих обещаний и это смогут доказать, то я желаю, чтобы признали меня обманщицей и клятвоотступницей и чтобы не смог мне помочь и облегчить мою участь ни один закон, установленный императорами, как прежними, так и нынешними, хоть и самими римскими, ибо я отрекаюсь от закона, введенного славным императором Юлием Цезарем [390] и названного “законом благороднейших” потому, что он охраняет девушек, вдов и наследниц.

Помимо этого, отрекаюсь я от рыцарской привилегии: да не будет отныне ни одного рыцаря, который станет сражаться за меня на турнире, и ни одной дамы, которая осмелится со мной беседовать, а иначе пусть пригвоздят мне руку [391], по обычаю, принятому среди знатных рыцарей и дам.

А дабы сомнений не было в истинности сего обязательства, подписываю я его своей кровью.

Эстефания Македонская».

Глава 148

О том, как Диафеб распрощался с Императором и дамами и отправился на поле боя.

Эстефания эта вовсе не была дочерью герцога Македонского. Отцом же ее был славный принц и отважнейший рыцарь, притом очень богатый; он был двоюродным братом Императора и имел одну лишь эту дочь; будучи при смерти, завещал он Эстефании свое герцогство, распорядившись, дабы передали его во владения дочери, когда той исполнится тринадцать лет. Мать же была по-прежнему могущественной сеньорой и оставалась опекуншей своей дочери, наряду с Императором, бывшим той опекуном. Женщина эта, чтобы иметь детей, взяла в мужья графа д’Алби, каковой и принял титул герцога Македонского. Эстефании к тому времени исполнилось четырнадцать лет.

Когда наступила ночь и все были готовы к отъезду, Диафеб, счастливый до того, что и не передашь словами, в назначенный Принцессой час послал за деньгами; получив их, он, покуда люди его вооружались, отправился во дворец попрощаться с Императором и всеми дамами, особливо же с Эстефанией, которую просил в его отсутствие не забывать о нем.

Ах, Диафеб, господин мой! — воскликнула Эстефания. — Все благо нашего мира заключено в вере. Разве не знаете вы, что написано в священном Евангелии: «Блаженны не видевшие и уверовавшие»?[392] А вы меня видите и мне не верите. Знайте же, что вы получили от меня больше, что кто бы то ни был на этом свете.

И она много раз поцеловала его при прощании на глазах у Принцессы и Услады- Моей-Жизни. При расставании было пролито много слез с обеих сторон, ибо так повелось у тех, кто желает друг другу добра. Опустившись на колени, Диафеб целовал руки Принцессе от имени доблестного рыцаря Тиранта и от своего. Когда же подошел он к лестнице, Эстефания поспешила к нему и сказала:

Это чтобы вы вспоминали обо мне.

С этими словами она сняла с шеи толстую золотую цепь и отдала ему.

Сеньора, — ответил Диафеб, — что за щедрый подарок вы мне сделали в залог вашей любви! Да будь в сутках хоть тысяча часов, я бы и тогда ежечасно вспоминал о вашей милости.

Поцеловав ее еще раз, направился он к себе в покои. Затем он распорядился погрузить вещи на мулов. В два часа ночи все сели на лошадей, и Диафеб с коннетаблем отъехали, перед этим попросив Императора направить корабли и галеры со съестными припасами в лагерь.

Когда оказались они в лагере у Тиранта, тот немало обрадовался их прибытию. Коннетабль с Диафебом отдали Маршалу выкуп за пленных. А он пригласил баронов, которые и на сей раз распределили между всеми и деньги, и остальное, а именно оружие и лошадей. Когда с этим было покончено, Диафеб поведал Тиранту обо всем случившемся и рассказал, как получил привезенные деньги. Тиранта ничто так не утешило, как вид бумаги, начертанной рукой Эстефании, и ее имени, написанного ее собственной кровью.

Диафеб сказал:

Знаете, как она это сделала? Сильно перевязала палец нитью, он налился кровью, она иглой укололась, и из пальца тут же полилась кровь.

Теперь, когда любезная Эстефания на нашей стороне, мы, видимо, получим еще один голос в нашу пользу в окружении моей госпожи, — заметил Тирант.

Диафеб спросил:

Хотите, узнаем, сколько весит золото, которое она нам дала?

Золото взвесили: в нем оказалось два кинтара[393], и одними лишь дукатами.

Ее высочество дала мне больше, чем обещала, — сказал Диафеб. — Ведь половина меры — это только полтора кинтара. Однако таково свойство настоящих господ: давать больше, чем обещано. Ибо они наделены щедрым сердцем.

Но покуда оставим их и посмотрим, что происходит тем временем в лагере.

После того как Диафеб с главным коннетаблем уехали, турки впали в полное отчаяние по причине того, что дважды оказались разбитыми; они проклинали весь свет и фортуну, ввергнувшую их в такое несчастье, ибо, по их подсчетам, недоставало им, мертвыми и пленными, более ста тысячи человек. И, все еще пребывая во гневе, держали они совет, каким образом могли бы они предать смерти Тиранта. И решили, что осуществит это король Египетский, ибо был он в сем деле сведущ и владел оружием ловчее многих, а среди мавров был лучшим воином: превосходно держался в мусульманском и христианском седлах[394], вооружался по-нашему, как принято в Италии, носил плюмажи и накрывал лошадь попоной[395].

Все сошлись на том, что король Египетский должен явиться в лагерь христиан. Он выслал к Маршалу герольда. Подойдя к берегу реки, тот подал знак, привязав полотенце к захваченной загодя трости. Из лагеря ему немедленно ответили тем же образом. По приказу Тиранта его переправили через реку на небольшой лодке, которая там находилась.

Представ перед Маршалом, герольд попросил пропустить короля Египетского и с ним десять человек. Маршал с радостью это разрешил. На следующий день прибыл король, и Тирант со всеми знатными сеньорами выехал на берег реки ему навстречу. И оказаны ему были все почести, какие подобают королю. Король был вооружен, Тирант и все его люди тоже. Король был наряжен в дорогую тунику, всю расшитую золотом и жемчугом; Маршал надел поверх доспехов рубашку, которую дала ему его госпожа. Он выбрал двух мавров, из тех, что приехали с королем, и приказал отвести их в свой шатер, а затем — дать им забить сто пар каплунов и кур, имевшихся у него; приказал он также, чтобы им подали превосходный обед: рис, кус-кус с мясом и всякими овощами[396]. Король остался там на целый день и на ночь, до следующего утра. Осмотрел он весь лагерь и выяснил, в каком тот состоянии. Увидев множество верховых, спросил он, почему все эти люди находятся в седле. Маршал ответил:

Сеньор, они здесь, чтобы оказать вам честь.

Если бы мы все делали так же, как ты, — сказал король, — то ты бы не смог разбить наш лагерь. Но я желаю твоей смерти, потому как ты принес нам великие страдания и горе, забрав стольких наших людей в плен и отправив тела многих плыть по течению реки непогребенными. А посему я всем сердцем и по праву ненавижу тебя, ничуть не восхищаясь тобой! Ибо несправедливо и неразумно было бы вынуждать меня любить того, кто смертельно ненавидит и преследует меня, потрясая оружием. Война никогда не рождает любви. А посему сообщаю тебе, что ты примешь тяжкую смерть от меня, потому как сердце твое безжалостно и ты губишь тех, кто не заслуживает гибели. И те, кто пострадал от тебя, смогут сказать, что Тирант — самый неудачливый рыцарь, в высшей степени жестокий и так часто терпевший поражения, что и счесть невозможно.

На это Тирант ответил так:

Кажется, вы дали слишком много воли вашему языку, но так случается и с дурными людьми, и с хорошими, особливо же с теми, кто съел и выпил лишнего. И потому я воспользуюсь своим острым мечом, дабы проучить всех последователей вашей отвратительной ереси. Браниться же с вами я не желаю, тем паче в моем шатре.

Король принял вызов. Тирант вышел из шатра, а король вернулся в лагерь к своим. На следующий день собрал он на совет всех знатных сеньоров — королей, герцогов, графов и всех христиан из своего войска. Они расположились посреди огромного луга. Когда все собрались, король Египетский сказал следующее.

Глава 149[397]

О том, как король Египетский сообщил знатным мавританским сеньорам об ответе, данном ему Тирантом.

Я из тех, кто предпочитает работать руками, а не языком. Мне приятно доверять моим рукам дела, достойные мужей, и отдаваться на волю фортуны, то благосклонной, то враждебной, что пристало хорошим рыцарям, отчего и непреходяща их слава на этой земле. А посему, великодушные сеньоры, я хочу познакомить вас с замечательным обычаем, принятым у христиан, ибо я видел, как день и ночь конные и пешие воины охраняли беспрестанно лагерь. Вот поэтому-то ни за что на свете мы не сможем захватить их врасплох, как удалось им проделать это с нами. Этот Маршал едва лишь появился, как навел в войске полный порядок.

Султан спросил:

Сколько, по-вашему, у них может быть конных и пеших людей?

Я думаю, сеньор, что пеших не будет и сорока пяти тысяч, — ответил король. — Конных же — десять тысяч, да и то не наберется. Их мало, но порядку у них ныне много. А вам и всем здесь присутствующим хорошо известно, что когда маршалом был герцог Македонский, то из-за беспорядка в войске и из-за того, что не смыслит он в войне, всегда в побежденных были христиане, а мы — в победителях. И если б этот чертов рыцарь не явился из Франции, мы бы уже сидели во дворце в Константинополе, их прекрасную церковь превратили бы в мечеть, Императора бы убили, жену и дочь его обратили бы в рабынь и всех остальных девиц вместе с ними подчинили бы себе. А теперь не сможем этого сделать, ежели этот Маршал скоро не умрет. Посему хочу я вам сказать следующее: невозможно его убить или захватить в плен иначе, как мы прежде договорились, ибо он не согласится дать сражение к своей невыгоде, зная, что мы превосходим его войском. И если вы сочтете это правильным, то я его вызову на смертельный бой, один на один. Он — отважный рыцарь и не откажется от поединка. Когда же он прибудет сюда, мы начнем биться, а вы, ежели увидите, что я его превосхожу в бою, не вмешивайтесь, ибо я его убью. А ежели случится, что он станет меня побеждать, то издали пускайте в него стрелы, и он все равно умрет вместе со всеми, кто с ним приедет.

Все сочли, что сказанное королем правильно.

По окончании совета король Египетский пошел в свой шатер и принялся сочинять вызов Тиранту.

У султана был один слуга, которого он воспитал с малых лет. Слуга этот был христианином, уроженцем города Фамагосты, что на Кипре. Его в море захватили мавры, взяли на корабль и, пользуясь его малолетством и робостью, обратили в мусульманство. Он же, став взрослым и имея прирожденное убеждение, что христианский закон лучше магометанской ереси, решил вернуться в лоно истинной веры. А осуществил он это таким образом. Облачившись в красивые доспехи и сев на прекрасного скакуна, направился он по дороге к каменному мосту, на котором был замок сеньора де Малвеи. Когда он находился неподалеку от моста, примерно на расстоянии выстрела из баллисты, то снял с головы платок и помахал им в знак мира. В замке заметили, что он был один, и в ответ дали сигнал проезжать. Но когда мавр подъехал ближе, один арбалетчик, который не видел, как господин де Малвеи подал этот сигнал, метнул копье и ранил скакуна.

О сеньоры! — воскликнул мавр. — Неужели столь мало в вас веры, что, обещав мне мир, вы убиваете меня и моего коня?

Сеньор де Малвеи был этим весьма расстроен. Он приказал помочь мавру спешиться, а также перевязать его коня, обещая, что даст ему еще лучшего, если этот издохнет. Мавр объяснил, что пришел сюда, дабы стать христианином, и что он очень хочет поговорить с главным Маршалом. Он желал бы, чтобы тот, ежели ему будет угодно, был его крестным отцом, и уверял, что если поговорит с Маршалом, то сообщит ему вещи, весьма для него полезные и способствующие приумножению его чести. Договорились, что назавтра он вернется сюда и что сеньор де Малвеи пошлет слугу к Тиранту с просьбой приехать к нему в замок. Мавр, чрезвычайно довольный, возвратился к себе в лагерь. Он показал своего коня султану и лекарям, чтобы те его полечили. Султан спросил слугу, откуда он ехал и каким образом ранили скакуна. Мавр в ответ сказал:

Сеньор, я ехал по направлению к мосту, ибо здесь у меня не было никаких дел. И издалека я увидел христианина и поехал в его сторону, а он меня подстерег. Когда я оказался рядом с ним, он выстрелил в меня, а я что есть мочи пришпорил коня и догнал христианина, с ходу выбил его из седла и тут же сам спешился, чтобы прикончить его. Он же на коленях молил меня о пощаде. Я по природе склонен скорее прощать, чем делать обратное, и мы подружились. Он обещал мне, поклявшись своей верой, сообщать обо всем, что будет происходить в лагере христиан.

О, что за добрая новость для меня! — сказал султан. — Я смогу узнать, что делается в лагере у христиан! Прошу тебя, соблаговоли во что бы то ни стало вернуться на то же место завтра и узнать, что они намереваются сделать: готовятся дать сражение или — вернуться в Константинополь.

Султан поверил всему, что сказал ему мавр. На следующий день султан потребовал, чтобы тот вернулся к замку и поговорил со своим другом. Когда мавру показалось, что пора ехать, он взял лучшего из скакунов султана и направился к мосту. Подавши, как прежде, сигнал, он въехал в замок и был встречен всеми с большими почестями. Вскоре появился в замке Тирант, выказывая глубокое почтение сеньору де Малвеи и его сыну. Затем все вместе они вошли в комнату, где сеньора де Малвеи беседовала с мавром. Когда Тирант поцеловал сеньору, то почтил приветствием и мавра. Тот рассказал ему, как он, понимая данным ему природой умом истинность христианской веры, пришел сюда, чтобы принять ее. И умолял он Тиранта оказать ему милость и соизволить взять его к себе в услужение.

И хочу сообщить я вам, сеньор, что на совете у мавров решено было завтра или в какой-нибудь иной день передать вам письмо с вызовом на поединок. Однако берегитесь, сеньор, и ни за что на свете не соглашайтесь на него, ибо окажется он вам не на пользу, а во вред величайший, равно как и всем, кто поедет с вами.

Тирант поблагодарил мавра за доброе предупреждение и сказал, что будет очень рад взять его к себе доверенным слугой. Затем пошли они в церковь, и там, с превеликим благочестием, принял мавр святое крещение. Захотел он, чтобы крестными отцами его были Тирант и сын сеньора де Малвеи, а крестной матерью — сеньора де Малвеи. Нарекли его Сипрес де Патерно[398]. Когда же его окрестили, он сказал:

Сеньор, милостью Господа Нашего принял я святое крещение и считаю себя ныне истинным христианином. С этой святой верой хочу я жить и умереть. И если вашей светлости угодно, чтобы я был при вас слугой, то я охотно исполню это; если же вы желаете, чтобы я вернулся к маврам и ежедневно сообщал вам о том, что они намереваются сделать, то вам не найти во всем нашем лагере никого, кто бы лучше меня был обо всем осведомлен, потому как все советы проходят в шатре султана и я все хорошо знаю, ибо вхожу в число советников.

Тогда Тирант снял с себя и подарил ему золотую цепь; сын сеньора де Малвеи дал ему сорок дукатов; а сеньора де Малвеи подарила ему бриллиант стоимостью в двадцать пять дукатов. Получив это, он тотчас же отдал все на хранение сеньоре де Малвеи.

Тирант очень просил его вернуться в лагерь и предупреждать как можно чаще сеньора де Малвеи обо всем, что было у турок на уме. А тот будет сообщать обо всем Тиранту. Сипрес де Патерно ответил:

Не сомневайтесь во мне, великий Маршал и господин мой, и не бойтесь, что я причиню вам зло, ибо, приняв христианскую веру, я буду служить вам так же верно, как если бы воспитывался у вас с рождения. Однако я прекрасно понимаю, что у вас нет оснований чересчур доверять мне, ибо я долго был мусульманином. Но вскоре вы узнаете, какова моя верность и любовь к вам. А теперь, сеньор Маршал, я прошу вас оказать мне милость и дать мне с собой каких-нибудь сладостей, если они у вас есть, чтобы я преподнес их султану, который до них большой охотник. А я впредь смогу свободно ездить туда и обратно, якобы за тем, чтобы их от вас получать, и никто не заподозрит ничего плохого.

Сеньор де Малвеи сказал:

Я смогу вам их дать.

Он приказал принести фиников и сладостей и угостил ими всех. Сипресу де Патерно он дал с собой корзину сладостей и финики, и тот уехал очень довольный.

Когда он предстал перед султаном, тот спросил, что нового ему известно о христианах. Сипрес ответил, что его друг сказал, будто они не собираются уходить отсюда:

По крайней мере, до тех пор, пока вы не снимете свой лагерь. Друг мой передал мне также, сеньор, эти финики и сладости.

Султану очень понравились присланные угощения, и он часто посылал за ними своего слугу. А тот предупреждал обо всем, что ему было известно, сеньора де Малвеи, который сам ехал к Тиранту или посылал к нему кого-нибудь с сообщением. Тирант был чрезвычайно доволен этими посланиями.

Этот Сипрес де Патерно потом составил заговор против султана.

А король Египетский, сочинив вызов на поединок, позвал герольда и отдал ему письмо; он приказал отвезти его Тиранту, Маршалу греков. Оно было следующего содержания.

Глава 150

О том, какой вызов на поединок отправил король Египетский Тиранту Белому.

«От Абенамара [399], соизволением и волей Божией короля Египетского и единоличного победителя трех королей в сухопутном сражении, а именно: могущественного короля Феса [400], доблестного короля Бужии [401] , и богатейшего короля Тремисена [402], - Тиранту Белому, Маршалу греков.

Я не желаю быть многословным. Пусть испытание в бою будет лучшим доказательством превосходства одного из нас и покажет, кому именно благоволит фортуна и кто прославится, обрекши другого на беду и позор. Я видел, что поверх доспехов ты носишь рубашку некой девицы, а, стало быть, всем показываешь, что влюблен в нее. Я же в присутствии моей госпожи принес обет вызвать на смертельный поединок короля, королевского сына или главного Маршала христиан, и сообщил о сем обете в дом святого нашего пророка Магомета, туда, где покоится его блаженное тело, а именно в Мекку [403], а посему, дабы услужить даме, коей я принадлежу, и исполнить данный обет, вызываю я тебя на бой - коли осмелишься прийти, - чтобы убить тебя или оставить побежденным на ристалище и сделать клятвоотступником. Я докажу свою правоту прилюдно, своими собственными руками, ибо дама, коей я принадлежу, гораздо красивее и знатнее, чем твоя, хотя ты и собираешься мужественно защищать ее и свою честь. А голову твою, как трофей, я отдам в подарок моей госпоже. И ежели душа твоя не дрогнет и ты испробуешь вино сражения, то я буду весьма рад, когда ты очистишься от своих грехов в битве со мной. Однако ежели ты, будучи согласен на условия боя, все же не отважишься вступить в поединок, то тогда я буду обязан вести с тобой иные речи, такие, какие ныне я не осмелюсь и произнести, столь постыдны они для тех, кому дорога честь. Всякому рыцарю следует их беречься, дабы не были умалены его честь и слава в устах других рыцарей, а также дам и девиц. О тебе же я должен заявить, дабы всем стало известно: ты дважды злодейски, а точнее говоря предательски, разгромил наше войско столь подлым образом, что вряд ли сможешь теперь восстановить свою честь. Вот почему я питаю оправданную надежду на то, что свершится наконец праведный суд во время поединка, ежели ты на него решишься, ибо Всемогущий Господь не допустит, чтобы столь отвратительное преступление осталось ненаказанным. И я, взыску я истины, вызываю тебя на поединок, пеший или конный, по твоему усмотрению, дабы в присутствии искушенного в своем деле судьи бились мы до тех пор, покуда один из нас не погибнет, и дабы я смог преподнести твою голову в виде трофея даме, которой служу. И ежели ты соизволишь ответить на мой вызов, передав свое послание моему герольду Египту, я сочту его принятым, и сего будет довольно для того, чтобы мы договорились о поединке и сразились, к моему великому удовлетворению.

Писано в нашем лагере на восточном побережье первого дня лунного месяца и скреплено моей печатью.

Король Египетский».

Глава 151

О том, как Тирант просил совета у знатных сеньоров своего войска.

Когда Тирант увидел послание и узнал, о чем оно, он собрал всех рыцарей из своего лагеря и попросил их дать ему совет: отвечать на этот вызов или нет; а ежели отвечать, то в каком духе и соглашаться ли на поединок. Первым заговорил герцог Македонский и сказал:

Мне кажется, что вы должны отвечать ему в склад, ибо что священник запевает, то певчий и повторяет. В послании сем речь идет о двух вещах: во-первых, о дамах, которым служат, во-вторых, о нарушении клятвы. Что касается первого, то король этот влюблен в дочь Великого Турка и утверждает, что она красавица; ее отец обещал отдать ее в жены королю, когда закончится война. Подумайте же, столь ли знатна ваша соотечественница, которую вы любите, ибо в своем послании король говорит, что его дама очень древнего рода. И не вздумайте биться, если правда не на вашей стороне, потому как Господь Наш чудесным образом может вмешиваться в сражения.

Сеньор, — сказал Тирант, — у себя на родине я любил одну вдову, но она более походила на девушку. Я надеялся взять ее в жены, и, думаю, она тоже хотела выйти за меня замуж. А потому дала мне эту рубашку. И с тех пор как я расстался с ней, я был в этой рубашке во время всех сражений.

Тогда сказал герцог де Пера:

Мне кажется, что то, о чем вы сказали, не годится. Ибо дама короля Египта — дочь Великого Хана[404], которому подчиняются шесть королей.

Хотя он и не столь могуществен, как султан, но у него больше власти, чем у короля, он владеет множеством земель и королевств, и Великий Карамань[405] — его вассал. А знаете, сколько владений у этого Караманя? Больше, чем вся Франция и Испания, ближняя и дальняя[406]. Я потому это говорю, что сам был в его землях, направляясь в Иерусалим. А затем, повинуясь благочестивому желанию, совершил паломничество к собору Святого Иакова в Галисии[407] и прошел всю Испанию. А посему, я думаю, дабы вы, в вашей распре с королем, считали себя более справедливой стороной, вам следует вообразить, будто вы влюблены в Принцессу, нашу госпожу. Тогда вы его превзойдете и в отношении знатности дамы, и во всем прочем. Вот что я вам советую, полагая, что сеньоре этой нет равных во всем мире.

Мне бы не хотелось, — отвечал Тирант, — чтобы сеньор Император заподозрил меня в чем-нибудь дурном.

Тогда выступил герцог Синопольский:

Разве может вызвать обиду у Императора то, что совершается по справедливости, без обмана и клеветы? Я уверен, что ему это будет приятно.

Если даже мы предположим, что Его Величеству сие будет приятно, — заметил Тирант, — то как нам быть с сеньорой Принцессой, если она рассердится из-за этого, потому как я — чужеземец, человек неродовитый и не имею титулов?

Ответил на это герцог Казандрийский:

Нет на земле ни одной девицы или женщины, которая не гордилась бы одинаково тем, что она любима как знатными мужчинами, так и простолюдинами. А сеньора эта столь великодушна, что поймет ваше доблестное рвение и испытает от этого гордость.

Кто властен изменить порядок, установленный Господом? — воскликнул герцог Монсанский. — Ведь не новость, что порой король влюбляется в простую девушку, а могущественная королева — в бедного дворянина, и забывают об отце, о матери и обо всей прочей своей родне. А наша госпожа преисполнена милости вкупе с честью и не прогневается ни на одно ваше слово, ни на один поступок.

Тогда сказал маркиз де Сан-Жорди:

Маршал, что за невежество вы обнаруживаете? Ведь хорошо известно среди таких рыцарей, как мы, сколько подвигов было совершено ради любви к дамам, которые теперь овеяны славой во всем мире. А в нашей госпоже сочетаются благородство и знатность. Тот же, кто забывает прошлое, не помнит себя самого.

Сказал маркиз Феррарский:

Нет для женщины ничего приятнее на свете, чем любовь мужчины. А потому не снимайте любимую туфлю у нее с ноги, чтобы не причинить ей боль. Так как наша госпожа — само совершенство и сама добродетель, ей будет приятно, что вы объявите ее своей дамой.

Все мы дети Адама и Евы, — сказал маркиз де Пещкара. — Но некоторые — из рода тех, кому суждено проклятие, а кое-кто — из рода тех, кому предначертано спасение. Я же верю в следующее: если наш Маршал победит, сражаясь ради Принцессы, он будет среди спасенных, и, даже если его руки побывают у нее под юбкой, ему лишь прибавится чести и любви оттого, что он прикоснулся к ней.

Тирант приказал секретарю записать все эти речи и передать затем с письмом Императору, дабы если что дурное и было бы сказано, то вина бы за это пала на других, а не на него.

Завершив совет, Тирант отправился к себе в шатер и написал на вызов короля Египта ответ следующего содержания.

Глава 152

Ответ маршала Тиранта на вызов короля Египта.

«Все, что написал ты мне, возможно и правда, если ты сможешь это доказать; ты же считаешь, что слов твоих достаточно, чтобы превратились в правду твои измышления. А посему я, Тирант Белый, победитель и искоренитель языческого племени, предводимого известным и великим султаном Вавилонским, а также властителем Турции, тебе, королю Египетскому, объявляю:

Я получил через твоего герольда послание, в коем ты говоришь, что видел меня одетым в женскую рубашку поверх доспехов и что, дабы исполнить принесенный обет, вызываешь ты меня на бой со смертельным исходом, поелику дама, в которую ты влюблен, достойнее и прекраснее, чем та, которую люблю я.

Во-первых, заявляю: данным обетом умалил ты свою честь и славу. Лучше бьио бы тебе дать зарок провести десять лет в Мекканской мечети [408], отмаливая грехи, омерзительные Богу и всему миру. Всем на свете известно и ясно, что дама, чьим слугой я себя называю, не имеет себе равных на земле, как по красоте, так и по достоинству, добродетели и совершенству. Все знают, что ты любишь дочь Великого Турка, а я - дочь Императора. Твоя возлюбленная - мавританка, моя - христианка, твоя - еретичка, моя - католичка. Вот почему моя должна быть признана лучше и достойней, а твоя - не заслуживает и того, чтобы обуть ее высочество. Ты говоришь также, что, победив меня, пошлешь мою голову в подарок твоей даме. Я же отвечаю, что не быть тому, ибо скорее я убью тебя и всех твоих людей. Но если даже случится так, как ты хочешь, подобный дар неуместен и не столь уж ценен, ибо это будет голова побежденного. Я же обещал сеньоре Принцессе, что, встретившись с маврами, одержу победу в четырех битвах, а в пятой - возьму в плен кого-нибудь из королей, приведу его к ее высочеству и, не снимая доспехов, преподнесу ей свой меч, ибо он будет подарком от победителя. И ни одна достойная дама или девица не окажет тебе почета, ибо твой дар - от мертвеца и побежденного, а мой - от победившего. А теперь перехожу я к главному. Ты пишешь, что я дважды злобно и предательски разбил ваш лагерь; на это я отвечу, что один римский император издал закон, по которому тот, кого назвали предателем, опровергнуть сие может, заявив, что сие - ложь, что я и делаю. Однако твои уста в самом деле следует объявить лживыми, дабы все удостоверились в твоих злых речах. Я же во всем поступал справедливо и хорошо, что прекрасно известно всем мудрым рыцарям, опытным в сражениях. И даже почтенные женщины тебе скажут, если их спросить, что я не совершал никакого предательства, а, напротив, следовал благородным обычаям и манерам, каковые предписывает рыцарский орден в подобных случаях во время войны. Как же люжно порочить мою честь и славу, ежели я оказался более ловким и находчивым, чем вы? Твои обвинения были бы оправданы, лишь если бы я дал какое-нибудь обязательство, письменно или изустно.

Поэтому я, Тирант Белый, во имя Господа нашего и Пречистой Богоматери, а также моей дамы Кармезины, защищая свои права, честь и славу, принимаю ваш вызов на бой со смертельным исходом. Пользуясь преимуществом ответчика, кое ты за мной также признаешь, я решил, что мы будем сражаться конными, оборонительное оружие каждый выберет по своему усмотрению, то, которое привык носить на войне, и без всякого подлога. Наступательное оружие должно быть следующим: копье, длиной в четырнадцать пядей, толщиной на усмотрение каждого, кинжал с клинком шириной в четыре пальца, дабы он не сломался, меч с клинком в пять пядей от рукояти до острия, боевой топор, дага [409] длиной в три с половиной пяди. Лошади пусть будут покрыты тем, что каждому покажется наилучшим, - попонами [410] из кожи или материи, но со стальными пластинами; на голове у них пусть будут стальные наголовъя, но без шипов и прочих подобных ухищрений; седло боевое [411] со свободными стременами. После того как уговорились мы об условиях боя, должны мы решить вопрос о правомочном судье [412]. Кто им станет? Твой король, которому ты принес клятву верности? Или мой, которому поклялся верно служить я? Ты - мавр, я - христианин, кто же будет нам верным судьей? Если же ты предложишь мне: пойдем искать его по всему свету, то можешь это делать без меня, а я не могу, ибо тогда придется мне оставить стольких герцогов, графов и маркизов, что находятся под моим началом; а я - рыцарь и не люблю сражаться, когда не уверен в честном судействе. А если ты станешь меня уверять, что нас рассудит султан, я на это отвечу: у кого нет веры, тому самому не верят. Кто сможет меня убедить в том, что ежели я прибуду на твое ристалище и расправлюсь с тобой, то смогу вернуться к себе? А если ты скажешь, что придешь на поединок к нам в лагерь, то лучше этого не делай, ибо я не желаю тебе того же, чего и себе. Ибо если ты добьешься в бою со мной желаемого, то кто может тебе обещать, что мои родичи и друзья отпустят тебя в твой лагерь? Но я тебе дам совет и подскажу один способ, как тебе исполнить свое желание.

Всем известно, что в то время, как вы, собрав могучие силы, осадили герцога Македонского, я направился к вашему лагерю и разгромил его, обретя честь и славу в глазах многих коронованных монархов. После этого вы решили вступить со мной в сражение, и я опять вас победил, обратив в бегство разом всех и каждого, кто высокомерно и тщеславно именовал себя победителем трех королей в сухопутном бою. А посему мне следовало бы, подчиняясь разумной необходимости, вновь напасть на вас, ибо настал тому черед. Клянусь именем Бога, моей госпожи, а также рыцарской честью, что около двадцатого дня августа, но не раньше, чем за четыре дня до того, и не позже, чем через четыре дня после, я, со всеми силами, какие только смогу собрать, приду к вашему лагерю на восточный берег, чтобы дать вам бой, если вы его примете. И тогда ты сможешь исполнить твое желание и не посмеешь сказать, что я действовал злодейски и предательски. Письмо твое запятнано недостойными словами, на которые я не стану трудиться отвечать, ибо не желаю соперничать с тобой в низости. Оставляю тебе твою славу, и, дабы отныне все достойные дамы, девицы и рыцари узнали, что я исполнил все от меня требуемое, я посылаю тебе с твоим герольдом Египтом настоящий ответ, разделенный по буквам алфавита, писанный мной собственноручно и скрепленный моей гербовой печатью в месте, называемом Транзимено, пятого дня августа месяца.

Тирант Белый».

Глава 153

О том, как герцог Македонский порочил в своих речах Тиранта Белого.

Составив сие послание, Тирант прочитал его всем сеньорам, и те единодушно его одобрили. Тогда он пригласил герольда, дал ему письмо и полукафтанье, все шитое серебром, а также двести дукатов и сказал:

Соблаговоли передать на словах твоему господину великому султану, чтобы он позволил говорить в своем присутствии моему старшему герольду, который отправится с тобой.

Египет согласился и именем своего господина провел в лагерь старшего герольда.

Когда они добрались до лагеря арабов, то все встретили Египта с большими почестями. Герольд Тиранта сказал султану, что хочет поговорить с Его Величеством в присутствии королей и всех прочих сеньоров, которые имелись в его войске. Султан тут же приказал заиграть в трубы, и его сеньоры собрались там, где он находился. Когда сошлись все, султан сказал герольду:

Теперь ты можешь спокойно передать все то, что приказал тебе твой господин.

Тогда герольд заговорил:

Маршал Греческой империи, достославный посланник Его Величества Императора, моими устами возвещает и сообщает вам, дабы вы знали военные обычаи и опыт, которые пристали королям, императорам и им подобным: правила благородного поведения в бою требуют, чтобы не несли боевого знамени ни вы, ни кто-нибудь из ваших, ибо вы, так же, как и присутствующие короли, проиграли два сражения и потеряли знамена. (Штандарты вам нести можно, но знамена — нет.) И этого он требует от вас по праву рыцарства и законов войны. А если вы не сделаете так, то он будет обращаться с вами по праву победителя, как с побежденными, иначе говоря: прикажет изобразить вас на щите со всеми вашими титулами и регалиями, привязать этот щит к хвосту лошади и протащить его по всему своему лагерю, а затем — по всем городам, где он будет проходить. И дабы сей позор и бесчестье не коснулись ни вас, ни ваших людей, он требует от вас поклясться в моем присутствии, что вы не поднимете знамен.

Будь проклят тот, кто это выдумал! — воскликнул султан. — Но раз военные законы того требуют, я согласен.

И он немедленно приказал сложить свое знамя и знамена всех своих подчиненных, оставив одни штандарты. Затем герольд Тиранта повернулся к королю Египетскому и сказал ему:

Сеньор, наш Маршал ответил на твой вызов и просит тебя сообщить ему, как ты будешь одет в день битвы, чтобы в толпе сражающихся он смог узнать тебя и вступить в бой с тобой.

Друг мой, — ответил король, — передай ему от моего имени, что я с большим удовольствием сражался бы с ним один на один. Я желал бы, высказав обвинения в присутствии судей, вступить в поединок, дабы доказать свою правоту. И коли ему не угодно извиниться за совершенные им недостойные поступки, в которых я его уличил, я уважу его просьбу. Скажи ему, что я буду одет в алую тунику, принадлежавшую даме, которой я служу; на шлеме у меня будет золотой орел, а поверх него — маленький штандарт с изображением вышеназванной прекрасной сеньоры. И если Тирант меня узнает или я его увижу, то я исполню все, о чем обещал ему в послании, и убью его своими собственными руками.

Герольд вернулся к Тиранту и дословно передал ему то, что было сказано маврами. Турки же, в ожидании битвы, приготовили свой лагерь к бою.

На следующий день после возвращения герольда герцог Македонский, завидуя славе Тиранта, решил сказать ему в присутствии всех следующее:

Поскольку вы живете не по правилам рыцарства и не признаете никаких законов, вам следовало бы, Тирант, перенять мавританский обычай, принятый у еретиков: когда не хватает им разумных доводов, чтобы защитить свое вредоносное учение, они, по великому заблуждению, защищают его с мечом в руке. Вы хотите дать сражение столь огромному количеству турецких воинов, какое собралось на восточном побережье! Да их хватило бы, чтобы победить всех желающих вступить в бой на земле. И вы еще притворяетесь доблестным маршалом! Как же удается вам слыть таковым? За что только почитают вас отважным и воздают вам почести, если вы лишь обманываете и лицемерите? Но допросите вашу совесть — ей-то известна истина! — и вы убедитесь, в каком жалком положении вы оказались. Любовь к жизни или боязнь смерти затмевают ваш разум и чувства до такой степени? Желание ли жить или страх умереть начисто лишают вас понятия о том, какую ошибку вы совершаете, когда намереваетесь вступить в бой с турками — на который мы не согласимся ни за что — и хотите заложить наши жизни ради карточной игры, надеясь вытащить козырной туз? Теперь нам ясно, как мало вы дорожите нами. И вы желаете своей властью дать туркам сражение, в коем нынче нет ни малейшей необходимости! Ежели мы его проиграем, то всех нас убьют и уничтожат, но вас совсем не волнует, что будет с нами. Для вас в мире всегда найдется место, и вы не останетесь не у дел: ведь вы можете управлять и шайкой разбойников! Но горе нам, уроженцам сей земли, тем, у кого здесь имеются жены и дочери! Неужели все, что у нас есть, мы принуждены отдать в руки чужеземца, чей род никому не известен? Скажите- ка мне, о чем вы договорились с султаном и иже с ним, будто бы выказывая намерение вступить в смертельный бой с королем Египетским, а на самом изо всех сил стараясь обмануть нас и выдать туркам? Скажите, сколько вам за это заплатили? Не окажетесь ли вы еще одним Иудой, который продал Христа за тридцать сребреников? Ведь и вы нас продаете. Уж не тот ли вы знаменитый Каин, который убил своего брата Авеля? А может быть, вы — тот доблестный рыцарь, сын короля Кипра, который возлег со своей матерью и сбросил со стены замка своего отца? А вы случайно не Канатре, обесчестивший свою сестру Маркарею[413], а затем перешедший на сторону римлян и за деньги предавший своего господина и все войско? О Тирант, раскройте глаза и поймите, что мы не дремлем и отлично догадываемся, кто вы такой; нам хорошо известны ваши «доблестные деяния»: и то, как вы покинули родину, и из-за каких бесчестных дел, и почему не решаетесь вы туда вернуться, запятнав себя сговором с нашими извечными врагами, которых по природному и христианскому законам следует гнать подальше, вы же вступили в связь и в союз с ними. Неужто не знаете вы, хотя сами сказали об этом в письме королю Египетскому, что тому не верят, у кого нет веры? Как мы можем доверять вам, если вы подобное злодеяние задумали совершить над нами? А ведь мы все держали вас за родного брата и подчинялись вам. Однако теперь, когда раскрылось зловредство, вами изобретенное, содеянное и осуществленное вероломно во вред нам и всей Греческой империи, вас надлежало бы бросить в кипящее масло, ибо лишь этой награды заслуживаете вы, гнусный преступник. Ибо я не знаю никого среди христиан, кто бы осмелился совершить злодейство, подобное предпринятому вами. Камни и те должны были бы восстать против вас, не говоря уж о живых людях, ибо все мы твердо верим, что христиан ждет вечная слава в раю, а чересчур пытливые и хитроумные впадают в сомнение и отправляются в ад, что предстоит проделать и вам. И я не хочу, чтобы люди о ваших поступках вспоминали и говорили, ибо нет у вас никаких прав и оснований быть Маршалом без моего на то согласия и без согласия всех, кто у меня служит. А посему не желаю я, чтобы вы впредь повелевали нами.

Из-за речей герцога произошел сильный переполох: все воины стали готовиться к бою и вооружаться, а многие вскочили на лошадей, большинство же из них были довольны, ибо естественный людской грех — радоваться новой власти.

Тирант же, глубоко задетый словами герцога, сказал так.

Глава 154[414]

О том, что ответил Тирант герцогу Македонскому.

Зря вы думаете, что за давностью ваши прежние скверные деяния стерлись из памяти людской и что имя ваше уже не запятнано, коли никто не вспоминает о вашей прошлой позорной жизни. Не говоря о том, что слышал я отчасти о ваших «славных» поступках и могу себе представить, до чего они низкие, я и сам, как известно, терплю те речи обо мне, что вы ежедневно позволяете себе вести. Без особого удовольствия и как можно короче отвечу я вам, дабы не пересохло у меня во рту, а также из других соображений, дабы заставить тебя прикусить твой злой язык. Если же кое-что припомнить, то вовсе не я подрезал ремешки на шлеме славного принца, сына Императора, и не я нанес ему удар по темени, от которого отправился он в мир иной. И не под моим знаменем погибло так много герцогов, графов, маркизов, баронов и других рыцарей и пеших воинов, что по всей империи живых их осталось после этого меньше, чем мертвых. Вот почему и прозвали вас горе-маршалом, ибо ни одного сражения вы не выиграли, и только лишь по вашей вине; не дорожили вы собственной честью, хоть она и дороже всего на свете любому рыцарю. И вовсе не я потерял графство Албийское и герцогство Македонское, а вы, ибо теперь они — не ваши. Вы потеряли и город Каппадокию[415] со всей провинцией, каковая больше всей Греческой империи. И если бы хоть капля рассудка в вас еще пребывала, вам бы не следовало оставаться рыцарем и жить среди тех, кто вас знает. Вы полагаете, греки считают вас верным родине? Зря вы так думаете, тем паче если вам известно, как они к вам относятся, пусть и не осмеливаются сказать в лицо. Отбросив привычный вам страх, смело пустились вы предавать своих же. Но наши предки жили по такому закону: кто о зле хочет услышать, пусть первый же о нем и расскажет. И если бы грех был милостью и не принуждал вас плохо служить сеньору Императору, сеньоре Императрице и достойнейшей Принцессе, то я бы не стал купать руки в вашей крови. Но я полагаюсь на Бога и твердо верю, что по вашей вине обесчещенные женщины и из-за вас погибшие мужчины, представ перед Господом, требуют справедливости и отомстят за меня тому, кто говорил, будто я хочу продать наше войско за деньги. Это — гнусная ложь, каковую вы, по своему обыкновению, измыслили. Я не желаю более говорить с вами и оставляю вас с вашей клеветой. Лишь одно утешает меня: я говорю правду, и мне поверят, вы же сеете ложь и зло, которые не останутся безнаказанными.

Писарь, услышав все эти речи, записал их и хотел назавтра отправиться в Константинополь; однако в то время, когда он находился в шатре, где служили мессу, Маршал сказал, обратившись ко всем:

Славнейшие, прекраснейшие и достойнейшие сеньоры, я надеюсь, что из-за этого происшествия мое обещание не останется невыполненным. Я прошу всех, властью, данной мне Его Величеством Императором, чтобы в назначенный день вы были готовы дать сражение.

Герцог Македонский ответил:

Уж лучше бы вам, Тирант, отправиться спать, чем заниматься глупостями! Ни я, ни мои люди ни за что не пойдем сражаться, и, думаю, все остальные поступят так же; и никто не будет вам повиноваться ни в чем, ибо ваши приказы — не для нас. И неудивительно, что не хотят вас слушаться — то, что вам по вкусу, нашим устам горчит. А исправлять ошибки вам уже поздно: вы, вижу я, слишком во всем запутались. Еще раз повторяю: ежели б вы толком объяснили, каким образом получили маршальский жезл, и ежели бы спросили моего мнения и остальных, то теперь ваша просьба была бы совершенно законной. Но вы виноваты в том, что не захотели соблюсти этого требования. И наша с вами тяжба поможет обнаружить вашу вину. Но только уж позвольте, чтобы разницу между нами доказали искушенные в сих делах рыцари и раскрыли ее как людям непредвзятым, так и тем, кого вы подговорили. Если же вы так не сделаете, то со стыдом убедитесь в истинности моих предсказаний и пророчеств, которые не замедлят сбыться! А стыд ваш и гнев вполне порадуют мою душу и будут мне отмщением.

Ответил ему Тирант:

Не пристало мне во время войны судиться, и руки мои ныне заняты более подходящими моей чести делами, нежели писанием бумаг в свою защиту. Мне было бы неловко советовать другому, не дав совета самому себе. Но не было еще никого из моих соотечественников, кто бы допустил, чтобы его честь была оспорена. И я, с Божией помощью, намереваюсь сохранить свою неопороченной. И не думайте, будто мне было до сих пор много радости от пожалованного мне маршальского титула, ибо я никогда не стремился к нему и не добивался его. А ежели и получил я от того какую-то выгоду, то ведь я ее не просил. Я бескорыстен, и мой ум по-прежнему озабочен и не перестает трудиться, дабы герцоги и принцы были бы под моим началом целыми и невредимыми; кажется мне, что в моем командовании не было ни одного изъяна — по обману ли, по небрежности ли, — за который можно было бы меня упрекнуть. А тому, что, избирая меня Маршалом, Его Величество Император не спросил согласия вашего, удивляться вам нечего, ибо вас тогда вместе с ним не было. И дабы никто не считал, что я до маршальской должности чересчур завистлив, я извещаю, что мне приятно будет, ежели на нее изберут кого-нибудь другого, и что я к этому постоянно готов. Вы говорите, что наше войско без вашего совета не сможет дать сражения? Вы слишком много о себе мните. В назначенный день я подойду к лагерю наших врагов, и, если никто не захочет пойти за мной добровольно, я со своими людьми, которые меня не подведут, а также с теми, кто ради меня прибыл сюда по просьбе Великого магистра с Родоса, пойду в бой, как то было мной объявлено, и с Божией помощью одержу верх над маврами. О герцог! Если боитесь вы увидеть эту битву, которой испугаются и ужаснутся все презренные, оставайтесь в нашем лагере вместе с мальчиками пажами и теми, кто бесполезен и мешает в бою.

На этом все разошлись в тот день.

Назавтра по окончании мессы Маршал приказал трубить в трубы, и все знатные сеньоры немедленно собрались около него. Тирант сказал:

Славнейшие, достойнейшие и прекрасные сеньоры, вместе со мной разделяющие тяготы этой войны. По приказу Его Величества Императора принял я на себя обязанности Маршала, кои исполнял с большим старанием и в поте лица своего, беспрестанно трудясь и размышляя, как найти мне наилучшие средства, дабы под моим началом оставались вы все здравыми и невредимыми. Теперь же я оставляю маршальский жезл, ибо так угодно герцогу Македонскому. Но в утешение себе я знаю, что не имеет значения, Маршал я или нет, потому как все мы равны перед лицом наших врагов. Не стоит перекладывать хлопоты многих на одного, напротив, каждый должен взять на себя часть тех забот военачальника, каковые я столько времени испытывал на себе, не переставая утруждаться и печься о деле, не о выгоде думая, но лишь о пользе Его Величества Императора. Давайте же выберем кого-нибудь, более пригодного к сему занятию, нежели я. И не подумайте, сеньоры, будто я затаю от этого обиду, — вовсе нет! Я хочу жить и умереть вместе с вами, чтобы служить Императору. Каждый из вас может считать меня своим братом, а ежели сие покажется вам слишком большой честью для меня, то я готов вам повиноваться и не оставлю службы Его Величеству, пока не будут изгнаны мавры.

Тут маркиз де Сан-Жорди, не будучи в силах терпеть и дальше подобные речи, прервал Тиранта и, не сговариваясь с остальными, сказал следующее:

Клянусь Богом, Маршал, я не подведу вас ни в одном честном деле. Так исполняйте обещание, данное королю Египетскому, а я пойду с вами и вступлю в сражение с маврами, хотя бы я был в одной рубашке и без оружия. И я даю торжественный обет моему небесному господину святому Георгию[416], что ежели кто согласится стать Маршалом без особого на то приказа Императора, я своими собственными руками предам его смерти. Тирант — наш Маршал, его прислал нам Его Величество сеньор Император, а посему мы и должны его слушаться как самого Императора.

Тогда сказал герцог де Пера:

Сеньор Маршал, приказывайте нам сделать что угодно. И если вы скажете, чтобы мы убили герцога Македонского, то поручите это мне и увидите, как скоро я сие исполню.

Коли обнажаю я свой меч, то он не щадит уже никого, — сказал герцог Сино- польский. — И кто бы ни согласился принять маршальский жезл вместо Тиранта, я все равно разрублю того напополам до самого пояса.

Ответил на это герцог Казандрийский:

Заявляю вам всем и каждому в отдельности, что ежели вы будете поступать как кому заблагорассудится и сеять раздоры, а не исполнять то, что мы обязаны по приказу Императора, и ежели я услышу, что кто-нибудь из герцогов, графов или маркизов скажет, будто Тирант должен оставить маршальский жезл, а сам его примет, то я собственными руками лишу его жизни.

Я не говорил до сих пор, — сказал герцог Монсанский, — но уже одним злословием своим герцог Македонский ясно дал понять, что себя запятнал он теми отвратительными делами, коими сам хотел опорочить Тиранта.

Тут встал маркиз де Сан-Марко, поднялся на скамью, вынул из ножен меч и сказал:

Пусть тот, кто не согласен, что Тирант — наш подлинный Маршал, справедливый и добрый, и не совершал он ничего такого, что несправедливо и злодейски вменил ему в вину герцог Македонский, — пусть тот выйдет вперед, и я в присутствии всех буду сражаться с ним, пока кто-нибудь из нас не погибнет. И если теперь не накажем мы виновного, воздастся ему по заслугам на том свете.

Маркиз Феррарский тогда громко воскликнул:

Я желаю, чтобы все слышали и знали, что, когда герцог Македонский проиграл последнее свое сражение, женщины и девушки на большой рыночной площади Константинополя громогласно кричали: «Где этот трусливый герцог Македонский, горе- маршал, из-за которого проливается кровь греческих рыцарей и баронов? Где этот никудышный побежденный рыцарь? Давайте же лишим его жизни, ибо он отнял у нас свет наших очей и самое дорогое на свете». Говорили они о нем так, как пристало говорить лишь о враге. И причитали, словно тело ваше, герцог, в гробу проносили по той площади, на которой они сокрушались. То была бы смерть, достойная вас. И если бы вы умерли тогда, то навеки сохранили бы свою славу и честь, а теперь вы живы, но жизнь ваша хуже смерти. И случилось это с вами из-за ваших отвратительных злых речей.

Граф д’Айгвес Вивес сказал:

Наш законный господин, заявив о своих намерениях священному совету, в согласии с ним решил передать маршальский жезл и правление всей империей Тиранту. Так отчего же ныне вы, герцог Македонский, мешаете нашему Маршалу и сеете раздор среди всех нас, отчего упорствуете в своем коварстве, не страшась его последствий? Я же не могу ни согласиться с вами, ни послушаться вас, ибо вы уклоняетесь от исполнения правых дел, возжаждав того, что вам не отпущено, и чрезмерно сим желанием распаляетесь. Но если вы призадумаетесь, откуда взялось оно и на что нацелено, если вспомните, кто ваши советчики, то поймете, что никто не может им доверять, ибо они всем стали врагами, потеряв свою власть. Ведь не может быть правдивым свидетелем заклятый враг; так и ты, враждуя с Тирантом, обвиняешь во всем его. Да не ослепит тебя гнев на Тиранта, ибо именно он сможет даровать тебе спасение, будучи Маршалом, хоть и не обязан этого делать. Ведь он превосходит самого Гектора, проливая скверную кровь мавров и завоевывая славу. Мертвые продолжают жить лишь благодаря своим подвигам. Побежденные же умирают от тягот и страданий. А если кто-нибудь с этим не согласен, я заставлю его раскаяться в своем заблуждении, ибо Господь не допустит, чтобы столь отвратительное злодеяние, какое задумал совершить герцог Македонский против нашего справедливого, доброго и законного Маршала, осталось без наказания. И сие будет герцогу возмездием, а прочим — назиданием.

Сказав это, граф умолк.

Тогда герцог Македонский заговорил, обращаясь к маркизу де Сан-Жорди:

Не пристало величать вас рыцарем, ибо звание сие с вашими поступками никак не согласуется; однако — можете не сомневаться — мне известно, как вас следует называть. Но если даже я и говорю что-либо, порочащее вашу честь, то, как подтвердят все, кто меня знает, не потому, что это в моих правилах. Сие происходит из-за ваших ужасных проступков, даже слышать о которых оскорбительно для благородных рыцарей и дам и которые, к моему сожалению, не ограничиваются дурными речами. Я не нахожу никаких причин для того, чтобы вы забыли ради Тиранта ваши прежние уверения в преданности мне. Вы же всячески даете понять, что я-де настолько у вас в полной власти и в подчинении и потому никогда не расскажу о ваших лицемерных и коварных деяниях. Но куда же делись бесчисленные ваши обещания, клятвы и присяги, которые вы мне притворно давали? Однако я этому не удивляюсь, так как вижу: вы по природе своей похожи на своего отца, ибо причинили мне много зла. Злодеяния ваши столь известны среди рыцарей и дам, особливо в нашем городе Константинополе, что стали предметом насмешек и притчей во языцех. Я же, жалея вас и заботясь о вашей чести, советую вам помолчать, ибо это будет вам на пользу.

Сказав так, герцог Македонский удалился.

Герцоги, графы и маркизы! — сказал граф де Плегаманс.— Герцог Македонский ушел, а потому выслушайте меня, если вы благородны и не выносите никому приговор, не выслушав прежде человека. Поверьте же мне! Вы собираетесь дать бой, но делать этого не следует. Попусту потратите вы силы, ибо один лишь герцог может с честью претендовать на маршальский жезл. А ежели вы, Тирант, хотите услышать оскорбительные слова, позорные в особенности для рыцарей, я несомненно мог бы вам их сказать, и сие было бы уже сделано, если бы не боялся я быть высокомерным и за то отринутым Богом, а также поставить под сомнение очевидную правоту герцога Македонского. Но мои суровые обвинения лишили бы вас доблести, и вы, будучи у всех на виду, вынуждены были бы отдать маршальский жезл. Подумайте лучше о том, за какие дела вас осудят, а за какие — простят. Слава — не в красивых речах, а в добрых делах.

Поскольку все убедились, что герцог не возвращается, Тирант не пожелал, чтобы кто-нибудь еще говорил и обсуждал слова, сказанные графом де Плегаманс, но приказал всем вернуться к себе в шатры. Повелел он также, чтобы все приготовились ко дню, когда назначено было сражение с маврами.

Теперь оставим рассказ о них и вернемся к Императору, который жаждал узнать вести с поля боя; и увидел он, как приближаются к берегу семь парусных кораблей. Когда они пристали, Император узнал, что они прибыли из Сицилии с четырьмя тысячами человек и множеством лошадей на борту, каковых прислал новый король Сицилии. А произошло это по причине, о которой я сейчас вам поведаю.

Как уже говорилось, старший сын короля Сицилии, женатый на одной из дочерей французского короля, находился во Франции. Был он и скромным и доблестным, по каковой причине свекор из большой к нему любви никуда не отпускал его от своего двора. Но случилось так, что он заболел и от болезни сей скончался. Когда его отец, король Сицилии, узнал о том, он сильно опечалился. Второй же его сын, сделавшись монахом, не захотел оставить богоугодную жизнь, дабы стать королем по смерти отца.

Отец так разволновался от того, что сын не желает ему повиноваться, что упал, сильно ударился головой о кровать и решил, что смерть его близка, а посему сделал завещание относительно своей души и своего королевства, оставив единственной наследницей свою дочь, жену Филиппа.

Ставши королем, Филипп вспомнил о помощи и о чести, которые оказал ему Тирант, и решил сам, собрав как можно больше войска, пойти к нему на подмогу; однако и королева-мать, и все подданные умоляли его в этот год никуда не отправляться, ибо жена его была беременна. Филипп, увидев, что все противятся его намерению, вынужден был остаться. И вместо себя послал он командовать войском герцога Мессинского, вместе с пятью тысячами воинов, как пеших, так и конных. Королева же, узнав, где теперь Тирант, послала ему еще две тысячи человек, поставив над ними сеньора де ла Панганалеа[417].

Прибыв в порт Константинополя, сицилийцы сошли на берег, и первый, кого они встретили, был писарь, ехавший из лагеря христиан и везший послания Тиранта и короля Египетского, речи сеньоров, а также клятвы всех тех, кто встал на сторону Тиранта. Обо всем этом он подготовил подробный рассказ, дабы по порядку изложить Императору. По дороге ко дворцу герцог Мессинский сказал писарю:

Скажите, сеньор рыцарь, — да дарует вам Господь все, чего вы ни пожелаете в этом мире! — где сейчас сей знаменитый рыцарь, исполненный превеликой доблести, где Тирант Белый, Маршал греков? В каком городе его искать?

Милостивый господин мой, — ответил писарь, — сего знаменитого рыцаря, о коем изволите спрашивать, вы не найдете в городе: он раскинул свои шатры в поле, где нет ни дворцов, ни домов, напротив войска турок, неподалеку от реки Трансимено.

Каковы же нравы при его дворе? — спросил сеньор де ла Панганалеа. — Учтивы ли люди из его свиты и храбрые ли они рыцари?

Клянусь Девой Марией — да! — воскликнул писарь. — Под сенью шатров его царят милосердие и справедливость. Он словно возвышается над всеми людьми и видит, кто хороший, а кто плохой, знает, кому какая цена, и умеет вершить правый и достойный суд. А ведь это самое важное для Маршала, который командует всеми. И невозможно ни разжалобить его мольбами, ни сломить угрозами, ни подкупить деньгами. Есть у него еще один замечательный обычай: раздавать все, что у него имеется. Распределяет он все между остальными, о своей же выгоде и вовсе не печется. Не тот называется щедрым, кто, желая отдать многое, еще больше стремится оставить себе, — таких часто встретишь; но того я зову щедрым, кто ничего себе не берет и ни в чем прибыли себе не ищет; а когда нечего ему предложить просящему, он не раздумывая делится последним. Когда его друг нуждается в нем, то он, не щадя себя, на свое счастье или на свою беду, ему помогает, так что тот может распоряжаться им как угодно; и даже если не может он оказать услугу своему другу, то всегда рад его утешить словом. Обо всем, что я сказал, по всему свету идет молва. Что же до его достоинства, отваги и благородства, то в них нет ему равных на земле. Все мы воочию в этом убедились благодаря великим победам, которые он одержал и продолжает одерживать ежедневно над турками. Он радуется своим друзьям и предлагает им увеселения: собирает музыкантов и устраивает танцы с дамами. Он со всеми учтив, при этом крепок духом и не боится ничего. В его лагере одни упражняются в воинском мастерстве, другие в прыжках, третьи играют в тавлеи, четвертые — в шахматы; одни теряют голову, другие обретают ясный ум; одни говорят о войне, другие — о любви; одни играют на лютне, другие — на арфе, третьи — на виоле, четвертые — на флейте, пятые — поют на три голоса, как настоящие певцы. Нет ни одной забавы, которой нельзя было бы предаться у нашего Маршала. Ни в одной стране не видел я никого, кто бы почитал Бога так, как он. И если тысяча баронов предстанет перед ним, он всех сумеет так почтить, что каждый из них останется доволен. Весьма уважает он своих соотечественников, но еще пуще — иноземцев. Двое баронов германских, из тех, что имеют право избирать императора, недавно побывали здесь, и когда они уезжали, то признались, что никогда еще не видели человека столь любезного, как Тирант.

Писарь распрощался с сицилийцами и направился во дворец. Когда он пришел, Император заканчивал обедать. При виде писаря Император очень обрадовался и немедленно спросил его, как обстоят дела на поле сражений и хватает ли в лагере съестных припасов и всего остального. Писарь коротко отвечал:

Сеньор, еды нам теперь хватает, но недостает любви и почестей.

Сказав это, он умолк. Император приказал срочно убрать со стола, и писарь отдал ему по порядку все привезенные бумаги. Первым он предъявил вызов короля Египетского, а вслед за ним — записку о совете, который держали бароны.

Император повернулся к дочери и сказал:

Кармезина, рыцари мои говорят, что Тирант — ваш возлюбленный.

От стыда Принцесса стала пунцовой, как роза. Охваченная смущением и страхом, она далеко не сразу нашлась, что ответить, но наконец, собравшись с духом, сказала:

Сеньор, если Тирант окажется победителем мавров, я буду чрезвычайно довольна тем, что в меня влюбляются доблестные рыцари. Не верьте же, Ваше Величество, необдуманным и лживым речам злоязычников, ибо Тирант — рыцарь настолько доблестный и отважный, что одерживает победу во всех сражениях, разбивает войска турецких королей и не боится коварных происков герцога Македонского. Я люблю Тиранта как родного брата, не больше, чем других рыцарей. Я от него далеко и ему не принадлежу, у меня и в мыслях нет ничего подобного. А ежели вам, сеньор, что-то показалось, то не верьте сему, ибо вы не должны меня осуждать прежде, чем не узнаете истины. Не нужно вам по ошибке порицать дочь, которая столь горячо вас любит. Это верно, что любовь обыкновенно побеждает страх, но милосердный Господь позаботился о моей целомудренности. От того же, что вы, Ваше Величество, могли подумать подобное обо мне, грудь моя стала холоднее льда.

Дорогая дочь моя, — сказал Император, — об этом говорится вовсе не с дурными намерениями. Прочитайте записку и вы сами увидите, какие клятвы принесли рыцари.

Когда Кармезина их прочитала, то ее душа успокоилась, и она сказала, обращаясь к Эстефании:

Поверь, вся кровь отхлынула у меня от лица, ведь я решила, что наши дела раскрыты. Дьявол же до того лукав, что надоумил меня дать деньги Тиранту, а затем сам устроил так, что об этом всем стало известно. Преступление мое состоит в том, что я оказала помощь Тиранту, и оно велико, ибо касается денег; однако его должно рассматривать, учитывая цель, с каковой оно было совершено, — ведь то было сделано из милосердия.

Ответила Эстефания:

Сеньора, совершенное вами — добродетельнейший поступок, потому как необходимо приходить на помощь тому, кому желаешь добра. О делах же должно судить по тем добрым намерениям, с коими они творятся. Вы ведь любите Тиранта лишь законной любовью, желая, чтобы она завершилась браком. Но я прекрасно видела, как страстное чувство, кипящее в вашей душе, лишило вас всякой рассудительности поначалу, едва лишь Император сказал, что вы любите Тиранта.

В то время как беседовали они таким образом, вошли сицилийские бароны и поклонились Императору. Он принял их очень любезно и оказал всевозможные почести. Они же объяснили, зачем приехали, и передали ему грамоты с прежними и нынешними соглашениями о мире и союзе между их королем и Императором. Тот принял грамоты и подписал все, чего хотели сицилийцы. Затем, распорядившись предоставить им роскошные покои, а также все, что окажется необходимо, Император оставил их беседовать с Императрицей и Кармезиной. Сам же он отправился на совет.

Сицилийские рыцари изумились необыкновенной красоте Принцессы, и сеньор де ла Пантаналеа начал так свою речь.

Глава 155

О том, какие слова сказал Принцессе сеньор де ла Пантаналеа.

Воочию можно убедиться, сеньора, что природа не могла создать ничего более совершенного, чем неповторимая красота вашего высочества. Созерцая ее ныне, понимаю я, какое блаженство испытывают святые угодники в раю, созерцая Божественную сущность, как написано о том в Священном Писании. И говорит псалмопевец, обращаясь к Иисусу: «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел»[418]. Клянусь Богом, сеньора, я совершенно уверен, что если бы все дни моей жизни, как прошедшие, так и грядущие, я находился перед вашим высочеством подобно тому, как нахожусь теперь, то они бы показались мне не одним днем, ибо день длится слишком долго, а одним часом. Ведь если для страждущих малая толика времени кажется вечностью, то для блаженствующих время не движется, как происходит ныне со мной. И недолго останется жить и здравствовать тому, кто заставит меня отсюда уйти, и несдобровать ему! Да бродить ему до смерти по белу свету, не находя нигде пристанища! В нашем королевстве известно о великой вашей красоте и о том, как вы, благодаря достойнейшим своим деяниям, возродили к жизни греческое войско. Кажется мне, что совершенство вашего высочества в действительности во многом превосходит все слухи о вас, равно как ваши милость и бесконечный ум. Столь восхищаются вами во всем мире, что готовы именовать вас богиней. Невозможно и перечесть все великие достоинства, кои вы нам являете, и я счастлив уже тем, что смог собственными глазами увидеть вас.

В этот момент в залу вошел Император, и Принцесса не смогла должным образом ответить сеньору де ла Пантаналеа на его слова. Император некоторое время оставался там, ведя разговор о войне и прочих вещах.

Когда герцог Мессинский счел, что настало время отправиться им к себе, они попрощались с Императором и с дамами. Придя в отведенные им покои, сицилийцы обнаружили, что, по распоряжению Императора, столы уже накрыты к ужину. Император же после того, как сицилийцы распрощались, спросил, обращаясь ко всем присутствующим:

Вы когда-нибудь где-нибудь слышали или читали, чтобы маршалу, находящемуся на чьей-либо службе, родичи или друзья посылали в помощь своих людей? Сие достойно великого изумления, и я весьма обязан Тиранту тем, что десять тысяч человек на собственном довольствии служат мне из любви к нему — как те, что прибыли теперь, так и люди, присланные Великим магистром с Родоса. А посему я решил сам отправиться на поле боя и примирить герцога Македонского и Тиранта, ибо иначе они, чего доброго, убьют друг друга. Два раза чуть не дошло до этого, значит, третьего нельзя допустить. А если попадется мне в руки этот герцог Македонский, я клянусь, что снесу ему голову с плеч.

После сих слов Император приказал своим слугам приготовиться к отъезду.

Как, сеньор, неужели с вами поедет так мало людей? — спросила Императрица.

Здесь сицилийские бароны, и они отправятся со мной, — ответил Император.

Все слуги Императора с великой поспешностью стали готовиться к отбытию.

На следующую ночь, когда Принцесса спала, Эстефания пришла к ее постели, разбудила ее и сказала следующее:

Сеньора, мне привиделся Диафеб, который говорил: «Жизнь моя, Эстефания! Как бы счастливы были мы с Тирантом, если бы вы с Принцессой приехали к нам! Ведь уже от того, что мы вас увидим, битва с турками наверняка будет выиграна». Поэтому, сеньора, проснувшись, я пришла сюда, чтобы сказать вашему высочеству, что, если хотите, мы вскорости сможем исполнить наши желания и сказать: «Разлуке — конец, теперь мы вместе». И тогда Тирант с Диафебом узнают, какова наша любовь, ведь, когда они не могут приехать к нам, мы приедем к ним.

Принцесса сказала:

Достаточно слов, подай мне рубашку.

Она быстро оделась, причесалась и отправилась в спальню к Императору, который еще не вставал. Принцесса сказала:

Сеньор, девицы страшатся разговоров о войне и тем более о битвах. А посему я милостиво прошу вас не отказать мне в одной услуге и вот по каким двум причинам. Во-первых, вы, Ваше Величество, ввиду вашего возраста, никуда не должны отлучаться без меня. Никто не любит вас сильнее меня, а если вы заболеете, никто лучше меня не сможет ухаживать за вами и сидеть у вашей постели, ибо я лучше всех знаю, что вам нужно. Во-вторых, по закону природы, тот, кто раньше родится, раньше и умрет, хотя иногда мы и видим противоположное. И я, отправившись с вами, смогла бы сама увидеть, что такое война, и побольше узнать о ней, сие же в будущем мне пригодится и поможет при необходимости, а также научит меня побеждать страх.

Дочь моя, — ответил Император, — мне хорошо известны ваша любовь ко мне и ваши добрые намерения. Однако не приличествует девицам идти на войну, и нигде об этом не слыхано, ибо сие чрезвычайно опасно. Особливо же для вас, ибо вы еще столь юны. И, желая вам только добра, я не хочу, чтобы вы тревожились, оказавшись рядом с врагами.

Сеньор, — сказала тогда Принцесса, — не бойтесь за меня; ведь для меня не видеть вас — страшнее, чем быть среди врагов. И если уж я была вам хорошей дочерью и служанкой в худшие времена, позвольте мне оставаться такой же и во времена благоденствия. Ибо, покуда душа моя остается в моем теле, я вас не покину, а после кончины вашей прикажу соорудить для вас такую гробницу, какая приличествует вашему императорскому достоинству. И чудится мне, что ежели не поеду я вместе с Вашим Величеством, то никогда более глаза мои вас не увидят.

Дочь моя, если вы так этого хотите, — ответил Император, — я буду рад, ибо знаю, сколь благие намерения побуждают вас к этому. Однако спросите вашу матушку, что предпочтет она — поехать с нами или остаться. И собирайтесь немедленно, ибо я уезжаю весьма скоро.

Принцесса тут же пошла к Императрице и обо всем ей сказала. Та отвечала, что ни за что не поедет в лагерь, потому что, если только увидит герцога Македонского или то место, где погиб ее сын, от боли тут же и распрощается с жизнью.

Принцесса разослала слуг по всем самым умелым чеканщикам города, способным исполнить то, чего она хотела. Приказала она выделать для нее оплечья, наполовину из золота, наполовину — из серебра, и такие же наручи и рукавицы[419], но только очень легкие[420]. Золотой была правая часть доспехов, а серебряной — левая. Помимо этого, поручила она сделать маленький шлем без забрала[421], весь из серебра, а на него прикрепить богато изукрашенную корону, которую она обыкновенно носила. И упросила Принцесса своего отца дать ей тех воинов, которых королева Сицилии послала Тиранту.

В день отъезда Принцесса одела чеканные набедренники и набрюшник и облачилась в доспехи, выполненные по ее приказу. Она села на белоснежного коня и, держа в руке арапник, возглавила свой отряд. Вместе с ней ехали шестьдесят придворных дам, самых прекрасных и учтивых при дворе. Главным коннетаблем своего войска Принцесса назначила Эстефанию; Саладрия, дочь герцога де Пера, исполняла обязанности герольдмейстера; Контезина была главным альгвасилом; Услада-Моей- Жизни несла штандарт, на котором были вышиты цветок, называемый Венерин дар[422], и девиз: «Но не мне». Элизеу несла войсковое знамя; Заскучавшая Вдова получила звание королевского оруженосца, и каждая из прочих дам также имела какую-нибудь обязанность. Таким образом они доехали до места, где раскинул лагерь Тирант. Однако там они не обнаружили ни одного из способных к бою воинов, но только лишь тех, кто не мог сражаться, и пажей, оставшихся в лагере по приказу Маршала.

Тирант же уехал в ночь на девятнадцатое августа, а Император прибыл в три часа пополудни следующего дня. Турки, которые могли хорошо просматривать лагерь христиан, наблюдали за ним денно и нощно. Тирант с войском ночью перешел реку, предварительно послав людей перехватить пастухов и лазутчиков, дабы они не сообщили туркам о его действиях. Взяли их множество. А после того, как Тирант переправился через мост, он прошел с добрых полмили вверх по реке, повернул вправо, поднялся вверх в гору и две мили двигался выше того места, где был разбит лагерь турок, а затем спустился в долину, называемую Терновой, и стал дожидаться рассвета. Каждый из его воинов имел с собой запас провианта и овса на один день.

Император же, расположившись в лагере Тиранта, послал за сеньором де Малвеи, дабы тот пришел с ним побеседовать. Сеньор де Малвеи, едва ему сообщили об этом, направился к Императору и, выразив ему почтение, рассказал все о Тиранте и о том, какие доблестные деяния совершал тот каждодневно. Принцессе было чрезвычайно приятно слышать хвалы Тиранту. Сеньор де Малвеи нижайше просил Императора оказать ему милость и расположиться в его замке, ибо там он будет в наибольшей безопасности. Так Император и поступил. А все сицилийские бароны раскинули шатры на берегу реки.

Тем временем сеньор де Малвеи выбрал одного из своих слуг и как можно незаметнее отправил его в Терновую долину, дабы предупредить Маршала о том, что прибыл Император с дочерью и сицилийскими баронами. Тирант хранил это в глубокой тайне до следующего дня, опасаясь, как бы кто-нибудь не покинул войско, будто бы желая повидать Императора или своих родичей. Под большим секретом сообщил он об этом лишь Диафебу.

Примерно в полночь все рыцари в войске Тиранта сели в седло. Первыми он построил пеших воинов с Диафебом во главе; он дал ему также четыреста всадников с копьями и лошадей, защищенных доспехами. Тирант горячо умолял Диафеба встать в укрытие за скалу, находившуюся неподалеку оттуда, примерно в миле от вражеского лагеря, и ни за что на свете не выходить из засады ни самому, ни кому- либо из его воинов, и не идти к Тиранту на подмогу, даже если они увидят, что сражение проиграно, а его самого убивают. И чтобы совсем увериться в Диафебе, Тирант взял с него клятву не двигаться с места до тех пор, пока он сам не даст на то приказа.

Итак, как я сказал, Диафеб остался в засаде, а Тирант с остальной частью войска, где не было ни пеших воинов, ни пажей (кроме Ипполита, которого в тот день посвятили в воины и в рыцари), расположился на расстоянии выстрела из бомбарды от лагеря противника, но не во рву или за прикрытием, нарочно им приготовленным, а, наоборот, на совершенно ровной и открытой местности. Заметив христиан, дозорные в турецком лагере громко закричали, и всю ночь ни мало ни много семнадцать тысяч турок провели в седле, чтобы их не победили, как в первой битве. Однако же Тирант не решался начинать бой из-за огромного количества мавров. А те уже приготовились к сражению: конные выехали вперед и встали на виду у христиан.

Каждый из противников привел в боевой порядок свои войска. Тирант выстроил их следующим образом: всех лошадей он приказал поставить в одну линию, так, чтобы голова ни одной из них не выдавалась. Все стояли как следует в строю, за исключением герцога Македонского, который вовсе не желал подчиняться распоряжениям Маршала. Штандарты Императора располагались посередине строя. Герцог Синопольский командовал одним флангом, а герцог де Пера другим. Маршал ездил от одной части войска к другой и просил всех сохранять порядок, ибо ежели они это смогут сделать, то он, с помощью Божией, обещает им победу. Покуда неприятели готовились к бою, Тирант обратился к своим людям с такими словами.

Глава 156

О том, с какой речью обратился Тирант к своим рыцарям.

Мне по нраву лишь та честь, которую обретаешь, подвергая себя опасности. Но наше дело правое, и надежда одолеть врагов тверда. О достойнейшие рыцари! Наконец- то пришел столь желанный для меня день, когда одержите вы славную победу над всеми вашими недругами и вернете себе то, чем по праву владели и что могли бы навсегда потерять. Каждый из вас должен возжаждать славы, которая достигается в подобных деяниях. А об опасностях, страшащих вас, лучше позабыть. А дабы как следует поняли вы мои намерения, превосходнейшие рыцари, я напомню вам о том, что Дарий по небрежности обрек на гибель и себя, и все свое войско, пренебрегши дисциплиной в бою[423]. Иные же гибли из-за своей зависти. Однако не стоит долго распространяться об этом, ибо ныне нам надлежит, отважные рыцари, собрав все мужество, вступить в бой и проложить путь к спасению. И я прошу тех, кого должен просить, остальным же говорю как братьям: будьте храбрыми и достойно сражайтесь, помните о не знающем поражения в битвах[424], и вы обретете честь и славу, а вместе с ними и свободу. Если мы победим, досточтимые сеньоры, то вся империя станет нашей: и города, и деревни, и замки окажутся в вашей власти. Если же неразумная фортуна принудит нас бежать с поля боя, то мы потеряем все. Не забывайте, что свои привилегии я получил, одержав верх над врагами нашей веры. Они не очень-то опасаются битвы с нами, имея столь огромное войско. Но мы будем сражаться, чтобы спасти свою родину, свою свободу и свою жизнь. Вспомните о наших предыдущих победах. Не бойтесь, доблестные рыцари, несметных полчищ вражеских, ибо хорошо известно, что часто малое войско побеждает большое — ведь чем больше воинов, тем сложнее удержать среди них порядок. В сражениях же побеждает тот, кто подчиняется приказам и слушается Маршала. Дважды сражались мы с одними и теми же маврами, и не надо думать, будто нынче они станут храбрее, помня и печалясь о недавней смерти своих соратников и о том большом уроне, который вы благодаря вашей доблести им нанесли. Подумайте о том, скольких сил они лишились из-за страдания. И по причине всего, о чем я сказал, надлежит нам вступить в бой, раз уж не смогли мы договориться о мире. Начав сражение и победив, мы завладеем всем их богатством и оружием. Так бейтесь же со всем пылом, на какой вы способны, и не сомневайтесь в успехе, ибо маврам недостает вашего мужества, чтобы противостоять вам и отвести от себя смертельную опасность. И если вдруг трусливому захочется бежать, то пусть он остерегается это делать: лучше уж ему погибнуть в бою, чем ослушаться моего приказа и повернуться спиной к врагу, а не то будет он схвачен и изрезан на куски, как жалкая овца. Сражаясь храбро и мужественно, прольем мы много крови мавров и дорого заплатят они за нашу победу. Видите замок этого достойного и щедрого рыцаря? Его Величество Император с прекраснейшей Принцессой сейчас там и будут следить за битвой. О влюбленные рыцари, любящие истинной любовью! Какая честь для вас одержать победу на глазах у дам и Его Величества и в качестве победителей поцеловать ему руку! Но какой позор вы потерпите, если он увидит вас побежденными и бегущими с поля боя! Найдется ли тогда у кого-нибудь из вас храбрости предстать перед взором дам и вашего сеньора? Пусть лучше земля закроет мне веки и пожрут меня дикие звери, чем постигнет меня такое несчастье.

Ничего более не стал говорить Тирант, видя, что турки приготовились к сражению.

Глава 157.

О том, как султан построил свои войска и начал битву.

Увидев, что христиане изготовились к бою, султан приказал срочно построить свое многочисленное войско. Первыми он поставил пехотинцев[425], вооруженных копьями, длинными щитами, называемыми павезы[426], и прочим оружием. За копейщиками следовали арбалетчики[427] и лучники[428]. За ними, на расстоянии пятнадцати шагов, ехали верхом на лошадях, украшенных плюмажем и покрытых доспехами, христиане, нанявшиеся в войско к Великому Турку. Турки шли самыми последними и имели наготове более четырехсот пищалей[429]. Они полагали, что только с их помощью убьют больше семисот человек. Когда все полки были приведены в боевой порядок, король Египетский выслал герольда к Тиранту, чтобы поблагодарить его за то, что тот сдержал свое обещание, а также сообщить, что король в тот же день убьет его или захватит в плен, а затем прикажет отлить свою статую из чистого золота и водрузить ее на ворота Константинополя, после того как турки возьмут город. И еще король просил передать, что вскоре Тирант отведает, до чего горьким бывает его копье. Тирант же отвечал, что рад будет его попробовать, ибо у него с собой столько сахару, что он и не заметит горечи, но что он не простит королю вызова на поединок и сегодня наконец прольется кровь короля.

После этого Тирант принялся вновь наставлять своих воинов и уговаривать их оставаться стойкими, так что в конце концов они перестали бояться и, воодушевленные Маршалом, обрели непоколебимую веру в победу. Турки выстрелили из бомбарды, но ядро пролетело слишком высоко и никого не задело. На плече Тирант держал небольшой боевой топор, прикрепленный к доспехам шелковым шнуром[430], а в руке держал флажок[431]. Он взмахнул им, и герцог де Пера, командовавший одним флангом, сохраняя полный порядок в рядах, спокойным шагом развернул свои отряды спиной к врагам и поставил их полукругом. На другом конце фланга находился герцог Синопольский[432], обеспечивавший полную готовность своих воинов. Когда герцог де Пера развернул и выстроил своих людей, Тирант опять дал сигнал флажком и герцог Синопольский проделал тот же маневр. Теперь все войско стояло лицом к горе, у которой находился Диафеб, и спиной к врагам. Все отряды резвым галопом поскакали вперед, по-прежнему не нарушая строя и ведя лошадей строго в ряд.

Турки, увидев, куда устремилось войско Тиранта, радостно закричали:

Они бегут! Они бегут!

Одни пешие воины побросали свои щиты, другие — копья, третьи — самострелы, чтобы догнать своих врагов христиан. Те из всадников, кто мог скакать быстро, полагали, что захватят добычи больше всех. Те же, кто был на конях, покрытых тяжелыми доспехами, сбрасывали их, чтобы животным было легче двигаться. Тирант время от времени оборачивался и видел, как христиан преследовало все войско турок в полнейшем беспорядке. Поэтому-то он и заботился лишь о том, чтобы его воины скакали галопом, сохраняя строй. Те же христиане, у кого были особо выносливые лошади, иногда даже подстегивали их ударами копий.

Когда Император, наблюдавший за боем с башни замка, увидел, как его воины бегут, он решил, что битва проиграна. А придворные дамы всю ночь накануне не ложились в постель, истово молясь Богу и прося Победителя всех битв[433], а также Пресвятую Богоматерь ниспослать христианам победу.

Когда Тирант увидел, что пешие воины у турок остались далеко позади, а конница их уже проскакала то место, где находился в засаде Диафеб, он вновь поднял свой флажок, и все остановились. Затем полки развернулись и встали на расстоянии выстрела из пищали друг от друга. Турки же, увидев, что христиане остановились, крайне изумились. Тирант приказал герцогу де Пера вступить в бой первым. Тот с величайшей отвагой врезался в гущу врагов, сражаясь чрезвычайно доблестно. Когда же Маршал заметил, что враги прибывают и их войско вновь окрепло, то приказал вмешаться в битву полку брата герцога де Пера, маркиза де Сан-Жорди. Затем нанес удар герцог Синопольский, и так — один полк за другим. И уничтожили христиане огромное количество воинов, что было достойно большого восхищения.

Тирант увидел, что почти половина его людей вступила в бой и они все время одерживают верх над турками. Он заметил также, как в гуще боя король Каппадо- кийский — его он узнал по гребню нашлемника[434], на котором был золотой лев с флажком, — рубил направо и налево множество христиан. Тогда взял Тирант крепкое копье и ринулся к нему. Король же, заметив, что тот мчится прямо на него, не стал уклоняться, но нарочно подождал его. И с такой силой столкнулись они, что оба упали на землю вместе с лошадьми. Но каждый из них вскочил, выхватил меч из ножен, и стали они наносить друг другу мощные удары. Однако со всех сторон на них так напирали, что они не могли сражаться как следует, а турки и христиане уже бились, не разбирая, с чужими и со своими. Но вопреки желаниям христиан, турки, поднапрягшись, вновь посадили короля Каппадокийского в седло. И дабы Тирант тоже мог сесть на коня, Пиримус встал перед королем и не переставая сражался до тех пор, пока не вмешался в бой отряд графа де Плегаманс[435] и не подоспел на помощь Тиранту. Сеньор д’Аграмун[436] на своей спине вынес его из толпы сражавшихся. Вокруг было множество лошадей, потерявших седоков, и одну из них взяли под уздцы и подвели к Маршалу. Он тут же снова ринулся в бой и с помощью небольшой секиры, которую носил на плече, стал наносить смертельные удары, повергая мавров наземь. Тирант сражался за двоих, не щадя себя, ведь коли одержал бы он верх над врагами, то принес бы победу родине[437], а для себя приобрел великую честь и славу.

Тут приказал Маршал вступить в битву всем полкам, как с левого, так и с правого фланга. И все устремились в бой. Надо было видеть, как летят на землю шлемы и падают убитые и раненые лошади христиан и мавров. То было зрелище, от которого дух захватывало! Тирант продолжал сражаться, появляясь то здесь, то там. Он бил врага не в одном месте, а во многих, и приходил на помощь туда, где в ней нуждались в данное мгновение.

Король же Египетский, на свое счастье, заметил отважно сражавшегося Тиранта. Тогда король выбрался из гущи боя, а вслед за ним — короли Каппадокийский и Африканский. И попросил их король Египетский не биться со всеми христианами подряд, а позаботиться лишь о том, как бы убить Тиранта. Договорившись, все трое вернулись к бою. А в то время, как Тирант разил врагов, подъехал к нему сзади герцог Македонский и, нанеся ему со спины удар мечом, попал под затыльное прикрытие и пронзил шею. Это увидели Ипполит с Пиримусом и громко воскликнули:

О проклятый предатель! Зачем же ты хочешь убить одного из лучших рыцарей на земле?

Обо всем этом они затем рассказали. А трое королей с копьем наперевес так яростно бились, прокладывая себе дорогу, что наконец увидели Тиранта. Все трое устремились к нему, но добраться до него смогли лишь король Египетский и король Каппадокийский. Они налетели на Тиранта с такой силой, что и он сам, и его конь оказались на земле. На теле коня было семь ран.

А король Африки столкнулся с герцогом Македонским, который сражался поблизости от Тиранта. И с такой силой нанес король герцогу удар копьем в грудь, что пронзил его насквозь. Сей смертоносный удар был расплатой за все его злодеяния.

Тирант же, упав, поначалу не мог подняться, ибо лошадь придавила ему ногу. Однако, приложив невероятные усилия, он все-таки встал. Но подбородник его отпал от шлема, потому что по нему ударили копьем; другой удар пришелся по левому наручыо. И не будь на Тиранте крепких доспехов, быть бы ему на сей раз мертвым. Король Египетский, увидев Тиранта поверженным, хотел тотчас сойти с коня. Но когда он уже занес ногу над ленчиком седла, подоспел сеньор д’Аграмун и, нанеся ему удар в бедро, пронзил его насквозь. От нестерпимой боли король, как ни силился удержаться в седле, упал с коня. Тирант, увидев его простертым на земле, устремился к нему, но не смог приблизиться в сумятице боя. А король, встав на ноги, поднял с земли чье-то копье и встал рядом со сражавшимися. Подойдя к Тиранту, он ударил его копьем. Поскольку Тирант был без подбородника, копье попало ему в щеку и выбило четыре коренных зуба, отчего он потерял много крови. Но из-за этого он не переставал сражаться. Ипполит, заметив, что Тирант ведет бой пешим и в столь тяжком положении, постарался как можно быстрее добраться до него и, покинув седло, сказал:

Ради Бога, сеньор, прошу вас сесть на моего коня.

А Тирант, нанося удары, продвигался к краю фланга, стремясь выбраться из толпы сражавшихся. Он сел верхом и спросил Ипполита:

А ты что будешь делать?

Тот ответил:

Сеньор, берегите свою жизнь! Даже если меня убьют, я, из любви к вам, сочту, что моя смерть была необходима.

Тогда Тирант вновь вернулся в гущу сражения, пытаясь отыскать короля Египетского. Но тот из-за раны покинул поле боя. Тирант, не найдя его, продолжал биться с остальными маврами и через некоторое время по счастливой случайности оказался рядом с королем Капп ад окийским. Король, завидев Тиранта, направил коня в его сторону и ранил ему слегка ту руку, в которой Тирант держал боевой топор. Тирант же подъехал совсем близко к королю и боевым топором нанес ему удар по голове такой силы, что продавил шлем и выбил полумертвого короля из седла. Тирант немедленно спешился и обрезал ему ремни на шлеме.

Вдруг подъехал один рыцарь из христиан и стал громко умолять:

Сеньор, сделайте милость, соблаговолите не убивать этого короля, ибо он и так смертельно ранен, а значит, побежден. Будьте же великодушны и продлите ему немного жизнь, ведь вам достаточно того, что вы его победитель.

Тирант сказал:

Что за причина побуждает тебя заступаться за нашего общего врага, который, полагаясь лишь на свои собственные силы и доблесть, решил во что бы то ни стало столь жестоко лишить меня жизни? Разве не справедливо будет наказать его тем же способом, каким он хотел расправиться с нами? Ныне мы должны действовать со всей жестокостью, ибо наша победа зависит только от того, с какой мощью проявится наша доблесть, а не от того, сколь доблестной будет моя мощь.

И несмотря на уговоры рыцаря, Тирант отвязал шлем у короля Каппадокийско- го и отрубил ему голову[438]. Боевой топор Тиранта был наиболее приметен среди всех прочих, ибо был весь красный от струящейся по нему крови убитых им мавров. Тирант вновь сел на коня. Турки же, увидев, что столь отважный король мертв, со всех сторон набросились на Тиранта, всеми силами стараясь убить его. Он оказался тяжело ранен и выбит из седла, но тут же вскочил, не потеряв сознания от падения и не страшась за свои раны. Напротив, он пешим устремился в бой, то и дело нанося удары врагам. А затем с помощью своих людей вновь сел на лошадь.

Это была долгая и жестокая сеча. Но чем сильнее разгоралась битва, тем яснее становилось, сколь великой она была. Близился час заката, а бой все не прекращался.

Диафеб проклинал Тиранта за то, что тот поставил его в этом месте, и говорил:

Вечно он хочет присвоить себе весь почет, не желая ни с кем поделиться. Оставил меня здесь, как будто я ни на что не гожусь. Клянусь Богом, я жажду своей доли почестей. Ну же, бросимся на врагов, не страшась опасности!

Диафеб вышел из укрытия и с большим воодушевлением ринулся в бой. Когда турки увидели столько новых воинов (они-то полагали, что у христиан больше никого нет), они перепугались до смерти. Султан ненадолго покинул поле битвы — он был ранен, но не тяжело. Он сказал своим воинам:

Вижу я, что нас меньше. Но я считаю, что лучше умереть, чем бежать от врага.

Когда увидел Тирант, что султан со своим войском бежит с поля боя[439], унося знамена, он устремился за ними, отбил знамена и продолжал преследовать мавров, убивая их во множестве. Битва эта началась с утра, как только поднялось солнце, и продолжалась до трех часов пополудни. Неверных было такое несметное количество, что христиане утомились изничтожать их. Столь необычным и удачным оказался этот день для христиан, что они, подбадриваемые успехом, продолжали на протяжении трех миль преследовать и убивать турок. Тиранта же можно было бы назвать королем битвы и непобедимым рыцарем, ибо если прежде фортуна обыкновенно благоволила туркам, то ныне Божественное Провидение заставило ее повернуться к Тиранту лицом и увеличить его славу.

Тирант вместе с частью войска, устав разить врага, ибо время было уже позднее, добрался до одного города, который раньше принадлежал маркизу де Сан-Жорди и назывался по его имени. Однако маркиз его потерял. Город отдан был во владение королю Египетскому, и тот все время заботился, чтобы там имелся большой запас продовольствия. Король же в этот день, поняв, что битва проиграна, бежал с поля боя, равно как и все остальные мавры. И так сильно болела его рана на бедре, что он вынужден был покинуть султана и остановиться в этом городе, благо турки должны были пройти через него, чтобы добраться до Бельпуча[440]’, куда и направлялся султан. Итак, зная, что в городе много съестных припасов, и не в силах более терпеть боль, король Египетский вошел в него. Когда подъехал к его стенам Тирант, была уже глубокая ночь. Христиане решили остановиться в поле. Раненым была оказана помощь, но многие из них к утру умерли. Ибо никогда еще не видывали на восточном берегу Трансимено столь жестокой битвы.

Множество жен остались в тот день вдовами, множество девушек — сиротами, но грела их надежда освободиться от рабского ига.

Наутро Тирант приказал всем вооружиться, и христиане стали брать приступом город. Однако турки хорошо защищались, ибо у них было много храбрых бойцов. Четыре раза безуспешно пыталось войско Тиранта прорваться в город. Видя это, маркиз де Сан-Жорди направился вдоль крепостных стен и, подъехав к воротам, ведущим в еврейский квартал, позвал одного еврея по имени Яков. Еврей, услыхав голос маркиза, признал своего господина, подбежал к воротам и открыл их. Христиане тут же ворвались в город и уже успели захватить половину его, а король Египетский и остальные мавры ничего об этом не знали. Маркиз послал сказать Маршалу, что сражаться больше не нужно, ибо город взят и можно войти в него через ворота еврейского квартала. Когда Тирант через них проехал и оказался внутри крепостных стен, маркиз со своим отрядом уже разбил турок и взял в плен короля Египетского, который из-за тяжелой раны командовал боем, находясь в укрытии. Турки, увидев в городе христиан, поняли, что проиграли. Маркиз же, захватив короля, послал передать Тиранту, чтобы тот пришел и перерезал горло своему врагу. Но Маршал ответил, что ни за что на свете он не убьет пленного. Получив ответ Маршала, маркиз де Сан-Жорди схватил короля за волосы и вонзил ему меч в горло.

Завоевав город, христиане обнаружили там множество съестных припасов. Маркиз сказал:

Сеньор Маршал, поскольку мы, милостью Божией, выиграли сражение и взяли город, то можем в нем укрепиться. И если вдруг нападут на нас враги и откроют все арыки, то вода устремится в поля и тогда никто на свете не сможет попасть в город, а попав, не сможет из него выбраться. Но даже если бы враги успели выпустить воду, никогда не удалось бы им взять город: ведь я, зная этот секрет, послал большую часть моих людей охранять эти арыки.

Спросил тогда Маршал:

Скажите мне, сеньор маркиз, как случилось, что вы потеряли столь хорошо укрепленный город?

Я вам это сейчас объясню. Я доверил его одному не очень знатному сеньору, которого посвятил в рыцари и одарил большой частью своего имущества, драгоценностей, нарядов, а также дал ему жену и дом. Он же, узнав о том, что турки захватили город Бельпуч, что в четырех милях отсюда (куда теперь отступил султан со всеми своими спасшимися от смерти сеньорами), послал за одним турецким полководцем и уступил ему город вместе с правом на управление им, лишив жителей прежней свободы.

Хотя Тирант в тот день одержал победу, он нисколько ей не радовался и никто не видел на лице его улыбки или светлого выражения; он не позволил устроить ни увеселений, ни празднеств. Так что никому не казалось уже, что Тирант — победитель, и не желал он, чтобы кто-нибудь об этом говорил. Так умерил он радость христиан, умерив тем самым и горе турок. Лишь одно сказал он в присутствии всех:

Если бы Диафеб выполнил мой приказ, я бы убил султана, взял в плен всех знатных сеньоров его войска и отвоевал бы всю империю.

Вернемся же к Императору. Поначалу он сильно огорчился, решив, что Тирант проиграл битву; но затем великое горе его превратилось в несказанную радость, когда сеньор де Малвеи выслал на разведку одного из своих рыцарей. Тот вернулся с доброй вестью и рассказал Императору, как все происходило и как Маршал преследовал турок. Император, узнав сию славную новость, при всех опустился на колени, возвел к небу очи и, сложив в молитве руки, воздал Иисусу и святейшей Деве Марии, Госпоже нашей, бесконечные хвалы за то, что одержали греки верх над своими врагами и убит был его Маршалом король Каппадокийский. И молил Император Господа нашего Иисуса Христа, чтобы оберег он Маршала от всяческого зла, ибо без этого не будет впредь у греков надежды на победу. Затем Император сказал:

Несомненно, что наши бароны и рыцари победили в этой битве и в двух других благодаря доблести Тиранта. Ведь прежде они все сражения проигрывали. Но с тех пор, как сей отважный рыцарь появился здесь, туркам ничего не остается, как прекратить разбой. Мы же должны надеяться на полную победу, зная нынче, сколь велики деяния Тиранта, под знаменами которого все становятся благородными и знаменитыми.

Вскоре Император вместе с сицилийскими баронами сели на лошадей, и Принцесса пожелала поехать с ними. Когда доскакали они до лагеря мавров, то обнаружили все шатры нетронутыми, а внутри — огромные богатства. Всем захотелось тут же разграбить их, но Император не позволил этого и приказал сеньору де Пантаналеа и сеньору де Малвеи охранять трофеи, покуда он не даст разрешения их разграбить тем воинам, которые разбили мавров.

В то время как Император осматривал лагерь врагов, Принцесса заметила вдалеке маленького арапчонка и направилась к нему. Немедленно сойдя с лошади, она вошла в шатер, где он спрятался, схватила его за волосы и доставила Императору со словами:

Я смогу похвастаться перед нашим Маршалом, что оказалась храброй рыцар- шей и, проявив мужество, сумела захватить во вражьем лагере турка.

Изящество, с которым Принцесса это говорила, доставило необыкновенное удовольствие Императору.

А Диафеб, видя, что Тирант на него прогневался, из стыда не осмеливался показаться ему на глаза. Поглощенный мыслями об этом, забыл он послать гонца Императору, как обыкновенно делал прежде, чтобы сделать приятное монарху. Когда же Императору стало известно, что успеху битвы помогли все, кроме Диафеба, он сказал Принцессе:

Новости о Диафебе вызывают у меня опасение, как бы он не погиб: ведь он ничего не сообщил о сражении и не рассказал, как оно происходило.

Услышав эти слова, Эстефания, на глазах у Императора и всех, кто там находился, не смогла сдержать потоки слез. Принцесса увела ее, дабы не показывала она своих страданий.

Когда же они вернулись в замок сеньора де Малвеи, Эстефания позвала одного из слуг и послала его узнать, что с Диафебом, и передать тому письмо следующего содержания.

Глава 158

О том, какое письмо послала Эстефания Диафебу.

«Уповая на то, что любовь не умирает навсегда, я смиренно прошу тебя, ради твоей любви ко мне, сообщить мне о себе. Ведь ты глубоко оскорбил свою Эстефанию, так верившую в тебя, когда не послал ей привета после битвы. Безусловно, любовь заставляет человека тревожиться и бояться. Прежде я больше доверяла тебе, чем теперь. А тебе прежде по душе были благородные поступки. И даже если я ни в чем тебя не упрекну, ллои слезы разжалобят тебя, если ты жив и увидишь их на бумаге. Слезы эти, а вернее следы от них, должны походить на слова - однако слова ллои плодов не приносят. Телг не менее негоже мне расстаться с жизнью из-за тебя - ведь я твердо намеревалась не сдаваться преступной любви. Но сегодня, услышав из уст нашего седовласого монарха, что ты мертв, я не смогла сдержать горьких слез перед Его Величеством. И не в силах была я скрыть краску стыда на моем лице. А посему я умоляю тебя, мой господин, явиться ко мне как можно скорее. А если ты не жив, то лучше мне закончить свои дни вместе с тобой. На могиле же моей пусть напишут: “Causa odiosa”, [441] и из надписи сей будет всем ясно, что я умерла из-за любви к тебе».

Глава 159

О том, как благодаря письму Эстефании помирились Диафеб с Тирантом.

Итак, Эстефания отправила верного слугу к Диафебу. Слуга, прибыв к нему, вручил письмо, а также передал на словах то, что поручила Эстефания. Когда Диафеб увидел письмо от своей госпожи и прочитал его, то обрадовался несказанно. Захватив письмо, отправился он с ним к Тиранту, дабы тот его прочел. Тирант же, прочтя письмо, вызвал оруженосца и спросил у него об Императоре и о достойнейшей Принцессе. Оруженосец рассказал обо всем, что произошло в лагере мавров: и как Принцесса поехала туда, облачившись в доспехи, и как она вошла в один шатер и захватила там арапчонка, которого держала теперь под особой охраной.

Это для того, господин мой, чтобы показать его вам при первой же возможности.

Тирант с большим удовольствием выслушал рассказ оруженосца и приказал Диафебу отправиться к Его Величеству Императору. Диафеб немедленно пустился вскачь.

Добравшись до замка сеньора де Малвеи, он пошел прямо к Императору. По всему замку тут же стало известно, что прибыл Диафеб. Все придворные дамы и девицы приготовились его встретить, а особенно — Эстефания: из-за него она достаточно напереживалась и не могла этого скрыть, ибо выражение лица ее было не таким, как обычно. Все дамы пошли в комнату Императора и застали там Диафеба, который повествовал о том, как происходило сражение, о гибели двух королей и о ранах, полученных Тирантом во время битвы. Когда же Принцесса услышала о ранах Тиранта, она сильно переменилась в лице из-за невыносимого горя. Но, собравшись с силами, она спросила:

Скажите, Диафеб, очень ли опасны и глубоки раны, нанесенные нашему Маршалу? Уж не смертельны ли они?

Нет, сеньора, — ответил Диафеб. — Врачи пришли к другому мнению и сказали, что он никакой опасности не подвергается.

Я думаю, он сильно страдает от боли, — заметила Принцесса.

И, не будучи в силах долее говорить, залилась она слезами. Все дамы заплакали вместе с ней, и старый Император — тоже. Так проплакалионидовольно долго,а Диафебу пришлось их все это время утешать.

Наконец Император спросил его, какие потери, предположительно, понесли обе стороны.

Клянусь вам, Ваше Величество, я не смогу сказать, сколько турок погибло в бою, но могу засвидетельствовать, сеньор, что отсюда и вплоть до города Сан-Жорди вам не проехать королевской дорогой, ибо она завалена телами убитых и по ней не продвинешься, не отъехав в сторону на целую милю. Что же до наших погибших, то про них я знаю, потому что Маршал приказал собрать все тела христиан, дабы захоронить их. Во-первых, мы нашли герцога Македонского насмерть сраженным ударом копья, пронзившим его насквозь; погибли также маркиз Феррарский, герцог Вавилонский, маркиз дель Гуаст и граф де Плегаманс. Это из тех, кто был во главе полков. Убито еще немало других рыцарей и среди прочих — главный коннетабль. Многие его оплакивали, ибо он был очень хорошим и отважным рыцарем. Всего же погибло тысяча двести тридцать восемь человек. Маршал приказал их всех похоронить с почестями, хотя герцог Македонский этого и не заслуживал. Ибо сеньор д’Аграмун и Ипполит утверждают, что видели, как он ранил в шею нашего Маршала, который, по своему добросердечию и благородству, воздает добром за добро и милует, но никогда не вспоминает о зле и ущербе, ему причиненном.

Император был необычайно доволен великой честью, оказанной ему Тирантом, и не знал, как его вознаградить. Диафеб же, сказавшись больным, остался у Императора, и тот приказал ухаживать за ним как за собственным сыном.

И попросил Император сицилийских баронов, чтобы они не уезжали, ибо он пошлет сообщить Маршалу, дабы все поделили между собой трофеи. Немедленно были отправлены к нему два рыцаря, чтобы узнать, как он пожелает распределить пленных и завоеванное имущество. Тирант отвечал, что там, где находится Его Величество, ему делать нечего, ибо в присутствии старшего младший умолкает. И послал он Императору всех своих пленников, а также все захваченное добро. Император раздал пленных и трофеи всем своим людям.

Несмотря на раны, Тирант чувствовал себя хорошо и не переставая объезжал дозором город и лагерь в поле перед ним, ибо людей его было столько, что они не помещались. внутри крепостных стен. А султан вместе с теми, кто избежал преследования, укрепился в Бельпуче, который располагался на четыре мили ближе к морю, чем город Сан-Жорди, где был Тирант. Укрывшись в Бельпуче, султан счел себя вне опасности. Две недели не выходил он из своей комнаты, сокрушаясь о проигранной битве и оплакивая смерть короля Каппадокийского. Но еще не знали турки о том, что погиб король Египетский. И очень хотелось им получить о нем известие. Тогда сказал Сипрес де Патерно:

Ваше Величество, не хотите ли, чтобы я поехал к христианам? Если мне удастся поговорить с моим другом, я выведаю у него все, что можно.

Султан в присутствии множества турок стал умолять его так и сделать и сказал:

Не медли же, скачи что есть мочи!

Сипрес де Патерно облачился в подаренную ему Тирантом куртку из белого дамаста, на которой был вышит Георгиевский крест[442], а поверх нее надел алую тунику. Затем он сел на одного из самых резвых скакунов султана. На полпути, там, где туркам уже не было его видно, он снял тунику, бросил ее на землю и проехал по ней, а затем привязал белое полотно к верхушке копья. Когда дозорные в лагере христиан его заметили, они решили, что он из их войска, и ничего ему не сказали. Оказавшись в городе, Сипрес де Патерно спросил, где находится шатер Маршала. Ему указали.

Увидев его, Маршал очень обрадовался и стал его обо всем расспрашивать. Он отвечал, что султан был ранен, но не тяжело, а король Африканский и Великий Турок, а также его сын еще не оправились от ранений в голову. Кроме того, он поведал о великом трауре, царившем среди турок из-за поражения, которое они потерпели. Сипрес де Патерно добавил еще, что приехал, потому что ему очень хотелось повидать сеньора Маршала, а также дабы узнать, жив или нет король Египетский. И передал Тиранту все слова султана.

Скажите, сколько людей потеряли турки в бою по их подсчетам? — спросил Тирант.

Сеньор, — ответил Сипрес де Патерно, — учитывая сведения, данные военачальниками, они насчитали убитыми и пленными сто три тысячи семьсот человек. Никто не упомнит столь кровавой битвы. А если бы вы еще дальше их преследовали, то всех бы захватили, ибо их лошади уже не могли держать седоков, потеряв последние силы в сражении. В ту ночь турки не смогли добраться до Бельпуча и остановились на полдороге, кто — раненый, кто — обессиленный. И многие скончались прямо в пути. Так как не было с ними лекарей, сами они прикладывали к ранам холод, но все равно умирали. Короля Африканского везли на лошади, уложив поперек седла.

Есть ли у вас для меня еще какие-нибудь вести? — спросил Тирант.

Да, сеньор, — ответил Сипрес де Патерно. — Из Турции прибыли семь больших кораблей, груженных пшеницей, овсом и другим продовольствием. И все с уверенностью говорят, что приплыл на них Великий Карамань с пятьюдесятью тысячами воинов пеших и конных. Он привез с собой также свою дочь, чтобы отдать ее в жены султану. Вместе с ним приехал и верховный владыка Индии.

А успели ли турки разгрузить эти корабли? — поинтересовался Тирант.

Нет, сеньор, — ответил Сипрес, — ибо из-за неблагоприятного ветра они никак не могут войти в порт.

Они поговорили еще о многом другом. Тирант всячески обласкивал Сипреса, делая ему подарки и угощая сладостями и лакомствами, дабы он смог угодить султану.

Затем Сипрес де Патерно уехал, попросив пропуск у Тиранта, который тот охотно дал ему. Вернувшись же к султану, Сипрес показал пропуск и сказал, что друг получил его от Маршала после долгих просьб и уговоров. Он рассказал также, что король Египетский умер. Эта весть прибавила горя и страданий туркам, ибо он был всеми любим за великую доблесть.

А Тирант, уже почти не чувствуя боли от ран, взял с собой одного человека, хорошо знавшего те края и тайные тропы, по которым хотел пробраться, дабы избежать каких-нибудь неожиданностей. Выехав к побережью, заметили они на высоком холме город Бельпуч, а на море — парусные суда, которые плавали на некотором расстоянии от берега, ибо никак не могли войти в порт. Маршал немедленно вернулся в свой лагерь. Он узнал, что Император собрался отправиться в поход с сицилийскими баронами, дабы захватить множество замков и поселений, находившихся в ближайшей округе. Что и было сделано, и в считанные дни Император завладел ими в большом количестве. А сицилийским баронам очень хотелось наконец предстать перед Тирантом. После чего готовы они были выполнить любой приказ Императора. Видя это, Диафеб умолял их от имени Маршала поступить так, как повелит Император.

Когда Тирант узнал, что Император успешно завоевывает земли, он, захватив часть войска, вместе с герцогом де Пера отправился в путь. Другую часть оставил в лагере под началом маркиза де Сан-Жорди. Подъехав к замку сеньора де Малвеи, Тирант и герцог де Пера узнали, что Принцесса осталась здесь со своими придворными дамами и с Диафебом, который их охранял. Тирант позвал к себе Ипполита, приказал ему отправиться к Принцессе и сказал, что передать ей.

Представ перед Принцессой, Ипполит преклонил колено, поцеловал ей руку и сказал следующее:

Сеньора, меня послал к вам мой господин. Он просит, чтобы вы, ваше высочество, соблаговолили дать ему охранную грамоту, дабы мог он свободно и без ущерба для себя к вам входить и выходить от вас.

Сказав сие, Ипполит умолк.

Никогда не встречала я такого рыцаря, как вы! — ответила Принцесса. — Чего вы хотите от меня? Разве не известно Маршалу, что это мы находимся под его началом и охраной, что он может завоевывать и брать в плен, миловать и приговаривать всех, кто, по его мнению, того заслуживает? По какой же такой причине он просит меня дать ему охранную грамоту и ограждать его от опасностей? Передайте ему, что он может смело приезжать сюда, ничего не боясь. Тем более что я не имею полномочий выписывать ему подобную бумагу и не знаю, от чего его нужно охранять. Ведь сеньору Императору и мне хорошо известно, что Тирант не совершал никаких проступков, а стало быть, он — в безопасности. И не пристало ему так бояться, ибо в бою с турками он должен был навсегда позабыть о страхе.

Ипполит встал с колена и отправился целовать придворных дам. И не думайте, будто Услада-Моей-Жизни не обрадовалась встрече с ним.

Ипполит слово в слово передал Тиранту ответ Принцессы.

Тирант же и не подумал сдвинуться с места. Напротив того, он еще раз послал Ипполита к Принцессе. Когда он вновь предстал перед ней, то опять сказал:

Мой господин готов бесконечно умолять ваше высочество, чтобы вы не отказали ему и соблаговолили выписать ему охранную грамоту собственноручно, в противном же случае он не войдет ни в замок, ни в любое другое место, где вы находитесь.

Не могу я понять нашего Маршала, — сказала Принцесса. — Чем же он так оскорбил сеньора Императора или меня, что столь настойчиво требует сию бумагу?

Эстефания же заметила:

Сеньора, что вы теряете, написав Тиранту охранную грамоту, которую он так просит?

Тогда Принцесса приказала принести чернила и бумагу и начертала следующее.

Глава 160

О том, какую охранную грамоту сочинила Принцесса для Маршала Тиранта.

«Надежда внушает нам веру, а страх обращает ее в сомнения. Вы сами не знаете, зачем просите у меня охранную грамоту, и словно помешались на этой чепухе. Не по мне позволять доблестному Маршалу путаться в словах и тем более не в моих правилах давать бумагу, в которой нет нужды. А посему я подписываю собственной рукой данную охранную грамоту, будучи совершенно уверенной в вашей ошибке и осознавая, насколько она велика. Я ни в чем не ущемлю ваше право свободно передвигаться туда и обратно, пребывать где-либо и куда-либо возвращаться. Однако защититься от опасностей с помощью бумаги надеются лишь трусливые.

Писано в замке сеньора де Малвеи десятого сентября».

Глава 161

О том, как Тирант, получив охранную грамоту, отправился выразить свое почтение Принцессе.

Получив охранную грамоту, Тирант немедленно поехал в замок. Он нашел Принцессу в большой зале. При виде его Принцесса встала. А Тирант, едва заметив ее, принялся во весь голос — так, чтобы все в замке могли его услышать, — кричать:

Поступайте же, сеньора, согласно охранной грамоте! Почему вы не делаете то, что обещали в охранной грамоте? Почему вы меня так жестоко пленили? Ведь не пристало столь благородной сеньоре брать в плен своего слугу. Поступайте согласно охранной грамоте и верните мне свободу!

Сеньор Маршал! — ответила Принцесса. — Я рада исполнить условия охранной грамоты. Но я вижу, что никто вас здесь не трогает и не собирается брать в плен — ни я, ни сеньор Император.

Выполните то, что вы обещали в охранной грамоте, сеньора, — сказал Тирант. — Ибо пока что вы держите меня в плену. И еще никто никогда не заключал меня в столь суровую и столь неприступную тюрьму.

Тут заметила Заскучавшая Вдова:

Ах, сеньора, тюрьма, в которую вы его поместили, вся в облачениях любви. Туника на ней выткана из страданий, но расшита надеждой. А рубашка, служащая эмблемой, радует ее, ибо скроена по мерке госпожи Тиранта.

Тогда наконец Принцесса поняла, что означает жалоба Тиранта, и сказала ему:

Маршал, фортуне угодно было, чтобы вы попали в плен; но наступит время, и вы получите свободу.

И Принцесса взяла у него из рук охранную грамоту, порвала ее и прибавила:

Зря вы, Маршал, попросили у меня охранную грамоту, чтобы прийти сюда. И если мне было суждено ошибиться, то я совершила это, побуждаемая честными намерениями, и не заслуживаю слишком суровых укоров. Ты явился сюда победителем. А в земле нашей, где приумножается былая слава греков, в мирное время уважают законы, а в военное — силу оружия. Я дала тебе охранную грамоту во имя Императора, чтобы не стал ты ему врагом.

И Принцесса взяла за руку герцога де Пера и Тиранта и села между ними. Они подробно рассказывали, как погибли в бою герцоги и другие знатные сеньоры. Тирант говорил, сколь прискорбна для него смерть герцога Македонского, Рикара и Пиримуса. Побеседовали они и о том, как Император отвоевывал города и замки. И в присутствии Принцессы решили герцог де Пера с Тирантом отправиться на следующий день утром к Императору, который уже четыре дня не мог взять приступом один город. Принцесса сказала:

Клянусь честью моего отца! Если вы отправитесь к Императору, я ни за что не останусь здесь, а поеду с вами.

С этими словами она приказала привести своего пленника и прибавила:

Вы думаете, что если я не участвовала в таких жарких битвах, в каких бывали вы, то не могу взять в плен наших жестоких врагов?

Закончив на этом разговор, все встали и пошли ужинать. Принцесса ела очень мало в тот вечер, ибо созерцание Тиранта было главным ее отдохновением. Герцог вел беседу с женой владельца замка и с Заскучавшей Вдовой, повествуя им о недавних сражениях, о том, как добились они победы благодаря Тиранту, и вознося ему бесконечные хвалы. Заскучавшая Вдова сгорала от любви к Тиранту, но не смела показать своих страданий и мыслей, боясь уронить достоинство. И от тяжких дум много обмирала она. Принцесса спросила герцога, не хочет ли он сесть рядом с ней. Он отвечал, что, закончив беседу с дамами, непременно это сделает.

Эстефания находилась подле Принцессы, когда та сказала Тиранту:

Благая фортуна повелела мне прибыть сюда не для того, чтобы наслаждаться зрелищем битвы, но чтобы исполнить мое желание и увидеть того, кто распоряжается моей свободой. Страдая от глубокой тоски и не находя иных путей и способов излечить мою страсть, задумала я пойти на обман, дабы вернуть себе силы. Притворными речами убедила я отца, что из любви к нему должна поехать с ним. Не думайте, однако, что те, кто меня знают, обо мне плохо подумают, ведь им неведома истинная причина моего приезда. Но я сама обрекла себя на ложь, побуждаемая добродетелью, желая дать, если можно так выразиться, небольшую передышку моим горестным мыслям. Ибо во мне то страх перед бедой сменяется надеждой, то надежда на хорошее сменяется страхом. Теперь же я успела забыть обо всех моих страданиях из-за вас. Все поступки объясняются целью. Зная ее, видишь, что можно сделать, какой ценой и какую это принесет тебе славу. Всем известно о вашем сражении с маврами, и все о нем говорят. И если бы даже я, по неправоте своей, вздумала ни словом о нем не обмолвиться, ваши любовь и милость помешали бы мне совершить сию ошибку. А посему я и позволила себе приехать сюда, дабы узреть то, что мне дороже всего.

И Принцесса умолкла.

Боль от ран несравнима с той, которая терзает меня ныне, — отвечал на это Тирант, — ибо никогда еще я не страдал до того ужасно, что готов потерять всякий разум и впасть в отчаяние, видя несравненную красоту вашего высочества. Вы превосходите всех дам на земле, отчего я и не могу не любить вас так сильно. Однако, зная, что вы — воплощение всех добродетелей и достоинств, не могу я не удивляться, как случилось, что обладаете вы — да не прогневайтесь на мои слова — одним изъяном. Вы не любите так, как должны были бы любить. Ведь если бы я так же преданно и с такой охотой служил Богу, как служу вам, я бы давно творил чудеса, словно святой. А я, несчастнейший, люблю вас истиннее, чем кто бы то ни было, и не ведаю, любим ли я в ответ. Язык ваш волен говорить все что угодно, но где найду я подтверждение вашим словам, дабы обрести совершенное счастье? Ведь в человеке, уверенном, что его любят, даже сомнение порождает надежду, потому как любовь не уживается со стыдом, не признает низостей, но любит того, кого следует, иначе говоря, того, кто ее саму любит, и ниспосылает ему славу в этой жизни и покой — в иной. Вас же страх заставляет забыть сию истину, и вы уклоняетесь от данных обещаний. Когда я прощался с вашим высочеством, вы, в присутствии Эстефании, сказали мне следующее: «Тирант, ты уезжаешь от меня; постарайся вернуться живым. Я остаюсь здесь и буду готова вознаградить тебя за верную и истинную любовь ко мне. Господь справедлив и всезнающ. Да окажет он мне милость и исполнит мое желание, дабы я могла исполнить твое». Так что не пристало, ваше высочество, столь благородным и знатным девицам отрекаться от данного слова. Однако давайте поступим так, сеньора: расскажем о том, что произошло между нами, другим, и пусть они определят, кто прав. А все, что я вам сейчас сказал, нашептала мне Заскучавшая Вдова, едва я прибыл сюда: не стоит мне, мол, доверять речам вашего высочества, ибо все это выдумки под стать стихам. И дабы устранить всяческие сомнения и не задеть вашу честь, я думаю, что лучше, чтобы наш спор стал всем известен. Защищать мои интересы я попрошу несравненную Эстефанию, вы же можете доверить свои Усладе-Моей-Жизни или Диафебу.

Недаром говорят, — ответила Принцесса, — что тот, у кого судьей отец, — уверенный в победе истец. Вы поступаете так не потому, что сказанное вами — правда, а потому, что вы хотите, чтобы это было правдой. И вам прекрасно известно, что выбрали вы всех троих, дабы не проиграть, ибо они для вас скорее защитники, чем судьи. А иной, знающий, что такое любовь и честь, осудил бы вас. И если и дальше вы будете упорствовать в вашем безудержном коварстве, то сами себя обречете на смерть, коли Господь создал вас, чтобы лишить меня чести и славы.

В это мгновение подошла Услада-Моей-Жизни и, сев у ног Тиранта, сказала:

Сеньор Маршал, никто не желает вам добра, кроме меня одной. Я глубоко сочувствую вашей милости, ибо ни одна из присутствующих здесь дам не сказала, чтобы вы сняли доспехи. А ведь ваша рубашка изукрашена столь замечательными прорехами, что, ей-богу, не найдется на земле ни одного портного, которому удалось бы сделать ее краше. Я видела, как ее надевали пропитанной благовониями и мускусом, а ныне вижу ее повсюду порванной и благоухающей железом и сталью.

А Принцесса сказала:

Дайте же мне руку, не пощадившую тех королей, что были нашими врагами.

Эстефания взяла руку Тиранта и положила ее на колени Принцессе. Та наклонилась и поцеловала ему руку.

Почести не испортят меня, — заметил Тирант, — я, напротив, всегда почту их за великую милость. Но вижу я, что оказался нерасторопен, ибо вы, ваше высочество, соблаговолили опередить меня и сделали то, что надлежало сделать мне. А если бы вы дали мне разрешение целовать вам руки, когда мне вздумается, то я счел бы себя счастливейшим человеком на свете, но стал бы еще счастливее, если бы мне было позволено целовать и ваши ноги!

Принцесса взяла его ладони в свои и сказала:

Я хочу, чтобы отныне и впредь, сеньор Маршал, твои руки обладали исключительным правом обнимать меня, ибо ты его честно заслужил.

И Принцесса поспешно поднялась, потому как было уже далеко за полночь.

А дабы не было никаких кривотолков среди присутствовавших, все проводили Принцессу до самых ее покоев и пожелали ей спокойной ночи. Герцог же и Тирант спали в одной постели.

Утром заиграли горны, все вооружились и сели на коней.

Тирант приказал забрать из замка осадные лестницы, которые он там оставил. Принцесса пожелала ехать вместе со всеми. Она облачилась в сделанные по ее приказу доспехи. Все они доскакали до того места, где находился Император. Он в это время пытался взять укрепленный город, в котором засело множество иноземцев, людей султана, храбро защищавшихся. Подъехав поближе к городу, герцог с Тирантом оставили Принцессу под охраной Диафеба и других рыцарей в таком месте, куда не могли долететь ядра бомбард. Тирант обошел сражавшихся сицилийцев и приказал немедленно подать лестницы и прислонить их к крепостной стене. Он стал подниматься первым, но, когда он был уже у самой стены, какой-то турок метнул в него большим камнем. Тирант, уклонившись от летевшего ему в голову камня, покачнулся. Камень попал в лестницу, которая треснула и, накренившись под Тирантом, упала вдоль стены. Тирант тоже упал, но не причинил себе вреда. Он приказал водрузить новую лестницу, а по ее бокам еще две. Сверху на стене находилось множество арбалетчиков, ядра которых били без промаха в любого, кто протягивал руку к лестницам. Но Тирант снова полез вверх.

Император, поехавший повидать свою дочь, спросил, кто был упавший с лестницы. Ему отвечали, что упал его Маршал. Император очень огорчился, а когда увидел, что Тирант опять стал подниматься, послал гонца сказать ему, чтобы ни за что на свете он больше этого не делал. Однако, даже когда Тиранту передали слова Императора, он не отступился. И после того как установили все лестницы, христиане так решительно стали подниматься, что ворвались в город и поубивали и захватили в плен множество народу.

Когда город был взят, сицилийские бароны предстали перед Тирантом и передали ему письма от короля и королевы Сицилии. Тирант принял сицилийцев со всей любезностью, оказал им большие почести и поблагодарил короля, королеву и их самих за благое намерение приехать ему на помощь. Затем, не садясь на коней, вышли все из города и направились туда, где находились Император со своей дочерью. После того как Тирант поклонился Императору, тот сказал:

Дорогой Маршал, не вам надлежит подниматься по лестницам в подобных сражениях, потому как это слишком опасно. Хорошо, что на сей раз милосердный Господь, видя нашу правоту, помог нам захватить этот город. Но ежели вы, полагаясь на ваше правое дело, надеетесь всегда побеждать — случай, не описанный ни в одной хронике, — ежели намереваетесь так играть своей жизнью и подвергать себя смертельной опасности, подобно тем, кто из-за этого уже покинул наш свет, то разве принесете вы пользу себе и тем более остальным, тем, кто останется жив, избежав сражений? А посему я желаю, чтобы ваша жизнь была в большей безопасности и чтобы вы не пренебрегали ею столь безрассудно. И если вы хотите вершить благие дела, то должны внять моим советам, которые нередко оказываются верными.

Маршал ответил:

Мне, сеньор, больше чем кому-либо полагается совершать подобные дела, ибо они вселяют мужество и присутствие духа в тех, кто оробел. Как же иначе надо действовать мне и всем остальным, если должны мы постараться достигнуть благих целей? В таких делах не годится участвовать вам, ни по возрасту, ни по рангу, и вряд ли добьетесь вы в них успеха. Ваша сила не в оружии, а в добродетели.

Император, услышав слова Тиранта, решил, что происходят они от его усердия, верности и великой любви. И Тирант повел Императора и его дочь в захваченный город.

На следующий день Император собрал совет, дабы решить, что им делать и куда идти отвоевывать потерянные земли. Одни советовали направиться в одну сторону, другие — в другую. Маршал держал речь после всех и сказал:

Сеньор, я уже говорил, что негоже Вашему Величеству продолжать поход. Вместе с сицилийскими баронами, которые пришли с вами, возвращайтесь в ваш несравненный город, забрав с собой и всех пленных, находящихся здесь. Ибо на них тратится много еды и идет немало прочих расходов, и те, кто их охраняют, уже весьма недовольны. Герцог же разделяет вместе со мной заботу о том, чтобы охранять и отвоевывать близлежащие города и поселения. Вы же, Ваше Величество, пришлите нам корабли с продовольствием, ибо война длится так давно, что здешним крестьянам не из чего печь хлеб. А посему необходимо обеспечить лагерь зерном, доставленным из-за моря, — ведь в империи запасы закончились.

Вчера ночью получил я известие, что пять кораблей, которых я дожидался, прибыли в порт Кафу[443], груженные пшеницей, — сказал Император.

Очень мне по душе сие известие, — ответил Маршал.

Он тут же послал предупредить, чтобы начали работать все мельницы, стоявшие на реке Трансимено. Тирант также распорядился, чтобы назавтра всех пленных, которые находились в лагере и в городе Сан-Жорди, собрали у замка сеньора де Малвеи. Затем Император отбыл вместе с сицилийскими баронами и раскинул шатры на берегу реки. Герцог же остался, имея достаточно воинов. Однако Тирант приказал прислать еще людей из своего лагеря и себе, и герцогу. Когда Тирант с герцогом были в замке, Император позвал Тиранта, а также приказал явиться Принцессе вместе с придворными девицами и сказал следующее:

Сеньор Маршал, поскольку фортуна оказалась столь враждебной к нашему главному коннетаблю, графу Витимскому, и он погиб, я хочу знать, кого предлагаете вы сделать ныне коннетаблем?

Тирант преклонил колени и ответил:

Ваше Величество, если бы вам угодно было даровать звание главного коннетабля Диафебу, я был бы очень благодарен вам за это.

Я не буду противиться вашему желанию, — сказал Император. — И из любви к вам, а также потому, что Диафеб того весьма заслуживает, я сей же час награждаю его званием и должностью Главного коннетабля, а вас — графством де Сант-Анжел. Я забираю это графство у своей дочери и передаю вам вместе со всеми правами и доходами, а также владением Алтафулья[444], ежегодная рента с которого составляет семьдесят пять тысяч дукатов. Я надеюсь, с Божьей помощью, преподнести вам в дальнейшем и другие подарки, гораздо более ценные. А пока я желаю, чтобы завтра был объявлен праздник и вы приняли титул графа. Я предпочитаю сделать вас графом, а не маркизом, хотя титул маркиза и знатнее; однако «граф» означает «брат по оружию», и я хочу, чтобы таким образом вы стали мне еще ближе.

Тирант ему ответил так:

Сеньор, я бесконечно благодарен вам за то, что вы соблаговолили оказать мне столь великую честь. Это графство для меня столь же ценно, как если бы оно приносило доход в четыреста тысяч дукатов. Однако я ни за что на свете не приму ваш дар по двум причинам. Во-первых, я вам почти совсем еще не служил, ибо нахожусь у вас совсем недавно и не достоин подобной награды. Во-вторых, если бы мой родной отец узнал, что я принял какой-нибудь титул, то потерял бы надежду вновь увидеть меня, и тем более — та, что меня родила и столько мук претерпела, вынашивая меня девять месяцев во чреве своем. Узнав о том, что я стал графом, они бы так сильно разволновались, что из-за меня сократились бы их дни. И следовало бы назвать меня отцеубийцей, потому как я — их единственный сын и они с полным основанием прокляли бы меня. Мне же не пристало причинять им горе. А посему я тысячекратно благодарю вас, Ваше Величество, как то и подобает сделать покорному и верному слуге.

А я ни за что на свете не позволю, чтобы графство, которое я вам подарил, не стало вашим, — ответил Император. — И если не угодно вам принять титул графа, соблаговолите без оного вступить им во владение и пользоваться рентой.

Я очень боюсь, что ее высочество Принцесса рассердится, — сказал Тирант, — если ее лишат графства, чтобы передать его мне.

Это графство когда-то подарила мне, по своему великодушию, одна моя тетушка, — сказала Принцесса. — А все, что принадлежит мне, равным образом принадлежит и моему отцу, здесь присутствующему, каковой может по своему усмотрению распоряжаться всем моим имуществом и мною, как покорной дочерью, и может раздавать мое добро как его душе будет угодно. И не вздумайте не принять от него то, что он милостиво и щедро вам преподносит. Я же подтверждаю свое согласие на дар Императора вам и вашим людям.

И Император вновь стал настойчиво просить Тиранта принять графство. Но тот сказал:

Сеньор, я не соглашусь ни за что на свете.

Правы будут те, кто решит, что ваши мысли и намерения не согласуются с вашими словами, — сказал Император. — Я же прямо скажу, что я обо всем этом думаю. Вашей милости стоило бы поразмыслить о том, что мой дар — слишком большая для вас честь, а затем — обрадоваться, а не отказываться, памятуя, кто одаривает и кого. Графство, которое я вам дарую, — это прекрасный подарок самой судьбы, который ищут по всему свету множество людей и который приносит не только честь, но и выгоду. И если говорить без обиняков, то не настолько уж вы избалованы подобными подарками, чтобы их не принимать. А ежели вы ненароком полагаете, что люди сочтут, будто я хочу таким образом наградить вас за оказанную мне честь и совершенные мне на пользу дела, то можете не заблуждаться на сей счет, ибо мнение всех людей, в том числе и дам, и девиц, еще никому не известно. А поскольку не хотите вы принять того, что я так щедро вам предложил, я вынужден предположить, что вы, доблестный рыцарь, хотите меня покинуть.

Да не допустит Господь, чтобы я покинул Ваше Величество в трудную минуту! — воскликнул Тирант. — И ежели вы, сеньор, так настойчиво меня об этом просите, я соглашусь владеть графством и принесу вам вассальную клятву верности в служении. Но поскольку Диафеб находится в столь близком родстве со мной и все, что мое, — принадлежит ему, а все, что его, — принадлежит мне, то он примет титул графа.

Что мне за дело до того? — сказал Император. — Коли я вам этот титул дал, а вы на него согласились, можете его продавать или дарить кому угодно.

Тогда Тирант бросился к ногам Императора и поцеловал ему туфлю и руку в благодарность за оказанную милость. Император же сказал:

Мы останемся здесь и завтра устроим празднество в честь Диафеба: объявим его графом и главным коннетаблем.

Сеньор, я нижайше прошу Ваше Величество быть нашим гостем, вместе с сеньорой Принцессой и всеми дамами.

Диафеб же обо всем этом ничего не знал. Маршал расстался с Императором и дал приказ сеньору де Малвеи приготовить к следующему дню множество индюков, каплунов, куропаток и кур; было приказано также испечь много хлеба и раздобыть все необходимое для пиршества. Диафеб, прибывший в замок с другими рыцарями, увидел Тиранта, который с озабоченным видом направился к нему, и спросил:

Кузен, куда вы так торопитесь? Что-то стало известно о врагах?

Нет, — ответил Тирант. — Но вы отправляйтесь немедленно к Императору и целуйте ему туфлю и руку за то, что он пожаловал вам графство де Сант-Анжел и должность главного коннетабля. Я же распоряжусь обо всем, что необходимо для завтрашнего празднества.

Диафеб сделал так, как сказал ему Тирант. А затем направился в комнату, где находились Эстефания с остальными дамами. И каждая в шутку просила пожаловать ей что-нибудь или в его графстве, или в войске. Тут вышла Принцесса, и Диафеб, сразу же встав на колени, поцеловал ей руку в знак благодарности за то, что сделал для него Император. А Принцесса дала ему завязанные в платок десять тысяч дукатов и сказала:

Мой дорогой брат, возьмите это. Прошу вас не развязывать платок до тех пор, пока вы не окажетесь в своей комнате. Я хочу, чтобы вы обещали мне это.

И Диафеб поклялся ей исполнить все так, как будет сказано в записке, которую он обнаружит. Он взял платок и почувствовал тяжесть, но так и не догадался, что лежит внутри.

Выйдя от дам, он отправился к Тиранту и сказал:

Раз уж я поцеловал туфлю и руку сеньору Императору и несравненной Принцессе, мне кажется, что будет справедливым, поскольку вы отказались от титула графа и подарили его мне...

И он, не договорив, быстро опустился на колени и взял руку Тиранта, желая ее поцеловать. Однако Тирант никак на это не соглашался. Он сам положил руку на голову Диафебу, а затем трижды поцеловал его в уста. А затем они долго беседовали, и Тирант сказал, чтобы Диафеб ни о чем не беспокоился, ибо это лишь малая толика того, что он хотел бы сделать для него:

Но я надеюсь, что, с Божьей помощью, я впредь одарю вас чем-нибудь более ценным.

Диафеб же бесконечно благодарил его.

А теперь, сеньор Маршал, не хотите ли посмотреть, что именно дала мне достойнейшая сеньора?

Он передал платок в руки Тиранту, и они нашли записку, в которой говорилось:

«Брат мой, главный коннетабль и граф де Сант-Анжел! С великой любовью прошу вас не прогневаться и принять небольшой дар, посылаемый лтой для того, чтобы вы устроили праздник. Я глубоко сожалею, что люгу дать лишь немного, однако вы, по своему великодушию, простите меня, приняв во внимание, что здесь я нахожусь не у себя во дворце. Но я признаю, что совершаю ошибку, оделив столь малыми деньгами человека, столь великого своими достоинствами».

Прочитав эту записку, каждый из них подумал по-разному.

И Диафеб сказал, чтобы испытать терпение Тиранта:

Хотите, мы не возьмем деньги и вернем их Принцессе?

Не делайте этого! — воскликнул Тирант. — И отец, и дочь столь возвышенны и благородны душой, что, если вы вернете Принцессе деньги, она будет глубоко оскорблена.

Когда все было готово к празднеству, Тирант с Диафебом пошли в комнату Императора и долгое время беседовали с ним о войне. Диафеб подошел к Принцессе и много раз благодарил ее за то, что она для него сделала. Эстефания помогала ему в этом.

Император спустился к реке и увидел множество людей, которые устанавливали там столы и скамьи. Он спросил, что они делают и зачем. Сеньор де Малвеи ответил, что все это делается для завтрашнего пира и празднества.

Тирант же под руку с Принцессой прогуливался по берегу реки. Принцесса сказала:

Тирант, скажите, по какой причине вы не хотели принимать мое графство, которое сеньор Император по моей просьбе вам жаловал? Трижды пыталась я вступить в разговор, и трижды язык меня не слушался, а слов не хватало, когда хотела я сказать: «Да примите же графство, коли оно вам пожаловано!» Но от стыда я не решилась на это, дабы не узнал старый Император о моем недуге, ибо стыд зачастую соседствует с любовью. Однако все, что вы делаете, в моих глазах оправдано, хоть и подозреваю я, что вы не хотели стать владетелем графства, потому что прежде оно принадлежало мне.

Да не видать мне вечного спасения, если такое пришло мне в голову! — воскликнул Тирант. — Ведь мне это графство, наоборот, было бы дороже и милее десяти герцогств и маркграфств только лишь потому, что оно прежде было вашим. Да угодно будет Богу ниспослать то, что я у него прошу, иначе говоря — укрепить вас в намерении исполнить мое желание. А дабы вы, ваше высочество, лучше уяснили себе мои намерения, скажу вам, что, покуда жив, не приму я никакого иного титула, кроме титула Императора. Знаете, чем вы меня сразили насмерть? Несравненной красотой вашей. Ибо с того самого дня, когда я впервые увидел вас, одетую в черное атласное блио, когда глаза мои беспрепятственно узрели вашу грудь и когда пряди волос ваших, выбившиеся из прически, сверкали, подобно золотым нитям, а лицо ваше, с пунцовыми от смущения щеками, казалось букетом роз и лилий, — с того самого дня душа моя оказалась в плену у вашего высочества. О, до чего же жестоко заставлять страдать того, кто вас любит! И я жалею, что не настигла вас кара, которую вы заслуживаете, столь безжалостно обращаясь со мной. Мой же иск справедлив и оправдан, ибо без конца взываю я к Господу Богу: «Рассуди нас!» А вы на Страшном суде скажете: «На беду свою отвергла я верного Тиранта, который так сильно любил меня». И если значат что-нибудь мольбы вассала к своей госпоже или рыцаря — к возлюбленной и могут они помочь, то я встану на колени, а вы, увидев, как я поклоняюсь вам, перекрестите меня и не сможете отказать в милости.

И Тирант чуть не расплакался от жалости к самому себе.

Принцесса же не замедлила ответить ему следующее.

Глава 162

О том, что ответила Принцесса Тиранту.

Бывает, льются слезы настоящие, а бывает — притворные. Просьба твоя слишком обременительна и огорчительна для меня, ибо ты требуешь того, что благоразумные люди не могут и не должны делать. Ведь дурное начало к хорошему концу не приведет. И ежели бы ты думал о своей и моей чести и хотел мне добра, как говоришь, ты бы не стремился к такому бесчестью для себя и позору для меня. Зачем ты спешишь с жатвой, коли зерно у тебя еще не вызрело? Ведь истинным безумием было бы доверить переменчивой фортуне то, что от тебя не уйдет.

Тут к дочери подошел Император, и она вынуждена была прервать свою речь. Император повел с ней беседу, и, не переставая разговаривать, они вернулись в замок.

На следующее утро Император пожелал, чтобы отслужили мессу посередине большого луга и чтобы во время нее Диафеб стоял между ним и Принцессой. Когда обедня закончилась, Император надел ему на палец кольцо и поцеловал в уста, после чего все герольды начали громко трубить в трубы, а глашатай провозгласил: «Се — выдающийся и доблестнейший рыцарь, граф де Сант-Анжел и главный коннетабль Греческой империи».

После этого начались танцы и празднества. В тот день принцесса танцевала лишь с Главным коннетаблем. Когда подошло время обеда, Император усадил его по правую руку, по левую сели все герцоги, а Принцесса — справа от коннетабля. Тирант же исполнял обязанности мажордома, ибо он устраивал празднество. За следующими столами ели придворные дамы; справа от них — бароны и рыцари. За ними — все прочие воины. И все пленные, сколь их там ни было, в тот день тоже ели здесь, дабы почтить празднество. Тирант пожелал даже, чтобы и лошади в это же самое время ели овес, смешанный с хлебом.

Посередине обеда Тирант собрал всех герольдов и герольдмейстеров и дал каждому по тысяче дукатов реалами[445]. И все глашатаи шли, трубя в трубы, а подойдя к столу Императора, восклицали:

Да здравствует щедрость!

После обеда были поданы разнообразные сладости. А затем все рыцари, облачившись в доспехи, скакали под знаменами главного коннетабля перед Императором. Они сражались на копьях и устроили прекрасный турнир, но не наносили друг другу ран. А еще рыцари доезжали до того места, где прежде был лагерь султана, и, очень веселые, оттуда возвращались.

Когда все сочли, что пора ужинать, то устроили трапезу на том же месте, где только что состязались. Ужин был необыкновенным, и всем в изобилии были поданы различные кушанья. Тирант же, прислуживавший гостям, в течение всего ужина казался грустным. Принцесса подозвала его и сказала ему на ухо:

Скажите, Тирант, что за беда случилась с вами? Ваши страдания написаны у вас на лице, и я это прекрасно вижу. Умоляю, вас, скажите же, в чем дело?

Сеньора, испытываемые мной страдания столь велики, что и не передашь, и жизнь моя мне не дорога, потому как завтра вы, ваше высочество, уедете, а я, несчастный, останусь, терзаясь от мысли, что больше вас не вижу.

От кого беда происходит, тот пусть из-за нее и страдает, — сказала Принцесса. — Ведь вы сами, на свою голову, посоветовали Императору вернуться вместе со всеми пленными в Константинополь. Никогда еще я не видела, чтобы влюбленный давал такой плохой совет. Однако, если хотите, я из любви к вам скажусь больной дней на пятнадцать или двадцать. Я уверена, что Император останется здесь из-за меня.

Но что нам делать с пленниками, которых мы здесь держим? — спросил Тирант,— И как мне утолить мою боль? Не один раз я думал о яде, не один раз хотел заколоть себя кинжалом, мечтая внезапно умереть, чтобы положить предел страданиям.

Тирант, не делайте этого! — воскликнула Принцесса. — Пойдите к Эстефании и поговорите с ней — посмотрим, не найдется ли какого-нибудь средства, которое и вам бы пошло на пользу, и мне не навредило.

Тирант немедленно направился к Эстефании и рассказал ей о своей беде. И договорились они вместе с коннетаблем, что когда все в замке улягутся и придворные дамы заснут, то Тирант с Диафебом придут в комнату Эстефании и придумают, каким способом пособить им в их страстной любви. На том они и порешили.

Наступила ночь, и подошло время, когда все в замке спали, придворные девицы находились в постелях, а придворные дамы отправились почивать отдельно вместе с Заскучавшей Вдовой — все, кроме пятерых, расположившихся в той комнате, через которую должны были пройти Тирант и Диафеб. Принцесса и Эстефания спали в смежных покоях. Но Услада-Моей-Жизни, увидев, что Принцесса не ложится, а ее отсылает в постель, и заметив, как та натирается благовониями, тут же сообразила, что не иначе, как этой ночью будет отпразднована тайная свадьба.

Когда наступил условленный час, Эстефания взяла в руки свечу и направилась к кровати, где спали пять придворных дам. Она вглядывалась в лицо каждой из них, дабы убедиться, что они спят. А Услада-Моей-Жизни очень хотела все услышать и увидеть, а потому постаралась не заснуть. Когда Эстефания подошла к ней со свечой, она закрыла глаза и прикинулась спящей. Увидев, что все уснули, Эстефания тихонько открыла дверь, чтобы никого не разбудить, и нашла уже стоявших у порога рыцарей, которые поджидали ее с таким благоговением, с каким даже евреи не ожидают прихода Мессии.

Выйдя к ним, Эстефания задула свечу, взяла за руку коннетабля и пошла впереди всех. Тирант следовал за коннетаблем. Так они и дошли до двери в комнату Принцессы, которая в одиночестве ждала их.

Я расскажу вам, как она нарядилась: на ней была юбка из зеленого дамаста, с прорезями на подоле и расшитая крупными, круглой формы жемчужинами. Шею ее украшало ожерелье в виде золотых листьев, покрытых эмалью, с подвесками из одних лишь рубинов и бриллиантов. Золотистые волосы прикрывала великолепная шапочка в виде цветка со множеством лепестков.

Увидев Принцессу такой нарядной, Тирант низко поклонился ей и, опустившись на одно колено, много раз поцеловал ей руки. Затем они долго беседовали о любви. Когда же рыцарям показалось, что пора уходить, они распрощались и вернулись к себе в комнату. Но разве мог кто-нибудь уснуть в ту ночь, одни — переполненные счастьем, другие — страданиями?

Едва рассвело, как все поднялись, ибо в этот день Император должен был уехать. Услада-Моей-Жизни, проснувшись, пошла в комнату к Принцессе. Та одевалась, а Эстефания, полуодетая, сидела на полу. Руки ее не слушались и никак не могли завязать ленты у шляпы. Ей хотелось лишь одного — чтобы оставили ее в покое. Взор ее затуманился, так что она почти ничего не видела вокруг.

Ах, Пресвятая Дева Мария! — сказала Услада-Моей-Жизни. — Эстефания, что с тобой происходит? Скажи, что у тебя болит? Я позову врачей, чтобы они полечили тебя и оказали помощь — ту, которую ты пожелаешь.

Не стоит, — отвечала Эстефания. — Я быстро поправлюсь, ведь у меня всего- навсего болит голова: этой ночью мне навредил речной воздух.

Подумай, стоит ли тебе отказываться, — сказала Услада-Моей-Жизни, — а то я сильно опасаюсь, как бы ты не умерла. А если ты умрешь, то смерть твоя будет преступлением. Смотри, как бы не разболелись у тебя пятки, а то я слышала от врачей, что у нас, женщин, все боли начинаются с ногтей, потом переходят на ступни, поднимаются в колени и бедра, иногда проникают и в ложесна, доставляя особые страдания, а оттуда добираются до головы, поражают мозг и вызывают падучую. Не подумай, что болезнью этой заболевают много раз, наоборот, как говорит великий философ Гален[446], поражает она человека лишь однажды, и, хотя она и неизлечима, множество существует средств для ее облегчения. Наставления мои тебе — благие и истинные. Не удивляйся, что мне хорошо известны болезни, а лучше покажи язык, и я скажу, чем ты больна.

Эстефания высунула язык. Посмотрев на него, Услада-Моей-Жизни сказала:

Да потерять мне всю премудрость, которой научил меня мой отец, покуда я его слушалась, если ты сегодня ночью не потеряла много крови.

Ты права, она шла у меня из носа, — быстро ответила Эстефания.

Уж не знаю, из носа или из пятки, — заметила Услада-Моей-Жизни, — но она у вас текла. Теперь вы убедились: мне и моим знаниям можно доверять и все, что я вам скажу — истинная правда. Я буду рада, ваше высочество, если вы соблаговолите выслушать рассказ о том сне, какой привиделся мне этой ночью. Я прошу лишь наперед простить меня, коли что-нибудь в этом рассказе досадит вам.

Принцессе доставили большое удовольствие речи Услады-Моей-Жизни, и она с громким смехом сказала, чтобы та рассказывала все что угодно и что она заранее прощает ей все грехи — вольные и невольные — своей апостольской властью[447]. Тогда Услада-Моей-Жизни принялась повествовать о том, что ей приснилось, в следующем духе.

Глава 163[448]

О том, какой сон видела Услада-Моей-Жизни.

Я расскажу вам, ваше высочество, обо всем, что я видела во сне. В то время как я спала в парадной опочивальне вместе с другими четырьмя девушками, появилась Эстефания с одной свечой — дабы не слишком ярким был свет, подошла к нашей кровати посмотреть, спим ли мы, и убедилась в этом. Я же была словно в бреду и сама не знаю, спала или бодрствовала. И привиделось мне, будто Эстефания тихонько, чтобы никого не разбудить, открывает дверь и видит сеньора Тиранта вместе с коннетаблем, которые ее там поджидают. Они были при мечах, в плащах и куртках, а на ноги надели короткие шерстяные носки, чтобы громко не топать. Едва они вошли в комнату, как Эстефания задула свечу и пошла впереди всех, взяв за руку коннетабля. Предоблестный Маршал шел последним, и Эстефания, которая очень походила на поводыря, провела наших слепых к вам в спальню[449]. Вы же, ваше высочество, были умащены благовониями, однако одеты, а не разоблачены и весьма нарядны. Тирант взял вас на руки и носил по комнате, беспрерывно целуя, а вы ему говорили: «Отпусти меня, Тирант, отпусти!» Тогда он положил вас на вашу кровать. — Тут Услада- Моей-Жизни подошла к кровати и воскликнула: — Ах, кровать! Сегодня — не то, что вчера, и нынче ты пуста, всеми оставлена и никому не нужна. Где же тот, кто был здесь, когда я видела сон? Мне кажется, что в забытьи я встала в одной рубашке, подошла к замочной скважине и стала смотреть, что вы делаете.

А еще что-нибудь тебе приснилось? — весело спросила Принцесса, громко смеясь.

Клянусь Пресвятой Девой Марией — да! — ответила Услада-Моей-Жизни. — Я от вас ничего не утаю. Вы, сеньора, взяли затем часослов и сказали: «Тирант, я из великой любви позволила тебе прийти сюда, чтобы немного тебя успокоить». Тирант же не знал, что ему делать теперь. А вы сказали: «Если ты любишь меня, то отныне постоянно должен рассеивать все мои страхи и сомнения. Из любви к тебе я взяла на себя сей грех, недостойный девицы, столь приближенной к трону. Не отказывай же мне в моей просьбе, ибо до сих пор я жила похвально целомудренной и свободной от прегрешений. Однако благодаря мольбам Эстефании — и по ее вине — ты смог получить милость от влюбленной женщины и теперь заставляешь меня сгорать от благородной любви. А посему я прошу тебя: соблаговоли довольствоваться уже тем, что тебе позволено прийти».

«Все, кто знает толк в любви, — отвечал вам Тирант, — осудят вас за чрезмерную и безумную тревогу, которую вы постоянно испытываете, тем самым нанося раны самой себе. Я же надеялся, что вы исполните мое желание, не страшась последствий. Однако я не хочу, чтобы вы разуверились в моей честности. И поскольку вашему высочеству не угодно мне уступить, но угодно мне доставлять мучения, то я готов с радостью исполнить все, что вы прикажете». «Замолчи, Тирант, — говорили вы, ваше высочество. — И не тревожься ни о чем, ведь моя честь полагается на твою любовь». И вы заставили его поклясться, что он не причинит вам никакой обиды. «А если ты захочешь совершить это, то немалый принесешь мне вред, и охватит меня такая тоска, что до конца дней своих буду я сетовать на тебя, ибо утраченную невинность не вернешь». Весь этот разговор между вами и Тирантом слышала я во сне. А еще — тоже во сне — видела я, как он без конца вас целовал, а затем, распустив шнуровку на лифе[450], торопился покрыть поцелуями всю вашу грудь. Когда же он хорошенько вас расцеловал, то захотел, чтобы рука его очутилась у вас под юбкой, дабы поискать насекомых. Но вы, моя добрая сеньора, никак не соглашались. И боюсь, что ежели б вы согласились, то данная Тирантом клятва тут же и была бы нарушена. Вы же, ваше высочество, ему говорили: «Придет время, и ты получишь в полное распоряжение то, чего так желаешь, а я сохраню невинность, чтобы отдать ее тебе». Затем приблизил он свое лицо к вашему и обнял вас за шею, а вы — его, и, прильнув к вам, как лоза, обвившая ствол дерева, он пылко вас целовал. Привиделось мне затем, что Эстефания лежала на своей кровати, и даже показалось, что я вижу ее белоснежные ноги, и будто бы она говорила: «Ах, сеньор, вы мне делаете больно! Сжальтесь надо мной хоть немного и не убивайте меня!» Тирант же ей говорил: «Сестрица Эстефания, неужели вы хотите запятнать свою честь, крича так громко? Разве вам не известно, что у стен часто бывают уши?» Тогда она взяла край простыни, положила его в рот и стиснула изо всех сил зубами, чтобы не кричать. Но вскоре не удержалась и снова громко воскликнула: «Что же мне делать, несчастной? Я не могу не кричать от боли, а вы, как я вижу, решили убить меня». Тут коннетабль заставил ее умолкнуть. Я же, слыша сладостную жалобу Эстефании, сокрушалась, что мне не повезло и не была я с вами третьей вместе с моим Ипполитом. Хоть и не искушена я в возвышенной любви, поняла я теперь, в чем ее цель. И узнала душа моя о любви то, что ранее было ей неведомо. Страсть моя к Ипполиту стала вдвое сильнее, потому как не досталось мне от него поцелуев, какие получили Принцесса от Тиранта, а Эстефания от коннетабля. Чем больше я о нем думала, тем больше страдала. Кажется, набрала я немного воды и смочила грудь и живот, дабы облегчить страдания.

Затем, опять взглянув во сне в скважину, вскоре услышала я, как Эстефания, лежавшая в забытьи, раскинув руки и сдавшись противнику, тем не менее сказала: «Уходи прочь, бессердечный! В тебе так мало любви, что ты имеешь жалость к девицам, только покуда не лишишь их целомудрия. Знаешь ли ты, бессовестный, какое наказание тебя ждет, если не получишь ты моего прощения? А я, несчастная, из сострадания к тебе, еще больше люблю тебя. Зачем же давал ты мне обещание, если теперь его нарушил? Зачем в знак клятвы соединил ты свою правую руку с моей? Зачем не далее как вчера призывал в свидетели святых, когда обманно ручался, что не причинишь мне зла и оправдаешь мои ожидания? Дерзость твоя неслыханна, ибо, полагаясь на свою власть надо мной, ты заранее вознамерился лишить меня покрова целомудрия. И дабы истинная причина моей жалобы стала вам известна...» — воскликнула Эстефания, обращаясь к Принцессе и Тиранту и показывая им свою рубашку, а затем добавила: «Любовь должна искупить эту кровь».

Все это она говорила со слезами на глазах. Потом сказала: «Кто теперь захочет знаться со мной, кто будет доверять мне, если я саму себя не смогла уберечь? Как же мне следить за девицей, которую мне препоручат? Утешает меня лишь одно: я не сделала ничего, что повредило бы чести моего мужа, и лишь выполнила его волю, хотя и против своего желания. На моей свадьбе не было придворных, и не служил священник в парадном облачении, не пришли на нее ни моя мать, ни мои родные; не раздевали меня, дабы затем облачить в свадебную рубашку, не поднимали силою на ложе, ибо я сама сумела на него подняться; не трудились ни музыканты играть и петь, ни любезные рыцари — танцевать, потому как свадьба моя была тайная. Однако все, что я сделала, будет приятно моему мужу». Много чего еще в том же роде говорила Эстефания. Затем, видя, что день близок, вы, ваше высочество, вместе с Тирантом старались ее утешить изо всех сил. Некоторое время спустя, когда запели петухи, вы стали умолять Тиранта уйти вместе с Диафебом, дабы никто в замке их не заметил. Тирант же нижайше просил вас, ваше высочество, оказать ему милость и снять с него клятву, дабы мог он одержать столь желанную победу, подобно своему кузену. Но вы не соблаговолили согласиться. И остались победительницей в сем сражении. Когда они ушли, я проснулась и не увидела вокруг ничего и никого, в том числе и Ипполита. Я глубоко задумалась, ибо, обнаружив влагу на груди и животе, решила, что сон этот — на самом деле явь. И до того мне стало горько, что я вертелась с боку на бок, словно больной, который находится при смерти, но никак не умрет. Решила я тогда любить Ипполита безо всяких ухищрений и прожить свою несчастную жизнь, как Эстефания. Но неужели глаза мои навсегда закроются, а никто мне так и не поможет? От любви до того взбудоражились все мои чувства, что я умру, если Ипполит не придет мне на помощь. Пусть бы уж лучше я провела всю жизнь в грезах! И в самом деле тяжко просыпаться тому, кому снились хорошие сны[451].

Тем временем остальные придворные дамы встали с постели и вошли в спальню Принцессы, чтобы помочь одеться своей госпоже. Когда отслужили мессу, Император отъехал вместе со всеми сицилийскими баронами, а герцог де Пера — вместе со всеми пленными. Тирант с коннетаблем сопровождали их целую лигу. Тогда Император просил их возвращаться в лагерь. Так как он сказал им это уже во второй раз, пришлось им исполнить его просьбу. Распрощавшись с Императором и баронами, Тирант подъехал к прекраснейшей Принцессе и спросил, не прикажет ли ему что- нибудь ее высочество на прощание. Принцесса приподняла с лица покрывало, и из глаз ее полились слезы. Только и смогла она произнести:

Да будет... — и, не в силах более говорить, разрыдалась, испуская горестные стоны. Она закрылась покрывалом, дабы о ее проступке не узнал ни Император, ни остальные.

И не упомнят люди, чтобы с каким-нибудь рыцарем произошло нечто подобное тому, что случилось затем с Тирантом, который, будучи без чувств от прощания с Принцессой, на ходу упал с лошади. Однако, едва оказавшись на земле, он вскочил на ноги и погладил своего скакуна, говоря, что у того что-то болит. Император и многие из присутствовавших там увидели это и поспешили к нему. Он же сделал вид, что рассматривает копыто лошади.

Император спросил его:

Маршал, как же это вы упали?

Тирант ему ответил:

Сеньор, мне показалось, что у моего скакуна что-то болит. Я наклонился посмотреть, что с ним, и под тяжестью доспехов порвался стремянной ремень. Однако, сеньор, нет ничего удивительного в том, что падает человек: конь и о четырех ногах да спотыкается, а у человека их всего две.

И Тирант поскакал в одну сторону, а Император со своими людьми — в другую. Принцесса же не могла унять слез и потому не захотела вернуться к Тиранту. Она спросила у Эстефании, что с ним случилось. Та передала ей ответ Тиранта Императору.

Это произошло с ним не иначе, как из-за моего отъезда, — сказала Принцесса. — Покуда тебя не было, я так испугалась, что ни о чем не могла думать, и страдала еще больше, чем прежде.

Такой они вели разговор. Тем временем Тирант доехал до замка сеньора де Малвеи. Он распорядился, чтобы коннетабль взял половину людей, пеших и конных, и отправился охранять лагерь.

А я поскачу в порт, куда пришли корабли, и прикажу их немедленно разгрузить, — сказал Тирант. — А коли увижу, что зерна недостаточно, то пошлю их опять в Константинополь или на Родос — мне говорили, что нынче там собрали большой урожай пшеницы. А ежели и тогда мало у них будет груза, пусть идут они на Кипр.

Ночью Тирант прибыл в порт и обнаружил, что почти все судна уже разгружены. Их хозяева и моряки очень обрадовались приезду Тиранта и рассказали ему, что семь генуэзских кораблей вошли в порт Бельпуча.

Все мы опасались, как бы они не дошли досюда и не взяли нас в плен.

Тирант же сказал им:

Судя по всему, они еще больше боятся вас, чем вы их, коли они не решились напасть. Хотите, мы нагоним на них еще большего страху?

Взяли они тогда рыбачью лодку и послали на ней вооруженных людей узнать, сколько примерно народу прибыло на генуэзских кораблях[452] и сколько галиотов[453] находится в порту. В ту же ночь Тирант приказал разгрузить всю оставшуюся пшеницу. Утром рыбачья лодка привезла такие новости: больших кораблей было семь, всех людей и лошадей уже высадили на берег и теперь начали разгружать зерно и остальной провиант.

Клянусь Всемогущим Господом, — воскликнул Тирант, — раз они уже высадили на берег лошадей, я сделаю все, чтобы отведать хлеба из их зерна!

Он быстро снарядил корабли, отправив на них множество вооруженных воинов и самострельщиков. В порту стояло еще три галеры, но они не смогли отплыть с Тирантом, так как их в это время чинили. Ночью Тирант вывел корабли в море. От одного порта до другого было не более тридцати миль. Когда рассвело, находившиеся в порту Бельпуча обнаружили на море пять кораблей Тиранта и, решив, что это суда, шедшие с Великим Караманем, ничего не заподозрили. Суда Тиранта подплыли к порту, вошли в него, атаковали сначала пять из семи генуэзских кораблей, на которые тут же перебралось множество людей Тиранта, а затем и остальные два. Так как на них почти никого не было, захватили их почти без труда и без крови. После чего вывели из порта эти корабли, полные пшеницы и овса, вяленого бычьего мяса и кипрского вина. Все это, говорю вам, весьма оказалось кстати и помогло христианам, ибо из-за длительной войны не было в стране ни зерна, ни мяса и все поступало к ним лишь с моря. Тирант отдал часть пшеницы сеньору де Малвеи, остальное же отправил в лагерь под городом Сан-Жорди.

Когда Тирант возвращался с добычей, то разговаривал с турками, захваченными в плен. Он расспрашивал их о новостях из Турции, чтобы проверить, сходятся ли они с теми, которые сообщил ему Сипрес де Патерно. Турки подтвердили, что Великий Карамань ведет огромный флот и что вместе с ним плывет верховный владыка Индии[454]. Великий Карамань везет свою дочь, девицу необыкновенной красоты, дабы отдать ее в жены султану.

Везет он также множество девиц, очень знатных, а еще — невесту сына Великого Турка. Все они разодеты в дорогие парчовые туники до пят, расшитые бриллиантами и рубинами.

Один из турок[455] сказал:

Я видел однажды дочь Великого Караманя. Это было почти две недели назад, в пятницу после салята[456]. На ней была туника, украшенная драгоценными каменьями, за которые, как говорили, можно купить целый город. И каждая из девиц везет с собой приданое, ведь среди них едет двадцать пять невест, и все — для знатных сеньоров. С ними плывет жена короля Каппадокийского. Когда мы прибыли сюда, то в порту нам сказали, что какой-то чертов француз сделался

Маршалом греков и выигрывает все сражения. Говорят, зовут его Тирантом. Он, может, и совершил благие дела, как идет о том молва, но, ей-богу, имя у него некрасивое и подлое: ведь тиран[457] означает узурпатор добра, а проще говоря — вор. Поверьте, каково его имя, таковы должны быть и дела, ибо ходят слухи, что в своем письме к королю Египетскому, с которым не решился он сражаться один на один, сообщал он, что влюблен в дочь Императора. Когда выиграет он все сражения, то обесчестит его дочь, его жену, а затем убьет его самого. Ведь именно так привыкли поступать французы. Что за отвратительный народ! Вот увидите: коли не убьют его вскорости турки или христиане, сделается он Императором!

Клянусь, ты совершенно прав, — сказал Тирант. — Эти французы — отвратительный народ. А Тирант и еще хуже дел натворит, чем ты говоришь, ведь он — ужасный вор и только и ищет, где бы украсть. И как знать, может, и в самом деле обесчестит он дочь Императора и захватит власть. А кто ему хоть слово скажет, если даже он перепортит всех девиц?

Да дарует вам Господь благодать! — сказал моряк. — Вы, кажется, с ним хорошо знакомы и знаете, какие он уже совершил предательства и какие еще способен совершить.

Ипполит, который был там, выхватил меч, чтобы снести моряку голову, но Тирант быстро встал и забрал у него оружие, а затем снова принялся беседовать с моряком, беспрестанно понося себя самого. Моряк сказал:

Клянусь святой водой, в которой меня крестили, что, попадись мне в руки этот предатель Тирант, как попадались многие другие до него, я бы повесил его на верхушке самой высокой мачты корабля.

Тирант весело смеялся и получал большое удовольствие от слов моряка. Будь это кто-нибудь другой, Тирант проучил бы его как следует или повесил бы. Но ему он вручил шелковую куртку и тридцать дукатов в придачу, а как только сошли они на берег, тут же отпустил его на свободу. Представьте себе, каково было несчастному моряку, когда он узнал, что это и есть Тирант! Моряк опустился перед ним на колени и просил прощения. Тирант охотно простил его и сказал:

Плохих людей следует поощрять, чтобы они говорили хорошее, а хороших — чтобы не говорили плохого.

После этого Тирант собрал моряков и пригласил их пообедать с ним. А после обеда держал с ними совет и сказал им следующее:

Сеньоры, вам известно уже, что говорят о Великом Карамане и о верховном владыке Индии: ведут они сюда огромное войско и везут множество жен, замужних и на выданье. А еще захватили они с собой пожертвованные богатства, собранные следующим образом: когда мавры ведут войну с христианами, то, по обыкновению, пускают по всем мавританским землям особый чан для добровольной подати. И как сказал мне Сипрес де Патерно, слышавший об этом от самого султана, везут они более трехсот тысяч дукатов, ибо каждый мавр давал сколько мог, дабы завоевать Греческую империю, и были дома, жертвовавшие до сорока дукатов. Говорят, что из Тунисского королевства передали более семидесяти тысяч дукатов. Вот и подумайте, какую славу приобретем все мы и какую добычу каждый из вас, коли случится так, что добьемся мы победы над маврами. А теперь пусть каждый из вас скажет, что он думает по этому поводу.

Глава 164

О том, какой совет дали моряки Тиранту.

Доподлинно известно, сеньор Маршал, что турки плывут на двадцати трех генуэзских галиотах, и за каждого турка генуэзцы получают два с половиной дуката, а за каждую лошадь — три. А посему они скорее дадут себя изрубить на куски, чем потерять этот источник прибыли. И везут турки с собой столько людей, что, дабы победить их и подчинить нам, пришлось бы собрать половину всех существующих на земле христиан. У нас же всего двенадцать боевых кораблей и три галеры, а их двадцать три галиота — самые большие и самые лучшие во всей Генуе. Кроме того, они имеют четыре вельбота[458] и две малые галеры. Вот почему все мы советуем вам не лезть вон из кожи — ведь морской бой нечего и сравнивать с сухопутным, ибо после того, как все люки задрают, бежать некуда.

Тут поднялся моряк, который столько плохого наговорил про Тиранта. Звали его Галансо, происходил он родом из Славонии[459] и моряком был очень отважным. И сказал он вот что:

Сеньор Маршал, не удивляйтесь моим давешним речам и настрою, ибо я — давний враг вашей родины. Однако то великое достоинство, которое явили вы мне сегодня, умерило мой страшный гнев на французов. И потому, что я, став вначале вашим пленником, получил затем от вас свободу, хочу я дать вам совет моряка, ибо сызмальства знакомо мне морское искусство. Если же вы соблаговолите им воспользоваться (а план мой выполним, коли не побояться возможных опасностей), то я обеспечу вам полную победу над врагами. Прислушайтесь к моему совету и, если он придется вам по душе, примите его. Если же нет, то последуйте тому, который вам уже дали, ведь из двух зол следует выбирать меньшее. Итак, известно, что у мавров двадцать три галиота, а всего — около тридцати кораблей. И кто пожелает разбить все тридцать, должен поступить так, действуя сообразно моему совету. У вас двенадцать боевых кораблей и три галеры. Разгрузите ваши корабли, пусть они идут налегке. Галиоты мавров везут огромный груз и не смогут так быстро плыть на всех парусах, как ваши. И именно вы сможете решать, продолжать вам бой или уйти от него. Вы покроете себя великой славой, осмелившись всего-навсего с двенадцатью кораблями вступить в бой со всем флотом турок и генуэзцев. А если какой-нибудь из их галиотов зайдет к вам с кормы — что легко предположить, — то вы почти без труда сможете его захватить. И тогда наведете вы ужас на турок, ибо они знают, что вы одержали много побед в сухопутных боях и в их же портах захватили у них семь кораблей. Не забывайте, что они очень боятся вас и просыпаются в страхе с именем Тиранта на устах, особливо когда вспомнят, чего вы можете добиться в сражении. Необходимо лишь выстоять во время их первой атаки, ибо они поначалу обрушивают множество камней на противника. Но когда все камни закончатся, турки не опасны: выпустив еще немного стрел, они теряют и силы и отвагу. А ежели вы меня спросите, откуда мне это известно, то я отвечу, что у меня были собственные галеры и галиоты и я одиннадцать лет воюю с маврами, и в Турции захватил я множество добра у них.

Довольно! — воскликнул Тирант. — Я узнал достаточно и желаю, чтобы было принято одно решение: немедленно подготовиться к бою. Пусть сейчас же разгрузят корабли и снарядят их всем необходимым для сражения.

Отдав сей приказ своим людям, Тирант, не одевая доспехов, сел на доброго жеребца и вместе с четырьмя другими рыцарями поскакал в замок сеньора де Малвеи, а на следующий день появился в лагере. Воины, находившиеся там, успокоились при виде его и тут же сообщили, что на днях показались на рассвете турки — добрых семь тысяч, и все конные. И что маркиз де Прощита в суматохе пошел на них одним из первых и стал мужественно сражаться с ними, думая, что свои ему помогут.

Но случилось все наоборот: полчшца турок, увидев, что его отряд совсем маленький, набросились на него и изрубили на куски. Затем они подошли к стенам города, а все наши бежали из лагеря и укрылись внутри, оставив убитыми около ста восьмидесяти человек.

Пресвятая Дева Мария! — воскликнул Тирант. — Что за безрассудные дела творятся у вас! Как же можно было поддаться туркам и выйти на бой, коли вам известно, что они решаются подойти к нам только с огромными силами? А вы, маркиз де Сан-Жорди, стольких зубов на войне лишились, а разрешаете ввязаться с ними в сражение! Почему же вы, увидев мавров, не приказали перекрыть все арыки, как сами то мне советовали сделать, чтобы всех их взять в плен? Сказать вам, что я думаю? Не богатствами приобретается доблесть и власть, а мужеством и изобретательностью. — Тут Тирант умолк, подумав, что судьба сыграла с ним злую шутку, ибо не оказалось его в это время в лагере. Затем он добавил: — Вспомните о том, что прежде мы были свободны от мавров, и о том, какие ужасные гонения вы от них претерпели.

Долго затем говорили они о разных вещах. И под конец Тирант попросил главного коннетабля отобрать ему две тысячи самых лучших воинов. Уже отъехав довольно далеко, коннетабль задумался над тем, что сказал ему Тирант, вернулся и спросил его:

Вы обратились ко мне с непростой просьбой: доставить вам две тысячи самых лучших во всем войске воинов и две тысячи самострельщиков. Но откуда знать, какие хорошие, а какие плохие, кто храбр и мужествен, а кто труслив?

Коли вы не умеете отличить одних от других, я вас этому научу, — ответил Тирант. — Трубите тревогу и сделайте вид, что напали враги. Когда все соберутся в лагере, спешьтесь и пройдите мимо всех, проверяя шпоры каждого. У кого они плохо держатся, тех оставьте, а у кого хорошо — тех пошлите ко мне, ибо не может быть, чтобы не оказались они лучшими и доблестнейшими в сражении.

Коннетабль поскакал было прочь, но вернулся и спросил:

А как я опознаю лучших среди пеших, коли они не носят шпор?

Точно так же, — ответил Маршал. — Прикажите находящимся поблизости от вас воинам спустить затвор у арбалета и увидите, готово ли оружие к бою. Так вы и сумеете отделить зерна от плевел.

И Маршал отбыл, захватив с собой тех людей, которых отобрал для него коннетабль. А приор ордена Святого Иоанна пошел к Маршалу и сказал:

Сеньор Маршал, я узнал, что вы хотите вернуться на море, не довольствуясь семью захваченными кораблями. Окажите же мне милость и позвольте поехать с вами.

Тирант ответил, что будет рад этому.

Когда они прибыли в порт, Маршал увидел, что все корабли разгружены и снаряжаются всем необходимым.

Сеньор Маршал, — сказал Галансо, моряк из Словении. — Мне кажется, вам стоит выслать две галеры в открытое море. Когда же они заметят приближающийся флот турок, то одна из них пусть вернется, а вторая все время плывет вслед за галиотом Великого Караманя. И если вам удастся его захватить, то вы обретете большие богатства и еще большую честь.

Маршал сказал:

Как же узнать галиот Великого Караманя?

По парусам, сеньор, — ответил Галансо. — Они у него красные, и на них изображен его герб. Все реи на корабле — шелковые, а кормовая башня вся обита парчой. Он приказал это сделать из любви к своей дочери, которая едет вместе с ним и никогда прежде не плавала по морю.

Маршал выслал две галеры, дав морякам одной из них приказ не возвращаться, а денно и нощно следовать за турецким флотом и в темноте держать зажженным фонарь над кормой.

А в это время сицилийские бароны, сопроводив Императора до Константинополя и передохнув там два дня, выехали в лагерь. Когда прибыли они в замок сеньора де Малвеи, то обнаружили множество повозок с бомбардами, которые отправлялись в порт. Разузнав, что Маршал находится в порту и хочет выйти в море, бароны направились к нему и стали просить позволения плыть с ним. Маршал очень обрадовался этому, ведь сицилийцы живут на острове и привыкли плавать по морям. Он приказал капитанам кораблей приготовиться к отплытию и отправил на борт множество народу — вооруженных воинов и арбалетчиков. И хотя его корабли были не такие большие, на них находились прекрасные и проворные воины, обеспеченные всем необходимым. Турецкие же галиоты плыли, до предела нагруженные зерном, лошадьми и людьми.

Весьма скоро увидели в войске Тиранта, что одна из их галер направляется к ним с надутыми парусами, подгоняемая также гребцами. Они тут же поняли, что вражьи галиоты приближаются. Маршал приказал закончить погрузку людей, а также бомбард и других необходимых вещей. Когда подошел час вечерни, галиоты стали видны из порта. Тогда корабль Маршала вышел первым. Заметив его, турки стали сильно радоваться, говоря, что корабль уже можно считать захваченным. Великий Карамань пригласил свою дочь и остальных женщин, бывших на галиоте, выйти на верхнюю палубу, дабы поглядеть на корабль, который вот-вот будет взят. Вслед за ним вышел корабль сеньора де ла Пантаналеа, затем — герцога Мессинского. Радость турок и генуэзцев лишь увеличилась. А Великий Карамань сказал своей дочери:

Выбирай себе любой из этих трех кораблей — он будет твой, ибо я тебе его дарю.

Она попросила самый первый для себя, и он был ей обещан. После этого вышли

корабли сеньора д’Аграмуна и Ипполита, и все они следовали в строгом порядке. А добрый приор ордена Святого Иоанна плыл последним, замыкая строй кораблей. И когда он отошел от берега, стояла уже темная ночь.

Генуэзцы, завидев двенадцать больших кораблей, изумились, откуда они взялись. А христиане вывели затем все вельботы и все корабельные шлюпки, а за ними — рыбачьи лодки. И на тех из них, где не было мачты, водружали длинную палку или весло и, укрепив их как следует, привязывали к ним фонарь. Первым, как было договорено, зажегся фонарь на корме маршальского корабля. А затем и на всех остальных суднах, как больших, так и маленьких, было сделано то, что приказал Тирант. Когда загорелись все фонари, оказалось их семьдесят четыре. Увидев столько огней, враги решили, что все это — военные корабли, и сказали:

Не иначе, как флот Великого магистра Родоса прибыл сюда вместе с флотом короля Сицилии. Узнав о том, что мы плывем, хитрые христиане, видимо, попросили помощи у венецианцев[460] и собрали огромную армаду, а теперь намерены разбить нас.

И порешили тогда мавры повернуть назад, к берегам Турции.

Уж лучше нам спасти жизнь, чем дожидаться боя с их семьюдесятью четырьмя кораблями.

Один из генуэзских галиотов трижды зажег и погасил фонарь. После этого сигнала все галиоты развернулись и как можно быстрее поплыли прочь с места боя. Одни направились на восток, другие на запад, третьи на юг, четвертые на север. А посланная Тирантом галера не переставая следовала за галиотом Великого Караманя. Тот двинулся к Кипру, дабы обойти острова и, если будет возможно, высадиться неподалеку от Александрии. На галиоте надеялись, что никто не будет их преследовать. Однако, заметив галеру, турки встревожились. А Тирант на своем корабле не отставал от галеры. И на каждом судне как можно выше поднимали паруса на бизань-мачте и на фок-мачте и натягивали столько лиселей[461], сколько мог выдержать каждый корабль.

С наступлением утра Тирант не увидел поблизости ни одного своего корабля, однако обнаружил невдалеке галиот Великого Караманя. Почти в самый полдень Тирант настиг его, и суда стали сближаться для боя. Сражение было необыкновенно жарким, ибо турки обрушили на корабль Тиранта столько камней, что почти никто не мог передвигаться по палубе. А ежели камень попадал в человека, то валил его с ног, будь тот даже в доспехах. На корабле Маршала находилось множество баллист. Но после первой атаки много оказалось у него раненых и убитых. Не думайте, однако, что галера, прежде преследовавшая Караманя, так и не осмелилась подойти к месту сражения. И с каждого судна на вражье цепляли абордажные крюки, чтобы задержать его, так что ни одно из них не могло свободно двигаться. На корабле Тиранта сражавшиеся имели большое преимущество, ибо были облачены в стальные латы и в панцири со шлемами, так что едва кто-то был убит или ранен, как с него снимали все доспехи и надевали их на другого. А с марса метали они железные прутья[462]’, нанося смертельные удары противнику.

После первой схватки на кораблях устроили передышку в полчаса. А переведя дух, и мавры и христиане снова храбро ринулись в бой. Турки забрасывали христиан известью, чтобы ослепить их. Затем черпаками лили в них кипящее масло. Обе стороны поливали друг друга кипящей смолой. И ни днем, ни ночью не переставали они вести бой, не останавливаясь ни на мгновение. Множество народу погибло на этих двух суднах. И столько было сломано копий, щитов, дротиков и стрел, что мертвые тела, которые сбрасывали в море, не шли ко дну.

Однако оставим их сражаться, а сами посмотрим, что делают тем временем остальные бароны и рыцари.

Прочие одиннадцать кораблей не видели судна Тиранта, ибо тот приказал погасить на нем огни. Но, подойдя к десяти турецким галиотам на расстояние выстрела из бомбарды, они сошлись борт к борту. Ипполит же не захотел подойти ни к одному из них, а расположился с наветренной стороны и стал наблюдать за сражением. Он увидел, что корабль сеньора де ла Пантаналеа вот-вот будет захвачен и что очень много турок поднялись на него и числом уже превосходят христиан. Тогда Ипполит атаковал вражий галиот. А поскольку большая часть турок перешла на другой корабль и захватила его почти целиком — кроме кормовой башни, — то Ипполит без особого труда вместе со своими людьми проник на турецкий галиот. Всех раненых и мертвых турок и генуэзцев, которых они там находили, сбрасывали они в море. Затем, как нельзя кстати, пришли они на подмогу сеньору де ла Пантаналеа. Помощь их — так показалось всем — была оказана очень умело и спасла., как вовремя данное лекарство. К тому же подали они пример доблести и мужества, избавили от страха боязливых и внушили всем отвагу и надежду. Ипполит со своими людьми тут же покинул корабль сеньора де ла Пантаналеа и, вернувшись на свой, направился вновь помогать тем, кто в первую очередь в этом нуждался.

А сеньор де ла Пантаналеа, увидев, что на турецком галиоте никого не осталось, отправил на него часть своих воинов. Он приказал натянуть сильнее паруса и бросился вдогонку за галиотами. Он нагнал их первым и атаковал один из галиотов. Пока они сражались, подплыл еще один галиот, который вскоре сдался. Так что теперь у сеньора де ла Пантаналеа было три судна. И подобным же образом поступали остальные одиннадцать кораблей христиан и две их галеры, захватившие четырнадцать галиотов в море. Еще два заставили они сдаться, когда те пристали к берегу. Прочие же галиоты ушли.

Теперь посмотрим, что делает Тирант и бьется ли он до сих пор с турками. Его корабль и галера сражались с турецким галиотом с полудня и весь день, и всю ночь, и еще один день до самого заката. Двадцать семь раз начинали они атаку. Тирант бился в одиночку, отражая все удары до единого. Отбросив всякий страх, он сказал:

Пусть будет мне это во вред, но я или захвачу тебя, Великий Карамань, или умру.

Во время этого сражения Тирант был ранен стрелой в руку. И когда захотел он подняться в носовую башню, еще одна стрела попала ему в бедро. А туркам так хотелось захватить его корабль, что в отчаянии прыгнули трое из них в носовую башню, но едва лишь они там оказались, как были сброшены за борт.

Когда Великий Карамань увидел, как мало осталось у него людей, приказал он принести сундук с деньгами, драгоценностями и платьем. Он заставил свою дочь нарядиться в парчовую тунику, привязал золотую цепь вместе с шелковой веревкой одним концом к ее шее, а другим — к сундуку с драгоценностями и прочими богатствами и сбросил и дочь, и сундук в море. Затем поступил он так же со всеми другими женщинами, которые были у него на галиоте. После чего он и верховный владыка Индии вошли в каюту, где прежде ехала дочь Караманя, и, бросив галиот на произвол судьбы, легли на кровати и накрылись покрывалами в ожидании смерти.

Когда христиане захватили галиот, Тирант, хоть и был ранен, перешел на него и спросил, что стало с Великим Караманем.

Сеньор Маршал, — ответил ему один рыцарь, который плыл на его корабле, а затем первым проник на турецкий галиот и убил множество турок, — страх битвы ужаснее ее самой: вместе с верховным владыкой Индии спрятались они внизу, в каюте и, ожидая кончины, укрылись с головой.

Как, и верховный владыка Индии здесь? — спросил Маршал.

Конечно, сеньор, они здесь оба.

Приведи их сюда, — приказал Тирант. — Я желаю с ними поговорить.

Рыцарь исполнил приказ Маршала. Однако Великий Карамань не хотел идти, говоря, что предпочитает умереть в каюте своей дочери, нежели на палубе.

Не делайте этого, — сказал ему владыка Индии. — Поднимемся наверх и умрем с честью.

Но тот ни за что не хотел идти, и рыцарю даже пришлось применить силу. Когда же они поднялись наверх, Тирант оказал им почести, подобающие монархам, ибо он был весьма благородным рыцарем. Он усадил их, а сам встал, но рана в бедре не позволяла ему долго находиться на ногах. Поэтому приказал он принести ему какое-нибудь сиденье. Сев перед королями, он благосклонно и любезно начал говорить следующее.

Глава 165

О том, с какими словами обратился Тирант к Великому Караманю и верховному владыке Индии.

Благородные короли и отважные рыцари! Господу Богу угодно было даровать нам полную победу над вами, но не потому, что ваше мужество и боевое рвение оказались не на должной высоте. Вы, напротив, как доблестные, честные и достойные рыцари защищали по мере сил свое дело, кое проиграли не из-за того, что не хватило у вас войска, и не из-за трусости, но потому, что не было оно правым. И посему, видя чрезвычайную жестокость, с которой вы беззаконно и безосновательно хотите разрушить всю Греческую империю, только ради того, чтобы оскорбить истинного Бога[463] и Спасителя нашего Иисуса Христа, Всемогущий наш Господь возжелал поспособствовать нашей справедливой борьбе, дабы явить величие нашей веры, и дал нам столько сил, что мы смогли одержать победу и разбить огромные ваши войска, а вас взять в плен и обратить в рабство или сделать с вами то, что прикажет Его Величество Император. Вы же, Великий Карамань, жестоко и бесчеловечно погубили вашу дочь и всех женщин, что могли бы попасть в руки человека, который предоставил бы им полную свободу. Жестокость ваша до того велика, что никакая самая жестокая смерть ваша ее не искупит. Однако хотя вы и не заслуживаете прощения, сеньор Император столь великодушен, что дарует вам жизнь — не за ваши достоинства, но по своей несказанной доброте и благородству.

Тут Тирант умолк и не произнес более ни слова. Тогда ответил ему Великий Карамань таким образом.

Глава 166

О том, что ответил Великий Карамань.

Если ты ведешь столь дерзкие речи, зная, что я пребываю в крайней печали и что меня ждет презренное иго рабства, то я не только не желаю жить, но сочту смерть благом. И утешаясь тем, что беды и страдания обрекают столько благородных душ на неудачу, а также учитывая, что такие великие муки и далеко не малые потери, какие терплю я, Господь допустил ради того, чтобы увеличить твою славу и испытать мое терпение, прошу я тебя: что задумал ты сделать со мной, исполни немедленно, ибо ожидание смерти страшнее ее самой, наступающей мгновенно. Ты говоришь, что я стал убийцей своей дочери; на это я отвечу, что не должен давать в сем отчет никому, ибо полагаю, что поступил как должно. Большим утешением мне будет обручить свою дочь со смертью, нежели видеть, как ты или кто-нибудь из твоих людей ее обесчестит. Что же до сокровищ и драгоценностей, то я не хочу, чтобы кто-либо смог ими пользоваться. И не надейся, что я испугаюсь тебя, ибо я скорее предпочту предать свое тело морю или земле, нежели сделать то, что ты попросишь. Правда, люди твои неведомым образом заставили меня явиться перед тобой, хотя это тебе с большим основанием полагалось бы прийти ко мне, несмотря на то, что победа за тобой. И не думай, будто рыцари и бароны в моей земле менее знатны, менее достойны, менее отважны и благородны, менее умелы в сражении, чем французы. Если только я окажусь вновь на свободе, я проучу тебя за тяжкое оскорбление, которое ты нанес столь могущественному королю, как я, который повелевает другими королями!

Тирант не пожелал отвечать Великому Караманю, но лишь учтиво попросил его и верховного владыку Индии перейти на свой корабль. Те, против воли, вынуждены были это сделать. Когда они оказались на корабле Маршала, тот распределил по местам немногих воинов, оставшихся у него в живых, и поднял паруса. На корабле открыли шпигаты[464], и оттуда вырвался такой фонтан крови, что казалось, будто она заполнила весь корабль. Никогда прежде не слыхано было и не записано ни в каких книгах, что случалось столь жестокое и кровавое сражение между двумя кораблями. На турецком галиоте не осталось ни одной живой души, кроме двух монархов, а на корабле Тиранта из четырехсот восьмидесяти человек остались невредимыми лишь пятьдесят четыре и раненными шестнадцать. Итак, бой с суши был перенесен на море, и Тирант показал себя самым отважным среди всех, являя доблесть и славу, а также наивысшее достоинство свое, служащие залогом его будущего могущества. И молва о бесстрашном рыцаре Тиранте превратилась в несмолкаемую хвалу ему.

Когда Тирант подошел к порту на реке Тринсимено, то увидели те, кто шел на вельботах вместе с турецким флотом, как входили турки в порт Бельпуча, спасаясь бегством и крича во всю мочь, и горестно рассказывали дурную новость о том, что потерпели поражение два монарха и разгромлено их огромное войско. Султан вместе с остальными маврами сильно сокрушался об этом; плакали они и причитали и не могли понять, как какой-то чужеземец сумел добиться стольких славных побед над ними. И проклинали они фортуну, которая стала к нему столь благосклонна, а затем, кипя гневом, порешили дать сухопутный бой воинам Тиранта.

Дважды сражались турки с ними, и весьма успешно, ибо заперли христиан в городе и взяли в плен графа Бурженского и графа Малатеста. В тот день очень удачно вели они бой и убили много христиан. И попросили мавры выдать их тела в знак одержанной победы, а также спросили, желают ли христиане заключить перемирие или мир. Но не из-за того, что сами хотели мира, а из страха перед новыми сражениями.

Когда Тирант добрался до порта, то нашел там много своих кораблей и много захваченных у турок. А приор ордена Святого Иоанна, потеряв Маршала, принялся его искать, однако они так и не встретились нигде. Лишь через два дня после возвращения в порт Тиранта прибыл туда и приор. После того как были захвачены турецкие галиоты, вернулись в порт все, кроме Ипполита.

Ипполит же, не видя своего господина, решил, что Тирант поплыл к берегам Турции, и приказал кормчему следовать тем же курсом. Маршала они не отыскали, зато заметили один из турецких галиотов. Ипполит приказал следовать за ним, а галиот обратился в бегство и почти доплыл до одного необитаемого острова. Ветер дул слабо и был встречным галиоту. Тогда турки оставили его и, пересев на лодки и фелюги, высадились на остров. Ипполит приблизился к судну и захватил его, благо на борту не осталось ни единого человека. Однако на галиоте обнаружилось множество богатств, и Ипполит захватил его с собой.

Маршал же, найдя всех, кроме Ипполита, снарядил три корабля на его поиски. Ипполита вскоре заметили, ибо он торопился вернуться. Когда Маршал узнал об этом и увидел, что Ипполит плывет назад, снискав такую славу, он был очень доволен.

Из этого Ипполита вышел прекрасный рыцарь, щедрый и отважный, и совершил он множество замечательных деяний, ибо старался быть таким же, как его наставник и господин. Вот почему и говорят многие, что, прежде чем отдать сына на воспитание какому-нибудь рыцарю, нужно выяснить, каков тот: если он доблестен, то вырастит тысячу таких же доблестных рыцарей, а если порочен, то таким же станет и его подопечный.

Когда сеньор де Малвеи узнал о том, что Тирант вернулся, одержав столь блистательную победу, то очень обрадовался. Он вскочил на лошадь и поскакал к нему. Но, прежде чем уехать, отправил он, чтобы сообщить о случившемся, одного человека к Императору, а другого — в лагерь, где началось большое ликование. Когда же Императору сказали столь замечательную новость, он приказал звонить во все колокола и устроить повсюду потешные огни и бурные празднества. Император вместе со всеми остальными изумлялся величайшим рыцарским деяниям, совершенным Маршалом. Принцесса и прочие дамы были очень рады и превозносили Тиранта.

Встретившись с Тирантом, сеньор де Малвеи посоветовал ему как можно скорее отправиться к Императору. Тирант весьма охотно согласился, чтобы иметь возможность увидеться и поговорить с Принцессой. И едва погода стала благоприятствовать отъезду, Тирант приказал собраться всем, кто был там с ним, и корабль поднял паруса.

Когда в Константинополе их заметили, то сообщили Императору, что его Маршал плывет вместе со всем войском (уже были видны все корабли). Император не знал, какие почести оказать Тиранту и какие торжества устроить в его честь. Он приказал немедленно соорудить длинные деревянные подмостки, уходившие в воду больше, чем на тридцать шагов, и покрыть их роскошной атласной тканью. И повелел также Император возвести посередине большой рыночной площади помост для него, Императрицы, Принцессы и всех придворных дам и обить его парчой и шелком. А от помоста до начала подмостков, в том месте, где должны были следовать прибывшие, приказал он положить отрезы багряного бархата, чтобы его Маршал ступал по нему, не касаясь ногами земли. И когда он позднее прошел по бархату, каждый старался отрезать от него кусок побольше, а многие из-за этого были ранены в руку мечами и кинжалами.

Судна доплыли до порта и вошли в него под радостные приветствия встречавших. Корабль Маршала пристал кормой к деревянным подмосткам. С него сошел Тирант, ведя справа от себя Великого Караманя, а слева — верховного владыку Индии. Сам он шествовал посередине, а бароны шли впереди него. Весь народ высыпал на улицы, чтобы встретить его с превеликой честью: никто не сводил с него взора, словно он был посланцем небес. И почитали его не только как человека, но как самого Бога. А дабы оказать Тиранту еще большее уважение, ему навстречу вышло с процессией и все духовенство вместе с прелатами, неся все реликвии. И коли могли бы они, то отвели бы ему самое почетное место в раю. Наконец сие торжественное шествие прибыло на рыночную площадь, где находились Император и знатные дамы, как придворные, так и все прочие, какие только имелись в городе.

Поднявшись на помост к Императору, Тирант встал перед ним на колени и поцеловал ему руку, а затем велел Великому Караманю сделать то же самое. Но Карамань ответил, что не желает. Тогда Тирант стальной рукавицей, которая была у него на руке, нанес ему такой сильный удар по голове, что заставил его склониться до самой земли, говоря при этом:

Ах ты пес, сучий сын, придется тебе поцеловать и туфлю и руку Императора, хочешь ты того или нет.

Ты заставишь меня сделать это лишь силой, а не по доброй воле, — ответил Великий Карамань. — И если б мы с тобой были в другом месте, не опасном для меня, я бы тебе показал, как не церемониться с королями. Ты еще не знаешь, до чего я могуществен. Но я клянусь пророком нашим Магометом, что, если я только окажусь на свободе, тебе придется целовать ноги моим рабам.

На этом Карамань умолк. А его товарищ, владыка Индии, боясь подзатыльника, опустился на колени и поцеловал императору туфлю и руку. Так избежал он наказания. Караманю же Тирант сказал следующее.

Глава 167

О том, что ответил Тирант Великому Караманю.

Присутствующий здесь благородный владыка Индии мог бы правдиво рассказать о том, что произошло между нами. Ты же, пока мы сюда не прибыли, не решался испытывать мое терпение. Отчего же теперь, перед Его Величеством Императором, осмелился ты вести столь оскорбительные речи? На все, что тобой было сказано, не стоит и отвечать. Напомню лишь (чтобы не забывали вы о том и страшились меня, будучи от природы трусливым, как женщина), что я не только взял вас в плен, но и сломил ваше мужество, ибо вы, Карамань, предпочтя жить, а не умереть достойно, встали передо мной на колени посередине палубы и сложили руки крестом, поступившись честью, а затем произнесли слова, столь ужасные для тех, кто знает, что такое доблесть: «Я твой пленник, а ты мой господин». В тот час доказал я тебе, что во мне — сердце рыцаря, и сохранил тебе жизнь, которую купил ты столь дорогой ценой. А сей достойный владыка Индии, находясь в родстве с тобой и движимый долгом и благородством, пришел сюда вместе с тобой. Помните, сколь разумный совет дал он вам на корабле? Вы же, вместо того чтобы поблагодарить его за это, обрушили на него свой гнев. Трудно и припомнить, кто был более недостойным, чем вы, королем, разве что — король Польши, каковой в день, назначенный королем Германии для сражения с ним, бежал с поля боя.

Тут Тирант закончил свою речь, а Император приказал немедленно взять под стражу обоих королей, посадить их в железную клетку и как следует охранять.

После этого Император вместе с дамами спустился с помоста и все отправились в большой храм Святой Софии. Там воздали они хвалы и благодарность Благому Господу, а также Его Святой Матери и Госпоже нашей за великую победу, которой добились христиане. Тирант шел под руку с Императрицей, а та говорила Тиранту, сколь довольна его успехами. Она сказала ему:

Маршал, никто в мире не добился большего величия, чем вы, ибо благодаря вашему рыцарскому искусству, а также необыкновенной изобретательности победили вы и покорили этих двух королей во славу себе и на пользу всей Греческой империи. Вижу я вашу доблесть, и так захотелось мне, чтобы в прежние времена, тогда, когда отец мой был властителем Римской империи, а моей руки просили тысячи влюбленных в меня, — чтобы вы тогда приехали в Германское королевство. Увидь я вас в то время, из молодых людей я бы выбрала именно вас. Но нынче я стара и несвободна, а посему мои мечты запоздали.

Так беседовали они, пока не подошли ко дворцу.

Принцесса услыхала сии речи и сказала Тиранту:

Моей престарелой матери стало жалко себя, ибо и она не прочь поразвлечься, подогреваемая любовным пламенем. Из-за него она вся дрожит от нетерпения при виде вас, лучшего рыцаря во всем мире, преисполненного благородства. Она вспомнила о своей прежней необыкновенной красоте и полагает, что ежели бы вы приехали к ней в былое время, то она была бы достойна вашей любви. О, что за безумие желать невозможного и раскаиваться в добродетельной жизни, желая провести в распутстве свои последние дни!

Ах вы, обличительница преступной любви! — сказал Тирант. — Вы сами заслуживаете тяжкого наказания, ибо не любите, хотя и знаете, что любимы. А я не хочу ни усомниться в ваших словах, ни впасть к вам в немилость. Ведь те дамы не смягчают сурового ответа, что лишь пекутся о своей чести, но ничего не смыслят в куртуазии и потому не дают благосклонного ответа благородным рыцарям. Дамы сии хотят и оскорбить рыцарей, и получать оскорбления от них. Но это не пристало благородной девице, а тем более столь знатного рода, как вы.

Тут подошел к ним Император и спросил Маршала, что с его ранами. Тот ответил, что из-за них у него появился небольшой жар.

Думаю, что в скором времени они затянутся.

Император велел Тиранту пойти в покои вместе с лекарями. Осмотрев его, те сказали, чтобы он не вставал с постели, если хочет выздороветь и не лишиться руки. Тирант был рад последовать этому совету. Император навещал его каждый день и наказал Императрице и своей дочери проведывать Тиранта ежедневно утром и вечером. А Заскучавшая Вдова, движимая более любовью, чем жалостью, постоянно ухаживала за ним в течение всей болезни.

Но вернемся к рассказу о том, что делали турки и христиане, оставшиеся в лагере. Турки, узнав о жестокой битве между Маршалом и Великим Караманем и захватив двух графов, часто подходили к городу де Сан-Жорди, убивали и брали в плен множество христиан, а затем скрывались вместе с пленными. И вели они жестокую войну, так что лишь немногие из тех, кто к ним попадал, оставались в живых. Христиане же, вынужденные защищаться и рисковать жизнью в сражениях, сильно сокрушались от того, что не было с ними Тиранта и что им приходится вести бой без него, без мудрого Диафеба, их главного коннетабля, и без доблестного сеньора д'Аграмуна. И, попав в беду, призывали они к себе Тиранта словно святого, не чувствуя себя ныне в безопасности и испытывая сильный страх перед турками: ведь в отсутствие Маршала они совсем потеряли то великое мужество, которое пришло к ним во время победных сражений благодаря самому его присутствию. И обращали они особую молитву Господу Нашему, дабы помог он Тиранту и вернул им его, ибо на него одного они уповали.

И послали они письмо Императору, умоляя его направить к ним их Мессию, Тиранта, без коего вновь они оказались в немилости у фортуны. Говорили они, что в нем — залог их победы. Сочинили они и другое письмо, самому Тиранту, которое было следующего содержания.

Глава 168

О том, какое письмо написали Маршалу Тиранту те, кто остался в лагере.

«О отважный Маршал! Твой благородный меч непобедим, а твоя доблесть известна и Богу, и всему миру! Сообщаем и доводим до сведения твоей милости, что, страшась и далее столь постыдно терпеть поражения в нашем лагере, надеемся мы, что ты окажешь нам милость и посетишь своих подданных и слуг. Молим мы Бога только о тебе, ибо полагаем, что отныне ожидает нас безнадежная участь. А посему уповаем мы на одного тебя, лучшего из всех рыцарей, потому как победа наша кажется нам трудной и почти недосягаемой. Напрасно пойдем мы в бой, ведь у нас нет теперь ни желания, ни намерения сражаться без тебя в смертельных битвах, и предпочитаем мы скорее потерять славу, чем жизнь. Велика наша любовь к тебе. И подобно тому, как ты исполнишь то, о чем мы тебя все умоляем, та, кого ты любишь, сжалится над тобой, не смея отказать тебе в твоих желаниях».

Глава 169

О том, как Император с помощью своей дочери передал Тиранту письмо от тех, кто остался в лагере.

Когда Император прочел оба письма и узнал, в каком положении находятся его люди, до чего они пали духом и напуганы, то не знал, как ему быть: отдать ли сразу письмо Тиранту или подождать, пока тот оправится от ран. В этих сомнениях провел он три дня, никому ни о чем не говоря. А затем отдал письмо для Тиранта Кармезине, чтобы та вручила ему послание и попросила его отправиться в лагерь, как только он сможет держаться в седле.

Принцесса, войдя в комнату Тиранта и увидев его, с приветливым лицом направилась к нему и сказала следующее:

О лучший из лучших! Послушай, как все в твоем лагере сокрушаются: «Накормите нас! Накормите! Где же сей доблестный рыцарь, с которым жизнь наша была достойной? Где тот, кто не знает поражений в битвах? Мы потеряем последнюю надежду, если этот непобедимый воин не явится к нам». Они послали тебе это письмо, а сверху написали: «Вручить лучшему из всех рыцарей». Кому же еще, как не тебе, оно должно быть отдано.

Тирант взял письмо и прочитал его. Затем он показал его Императрице, и все прочие его также увидели. Тогда Принцесса обратилась к нему с такими словами:

Если соблаговолите вы, благородный Маршал, отправиться туда, где ведутся трудные и жестокие битвы, то прославитесь на века, ибо благодаря самому вашему присутствию турки будут повержены. Ведь, едва увидев вас, они так испугаются, что не посмеют выступить против вашего войска. Так исполните вы до конца благородное дело, которое предприняли, сослужив великую службу Их Величествам Императору и Императрице и доставив мне не меньшую радость. И ежели не хотите вы сделать этого из любви к нам, то совершите сие, повинуясь вашей неиссякаемой доброте и достоинству.

Тирант же ответил ей так:

Не стоит вашему высочеству утруждать себя уговорами, ибо просьбы Императора для меня — все равно что строгий приказ. Его Величество должен не просить меня о чем-либо, но повелевать мной как своим простым слугой, который стремится исправно служить ему. А вы, ваше высочество, хорошо знаете, сколь рад я услужить и вам, ибо нет на свете ничего, что я в силах был бы сделать, но не исполнил бы, коли вы прикажете, пусть и уверен был бы, что расстанусь при этом с жизнью. И тем паче если сие принесет вам еще больше чести и благополучия. Можете уверить Его Величество Императора и сеньору Императрицу, здесь присутствующую, что, покуда я буду жив, я всегда буду делать ради вашего высочества то, что мне прикажут.

И Тирант взял руки Принцессы и поцеловал их, наполовину против ее воли, наполовину — с ее согласия.

После этого Императрица поднялась со своего места и, с часословом в руках, удалилась в другую часть комнаты, где принялась читать молитвы вместе с прислуживавшей ей девушкой. Принцесса же осталась с Тирантом в обществе Эстефании, Заскучавшей Вдовы и Услады-Моей-Жизни. Тирант часто брал руки Принцессы и целовал их. Наконец Принцесса не выдержала и сказала ему следующее.

Глава 170[465]

О том, как укоряла Принцесса Тиранта.

Я прекрасно понимаю, что мои слова, противные твоим желаниям, лишь сильнее разожгут их. Но я намереваюсь сказать, ибо мне не по нраву позволять тебе то, чего ты так хочешь: ведь достигнутое без труда теряет свою ценность. Я же вижу: дай волю твоим ненасытным рукам, как они сейчас же позабудут приказ их госпожи.

Пальцы же твои не имеют ни стыда, ни совести, потому как Императрица находится здесь и может нас увидеть. И тогда тебе перестанут доверять и сочтут тебя нетерпеливым. А Императрица, возможно, скажет, чтобы ты оставил ее дочь в покое, и впредь не даст тебе былой свободы. Так отчего же не вспомнишь ты как следует о сдержанности, дабы убояться бесчестья и избежать стыда? Что будет с твоей совестью, коли возьмешь ты себе в друзья вероломство? Но сдается мне, что ты испил из того источника, в котором окончил свои дни прекрасный Нарцисс[466], — воды его изгоняют память не только о прошлом, но и о чести. Однако ежели вдруг мои просьбы поехать на поле боя, обращенные к тебе от имени Императора, из-за любви твоей ко мне помешают твоему твердому намерению это исполнить, то выслушай тогда мои более смиренные слова. Ведь я покорна тебе по твоему же примеру, ибо много раз покорен мне и смиренен был и ты. И я готова склониться к твоим стопам, дабы послужил ты моему отцу.

Глава 171

О том, что ответил Тирант Принцессе.

Враждебная фортуна решила поддержать турок, чтобы отнять у меня возможность лицезреть вас — высшее благо, какое только доступно мне нынче, ибо лишь это способно отчасти облегчить мои мучительные страдания, — ответил Тирант. — Коли уеду я, благо сие достанется другим. И не будет мне покоя, тем паче если останусь я один со своей мукой: ведь для того, кто страдает, великое утешение найти себе сочувствующего своей беде. И ежели совершается то, что менее всего должно случиться, то уж тем более должно произойти то, чему более всего подобает сделаться. И я отныне не знаю, как смогу стерпеть тоску и неизбежную разлуку с вами. Что же может быть губительнее для спасения моего, чем расстаться с вашим высочеством? Много раз я слышал, что сражения вредоносны, а пение и музыка — приносят наслаждение. А посему, сеньора, вам следует возместить мне ущерб, ибо вы приняли сторону моих врагов, ищущих моей смерти, а не того, кто желает вам служить. Я — ваш пленный и подневольный, а пленнику не подобает жаловаться на свою госпожу. Но не ради всех прежде живших и ныне живущих достойнейших рыцарей, кои были отвергнуты, но ради одного — за всех них — согласитесь воздать ему должное. Кто же из всех достоин столь великого блага? Я, Тирант, заслуживший право узнать все достоинства прекраснейшей Кармезины и стать их обладателем. А коли вы меня спросите, откуда я это знаю, то я отвечу: потому, что я этого хочу. Но ежели сие слишком претит вам, тогда лучше заставьте умереть ради вас того, кого принуждаете без вас жить. Сдается мне, что силы покидают мое тело. Однако надежда, еще теплящаяся в сердце, меня поддерживает. Но коли лишат меня и ее, то не у кого будет мне просить помощи. Говорю я все это, движимый только любовью, ибо я жил и живу в беспрестанных страданиях. А посему заявляю, что с радостью предпочту не уехать, а остаться здесь, дабы ежедневно созерцать ваше высочество. И коли останусь я, то заслужу похвалу, а коли уеду — не миновать мне хулы.

Выслушав Тиранта, Принцесса не замедлила ответить ему следующим образом.

Глава 172

О том, как возразила Принцесса Тиранту.

Я уверена, что в присутствии баронов и благородных рыцарей, знающих толк в вопросах чести, вы не захотите выказывать противоречивые свои чувства, говоря то о любви, то о муках, ибо слова эти неуместны в устах рыцаря. Так помните же, покуда вы живы, что обманные речи, делами не подтвержденные, бесчестят любого. Я не сомневаюсь, что вас вокруг пальца не обведешь. К чему вам так утомлять себя мыслями обо мне? Я частенько слыхала, что честь с наслаждением плохо уживаются. Отчего же вы пренебрегли именно честью и славой? Лучше бы вам поступить так, как сделал сей знаменитый Александр Македонский. Когда победил он войско Дария[467], а самого его предал смерти, то захватил и его город, где находились жена Дария и три дочери. На всем белом свете невозможно было бы сыскать девиц более красивых, разумных и понятливых, ибо Бог наградил их талантами щедрее, чем прочих. Узнав о смерти Дария, его жена и дочери пали на колени при виде первого же полководца, вошедшего в город, и стали умолять его не убивать их, покуда не предадут земле тело Дария. Тот, узрев необыкновенную красоту женщин, весьма их обнадежил. И все, кто хоть что-то понимал в любви, останавливались перед ними, чтобы полюбоваться. После того, как женщины вернулись к себе во дворец, полководец вместе со многими другими рыцарями рассказали о них Александру, расписывая небывалую красоту и матери и дочерей и убеждая его отправиться взглянуть на них. Александр, побуждаемый естественным желанием любви, ответил, что с удовольствием это сделает. Он вышел из своих покоев и уже был в виду дворца, где располагались девушки, как вдруг повернул обратно. Рыцари спросили, почему он вернулся. Александр же ответил: «Сильно опасаюсь я, что пленит мой взор одна из девушек и, усладив меня сообразно моему возрасту, угодит всем пяти моим чувствам, так что вынудит меня забыть о благородном воинском деле в придачу с честью. А я бы не хотел отдавать свою свободу во власть чужеземке». Видно, недаром никогда не расставался сей рыцарь с доблестью. И я бы хотела, чтобы вы поступили так же, как он. Волей-неволей придется вам претерпеть тревоги и тяготы, дабы восстановить вашу честь, ежели она вам дорога (а иначе не будет вам оправдания и нанесете вы тем и мне оскорбление), и дабы люди, завидующие милостивой к нам фортуне, не думали, что они смогут нас одолеть. Однако ежели пренебрежем мы своим достоинством, то и фортуна от нас отвернется. Говорю я это не для того, чтобы досадить вам, но потому, что вы упорствуете в ваших ошибках и дурных делах. А посему прошу я вас оказать мне милость и не уронить из-за меня вашу честь и достоинство. Ведь иначе добрые рыцари обвинят вас в неверности долгу и в изнеженности, а меня — в коварстве, говоря, что я намеренно лишила вас сил и доблести. Соблаговолите же обратить свои взоры на деяния древних рыцарей, которые хорошо начинали, но дурно закончили. Взгляните на Соломона[468], бывшего самым большим мудрецом в мире, но из-за женщины ставшего идолопоклонником. Посмотрите на Самсона[469], всех превосходившего силой, источник которой находился в его волосах, — он был обманут женщиной: выпытала она у него его секрет и, едва успев обрезать ему волосы, выдала его врагам, ибо потерял он всю свою мощь. Посмотрите, что случилось с царем Давидом[470] и с нашим праотцем Адамом, который захотел нарушить Божью заповедь не есть

Тирант Белый запретного плода. Взгляните на Вергилия[471], великого поэта, какового провела одна девица и подвесила в корзине на целые сутки, выставив на всеобщее обозрение; и хоть сумел он потом за себя как следует отомстить, от стыда он так и не избавился. Посмотрите также на Аристотеля[472] и Гиппократа, знаменитых философов, — обоих обхитрили женщины, равно как и многих других, о ком не стану я теперь рассказывать, чтобы не быть чересчур многоречивой. А что вы скажете, если я столь же хитра, как те женщины, и лишь нарочно выказываю вам сильную любовь и благосклонность, дабы лишить вас здравомыслия и хитроумия или только ради того, чтобы вы, рыцарь, не знающий поражений, освободили всю нашу империю и вернули нам наши владения? Смотрите, сеньор Тирант, что вы делаете, и не любите никого так сильно, ибо тогда поплатитесь вы своей честью и славой и не сможете гордиться множеством побед, которые вы уже одержали и еще одержите. И нехорошо, коли вы из-за девицы готовы поступиться столькими достоинствами, ибо, скажу вам, что нет в мире ничего загадочнее, чем девичье сердце, — ведь язык девицы говорит совсем не то, что у нее на душе. Если бы только мужчины знали, сколь низменны наши обычаи, то ни один из них ни за что не полюбил бы нас, не будь они столь великодушны. Ведь естественно, чтобы мужчины испытывали любовь к женщинам. Однако если бы известны были вам наши пороки, то никогда бы не пожелали вы нам добра, но испытывали бы природное вожделение, которое толкает вас на все без разбору. А посему я прошу вас, от души желая вам добра: постарайтесь не совершить ошибку из-за какой-нибудь женщины или девицы. Разве не знаете вы, что сказал сам мудрый Соломон? — «Три вещи есть на свете, которые трудно мне распознать, и четвертая, которой я знать не могу вовсе: след корабля в море; след птицы в небе; след змеи на скале; след, который юноша оставит на земле, после того как проживет жизнь»[473]. А стихи об этом следующие:[474]

Случится ли гадюк тебе

На склоне увидать —

Их злые мысли сможешь ты

От женщины узнать.

Никто не скажет наперед,

Где сядет воробей

И что за доля суждена,

О юноша, тебе[475].

Вот потому-то и говорю я вам, Тирант, — оставьте любовь и приумножьте вашу честь. Я не хочу сказать, что вы должны оставить любовь насовсем, ведь в мирные времена она доставляет нам большую радость. Но во время войны вынуждены мы сносить тяготы и тревоги. Посмотрите на римлян — они овладели всем миром, ибо сочетали благородство сердца с мудростью. Столько славных деяний они свершили, что чернила не успевают просыхать у тех, кто о них пишет. И я об этом только что рассказала. Однако, хоть и прошу я вас поехать в лагерь, сие не означает, будто душа моя не трепещет из-за великих опасностей, кои подстерегают воинов в сражении. Вот почему взываю я к безграничной доброте Иисуса Христа и молю его даровать вам исполненную чести жизнь и место в раю после смерти. Ведь Всевышний Господь повелел и пожелал, чтобы все в мире подчинялось человеку, ибо всех превзошел он достоинством. Недаром вижу я и во сне и наяву, как вы всегда одерживаете победу. И сдается мне по праву, что я была рядом с Богом, когда он вас создавал, и приговаривала: «Господь, сделай мне его таким, ибо именно таким я хочу его видеть».

Едва закончила Принцесса говорить, как Тирант сказал следующее.

Глава 173[476]

О том, что ответил Тирант на возражения Принцессы.

О достойная бессмертия сеньора! Умный враг постоянно размышляет и продумывает, как бы ему обмануть своего противника; и делает он все наперекор своему потерявшему рассудок другу, презирает благородные его свойства и слабую надежду избавиться от страданий, что еще живут в его сердце. Ваше высочество, помимо того, что вы внушаете мне постоянное желание видеть вас и служить вам, вы заставляете меня быть не просто человеком, но почти что Богом. В присутствии вашем взношусь я на высоты, с которых без вас благородному взору моего разума все земное кажется столь ничтожным, что я взираю на него со скукой и презрением. Я не стану теперь рассказывать о ваших поступках и о добродетелях, которыми вы, ваше высочество, обладаете. Однако я не скрою, чего прошу у вас, а именно — чтобы вы позволили мне с любовью поцеловать вас. Если бы я ежедневно имел возможность получать от вас поцелуи, то меня можно было бы назвать более чем блаженным и находящимся на вершине счастья. И потому не могу я удержаться и не возразить на ваши слова о том, что будто мы, мужчины, более достойны и совершенны, нежели женщины. Не прогневайтесь, но только мне невозможно согласиться с вашим мнением, ибо всеми учеными мужами, как древними, так и настоящими, установлено обратное и большее совершенство признается за женщинами, а не за мужчинами. Все это я воистину докажу благодаря Священному Писанию, а именно благодаря четырем евангелистам, каковые лгать не могли, озаренные Святым Духом. И они повествуют, что Иисус, воскресши, поначалу явился женщине, а не мужчине;[477] из чего разумно было бы предположить, что женщина совершеннее, ибо Господь, по доброте своей, знал, что из-за ее особой добродетели именно она заслуживает такой чести. И поэтому прежде всего явился Иисус своей Пресвятой Матери[478], а также Магдалине, но не апостолам, ибо знал, что недостойны они опередить женщин. Вот почему вас всегда будут считать лучшими и почитать более мужчин. А дабы еще подтвердить мною сказанное, напомню, что наш Господь Бог сотворил мужчину из глины, а женщину — из ребра мужчины, материала более чистого, из чего явствует, что сотворена женщина из более благородной вещи, чем мужчина. И помимо свидетельств Священного Писания сие явствует также из каждодневного опыта: если женщина помоет руки и, едва вытерев их, снова проделает то же, вода во второй раз будет течь чистая и прозрачная. Но заставьте вымьггь руки мужчину один раз, а затем другой, не давая ему ни до чего дотронуться, и вы увидите, что вода останется мутной и грязной, сколько бы раз ни мыл он руки. Происходит это оттого, что мужчина походит на то, из чего он сделан[479], и иного от него ждать нечего. А значит, достаточно уже приведено доказательств тому, что женщина благороднее и совершеннее мужчины. Много еще можно привести этому подтверждений, каковые я оставляю для другого случая.

Тут появились лекари, а Императрица закончила читать молитвы и подошла к Тиранту. Она спросила лекарей, когда разрешат они Тиранту пойти во дворец.

Дня через три или четыре, сеньора, — ответили те.

Императрица вышла вместе со всеми дамами, и Тирант остался с лекарями. Одному лишь Богу известно, как болела у него душа, когда Принцесса ушла.

А Принцесса, вернувшись к себе, принялась размышлять над словами, сказанными ей Тирантом. И нежность и любовь к нему так переполнили ей сердце, что впала она в беспамятство и упала без чувств на пол. Увидев ее в таком состоянии, придворные дамы громко закричали, так что их услышал Император и поспешил к дочери, опасаясь, что стряслось что-то непоправимое.

Когда же он увидел свою дочь лежащей на полу, будто она была мертва, то бросился к ней, скорбя и причитая изо всех сил. А мать ее положила голову своей дочери к себе на колени и так ужасно стенала и рыдала, что было слышно по всему дворцу. Лицо ее и платье были мокрыми от слез. Об этом немедленно послали сообщить лекарям, находившимся в покоях Тиранта. Явился туда один рыцарь и втайне от всех сказал им:

Поторопитесь, сеньоры, ибо ее высочество Принцесса в таком состоянии, что дай Бог поспеть вам застать ее в живых!

Лекари прервали свой ужин с Тирантом и поспешили в покои Принцессы. Сердце тут же подсказало Тиранту, что случилось что-то неладное с Принцессой, а услышав громкие крики мужчин и женщин во дворце, он совсем уверился в этом.

Он тут же встал, хоть ему и было очень плохо, и направился в спальню Принцессы. Там Тирант обнаружил, что Кармезина лежит в постели — она уже пришла в себя. Он узнал, что лекари едва-едва смогли спасти ее. Император же, удостоверившись, что его дочь в сознании, направился к себе в покои вместе с Императрицей. Лекари поддерживали его, ибо видели, что он совсем без сил из-за того, что произошло с Кармезиной. Тирант, в страхе, вошел в спальню Принцессы, приблизился к ней и, с испуганным лицом, начал жалобным голосом говорить ей следующее.

Глава 174

О том, как Тирант спрашивал Принцессу, отчего ей стало плохо.

Никогда прежде не испытывал я, несчастный, такой боли, как теперь, когда подумал, что утрачено мной то единственное благо, которым, как я твердо надеялся, я располагал. А посему мне не терпится узнать, что за ужасная напасть доставила столько страданий вашему высочеству. И ежели бы зло могло вооружиться, то, клянусь водой, в которой меня крестили, я сразился бы с ним и так проучил его, что никогда впредь не осмелилось бы оно причинять мучения вашему высочеству. Но Господь, по бесконечной своей доброте, видя, что жизнь моя полна превратностей, смилостивился надо мной и — хоть я и великий грешник — услышал мои праведные молитвы о том, чтобы вы стали мне наградой за мою победу. Для меня же лучше умереть, чем жить, видя, на какие муки обречены вы, ваше высочество. И вот я, услышав крики, поначалу не мог понять, почему я так встревожился, но немедленно подумал о вас и, однако, сам себя уговаривал: «Если бы какое-нибудь несчастье случилось с Принцессой, она бы послала сказать мне об этом». Ведь необходимо было, чтобы я узнал о том, что с вами происходит. Но теперь я уверен, что вы, ваше высочество, забыли обо мне. И уж коли суждено было тому случиться, молю я всемилостивейшего Иисуса, дабы я сего не видел и умер поскорее, избежав злой судьбы и не терзая себе ни сердце, ни душу. Вы пережили такой ужас, но не призвали меня на помощь. Я же имею право знать о ваших несчастьях и не обрету вновь радости до тех пор, покуда мои сомнения не будут рассеяны.

Принцесса не замедлила ответить ему следующим образом.

Глава 175

О том, что ответила Принцесса Тиранту.

Тирант, господин мой, прошу тебя, сделай милость и не лишай меня надежды, ибо ты один стал причиной недуга, постигшего меня, в то время как я думала о твоей любви. Любовь уже распоряжается мной больше, чем мне бы того хотелось. А я бы, конечно, предпочла сохранить ее в тайне до тех пор, пока не наступят радостные времена и не пройдут все мои страхи. Но на самом-то деле плохо мне удалось скрьггь мое чувство, потому что кто же сможет утаить огонь, если от него валит дым?[480] Слова эти, что я сейчас тебе говорю, идут от души и от самого сердца. И я прошу тебя отправиться теперь же к Императору, дабы ему не стало известно, что ты пришел сначала ко мне, а не к нему.

Тут Принцесса закрылась с головой одеялом, попросив Тиранта сделать то же самое. Затем она сказала ему:

Поцелуй мне грудь ради моего утешения и твоего отдохновения.

Тирант весьма охотно исполнил ее просьбу. И, поцеловав ей грудь, расцеловал затем ее глаза и лицо, а Принцесса сказала:

Сеньор, в данном случае награда — не по услугам, и потому упустить ее не так опасно, как мы того боимся. А кто этого испугается, потом раскается от стыда.

Тирант не захотел возражать Принцессе, но ушел от нее чрезвычайно довольный. Когда добрался он до покоев Императора и лекари его увидели, то стали они ему сильно пенять за то, что он встал с постели без их дозволения.

Но Тирант им ответил:

Если бы даже я знал, что это будет мне стоить жизни, я бы все равно пришел навестить сеньора Императора. Когда я видел, Ваше Величество, каким уставшим вы покидали меня и сколь поспешно, я не мог не понять, как важно, чтобы я пришел к вам.

Император ответил Тиранту следующим образом.

Глава 176

О том, что ответил Тиранту Император.

Нынче дочь моя вновь здорова, однако невероятные страдания, которые я испытал только что, невозможно и передать. Таковы мучения того, кто, имея один глаз здоровый, а другой больной, теряет здоровый. Вообразите, какое утешение испытала моя душа, когда узнал я, что Кармезина жива. У меня осталось лишь две дочери, из коих одну я потерял наполовину — я не могу ее ни увидеть, ни услышать, так как она вышла замуж за короля Венгрии. А посему в Кармезине — вся моя жизнь. И когда я увидел ее при смерти, то сам чуть не умер от горя. Но нынче возношу я хвалы и благодарности Всемогущему Господу, который избавил нас обоих от гибели. Теперь же мы вне опасности, и я себя чувствую замечательно. А посему прошу вас пойти проведать Кармезину — она весьма обрадуется вашему приходу.

Император с Тирантом долго беседовали, однако лекари беспокоились за Тиранта и просили его пойти к себе.

Оттого, что я нахожусь рядом с Его Величеством, силы мои, наоборот, прибывают, — отвечал он.

Император поблагодарил Тиранта за добрые слова, но попросил его исполнить то, что советуют лекари, правда, прежде посетив Кармезину. Тиранту, довольному любезными речами Императора, все же больше хотелось находиться не с ним, а с Принцессой.

Придя в спальню Принцессы, Тирант нашел там Императрицу, которая очень ему обрадовалась. Они долго говорили о болезни Тиранта, и тот в конце концов увидел, что ему не удастся побеседовать с Кармезиной. Он вынужден был покинуть ее, опасаясь, как бы не пришли лекари и не донесли Императору, как он ведет себя с Принцессой. Тирант распрощался с ней, испустив изрядное количество вздохов, а прелестная Эстефания проводила его до лестницы и сказала на прощанье:

Сеньор Тирант, избавьте меня от страданий или предайте смерти, а затем похороните мое тело, омытое слезами, посередине того пути, коим проследует этот счастливец главный коннетабль, чтобы он смог сказать: «Здесь покоится та, которая больше всех меня любила». Я, несчастная, достойна сей награды, ибо я вся дрожу, словно колеблемые легким бризом нежные колосья пшеницы. Кровь стынет в жилах, леденя мое тело и сердце. И вместо того, чтобы слышать хвалы, получаю я укоры. Но я ни в чем не раскаиваюсь, хоть и преследует меня злая судьба. Что такого я сделала? За какой грех вынуждена я жить в разлуке с тем, из-за кого терплю столько бед? Одно лишь мне осталось утешение — сны и видения, являющиеся мне по ночам. Так скажите же, сеньор Маршал, неужели не будет мне избавления от столь мучительных страданий?

На это Тирант ответил ей так.

Глава 177

О том, как Тирант утешал герцогиню Македонскую.

Язык наш выражает то, что хочет сердце. Рыцарю же необходимо от природы быть благоразумным. Если он разучится сражаться, то будет презираем всеми благородными и честными рыцарями — ведь владение оружием главное их наследство. И ежели бы видели вы, с каким благоразумием ведет себя Диафеб в сражении, какие тогда отдает приказы, то набрались бы похвального мужества, помня о том, какой чести можете достигнуть благодаря Диафебу. Молчание зачастую говорит больше, чем слова. Но я, сеньора, скажу вам, что будет. Вы сами слышали, как Ее Величество Принцесса повелела мне отправиться в лагерь, чтобы я исполнил свои обязанности. Поскольку все так верят в меня, я не могу не ехать. И когда я окажусь в лагере, то, будь наш коннетабль хоть во чреве какой-нибудь рыбы[481], я его достану оттуда и пошлю к вам.

Герцогиня весьма развеселилась от слов Тиранта, а он направился к себе в покои, где обнаружил уже давно поджидавших его лекарей. Они уложили его снова в постель и, осмотрев раны, нашли, что Тирант их разбередил: все из-за того, что когда он находился у Принцессы, то сильно разволновался от пылкой любви к ней. Вылечить раны Тиранта оказалось гораздо сложнее, чем то показалось вначале, так что те, кто оставался в лагере, пришли в отчаяние от его болезни, ибо и не мечтали одержать победу без доблестного Маршала. Любовь же, которую испытывали к нему все воины, была поистине достойна великого изумления.

Тем временем султан отправил послов, чтобы заключить договор с Тирантом. Прибыв в лагерь христиан, послы не нашли там Маршала. Весьма сожалея об этом, послали они нарочного к Императору, а тот срочно приказал им передать, чтобы приехали они к Его Величеству сами и что никто не будет чинить им в этом препятствий, ибо ни один государь не должен пренебрегать визитом чьих-либо послов.

Когда же послы явились в Константинополь, раны Тиранта зажили уже настолько, что он мог наведываться во дворец. Каждый день обсуждал он с Императором, когда сможет уехать в лагерь.

Император, узнав, что послы подъезжают к городу, не захотел отпускать Тиранта. И в день их прибытия Император повелел, чтобы встречали их, в доброй миле от Константинополя, все знатнейшие горожане и придворные. Маршал же выехал лишь к воротам города. Абдалла Соломон, посланный султаном, едва увидев Тиранта, немедленно спешился и преклонил перед ним колено. Оказав ему честь, он вновь стал бесконечно благодарить его за то, что Тирант даровал ему свободу — как то произошло у берегов Трансимено. Маршал попросил Абдаллу снова сесть в седло, и вся процессия направилась ко дворцу. Послы явились к Императору, каковой любезно принял их и оказал большие почести, ибо среди послов был король Арминии[482], брат Великого Караманя. Попросили говорить Абдаллу Соломона, наиболее сведущего среди всех, и тот начал свою речь так.

Глава 178

О том, как посол султана объяснил, с какой целью явилось посольство.

Посланы мы к тебе, Твое Величество, сим превосходным, наводящим ужас на врагов и лучшим из лучших сеньоров во всем магометанском мире, а именно — Великим султаном Вавилонским, а также Великим Турком, и с ним правителем Индии. Равно как и прочими королями, каковые находятся в войске султана.

Мы приехали к тебе, чтобы сообщить следующее (не считая того, что упомянутые правители весьма желают знать, пребываешь ли ты в добром здравии и в чести и каковы твои дела). Во-первых: тебе будет предоставлено трехмесячное перемирие на суше и на море, коли ты того захочешь. Во-вторых: мы узнали, что доблестный Маршал христиан своим могучим мечом подчинил себе властительнейшего сеньора, Beликого Караманя, и верховного владыку Индии, который находился вместе с ним. Коли пожелаете вы вернуть нам за выкуп Великого Караманя, то пусть его взвесят, и сколько будет составлять его вес, увеличенный трижды, столько золота за него и дадут. Когда же одна чаша весов будет до конца нагружена, то пусть вторую наполняют драгоценными каменьями, покуда она не уравняется в весе с первой. А за верховного владыку Индии дадим мы золота в полтора его веса. И в-третьих: если соблаговолит твое Величество, оставив в стороне жестокость и злую волю и вновь обратившись к согласию и любви, заключить мир с Великим Турком, то он станет почитать тебя как отца родного, ты же сможешь держать его за сына. А особливо ежели в награду за такой уговор пожелаешь отдать ему в жены твою дочь Кармезину на следующих условиях: коли родится у них сын, то должен он будет принять веру пророка нашего Магомета; коли родится дочь, то будет отдана матери, дабы жила она согласно христианскому закону. Султан же сохранит свою веру, а Принцесса — свою. Так мы сможем положить конец всем бедам. А за то, что согласишься ты на этот брак, султан возвратит тебе все города, поселения и замки, которые захватил он в твоей империи. В придачу к этому заплатит он тебе много денег, заключит окончательный мир с тобой и твоими людьми и обязуется быть союзником против всех, кто захочет нанести тебе ущерб.

Сказав это, Абдалла умолк. Император хорошо понял все, что предложил ему посол. Он встал со своего места и перешел в другую залу вместе с Маршалом и теми, кто состоял в его совете. Все согласились, что ввиду болезни Маршала следует дать маврам перемирие. После чего Император повелел пригласить в сию залу послов и сообщил им, что из любви и уважения к Великому султану, а также к Великому Турку он рад подписать перемирие на три месяца. Однако на прочее он своего согласия не дает.

Когда соглашение о перемирии было подписано, императорские глашатаи разгласили его всем жителям города. То же самое проделали и турки. После этого Император многократно собирал совет, и многие, желая добиться мира с турками, всячески расхваливали предложение о браке Принцессы с султаном, так что Тирант потерял всякий покой. И однажды, будучи в комнатах Принцессы, в присутствии множества придворных дам он сказал:

Зачем я, несчастный, только явился сюда? Неужели ради того, чтобы видеть, как два врага объединились в одном желании: отобрать право у того, кому оно поистине принадлежит?[483] О многострадальный Тирант! Почему не решаешься ты умереть, видя, как отец вступил в сговор со своим советом против своей превосходнейшей дочери? Отдать ее во власть мавру — врагу Господа и святой нашей веры! Обречь на подобное унижение и падение девицу столь прекрасную, добродетельную, милостивую и родовитую! Коли позволено было бы мне поведать о совершенствах и великих достоинствах сеньоры Принцессы, которую я люблю и которой желаю служить, то мог бы я ее сравнить с богиней. Ах, в мыслях проникаю я туда, куда не проникнуть наяву. О Абдалла, самый жестокий вестник из всех! Когда-то ты оказался у меня в плену. И коли знал бы я, сколько огорчений ты мне принесешь, не подарил бы тебе свободы и не пощадил бы твоей жизни. Почему же теперь — после того как я охотно дал тебе то, чего ты желал, — ты злонамеренно ведешь со мной столь жестокую битву? О посол, прозываемый Абдалла Соломон! Помнишь ли ты, как говорил мне, что сам когда-то любил? Нынче же я желаю, чтобы знал ты, коли это тебе не известно: хоть не совершаешь ты жестокости по отношению к сеньоре Принцессе, зато совершаешь ее по отношению ко мне, принесшему тебе столько добра. Что бы ты делал, если бы не узнал от меня, что такое любовь? Благословенна смерть, что избавляет от всех бед! И я, дамы, не знаю, есть ли на свете страдания сильнее, чем мои! Посоветуйте же, как мне быть — покидать или нет то, что я более всего люблю? Ныне, когда я нахожусь рядом с сеньорой Принцессой, надежда раздувает во мне жгучее пламя. Но часто этот огонь заставляет меня проливать горькие слезы. А то, что от нас на расстоянии, хоть и не вселяет большой надежды, зато и не позволяет ей разгореться жарким огнем. А посему страдания тогда не столь сильны, правда, длятся они дольше. А вблизи пламя жжет больнее. И ежели не будет со мной вашего высочества, мучительное желание, которое я почувствую, когда не смогу вас видеть, станет походить на муки Тантала: едва он хочет укусить яблоко, как оно исчезает, едва жаждет напиться, как вода становится недоступной для его уст. Что же мне остается делать? Коли вы, ваше высочество, меня покинете, то я предам себя смерти, и сие послужит верным знаком того, что я любил вас без притворства, больше, чем себя самого.

Принцесса не замедлила ответить на слова Тиранта следующим образом.

Глава 179

О том, как Принцесса утешала Тиранта.

Судьбе угодно было сделать тебя судией, решающим, даровать мне спасение или нет, и распоряжающимся моей жизнью и смертью. Ты властен положить предел моим дням, и эта власть — коли она тебе по сердцу — должно быть, приумножит твою славу. Однако ты обретешь большую честь, ежели получишь меня в награду за твои страдания. Неужто мог ты предположить, что я, императорская дочь, соглашусь подчиниться какому-то мавру, а мое сердце, столь возвышенное и благородное, склонит меня стать подругой этого басурманского пса? Ведь я знаю, что у неверных столько женщин, сколько они пожелают иметь, но ни одна из них не жена, ибо мавр волен оставить ее, когда ему заблагорассудится. Я же отказывала множеству благородных королей, каждый из которых просил меня стать его женой. Вот почему ныне немыслимо и предположить для меня подобный брак, ибо коли такое пришло бы мне в голову, то означало бы одно — что я потеряла рассудок и здравый смысл. А если боишься ты, как бы мой отец не сговорился со своим советом, то можешь отбросить всякий страх: воля Императора ничего не значит перед моим словом, все зависит от того, скажу я «да» или «нет». Но твоя любовь и надежды — легкомысленны и непостоянны, потому как коварная фортуна беспрестанно повергает в отчаяние тех, кто сомневается в своих достойных и благородных возлюбленных. А я вижу, что ты теперь не намного счастливее, чем был поначалу. Гони же от себя прочь, доблестный рыцарь, все тяжкие думы и доверься своей Кармезине: ведь именно она лучше всех защитит твои права, подобно тому как ты защищал и продолжаешь защищать ее. И можешь как господин приказывать мне все, что тебе будет угодно.

Покуда они так беседовали, пришла Императрица. Увидев, что они прервали разговор, она спросила, о чем они говорили.

Тирант ответил:

Вашему Величеству угодно знать, о чем мы говорили? О том, что этим послам пришла в голову безумная мысль просить сеньору Принцессу стать женой мавританского пса, собачьего отродья, который отрекся от Господа Бога. Так почему бы ему не отречься затем и от жены? Уверяю вас, сеньора, он так и сделает. А когда он, увезши ее в свои земли, станет ее обижать, кто сможет ее защитить и помочь ей? К кому пойдет она просить о помощи? К своему отцу? Нет, ему это уже не под силу. Коли позовет она свою мать, та еще менее сможет спасти ее: побоится она плыть через море, трепеща при одной мысли об опасном путешествии, как то свойственно женщинам. К тому же кто может поручиться, что какой-нибудь турок не надругается над Ее Величеством и что вместо одной сеньоры потеряем мы двух? Как подумаю я про такое, так душа моя начинает исходить кровавыми слезами и все тело покрывается холодным потом. Одни лишь слова об этом столь оскорбительны для моего слуха, что я предпочитаю скорее умереть, нежели видеть подобное злосчастье, когда ере- тика-мавра предпочитают рыцарю из своей земли. Позорно мне продолжать говорить об этом, и я хочу, чтобы душа моя поскорее обрела небесный покой, а тело оказалось в могиле.

Императрица же решительно сказала следующее, дабы утешить Тиранта.

Глава 180

О том, как утешала Тиранта Императрица.

Когда суд вершится обманно и приговор несправедлив, он тут же бывает обжалован. Эти послы приехали с дурными намерениями и хотели бы, чтобы мы играли по их правилам. Пускай же Император совещается и решает, что делать, — мы с дочерью обязаны ему подчиниться. Тому же, кто считает деньги без хозяина, приходится их потом пересчитывать. И вижу я, доблестный Маршал, что вы знаете, как надлежит поступать, а как — нет. Так будьте же на нашей стороне и пусть строит нам козни кто может, лишь бы не причиняли они нам слишком большого вреда. Однако если лопнет мое терпение, уверяю вас, что тот, кто окажется дурным советчиком, глубоко в этом раскается и понесет наказание, дабы другим неповадно было. А ежели случится то, о чем вы говорили, то я бы припомнила тысячу способов умереть, так как предпочла бы лишиться жизни, нежели казниться при виде дочери замужем за неверным. Чужеземцы однажды уже нанесли мне обиду, вот почему я и научилась их бояться. Ведь другая моя дочь находится в чужой стране. Ничего не осталось мне, кроме слез, и, плача, избываю я свой гнев. По ночам глаза мои не спят, а источают горькие слезы. Однако перестанем об этом вспоминать, ибо я, не видя для себя никакого выхода, не могу говорить без боли, доблестный Маршал! Ты — рыцарь, достойный высшей похвалы. Я же скорее отдала бы свою дочь замуж за рыцаря, знатного доблестью и отвагой, хоть бы и бедного, нежели за самого знатного сеньора в мире, но трусливого и скаредного. Однако пусть никто не думает, что я отпущу ее от себя, покуда жива. Хочу я, чтобы муж ее был храбрейшим рыцарем и умел приумножить собственную честь и честь своего дома, ибо лишь о таких рассказывают очевидцы и хранится память по всей земле. Но коли любовь его несовершенна, а сам он не очистился от прежних проступков, то не будет он принят ни мной, ни тем более моей дочерью.

Сеньора, — сказала Принцесса, — к чему рыцарю мужество, коли нет у него мудрости? Это правда, что истинные рыцари благородны, отважны и мудры равным образом, но для настоящих сеньоров мудрость полезнее мужества, потому как мудрых больше уважают по всему миру.

Тут вошел Император и пожелал узнать, о чем они беседуют. Маршал сказал:

Сеньор, мы обсуждаем здесь один весьма тонкий вопрос, о котором я недавно слышал, и заключается он в следующем. Сеньора Императрица, которая его и задает, говорит, что, ежели бы у нее был сын, она предпочла бы, чтобы он покорился не кому иному, как доблестному сеньору, имя которому мужество, ибо это — самый великий дар и величайшее совершенство, каковые только можно получить от природы. А сеньора Принцесса считает, что мужество — великий господин, которому во всем мире должны поклоняться, однако, по ее мнению, еще выше и еще достойнее мужества мудрость, потому как никто не способен совершить благое деяние, не будучи мудрым. Вот в чем состоит предмет спора сих двух сеньор. Соблаговолите же, Ваше Величество, сообщить, кто из них в большей степени прав.

Император ответил:

Я не смогу их правильно рассудить, ежели сначала не выслушаю каждую из сторон. А посему прошу вас, дочь моя, сообщите мне немедленно ваше мнение.

Сеньор, мне не пристало говорить о таких делах перед вами, и тем более прежде сеньоры Императрицы, моей матушки и госпожи, столь горячо мной любимой.

Говори, ибо отец твой тебе приказывает, — сказала Императрица. — Не бойся показать нам всю свою ученость, ибо из-за этого моя любовь к тебе не станет слабее.

Принцесса еще долго обменивалась любезностями с матерью, не желая говорить первой, но, дабы послушаться веления родителей, наконец начала говорить следующую речь.

Глава 181[484]

О том, как Принцесса превозносила мудрость.

Множество было мнений среди древних философов о том, в чем состоит наивысшее благо в этом мире. Занимали, к примеру, мудрецов богатства, потому что их весьма ценят, как они замечали, а богатые люди благодаря своим сокровищам процветают и пользуются всеобщим почитанием. Таковы были Вергилий, сочинивший книги о том, как приобрести богатства[485], и Цезарь, видевший счастье всей жизни в земной роскоши и великолепии[486]. Иные считали, что оно — в рыцарстве, ибо храбрые рыцари обретают честь и славу по всей земле, добиваются победы над врагами и благородным образом завоевывают многие королевства и земли. Из таких был Лукан[487], сочинивший книги о рыцарстве и покоривший большую часть нашего мира. Находились и иные, полагавшие счастье в здоровье, ибо оно продлевает жизнь. Среди них были Гален, написавший книги о том, как можно сохранить здоровье, и император Константин[488], один из ваших предков, который ради здоровья хотел отдать Римскую империю. Существовали также те, кто говорил, будто высшее счастье на земле — в любви, ибо она делает человека веселым и остроумным, отодвигает его на доблестные деяния. Так считали Овидий, написавший книги о любви, и Парис, который совершил множество подвигов ради Елены. Иные почитали счастьем добрые обычаи, ибо благодаря им человек из низшего сословия мог вознестись вверх. Так писал Катон[489], сочинивший книги о благих обычаях. Иные же говорили, что счастье в мудрости, ибо благодаря ей человек может познать Бога и себя самого. Так думали Аристотель, написавший книги о мудрости, и царь Соломон, которого, как и некоторых других, Господь Наш приветил, послав ему ангела. Каковой ангел сообщил Соломону[490], что Господь может оказать ему милость и даровать то, что тот предпочитает, а именно: мудрость большую, чем у кого-либо из людей, богатство, победу над любыми врагами. Соломон же избрал мудрость, и ангел сказал, что он избрал лучшее. И благодаря сему дару приобрел он и все остальное, став самым мудрым и самым богатым человеком на земле, владевшим и серебром и золотом, потому что знал секрет философского камня[491]. А с помощью своих несметных сокровищ добивался он победы над врагами. И все это он получил благодаря мудрости. Кроме того, вспомните, Ваше Величество, о римлянах, которые владели всем миром, и все — благодаря мудрости, ведь, чтобы владеть им лишь силой оружия, их было слишком мало. И существовал среди них такой обычай, что никто — хоть бы и лучший на земле рыцарь — не мог стать ни консулом, ни сенатором, если не был он мудрым человеком. И покуда они сего порядка придерживались, их владычество продолжалось. Как только забыли они о мудрости и стали назначать консулами да сенаторами всех подряд, тут и настал их империи конец. Ибо мудрость побеждает в сражениях, делает влюбленного щедрым и знающим, мирит белое с черным, заставляет беречься дурных дел. Коли человек мудр, всем хочется его в правители, в князи, в короли и в сеньоры, чего не происходит, даже если кто-то необыкновенно храбр, — ведь отвага без мудрости почитается безумием. Я думаю, что каждый человек должен бояться смерти, потому как переход из мира сего в иной — это ultimum terribilium[492], а когда душа покидает тело, то оно пустеет. А посему заключаю я, что мудрость превыше всего остального.

После того как Принцесса закончила превозносить мудрость, Императрица незамедлительно возразила следующее.

Глава 182

О том, как Императрица ответила на речь Принцессы.

Много раз случалось, что правое дело было проиграно, поскольку не умели его как следует изложить. И я, не изучавшая семи свободных искусств[493], в отличие от моей дочери, не могу подкрепить свое мнение высказываниями философов и ученых подобно тому, как это сделала она. А посему буду я полагаться лишь на свой собственный разум, данный мне от природы, и таким образом, что Его Величеству Императору и всем, кто меня слушает, станут ясны мои суждения. Прежде всего я скажу, что мудрости не следует давать рыцарям, ибо ни один мудрый рыцарь не в состоянии совершить настоящее доблестное деяние, размышляя об огромной опасности в бою и памятуя обо всех нежелательных последствиях оного. Ведь тогда теряет он мужество, необходимое, дабы предпринять что-либо, служащее его чести, но не достижимое без риска, и становится трусом. Вот почему я и считаю, что мудрость нельзя объединять с храбростью. Разве вы не знаете, кому служит мудрость? Горожанам и законникам, которые управляют городом и ведают правосудием. Вот они-то должны поступать мудро, дабы и им самим, и прочим людям жилось в постоянном покое и дабы всячески избегать любой войны. Что же до отваги, то каждый день можно увидеть, как благодаря ей простой человек становится большим сеньором, и это можно прочесть об Александре, который поначалу был обыкновенным воином, а силою мужества стал властителем мира, а также о Юлии Цезаре, каковой также с помощью отваги завладел миром. Разве неизвестно тебе, дочь моя, как благодаря храбрости Гектора и Троила[494] оказывали троянцы десять лет подряд сопротивление грекам и те не могли взять город? Что уж и говорить о добром короле Артуре, о Ланселоте и Тристане, о смелом рыцаре Галеасе, который вместе с Боором и Персевалем завоевали благодаря своей отваге Святой Грааль? Обо всех о них и не упомянули бы на земле, сколь бы мудрыми они ни были, если бы не великая их смелость. А рыцарю без отваги лучше сразу умереть, чем жить. Отчего и явствует, что отвага ценнее мудрости и с ней несравнима, ибо мудрец всегда бежит оттуда, где есть опасность смерти. Кроме того, довольствуется он малым, ибо безо всяких помех может оное получить, и не заботится о своей земной славе, сопряженной со столькими опасностями. А смелые рыцари странствуют по свету, одерживая победы, терпят голод, жажду, холод и зной, сражаются за города, селения и замки, рискуя жизнью. Мудрецу же все это чуждо. Летом бережет он себя от зноя и пота, зимой — от холодной росы, и вся его жизнь подчинена строгому распорядку. Коли видит он пожар в селении или городе, то молится лишь о том, чтобы не уничтожил огонь все добро. Битва его не привлекает вовсе. Из всего, что его окружает, выбирает он уже готовое и идет не трудным путем, а легким. Отважный рыцарь между тем поступает совсем иначе: постоянно радеет он о том, чтобы низвергнуть своих врагов, и тем довольнее бывает, чем больше может он им досадить. Чтобы увидеть тому лучший пример, взгляните на доблестного Тиранта, как повел он себя в сражениях с маврами, как отважно и смело поверг он их, вернув нам свободу и позволив Его Величеству вновь с триумфом восседать на императорском престоле. И все это — по причине его чрезвычайного мужества. А посему ясно видно, что именно мужество превыше всего, а мудрость — лишь ему советчик. Более того: Иисус благодаря своей смелости не колеблясь принял смерть и страдания на кресте, дабы искупить грех человеческой природы. Отрешился он тогда от своей великой мудрости, ибо благодаря ей прекрасно смог бы избежать смерти и отыскать множество других способов загладить грех Адамов.

Тем не менее благодаря великому мужеству не устрашился он сразиться со смертью, зная, что, умерев сам, победит ее. Вот отчего тому, кто стремится к славе небесной, необходимо иметь отвагу и смелость, дабы победить земные соблазны и свою плоть, а также нечистую силу, постоянно строящую козни людям. А ежели не хватает ему мужества, то он ни на что не годится. Взгляни на святых мучеников, смело принявших венец жертвы и обретших поэтому вечную славу. Те святые, что, не страшась язычников, заявляли о своей приверженности Христу, были мудрыми и также удостоились Божьего призрения и места в раю. Думаю, ты удостоверилась, что я могу привести множество доводов, дабы мне доказать свое мнение, а тебе понять меня, коли захочешь. Я даю тебе право сказать все, что можешь и желаешь в защиту своих взглядов. Докажи же, употребив свою ученость, что именно мужество — это оплот духа, что мужеством наградил искупитель наш Иисус своих апостолов, дабы смело несли они по всему миру святую веру Христову, как читаем мы о том в «Деяниях апостолов»[495]. А посему, полагая, что мое мнение справедливо, я прошу его Величество Императора немедленно предать его огласке.

Принцесса же незамедлительно ответила Императрице следующее.

Глава 183

О том, как возразила Принцесса своей матери.

Повинуясь голосу моего разума, не могу я ослушаться вашего высочества, а посему скажу то, что думаю, без особых прикрас. Вынуждена я возразить своей матери и госпоже, которую люблю больше всего на свете, а потому прошу прощения и снисхождения, коли что-нибудь в моих словах будет несогласно со складными речами Вашего Величества. И дабы не утомлять слуха присутствующих, без пользы повторяя уже сказанное, я кратко скажу лишь самое главное. И тогда будет ясно видно, кто из нас смог лучше доказать свое мнение. Прежде всего упомяну я Александра, на которого ссылались и вы, Ваше Величество, говоря, что благодаря своей храбрости он из обычного воина превратился во властителя мира. Однако, при всем моем уважении к вам, замечу, что это было не так. Это Аристотель своей мудростью помог ему покорить мир[496], дав совет сжечь все, что добыли его воины в битве, дабы стремились они завоевать еще больше, не предавались безделью и все время упражнялись в бою. О Цезаре, одном из великих правителей на земле, скажу, что он всего добился с помощью мудрости. Когда же счел он себя весьма могущественным и достигшим высшей чести и богатства, то занесся и стал править с непомерной жестокостью, отчего свои же его и убили. О прочих не стану я говорить. Что же до того, будто мудрец довольствуется малым, как сказали вы, ваше высочество, так это потому, что Господь Бог одарил его естественной способностью отличать хорошее от дурного. Господь и нам неустанно велит ничего не брать себе по несправедливости, а тот, кто мудр, и сам этого бережется. Однако мудрость двояка: одна касается всего преходящего, другая — вечного. Мудрость, направленная на вечное, лишь учит нас остерегаться греха, слушаться Господа, верить в двенадцать догматов святой веры Христовой[497], избавляться от наших грехов в течение жизни, исповедуясь и раскаиваясь в них, а также неся за них наказание и покаяние. И все это исполняет умудренный. Мудрость же, направленная на преходящее, нужна, чтобы человек познал себя самого, понял, что ему необходимо делать, прочел книги о тех, кто мудрее и доблестнее всех жил, дабы им подражать. Ведь поистине о мудром человеке можно сказать, что он создан для того, чтобы править миром. А лучшее, на что способен человек мужественный, — это умереть в отчаянии. Посмотрим, как пришел в наш мир Христос и заставило ли его это сделать мужество. Только безумный мог бы так подумать! Ведь всеми богословами доказано, что сделал он это по своей великой мудрости, ибо знал: род людской обречен из-за греха праотца нашего Адама и не получит спасения, коли он, Христос, не явится на землю, объединив природу божественную и земную. А потому, что причиной погибели рода человеческого была женщина, Господь Бог, по величайшей своей мудрости, распорядился, чтобы и избавление его свершилось через женщину, им предопределенную, каковая была бы не запятнанной никакими грехами[498] — ни первородным, ни поныне совершаемыми: будничными, смертными и простительными. И в ее девственном чреве пожелал он воплотиться в человека, а затем принял смерть и страдание через распятие, дабы вернуть нам вечное спасение. Из чего, без сомнения, явствует, что одного мужества не хватило бы для свершения столь великого деяния. Ведь известно, что мудрость — природный дар и обретается в разуме — самой главной и самой благородной части человеческого тела. Мужество же заключено в сердце, каковое тут же погибает, если причинить ему хоть малую боль, обрекая на гибель и тело. Вот почему и говорят, что сердцу необходимо дать в советчики мудрость, дабы хранить его от всех бед. Тот же, кто часто полагается лишь на свою храбрость, живет недолго, постоянно испытывая несчастья и горести земной жизни: ведь при плохом начале нечего ждать хорошего конца.

Так пусть же Ваше Величество отныне не забывает, что вечной славы можно достигнуть лишь благодаря мудрости. А посему прошу я моего высочайшего отца и господина, чтобы он соблаговолил посчитаться с моими доводами, изложенными весьма бесхитростно, ибо иначе не могу я доказать свою правоту, которая в больших свидетельствах и не нуждается по причине своей очевидности.

Весьма по душе пришлись старому Императору искусные речи его дочери. И всем ясно стало, сколь способствует изящный слог уяснению истинного суждения. Однако Императрица не замедлила тут сказать следующее.

Глава 184

О том, что возразила в ответ Императрица.

Ежели приглядишься ты к тому, как устроена вселенная, то увидишь, что одно лишь мужество ее поддерживает. А коли оно исчезнет, погибнет и весь мир, придя к полному разладу. Ты же вотще пытаешься выиграть спор, ибо нет сомнения, что мужество превыше мудрости. Ты еще слишком молода и тебе не хватает знаний, а посему яснее должна я тебе объяснить, почему мудрость коренится в разуме, а мужество в сердце. Натурфилософы[499] недаром утверждают, что сердце — самая благородная из частей человеческого тела, каковой остальные подчиняются: все они покорны сердцу и сами по себе ничего не могут сделать, но только по его желанию. Все, на что способно тело человека, берет начало в его сердце, из чего ясно следует, что именно оно главенствует. И если человек расстроен, то по его виду тотчас становится заметно, что у него на сердце. Если же сердце засыпает, то все остальные части тела неподвижны и бесчувственны. Из этого ясно, что именно сердце правит телом. Видишь, как неоспоримо доказала я с помощью естественных доводов, что сердце — хозяин тела, а следовательно, и мужество превыше мудрости. Не случайно Божественное Провидение, создавая человека, поместило сердце — дабы лучше его уберечь — в середину тела, подобно тому как короля ставят в середину войска, перед тем как дать сражение, дабы враги не смогли ему сделать вреда: ведь его гибель станет гибелью для всех. Потому и говорят попросту, что мужество — начало и исток всех добродетелей и без него человека и вовсе не почитали бы. Полагаю я, что достаточно уже сказала всего и сполна доказала, что без мужества не достигнуть райского блаженства и не завоевать мира. На сем я заканчиваю свою речь и нижайше прошу Его Величество Императора, чтобы он соблаговолил вынести свой приговор на сей счет.

Благородный Император сейчас же ответил следующее.

Глава 185

О том, что ответил Император Императрице и Принцессе.

Подчиняясь нашим прихотям, поддаваясь мрачным мыслям и теряя ясный рассудок, часто судим мы о вещах ошибочно и потому порочим высокое положение человека, забываем о горнем благе и высочайшем нашем предназначении. Полагаем мы тогда, что утешение от бед и высшее наше счастье — в земном, и поступаем против природного здравого смысла, каковой указует на истинный смысл поступков разумных, что более ценны, нежели те, что продиктованы нашими вздорными желаниями. Однако хороший совет поможет постичь истину, и спор ваш будет разрешен по справедливости, хоть ни одна из вас, по моему мнению, и не нуждается в адвокатах и защитниках, ибо обе вы со всем здравомыслием изложили свое мнение, ни о чем не забыв упомянуть. Но поскольку каждая хочет, чтобы признали именно ее правоту, прошу вас завтра быть здесь и выслушать наше постановление. Я же, посоветовавшись с рыцарями и людьми учеными и избегая пристрастия к какой-нибудь из сторон, вынесу справедливое решение.

Засим Император вышел в другую комнату, куда созвал на совет рыцарей и судейских. На совете разгорелись страсти, ибо одни защищали превосходство мужества, другие — превосходство мудрости, и долго они спорили, но так и не смогли договориться.

В конце концов Император согласился с суждением большинства и приказал составить постановление. На следующий день в назначенный час Император пришел в парадную залу, где собрались все дамы, и воссел на императорский трон. Императрица села подле него, а Принцесса — впереди них. Все благородные бароны и рыцари также расселись, дабы лучше услышать постановление, которое надлежало обнародовать.

Когда все заняли места и установилась тишина, Император приказал своему главному советнику зачитать решение совета. Тот встал, а затем, преклонив одно колено, принялся его зачитывать. А было оно следующего содержания.

Глава 186

О том, какое постановление приказал зачитать Император.

«Во имя Предвечных Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа и Истинной Троицы. Мы, Генрих [500] Божьей милостью правитель Константинополя и всей Греческой империи, сообщаем: внимательно рассмотрев дело о тяжбе между превосходнейшей и дражайшей супругой нашей, Императрицей, и прекраснейшей и любимейшей дщерью нашей, Принцессой; пристально изучив доводы, приведенные каждой стороной, разумно изложенные и защищенные; обращая взоры наши к Господу и укрепившись в возвышенных мыслях, дабы вынести правое решение; согласившись с большинством нашего священного совета; невзирая на великую любовь, которую питаем мы к каждой из участвующих в тяжбе, но заботясь лишь о справедливости и признании правоты за тем, кто сего заслужил, считаем мы и полагаем, что мудрость есть наивысший дар, коим могут наделить Бог и природа человека, самый совершенный и благородный. В мудрости же заключены начало и основа всех достоинств человеческого сердца, кои без нее ни на что не пригодны. Подобно тому как солнце вбирает в себя свет от всех звезд и планет и озаряет им зелию, так и мудрость управляет всеми остальными достоинствами человека, дабы воссиять по всему миру, отчего и почитается его полноправным господином. Однако весьма необходимо человеку обладать мужеством, ибо без оного не станут его ценить, вот почему мужество следует признать вторым достоинством вслед за мудростью. Из-за этого и говорят, что мудрец ничего не стоит, коли не мужественен, ибо мужество с мудростью должны быть словно брат и сестра. Так что рыцарь, столь же мудрый, сколь отважный, пребывает на вершине рыцарства. И должно воздать ему величайшую честь и отдать королевский престол, коли ведет он достойную жизнь. Тот, кто отважен, бывает обычно и щедр, как Помпей, одержавший поэтому столько побед в битвах. И ежели оба достоинства сполна воплощаются в одном рыцаре, то, кем бы он ни был, ему должны принадлежать высшая власть и верховный титул, какие только есть на зеллле. А посему мы заявляем и постановляем, что Императрице, восхвалявшей мужество, отныне вменяется в обязанность превозносить мудрость. Повелеваем мы также, чтобы, находясь там, где ведутся речи о мудрости и мужестве, с большим почетом говорила она о мудрости, коей безусловно обладает, и делала бы это от всего сердца, без принуждения и дурного умысла. И желаем мы, чтобы между Императрицей и Принцессой не осталось бы никакого недоразумения, но чтобы было все так, как должно быть между матерью и дочерью».

После того как постановление было зачитано, обе стороны его похвалили, а прочие слушатели воздали хвалы Императору за то, что столь верно он рассудил. Вспомнили тут и поговорку, что в ходу у простонародья, в которой говорится: «Крестьянин от хорошего урожая богатеет, а добрый рыцарь о справедливости радеет».

А в то время, как читали еще решение совета, находились в зале послы султана, Великий Карамань и верховный владыка Индии. Император спросил совета у своего Маршала и других рыцарей, и было решено устроить большое празднество, прежде чем дать послам ответ, за которым они приехали. Император поручил Тиранту устроить все на этом празднике — турниры, танцы и прочее, что необходимо. Тирант согласился, ибо иначе и не мог поступить. Праздник был назначен через две недели.

Эстефания же, увидев, что, ввиду перемирия, все бароны вернулись, а главного коннетабля среди них не было, написала ему письмо, в котором говорилось следующее.

Глава 187

О том, какое письмо послала Эстефания главному коннетаблю.

«Нарушение клятвы не приносит пользы рыцарям, ибо коварству не избежать наказания, особливо когда оскорблена бывает любовь. Ты же нанес оскорбление мне, потому что давно пообещал вернуться как можно скорее и до сих пор этого не сделал. Но достаточно извинить коварного клятвоотступника за один проступок, и единожды простивший может приготовиться прощать многократно. И не побоюсь я сказать, что ты легковеснее, чем шелуха от зерна. Уж не опасаешься ли ты, что я не достойна принадлежать тебе и выйти за тебя замуж? Не знаю, по какой причине ты не едешь ко мне! А ежели вдруг ты охвачен новой любовью, пусть я первая положу конец любви нашей. О Всевышний! Дай мне умереть прежде, чем столь преступно оскорбит меня мой супруг, нарушив верность! Пусть же умру я первой, чтобы почувствовал ты, Диафеб, свою вину! Не для того говорю я все это, чтобы услышать от тебя слова о грядущей беде и узнать об ужасной новости - я, напротив, страшусь их. Ведь кто может быть уверен в любви? Каждый твой проступок лишает меня сна. Так поступай же таким образом, чтобы смерть настигала твоих врагов, а не твою супругу. Моя любовь превращается то в радость, то в горе, однако ты, уронив свою честь, нанесешь сам себе непоправимый урон. Объясни же мне без обмана, зачем гневишь ты милостивую ко мне фортуну. Надежда на лучшее и страх перед худшим заставляют меня думать то так, то иначе, а рука моя, уставшая писать, без сил падает мне на колени».

Глава 188

О том, какой ответ послал коннетабль Эстефании.

«О, если бы я мог теперь умереть! Блестящая слава моя жила бы в веках, не опороченная хулой, которая скорее напрасна, чем заслуженна, ибо это ты вотще навлекаешь ее на меня. И при этом ты просишь, чтобы я вознаградил тебя за страдания, которых ожидаешь от будущих бед! Но ты требуешь от меня слишком многого. Ведь твоя красота поразит и того, кто не любит тебя, и потому ты заслуживаешь не только любви, но и поклонения, словно святая. Лишь эта мысль и заставляет меня ответить на твое письмо. Ты полагаешь, что моя рука никогда не дрогнет в бою, я же, сочиняя письмо, полагал, что радость, которую ты почувствуешь, получив мое послание, поможет тебе догадаться о том, что я из-за любви прежде скрывал от тебя. Горькой жизни моей, без сомнения, наступил бы конец, если бы любовь не заступилась за меня. Но она доказала мне со всей ясностью, как нуждаешься ты в скорейшем ответе на письмо, дабы мог я, воскресив к жизни тебя, уйти из жизни. Знай же, что душа моя исполнена постоянства. Так что не думай, будто я могу любить кого-нибудь, кроме тебя. Помнишь, как в последнюю ночь мы с тобой лежали в постели и лунный свет заглядывал в окно. Ты же, спутав ночь с днем, жалобно сказала: “О дневное светило! Смилостивься над несчастной Эстефанией, внемли ее тяжким стонам и глубоким вздохам! Не гневись и умерь свое могущество! Дай Эстефании немного отдохнуть подле своего Диафеба!’’ И еще ты говорила так: “О, какой бы я была счастливой, если бы владела искусством волшебства, высшей наукой кудесников, которые умеют превращать день в ночь!” Однако я доволен и той блаженной наградой, которую дает нам добродетель, а также - тем, о чем просишь ты меня в твоем письме. За сим кончаю, боясь, как бы, задержавшись с ответом, не подверг я опасности твою жизнь».

Глава 189[501]

О том, какие роскошные празднества повелел устроить Император из любви к послам султана.

Закончив письмо, коннетабль отдал его оруженосцу, который привез ему послание от Эстефании, сказав при этом:

Друг мой, передай своей госпоже, что нынче у меня здесь множество дел и забот и не в моей воле оставить их без высочайшего на то приказа. Однако когда закончится празднество, которое устраивает сеньор Император, то я сделаю все возможное, чтобы приехать. Поцелуй от моего имени ту, что преисполнена всех достоинств на земле, а затем и мою госпожу.

Оруженосец распрощался с коннетаблем и направился прямо в Константинополь. Прибыв во дворец, он застал Эстефанию за беседой с Принцессой. Когда они заметили оруженосца, то та, которой не терпелось получить ответ, немедленно поднялась с места и с улыбкой молвила ему:

Есть ли что-нибудь от рыцаря, чьим желаниям подчиняются все мои помыслы?

Оруженосец, не говоря ни слова, направился к Принцессе и поцеловал ей руку, а

затем повернулся к Эстефании, поцеловал руку и ей и вручил привезенное послание. Едва письмо оказалось в руках Эстефании, как она воздела его к небесам в знак благодарности за сей дар. Когда письмо было прочитано, Эстефания с Принцессой еще долго разговаривали, и Эстефания сокрушалась, что коннетабля не окажется в городе во время празднества — ведь оруженосец не раскрыл тайны и не сказал, что тот намеревается тайком и не без риска для себя приехать в Константинополь.

Когда подошел день празднества, коннетабль тайно ото всех подъехал в одно место в миле от города и остановился там до следующего утра. Эстефания же ни за что на свете не желала пойти на празднество, ибо на нем не хватало ее возлюбленного. А Принцесса очень просила ее туда отправиться, говоря, что иначе и сама она не пойдет, и весь праздник будет испорчен. Так что в конце концов Эстефания вынуждена была ей уступить.

После того как весьма торжественно отслужили мессу, все проследовали на рыночную площадь. Крыша рынка и его стены были затянуты шерстяной тканью — белой, зеленой и темно-фиолетовой, а по стенам — атласом с вытканным по нему французским узором[502]. Вокруг всего рынка стояли накрытые столы. Император был облачен в очень богатый и очень тяжелый паллий[503], отороченный по краям парчой. Он уселся в середине стола, а послы по бокам от него. Во главе села Императрица с дочерью. А Великий Карамань и верховный владыка Индии ели, сидя прямо на земле, как то и положено пленникам. Придворные дамы и остальные знатные госпожи сидели справа. И все женщины города, которые только хотели есть, могли это сделать. Эстефания занимала место во главе стола, прочие располагались за ней по порядку. Герцоги же и знатные сеньоры находились за столом слева. Было выставлено также двадцать четыре поставца[504], полных серебра и золота. В первом поставце были собраны все городские реликвии. Во втором — все церковное золото. Затем стояли десять поставцов с чашами и корзинами, из сокровищ Императора, наполненными золотыми монетами. После них — поставцы с золотыми кубками, поставцы с блюдами и солонками, поставцы с драгоценностями, наконец — поставцы с вазами и солонками из золоченого серебра. Вся серебряная посуда подана была на стол. И подобными вещами были заполнены двадцать четыре поставца. Каждый из них охранялся тремя рыцарями, одетыми в длинные, до полу, парчовые туники и державшими в руках серебряные трости. В тот день Император выставил на обозрение огромные богатства. Столы же, за которыми совершали трапезу, окружали ристалище.

В первый день празднества ристалище защищали Маршал, герцог де Пера и герцог Синопольский. И покуда Император обедал, они состязались. Первым выехал герцог де Пера. Наряд его был из золотой парчи на голубом фоне. Убор герцога Синопольского был наполовину из парчи на зеленом фоне, наполовину — на темносером. Тирант оделся в зеленый бархат, и весь костюм его был изукрашен дукатами, такими большими, что каждый из них стоил тридцать обычных. Убранство Тиранта было необычайно дорогим.

А надо сказать, что как-то раз Тирант, подойдя к двери спальни Принцессы, столкнулся с Усладой-Моей-Жизни и спросил ее, чем занимается Принцесса. Придворная дама ему ответила:

Эх, простофиля! Что же теперь спрашивать, чем занимается моя госпожа? Вот если бы пришли вы пораньше, то застали бы ее еще в постели. А коли увидели бы ее так, как я, то душа ваша обрела бы высшее блаженство. Ведь то, что любишь, тем больше радует, чем больше его созерцаешь. А посему я полагаю, что гораздо приятнее нам что-либо видеть, чем об этом думать. Но коли желаете, заходите и найдете Принцессу уже облаченной в блио[505]. Чувствует она зуд в руках и жжение в пятках, ибо наступают дни веселья и желания наши, видимо, сбудутся к нашей радости. Вот отчего все мы и веселимся. И потому хочу я высказать вам, чего бы я желала. Зачем нет с вами моего Ипполита? Часто я вижу его в своих печальных мечтах. Горько и больно мне думать, что он не здесь, ибо ни одно доброе дело нельзя ни откладывать, ни упускать ради некоего грядущего блага.

Прошу вас, сеньора, — сказал Тирант, — будьте любезны и соблаговолите сказать со всей откровенностью: неужели ее Величество Императрица или кто-нибудь еще, к несчастью, проникли в мою тайну? Если это так, то я прошу у вас совета и помощи, в которых ни одна дама не должна мне отказать.

Я не стану вас обманывать, — ответила Услада-Моей-Жизни, — ибо нас с вами все равно обвинят — вашу милость за то, что вы вошли в спальню Принцессы, меня же за то, что я вас туда впустила. Однако мне известно наверняка: Принцессе хочется, чтобы вы заслужили ее любовь. И насколько я вас знаю, неукротимое стремление к желанной цели должно вам тут помочь. Ведь кто испытывает желание и не может его исполнить, мается как неприкаянный. И нет ничего проще, чем потерять то, что нет надежды вернуть.

Тогда Тирант вошел в спальню ее высочества и увидел Принцессу. Она придерживала рукой свои собранные в пучок золотистые волосы. Увидев его, Кармезина воскликнула:

Кто позволил тебе входить сюда? Не по чину и не по праву тебе являться ко мне в спальню без моего позволения. Ведь ежели узнает о том Император, тебя могут обвинить в низких намерениях. Прошу тебя удалиться, ибо сердце замирает у меня в груди от глубочайшего страха.

Тирант же не обратил никакого внимания на слова Принцессы, а, наоборот, подошел к ней, взял на руки и много раз подряд поцеловал ее в грудь, в веки и в уста. А все придворные девицы, видя, как Тирант забавляется с их госпожой, следили, чтобы никто не вошел. Когда же его рука оказалась под юбкой Принцессы, то все они принялись ему помогать. И, развлекаясь подобными играми и шутками, услышали они, что в спальню идет Императрица, а за развлечениями хватились они, только когда она была уже у порога.

Тирант не раздумывая бросился на пол, и на него навалили ворох одежды. Затем Принцесса уселась на Тиранта и стала причесываться. Императрица же села рядом с ней. Еще немного — и она устроилась бы прямо на голове Тиранта. Одному Богу ведомо, какой страх и позор пережил он в это время! В Такой тревоге пребывал он довольно долго, покуда дамы беседовали о грядущих празднествах. Наконец одна из придворных дам принесла часослов, и Императрица встала, прошла в другой конец комнаты и принялась читать молитву. Принцесса же не двинулась со своего места, опасаясь, как бы ее мать не увидела Тиранта. И, причесавшись, она опустила руку под набросанную одежду и стала расчесывать волосы Тиранту, а он потихоньку целовал ей руку и отнимал гребень. Тревожась за него и за свою госпожу, придворные девицы окружили Императрицу, и Тирант, стараясь не шуметь, выбрался из-под платьев и вышел из спальни, унося с собой гребень, отданный ему Принцессой.

Оказавшись за дверью и полагая, что он в безопасности и его никто не видит, Тирант внезапно заметил, что навстречу ему в сопровождении спальничеш движется Император, направлявшийся прямиком в покои Принцессы. Увидев, что они идут из большой залы, Тирант весьма обеспокоился. Он поспешно вернулся в спальню Принцессы, говоря:

Сеньора, спасите меня как-нибудь — сюда идет Император!

Ах я несчастная! — воскликнула Принцесса. — Не успели мы избежать одной беды, как угодили в еще худшую! Что я вам говорила — вечно вы приходите не вовремя!

И немедленно приказала она придворным девицам подойти поближе к Императрице, а Тиранта тайком провели в соседнюю комнату, на сей раз навалив на него груду перин, дабы Император, по обыкновению пройдя в спальню своей дочери, его не обнаружил.

Когда Император пришел к Принцессе, та украшала волосы драгоценными каменьями. Он дождался, покуда она покончит с этим занятием, Императрица прочтет часы, а придворные дамы оденутся. После чего Императрица встала первой, а за ней последовали остальные. Когда все были уже у дверей, Принцесса попросила подать ей перчатки, но затем прибавила:

Я их убрала в такое место, что никто из вас не отыщет.

Она вернулась в комнату, где остался Тирант, и приказала снять с него наваленные перины. А он подскочил и, взяв Принцессу на руки, стал кружиться с ней, без конца целовать ее и сказал:

Подобной красоты и подобного совершенства не было еще ни у одной девицы в мире. Ваше высочество превосходит всех в познаниях и в скромности, и неудивительно, что этот мавр, этот султан, мечтает заключить вас в свои объятия.

Ты обманут видимостью, — возразила Принцесса, — ибо я вовсе не настолько совершенна, как ты говоришь. Тебя же лишь благие намерения заставляют высказываться таким образом, потому как, чем сильнее человек любит что-нибудь, тем больше хочется ему это любить. Но все же, хоть и одета я в черное платье, однако под скромным покрывалом ношу украшения. А пламя, что озаряет мой взор и отражается в твоем, — не что иное, как любовь: ведь добродетельной любви довольно одного созерцания. И посему я сделаю так, чтобы ты приобрел вечную и земную славу вместе с честью. Но ежели тебе этого мало и ты останешься недоволен, то, значит, ты — неблагодарный человек, более жестокий, чем император Нерон. А теперь поцелуй меня и отпусти, потому что Император меня ждет.

Тирант не мог исполнить ее просьбы, поскольку девицы держали его за руки, чтобы он, продолжая игры и шутки с Принцессой, не испортил бы ей прическу. И когда Тирант увидел, что Принцесса уходит, а он не может руками к ней прикоснуться, то ногой приподнял ей юбку и туфлей дотронулся до запретного плода, а его нога оказалась как раз между ее бедер. Тогда Принцесса выбежала из комнаты и поспешила к Императору, а Заскучавшая Вдова через черный ход вывела Тиранта в сад.

Придя к себе в покои, Тирант снял с себя штаны и туфли. Штанину и туфлю, которыми он прикоснулся к Принцессе под платьем, приказал он богато расшить жемчугами, рубинами и брильянтами, коих цена была более чем в двадцать пять тысяч дукатов.

В день ристания на Тиранте были и сия штанина, и туфля. Все, кто при этом присутствовал и видел их, были изумлены необыкновенными драгоценными каменьями, красовавшимися на них, а столь дорогой кожаной туфли никто никогда и не видывал. И на одетой таким образом ноге у Тиранта не было ни поножей, ни шпоры, но лишь на левой. Однако он, казалось, прекрасно себя чувствовал. На его нашлемнике были водружены четыре золотых колонки и чаша Святого Грааля, на манер той, которую завоевал славный рыцарь Галеас. А над чашей находился гребень, данный Тиранту Принцессой, с изображенным на нем девизом, каковой сообщал тому, кто мог его прочитать: «Нет такой добродетели, которой бы она не имела». Вот в таком виде он выехал в тот день.

Посреди ристалища находился большой помост, устланный парчой. А посреди помоста — огромное, богато изукрашенное кресло на столпе, которое благодаря этому могло вращаться. На нем восседала мудрая Сивилла[506], роскошно одетая и исполненная великолепия. Она постоянно поворачивалась во все стороны. Внизу, у кресла, сидели все богини с закрытыми лицами, так как в прежние времена язычники считали их небесными созданиями. Вокруг богинь расположились все женщины, которые были хорошими возлюбленными, такие как королева Гиньевра, любившая Ланселота, королева Изольда, любившая Тристана, королева Пенелопа, любившая Одиссея, Елена, любившая Париса, Брисеида, любившая Ахилла, Медея, любившая Ясона, Дидона, любившая Энея, Деянира, любившая Геракла, Ариадна, любившая Тесея, и королева Федра, которая домогалась Ипполита, своего пасынка, а также многие другие, коих утомительно перечислять и кои в конце своей любви были обмануты возлюбленными, как любезная Медея Ясоном, ее погубившим, или Ариадна Тесеем[507]. Тот, украв Ариадну из дворца отца ее, короля, посадил ее на корабль, а потом бросил на пустынном острове, где она в горести и закончила свои дни[508]. Женщин, подобных тем, о которых я сказал, было там множество. И каждая держала в руке плеть. Рыцаря же, который во время турнирного боя был выброшен из седла и падал на землю, вели к помосту, и мудрая Сивилла зачитывала ему смертный приговор за то, что пренебрег он любовью и ее властью. Тогда все женщины преклоняли колена перед Сивиллой и умоляли ее оказать рыцарю милость и пощадить ему жизнь, заменив смертный приговор на удары плетью. Сивилла уступала просьбам стольких сеньор, и тогда с рыцаря прилюдно снимали все доспехи и сильно пороли его плетью, заставляя при этом спуститься с помоста на землю. И каждого, кто в сражении оказывался поверженным, ждало подобное вознаграждение.

В день турнира защитники ристалища заняли боевые места еще до рассвета и не разрешали сражаться никому, кто не был бы одет в парчу, бархат или шаперию.

А коннетабль, узнав, что Император повелел устроить это празднество, необыкновенным образом разоделся и как раз в то время, когда Его Величество наслаждался обедом, въехал на главную площадь и предстал перед всеми в следующем виде: половина его костюма была из парчи, подбитой другим слоем парчи, алого цвета, а половина из темно-фиолетового дамаста; дамаст покрывал узор, изображающий снопы кукурузы, причем початки были расшиты жемчугом, а стебли — золотом. Наряд этот был весьма живописным и роскошным. На голове коннетабля красовался шлем с наметом из той же ткани[509], а под ним — шляпа из войлока[510], также богато расшитая жемчугом и золотом. По мечу на его поясе легко было догадаться, что он явился прямо с дороги. Его сопровождало тридцать сеньоров, все в алых плащах, но у одних они были оторочены собольим мехом, а у других — горностаевым. А десять рыцарей, которые также с ним приехали, облачены были в костюмы из парчи. Лица всех закрывали капароны[511]. Подобным же образом были одеты и шесть глашатаев, которых взял с собой коннетабль. А впереди него ехала девица в богатом убранстве, и она держала в руке конец серебряной цепи, а другой был привязан к шее коннетабля. Сверх того, она вела на привязи двенадцать мулов в попонах из алого шелка и с шелковой же подпругой. На одном муле везли кровать коннетабля, на другом длинное копье, завернутое в парчу. Таких копий всего везли шесть, каждое — на отдельном муле. Так явился коннетабль на празднество и, сопровождаемый двенадцатью мулами, каждый из которых вез что-нибудь из его вещей, объехал вокруг ристалища. Оказавшись напротив Императора, он глубоко поклонился ему и обошел представителей всех сословий, поприветствовав каждого из них. Когда Император увидел, что у всех прибывших лицо закрыто, то послал узнать, что же это за рыцарь явился столь торжественно. И тот, кто был спрошен об этом, ответил, как ему было приказано:

Перед вами рыцарь, ищущий приключений.

И большего от него невозможно было добиться.

Император тогда сказал слуге, привезшему ответ:

Имени своего он назвать не хочет, но вполне ясно указывает, что является пленником, раз ведет его на цепи девица. Поезжай снова к нему и спроси у девицы, что за любовь его так пленила. А если он опять не захочет сообщить, как его зовут, то посмотри, не прочтешь ли имя на его щите, где имеется какая-то надпись.

Слуга поспешил исполнить повеление Императора. Девица же ему ответила:

Рыцаря сего обрекла на муки, и заточила в тюрьму одна целомудренная девица, и, сообразно его желанию, подчинила себе так, как вы видите.

Более девица ничего не прибавила, и слуга передал ответ, а Император молвил:

Таков удел рыцарей — нередко они любят, а их нет. И каждому хочется вновь быть юным, хотя я уже и не припомню безмятежных дней в моей жизни, а одни лишь суровые. Но скажи-ка: прочитал ли ты, что написано на его щите, устрашающем и непобедимом?

Сеньор, — сказал слуга, — прочитал, и не один раз. Надпись сия составлена на испанском или французском языке.

Она гласит:

«Будь проклята любовь, что делает ее в моих глазах прекрасной,

Коль скоро делает она меня — несчастным!»

Между тем коннетабль подъехал уже к краю ристалища с копьем наготове. Он спросил, с кем надлежит ему состязаться, и было сказано в ответ, что с герцогом Синопольским.

И понеслись они друг другу навстречу, и стали наносить прекрасные удары. Когда поскакали они в бой в пятый раз, главный коннетабль столь храбро атаковал герцога, что выбил того из седла. С ристалища отвели герцога Синопольского к помосту мудрой Сивиллы, где он был немедленно разоружен и высечен женщинами, которых оставили коварные любовники.

После того как сия церемония подошла к концу, коннетабль вновь стал состязаться, на сей раз с герцогом де Пера. Когда сошлись они в бою в десятый раз, коннетабль попал копьем прямо в середину забрала герцога, оглушил его и повалил вместе с конем на землю.

Да кто же это такой? — воскликнул Тирант. — На беду себе ищет он приключений, коли смог победить моих лучших друзей!

И не мешкая приказал он покрыть себе голову шлемом, сел на коня, попросил толстое копье и, вооружившись им, встал в одном конце ристалища. А в то самое время, когда он приуготовлялся к бою, герцога де Пера, который пришел в сознание, отвели к помосту мудрой Сивиллы и поступили с ним так же, как и с герцогом Синопольским. А коннетабль, увидев на ристалище Тиранта, заявил, что не желает больше состязаться. Судьи же сказали, что он обязан непременно двенадцать раз сойтись верхом на коне в состязании с противником, как то было предписано. Дамы и все зрители, располагавшиеся за столами вокруг рынка, весело обсуждали, как сей неведомый рыцарь поверг на землю двух герцогов.

Император же сказал:

Погодите, вот как он сейчас еще и нашего Маршала выбьет из седла.

Не выйдет у него этого, — возразила Принцесса. — Святая Троица да охранит Тиранта от такой неприятности! Однако ежели сей рыцарь одолеет его, то вполне можно будет назвать его удачливым.

Император на это ответил:

Клянусь Богом, я за всю свою жизнь не видел, чтобы кто-нибудь за десять сходок с противником выбил из седла двух герцогов и явился бы на турнир, столь безупречно подготовившись, как это сделал сей рыцарь. Помимо того, оцените, какие у него мулы: подпруга на них из шелка, а попоны из парчи. Это под стать не простому рыцарю моей империи, но королю или королевскому сыну. А посему желаю я знать, откуда сей рыцарь, ибо опасаюсь, что он уедет, дабы не испытать на себе неприязни тех, кого он победил на турнире.

И Император приказал двум девицам несказанной красоты и богато разодетым поехать к рыцарю и от имени Принцессы попросить его назвать свое имя, ибо всем не терпелось его узнать.

Коннетабль ответил девицам:

Лишь одно я могу теперь сказать и прошу передать вашему повелителю: самое дорогое получить не так-то просто. Однако, дабы слова мои не казались напрасными, скажу: я — с Дальнего Запада[512]. Так и передайте сеньоре Принцессе.

С таким ответом вернулись девицы, передав его своей госпоже. А коннетаблю пришлось состязаться с Тирантом[513]. Они поскакали навстречу друг другу, но коннетабль положил копье на фокр[514] и поднял его острием вверх. Когда Тирант увидел, что сделал коннетабль, то тоже поднял копье и не пожелал нападать на него, но с вызовом спросил, почему коннетабль оказывает ему такую любезность. Ежели из-за того, что он Маршал, то пусть не беспокоится, выходит на бой и не стесняясь показывает свою доблесть, не сдерживаясь из вежливости.

Герольд, передавший его слова коннетаблю, произнес их весьма оскорбительно. Коннетабль в ответ промолвил:

Скажите пославшему вас, что я сделал это из вежливости, но пусть он помнит, что я могу поступить с ним так же, как с остальными.

И коннетабль потребовал, чтобы ему дали наиболее толстое из его копий. Но перед самым боем он вновь его поднял вверх. Тирант опустил острие копья к земле, сильно раздосадованный, ибо не смог отомстить за оскорбление, нанесенное герцогам. Тут, по приказанию Императора, лошадь коннетабля немедля взяли под уздцы, чтобы он не уехал поспешно. Подошли также судьи и с большими почестями отвели коннетабля к помосту Сивиллы. Там сняли с него шлем. Все богини встретили его с несказанной радостью и оказали необыкновенную честь.

Когда они узнали, что перед ними главный коннетабль, то усадили его на трон Сивиллы, а она вместе с остальными угощала его всевозможными блюдами и сладостями. Все за ним ухаживали как могли: кто расчесывал ему волосы, кто отирал пот со лба. И подобным образом поступали со всеми, кто оказывался победителем на турнире. И полагалось каждому из них оставаться на троне до тех пор, покуда не приходил новый рыцарь, сражавшийся еще лучше.

Когда Император, Императрица и все дамы узнали, что победившим рыцарем оказался коннетабль, то перестали тревожиться. А Эстефания, услышав их разговоры и узнав об этом, так обрадовалась, что взор ее затуманился, сердце замерло и она упала в беспамятстве. Лекари, бывшие при Императоре, бросились оказывать ей помощь. Недаром говорит Аристотель, что девицам становится плохо как от сильных страданий, так и от сильной любви.

Когда она пришла в себя, Император спросил, отчего ей стало так худо, и она ответила:

Оттого, что на мне слишком узкое платье.

А коннетабль весь день восседал на троне Сивиллы, ибо не нашлось никого, кто бы смог его заменить.

С наступлением темноты рыцари продолжали состязаться при факелах, которые были зажжены во множестве. Через два часа — когда все уже отужинали — настал черед танцев, шуточных интермедий[515] и прочих разнообразных развлечений, которые очень украсили праздник. Все это длилось еще три часа. После полуночи Император и все остальные отправились спать.

А дабы не нужно было возвращаться во дворец и можно было бы наслаждаться празднеством денно и нощно, Император приказал устроить в здании рынка прекрасные покои, где и разместился вместе со всеми дамами.

Празднества эти продолжались восемь дней. На следующее утро множество рыцарей пытались заставить коннетабля уступить им место на сивиллином троне. И явился на турнир один рыцарь, родич Императора, по прозванию Большой Барон. Он ехал, готовый к поединку, а на крупе его лошади стояла девица, опираясь на его плечи руками, голова же ее возвышалась над его шлемом, так что лицо ее было хорошо видно всем. Она держала щит, на котором золотыми буквами было написано:

«Взгляни, влюбленный, на девицу эту —

Зря совершенней станешь ты искать по свету».

А еще прежде явился другой рыцарь. Он тоже вез девицу, держа ее на плечах, подобно святому Христофору, перенесшему на плечах Христа[516]. На его доспехах и на наглавии лошади имелся девиз, который гласил следующее (ибо его девица звалась Лионор) :

«Влюбленный, окажн ей честь[517] —

Ее прекрасней в целом мнре несть».

Тирант вступил в сражение с Большим Бароном, и они много раз сходились в бою. Последняя схватка оказалась почти смертельной. Тирант пробил копьем обшивку на щите Барона, а также и сам щит и, оглушив его ударом по шлему, выбил из седла, так что его противник перелетел через круп лошади. Большой Барон был настолько высоким и грузным, что при падении получил сильнейший удар и сломал два ребра. Однако в схватке он успел ударить копьем Тиранта в руку, чуть пониже щитовых ремней, но его копье при этом не сломалось, будучи очень толстым. Рыцари столкнулись с такой силой, что лошадь Тиранта, отступив на три шага, рухнула на колени. Тирант же, почувствовав это, выдернул ноги из стремян, но вынужден был опереться правой рукой о землю. Ему помогли, чтобы не упал он на землю всем телом. Лошадь его тут же издохла. Большого Барона, невзирая на боль, перенесли на помост мудрой Сивиллы, где он получил удары плетьми, но не такие сильные, как прежние рыцари, ввиду его переломанных ребер. Что же до Тиранта, то судьи постановили следующее: по причине того, что лошадь его упала и испустила дух, а он покинул седло, но не упал всем телом на землю, а лишь коснулся ее рукой, отныне он был обязан состязаться без пышного убранства[518] и не надевать на турниры правой шпоры и правой наручи.

Тирант, видя, что подвергся стыду из-за своей лошади, поклялся никогда в жизни больше ни с кем не сражаться в поединке на турнирах за исключением короля или королевского сына.

После этого коннетабль спустился с трона, и на его место посадили другого рыцаря. А коннетабль стал защищать ристалище вместо Тиранта. И все восемь дней, что длилось празднество, было там всего вдоволь — как приключений и представлений, так и угощений и прочих вещей, и все происходило чрезвычайно благородно и возвышенно.

На следующий день после того, как Тирант перестал биться на турнире, он вышел, облаченный в черный бархатный плащ, на котором серебряными и золотыми нитями было вышито дерево, называемое «тщетные усилия любви»[519], — оно дает маленькие белые плоды, из каковых делаются четки. На Тиранте были те самые штаны, в которых он сражался, — с одной штаниной расшитой, а другой нет, а также туфля, коей он дотронулся до того, чего желал больше всего в жизни. А прежде чем явиться в таком костюме, приказал он нарядить лучшую из своих лошадей и вместе с теми убранствами, которые были у него на ристалище, вместе с упряжью, нашлемником и прочими турнирными атрибутами послал ее Большому Барону. Тот очень благодарил его за этот дар, который стоил более сорока тысяч дукатов.

Каждый день Тирант находился при дворе, развлекая беседами Императора и всех присутствующих, а особливо дам. И каждый день он появлялся в разных нарядах, но штаны не менял. Однажды Принцесса в шутку ему сказала:

Скажите, достославный Тирант, откуда эта мода на парадные штаны вроде ваших, с одной штаниной расшитой, а другой нет — из Франции или из другой какой страны?

А спросила она об этом на следующий день после празднеств, когда ехали они в город Пера, в присутствии Эстефании и Заскучавшей Вдовы. Тирант ответил:

Как, сеньора, неужели вы не знаете, откуда эта мода? Разве вы не помните, как пришла к вам внезапно ваша матушка, а придворные девицы накрыли меня ворохом одежды и спрятали под ней, и Императрица чуть не села мне на голову? А затем явился и ваш отец и меня спрятали под перинами во внутренних покоях. Когда же они ушли, то я затеял с вами игру, но поскольку меня держали за руки, то пришлось мне воспользоваться другой частью тела, и нога моя проникла между ваших бедер и почти коснулась того места, благодаря которому моя любовь может достигнуть самого большого блаженства, какое только существует на этом свете. Но боюсь, из-за грехов моих не видать мне подобного счастья.

Ах, Тирант! — воскликнула Принцесса. — Я прекрасно помню обо всем, что ты сейчас сказал, ведь тот день навсегда остался в моей памяти! Придет время, и ты прикажешь расшить обе штанины, ибо сможешь касаться ногами чего захочешь.

Услышав подобные слова, произнесенные с такой любовью, Тирант мгновенно спешился, якобы поднять перчатки, которые он нарочно уронил, и поцеловал Принцессе ногу, поверх ее юбки, а затем сказал:

Оказанную милость следует принять, ответив на нее поцелуем.

Когда они прибыли в город Пера и рыцари уже собирались облачиться в доспехи для участия в турнире, все заметили девять галер, подплывших к самому берегу. Император приказал не начинать ристания, покуда не выяснится, что это за галеры. Не прошло и часа, как корабли торжественно пристали. Император весьма обрадовался, узнав, что они из Франции. Капитаном их был кузен Тиранта, служивший пажом у французского короля, который пожаловал ему титул виконта де Бранша[520]. Виконт, видя, как его дядя, отец Тиранта, хочет увидеться со своим давно уехавшим сыном, уступая просьбам матери Тиранта и зная, что тот повел жестокую и справедливую войну с неверными, одержал множество побед, но еще не одолел их до конца, решил попробовать свои силы в славном ратном деле и вместе с другими рыцарями и баронами прийти на помощь своему кузену. Он захватил с собой пять тысяч вольных стрелков[521], которые дал ему король Франции, прослышавший о великих подвигах, совершенных Тирантом ради защиты Императора Константинопольского. Каждый лучник имел пажа и оруженосца. Как раз по случаю сей экспедиции и пожаловал король Франции кузену Тиранта титул виконта, множество владений, а также дал денег на оплату войска за полгода и галеры, вооруженные и снабженные всем необходимым. Виконт заехал на Сицилию и увиделся с новым королем, которому оказал великие почести и подарил целый табун лошадей.

Когда Тирант удостоверился, что прибыл сеньор д’Амер, его кузен, он тут же сел на небольшой корабль вместе с коннетаблем и другими рыцарями, и все они поднялись на прибывшую галеру. Все чрезвычайно обрадовались встрече, а затем сошли на берег, чтобы отдать почтение Императору, очень довольному прибытию французов. Он был весьма доволен и тем, что послы султана еще не отбыли. Затем французы оказали почтение дамам, а те старались в ответ быть как можно любезнее из уважения к Тиранту. Турнир, по приказу Императора, был отложен до следующего дня.

Наутро все рыцари вооружились. Император очень просил Тиранта участвовать в турнире вместе с остальными, ибо он вполне мог это сделать, не нарушая принесенной клятвы[522]. Тирант был рад послушаться повеления Императора, потому как на турнире затевался общий бой. В тот день он выехал на ристалище весьма пышно разодетый.

Виконт де Бранш попросил Тиранта одолжить ему лошадь, также желая принять участие в турнире. Император и дамы уговаривали его не сражаться, ибо он еще не оправился от путешествия по морю. Он же в любезных выражениях им возражал, утверждая, что ни за что на свете не откажется состязаться на турнире, поскольку плавание на корабле для него не в тягость, а в удовольствие. Тирант, видя его непреклонное желание, послал ему десять лучших своих лошадей. Тогда Император послал ему еще пятнадцать, одну прекраснее другой. Императрица — тоже пятнадцать, а Принцесса, по приказу отца, — десять. Коннетабль отправил ему семь превосходных скакунов, герцоги и графы тоже, так что в тот день у него оказалось восемьдесят три лошади из самых лучших во всем городе.

Виконт явился на турнир в наряде, подаренном ему королем Франции. Наряд был расшит фигурами лежащих львов, на шее у которых висели большие колокольчики, сделанные из золота, и фигурами мальчиков, держащих в руке серебряные колокольчики. Когда лошадь шла, то одно удовольствие было слушать, как мелодично все они звонят.

Всего на поле выехало восемьсот рыцарей с золотыми шпорами. Того же, кому не была оказана честь посвящения в рыцари и у кого не было убранства из шелка, бархата или шаперии, к ристанию не допускали. И многие приняли рыцарство в тот день, дабы участвовать в ратном деле.

Виконт, который не был еще посвящен в рыцари, зная о данном распоряжении Императора и не желая его нарушать, приехал на поле и, когда все собрались, спешился и поднялся на помост, где находилась Императрица. Он попросил Ее Величество оказать ему милость и честь посвятить его в рыцари.

Принцесса же спросила:

Как же так? Разве не лучше было бы, если бы сам сеньор Император своей собственной рукой посвятил вас?

Сеньора, — отвечал виконт, — я поклялся, что не приму посвящения в рыцарство от мужчины, потому как родила меня женщина, я люблю женщину, ради любви к женщине я сюда приехал, и в женщине обнаружил я наивысшую честь. А посему я полагаю, что и произвести меня в рыцари должна женщина.

Императрица послала сообщить об этом Императору. Тот пришел вместе с послами и повелел Императрице посвятить виконта в рыцари, что и было исполнено. Принцесса приказала принести прекраснейший меч своего отца, с рукоятью и украшениями из золота, и повязала его виконту. А Император велел подать ему шпоры, целиком из золота, у которых в каждое колесико был вставлен бриллиант, рубин или сапфир, и передал их дочерям герцогов, дабы те одели шпоры виконту. Правда, Император приказал одеть только одну из них, ибо тот, кто желает быть посвященным в рыцари женщиной, имеет право носить лишь одну шпору и одну половину вооружения золотую, а другая должна быть серебряной. Меч можно носить весь позолоченный, но камзол, штаны и все убранство необходимо украшать наполовину золотом, наполовину серебром. Существует также обычай, чтобы сеньора, посвятив кого-либо в рыцари, его поцеловала. Так и поступила Императрица.

Виконт сошел с помоста и выехал в поле. Герцог де Пера возглавлял одну половину рыцарей, а Тирант другую. А для того, чтобы рыцарей не перепутали, они носили на шлемах значки, одни — зеленые, другие — белые. Тирант вывел на середину поля десять своих рыцарей, для которых настал черед биться, а герцог — десять своих, и они начали бой. Затем к ним добавили еще по двадцать, потом еще по тридцать с каждой стороны, и постепенно все вмешались в сражение. Каждый старался биться как можно лучше. Тирант следил за своими людьми. Заметив, что им приходится туго, он с копьем наперевес врезался в гущу сражавшихся и так отважно наскочил на одного из рыцарей, что насквозь пронзил его копьем. После чего Тирант вынул меч из ножен и стал наносить могучие удары во все стороны, походя на разъяренного льва, так что все, кто смотрел на бой, пребывали в изумлении от недюжинной силы и великой храбрости, им проявленных.

Император был чрезвычайно доволен, видя столь выдающееся ристание. Через три часа он спустился с помоста, сел на лошадь и верхом направился в гущу сражавшихся, чтобы разнять их, ибо заметил, что некоторые начинают действовать не без коварства и что имеется много раненых. После того, как рыцари сняли доспехи, все направились во дворец и там вели беседы о турнире, столь необыкновенном, что, по словам чужеземцев, нигде еще не видано было таких великолепных рыцарей, таких прекрасных доспехов и богатого убранства лошадей. Император сел за стол и пригласил всех рыцарей, участвовавших в сражении, разделить с ним трапезу. Когда обед подходил к концу, Императору сообщили, что в порт прибыл какой-то корабль без мачты и без парусов[523], весь затянутый черной тканью. Покуда рассказывали эту новость, в залу вошли четыре девицы необыкновенной красоты, одетые в траур. У них были удивительные имена. Одну звали Честь, о чем говорил весь ее облик; вторую звали Непорочностью все рыцари и дамы, знавшие толк в любви; третью — Надеждой, потому как была она крещена в водах Иордана;[524] четвертой же по наследству досталось имя Красота. Собравшись перед Императором, они с глубоким почтением поклонились ему, и Надежда, бывшая старшей над ними, начала свою речь таким образом.

Глава 190[525]

О том, что сказала Надежда.

Мы прибыли, дабы обратиться с мольбами к Вашему Величеству, сеньор Император. Злой фортуне, врагине радости и покоя, удалось подчинить себе добродетельную и усердную любовь, отнять у нас силы для исполнения наших желаний и обречь нас на вечное изгнание. Установила она суровые законы, враждебные всяческой любви и состраданию и осуждающие то, чем щедро одарила нас природа, — хотя удалось это ей с большим трудом: ведь чрезвычайно дурное никогда не может стать хорошим. Однако законы фортуны не могут повредить великому могуществу моей госпожи. И мы, оставив безопасный порт и спокойную жизнь, с чистой душой поднимаем паруса и бороздим бурное море невзгод (и можем поведать не одну историю о кораблекрушениях тех, кто, безрассудно плывя по волнам, находил в них плачевный и скорбный конец). Добрались мы до вашего процветающего города, желая отыскать того знаменитого короля, что по всему миру зовется Артуром, правителя британского острова, и хотим узнать, не слышали ли вы, Ваше Величество, в каких землях может он находиться. Ведь уже четыре года прошло с тех пор, как скитаемся мы по морю с его родной сестрой, носящей имя Моргана. И вот на нашем корабле, где царит горе, приплыли мы — дамы и девицы, преданные Артуру, — в твой великолепный порт и, без конца проливая слезы, рассказываем о наших бедах и страданиях.

Император не дал продолжить речь прелестной девице, ибо, едва услышав о том, что сюда пожаловала Моргана, мудрая сестра славного короля Артура, он немедленно поднялся из-за стола и вместе со всеми рыцарями, что находились при его дворе, направился прямо к кораблю. Взошедши на него, увидели они сию сеньору лежащей на ложе и с головы до ног облаченной в черный бархат. И весь корабль затянут был такой же материей. Удрученную горем сеньору сопровождали сто тридцать девиц несравненной красоты в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет. Великодушному Императору и всем его рыцарям был оказан любезный прием. И Император, сев в царское кресло подле Морганы, повел такую речь.

Глава 191

О том, что сказал Император.

Оставь слезы печали, благородная королева! Они мало помогут отыскать того, кого ты ищешь по свету. Я же чрезвычайно рад твоему приезду, ибо смогу нынче оказать тебе честь, которой ты достойна. У меня побывали уже четыре девицы от твоего имени и умоляли сообщить им о знаменитом короле англичан, коли я хоть что-нибудь знаю или слышал о нем. Честь моего древнего и могущественного рода обязывает меня сказать все, что мне о том ведомо, а именно, что находится в моем государстве один рыцарь, вида весьма почтенного, но никому не знакомый (имя его я так и не смог узнать), и имеет он особый меч, прозываемый Эскалибур, и, как мне кажется, обладает необыкновенными достоинствами. И при нем есть один немолодой рыцарь, который зовется Вера-Без-Жалости[526].

Едва услышала королева Моргана слова Императора, как немедленно поднялась с ложа, преклонила колени и стала молить его оказать ей милость и позволить взглянуть на этого рыцаря. Император ответил, что будет тому очень рад. Он помог королеве подняться с земли, взял ее за руку, и все направились в императорский дворец.

Император провел Моргану в комнату, где был сей рыцарь. Он сидел в красивейшей клетке с серебряными прутьями. Меч покоился у него на коленях, и он пристально вглядывался в него, низко склонив голову. Хотя все смотрели на рыцаря, он не глядел ни на кого. Однако королева Моргана тут же его узнала и заговорила с ним, но он не желал отвечать. А Вера-Без-Жалости прекрасно узнал свою госпожу. Он тут же подошел к прутьям клетки, низко поклонился ей и поцеловал руку. Тогда король Артур начал говорить следующее.

Глава 192

О том, что сказал король Артур.

Королям полагается склонять всех к добродетели, ибо нередко случается, что вопреки нашей душе, повелевающей человеку принимать истинные суждения, желания наши сбивают разум с верного пути. Только в добродетели кроется источник благого, а от порока нечего ждать, кроме зла и сеющего страх хаоса. А посему каждый и должен полагаться в грядущем лишь на хорошее. Благородство же, богатство и могущество следует почитать благом, соответствующим добродетели, коль скоро используются они правильно. Но, надобно сказать, меж собой они различны, ибо случается, что кто-нибудь благороден, потому как принадлежит к знатному роду, но не богат. Стало быть, бедность вовсе не доказывает, что тот, кто благороден сердцем, не может быть знатного происхождения: но коли человек не благороден душой, то никогда не признают его знатным. Есть и такие, которые богаты, но не родовиты, однако же столь добродетельны, что дорожат благородством, даваемому происхождением, и ведут себя как знатные от рождения. Они достойны особых похвал, потому что совершают больше, нежели уготовано им природой. С этим суждением согласны как святые мудрецы, так и философы, ибо добродетелям надлежит объединяться. Ведь сказано, что, кто обладает одной добродетелью, обладает и всеми остальными, а у кого отсутствует хоть одна, лишен и прочих. Стало быть, там, где найдется разум и доброта, каковая главенствует над всеми достоинствами, тем паче отыщется и любовь к Божественному. К чему веду я свою речь? К тому, что, как я вижу, сей жалкий мир все больше и больше клонится к упадку; и замечаю я, что дурные люди, обманывающие всех и неверные в любви, процветают, а добродетель и верность исчезают, дамы же и девицы, в прежние времена умевшие любить истинно, ныне ослеплены златом и серебром.

Не осталось никого, кто любил бы достойно, — произнес рыцарь Вера-Без-Жа- лости в присутствии всех. — Скажите же, сеньор, — коли вы, ваша милость, благодаря своему мечу подобные вещи о добродетелях узнать можете — каковы чувства молодой девицы?

А спросил он об этом потому, что так просила его Принцесса. Король же ответил:

Позволь, я посмотрю, а затем скажу тебе.

Вглядевшись в меч[527], Артур сказал:

Молодая девица испытывает любовь, ненависть, отвращение, надежду, отчаяние, страх, стыд от того, что кто-то узнает о ее любви, решимость, гнев, наслаждение, грусть. Наивысшее же достоинство добродетельной и благородной девицы — целомудренная жизнь.

Окажите еще одну милость, — продолжал Вера-Без-Жалости, — и скажите, кто из мужчин достоин порицания?

Вновь пристально посмотрев на меч, Артур сказал:

Мудрец без добрых дел[528], бесчестный старик, непослушный юнец, богач, не дающий милостыню, нерадивый аббат, подлый король, заносчивый бедняк, несправедливый господин, ничего не боящийся пленник, непослушный народ, государство без законов.

Император промолвил:

Спросите у него, каковы благие качества, даруемые человеку природой.

Король отвечал, что их восемь, каковые суть следующие.

Глава 193

О том, каковы благие качества, даруемые человеку природой.

Во-первых, древность рода, во-вторых, высокий рост и стать, в-третьих, сила, в-четвертых, проворство, в-пятых, здоровье, в-шестых, ясное и хорошее зрение, в-седьмых, сильный и красивый голос, в-восьмых, жизнерадостность и веселый нрав.

Тогда Император сказал:

Спросите у него, какую клятву должен принести король, восходя на трон?

Артур на это ответил.

Глава 194

О том, какую клятву приносит король, восходя на трон.

Должен он поклясться, во-первых, что будет править ради любви и мира в своем государстве, во-вторых, что будет избегать всяческих козней и дурных дел, в-третьих, что будет радеть лишь о равенстве подданных и справедливости, в-четвертых, что никогда не будет забывать о милосердии, в-пятых, что изгонит прочь от себя тиранию, в-шестых, что все будет совершать лишь ради любви к Господу, в-седьмых, что докажет делами истинность своей веры, в-восьмых, что будет защитником своему народу и полюбит его как родное дитя, в-девятых, что будет поступать разумно и на благо общего дела, в-десятых, что признает себя сыном святой нашей матери-Церкви и станет защищать ее изо всех сил, не желая для себя ни выгоды, ни заступничества и никак ее не оскорбляя, в-одиннадцатых, что будет добр и честен со своими подданными, а также предан им, в-двенадцатых, что будет преследовать и наказывать дурных людей, в-тринадцатых, что будет отцом и покровителем несчастным беднякам, а также тем, в-четырнадцатых, и в-последних, кто будет наставлять его почитать, бояться и любить Бога.

Обо многом другом расспрашивали также короля Артура, и всем дал он ясные ответы. После чего распахнулись стеснявшие его свободу дверцы, и те, кто хотел к нему войти, смогли это сделать. Когда все желавшие оказались внутри клетки, то забрали у короля Эскалибур, он же ничего не заметил. Император приказал вернуть королю меч и спросить у него, что такое честь, ибо сам он этого не знал, а никто из известных ему ученых мужей и рыцарей не сумел сего объяснить. Когда задали Артуру вопрос Императора, он опять посмотрел в меч и любезно ответил следующее.

Глава 195

О том, откуда происходит честь.

Мужам достойным и знатного рода, кои стремятся заслужить уважение, приличествует знать, что такое честь. Ведь ее любят и добиваются большинство благородных людей, но коли не будут знать они, как она выглядит и каково ее обличье, то никогда не смогут ее обрести. А посему говорю я вам, заручившись помощью Всевышнего, что честь есть знак почитания, свидетельствующий о достоинстве того, кто ею обладает. При этом слава и известность отличаются от чести и хвалы, кои служат для них основанием, и лишь тот прославлен и знаменит, кого почитают и хвалят. Однако честь разнится также и с хвалой, с коей связаны почтение, слава и известность, и всех их обыкновенно путают, не различая. Слава, равно как и известность, — это сияние, и таков закон, что славу порождает честь. Стало быть, слава зависит от чести, от страха перед тем, чего следует убояться, от решимости рисковать жизнью ради незыблемости королевского величия. Поступать так свойственно тем, кто отмечен разнообразными добродетелями, и не ради человеческой славы, а ради блага и благих целей. И в первую очередь люди хотят, чтобы их окружали почестями для того, чтобы явить себя всем мудрыми и доблестными, ведь именно мудрецы и доблестные мужи почитаемы превыше всех. Но знак и свидетельство всего-навсего проявляют что-либо обозначенное. То, что находится внутри, от нас сокрыто, и необходимо сие чем-либо явить, дабы мы о нем узнали. Ведь никто не знает о мыслях какого-нибудь человека иначе, чем по тем знакам, которые явлены вовне. Почтение же, кое суть честь, должно быть явлено в достоинстве того, кому оно оказано. Недостаточно того, чтобы добродетель коренилась в душе, необходимо, дабы она проявила себя вовне. Стало быть, честь — это видимое проявление добра, равно как и почтение оказывается с помощью определенных внешних знаков. Почтение еще более явно, когда чести больше в том, кто почитает, а не в том, кому ее оказывают. Вот почему и говорится, что честь — это почтение, оказанное в знак доблести.

Когда король умолк, император вновь обратился с просьбой к Вере-Без-Жалос- ти, дабы тот спросил, что требуется воину. Вера-Без-Жалости спросил, а король ответил.

Глава 196

О том, что требуется воину.

Первое, и самое главное, что требуется рыцарю, коли хочет он стать настоящим воином, — это справиться с тяжестью вооружения. Второе — это постоянно давать работу своим рукам, упражняясь в бою. Третье — уметь переносить лишения в пище. Четвертое — привыкнуть к неудобному жилищу и ложу. Пятое — не щадить жизни ради справедливости и общего блага, ибо тогда спасет рыцарь свою душу, все равно как если бы всю жизнь он прожил в воздержании и монашестве. Шестое — быть способным защитить себя и поразить врага. Восьмое — стыдиться подло бежать с поля боя.

И еще спросил Император, как обрести мудрость. Король Артур ответил.

Глава 197[529]

О том, как обрести мудрость.

Мудрость обретается пятью способами. Во-первых, особой молитвой. Во-вторых, собственным прилежанием в занятиях. В-третьих, любознательностью во всем. В-четвертых, благодаря щедрым в ней наставникам. В-пятых, бесконечным усердием в ее достижении.

Спросил Император, каковы блага фортуны. Король ответил.

Глава 198

О том, каковы блага фортуны.

Благ, даруемых фортуной, пять. Во-первых, богатство. Во-вторых, великие почести. В-третьих, красивая жена. В-четвертых, множество детей. В-пятых, милость ближних.

Спросил Император, что свойственно благородству. Король ответил.

Глава 199

О том, каковы достоинства благородства.

Благородство имеет четыре свойства и особенности. Во-первых, рыцарь должен действовать не таясь. Во-вторых, он должен быть правдивым. В-третьих, отважным. В-четвертых, благодарным, ибо неблагодарность Богу противна. Благородным слывет тот, кто признателен своим вассалам и слугам. Так не останьтесь же неблагодарны Богу за благо, которым он вас одарил.

И вновь спросил Император, каковы должны быть мысли побежденного в поединке рыцаря. Король ответил.

Глава 200

О том, каковы должны быть мысли побежденного в поединке рыцаря.

Рыцарь, побежденный в поединке, должен думать о шести вещах. Во-первых, что победа дается Господом. Во-вторых, что Господь, ныне даровавший победу другому, может впоследствии ее даровать и ему. В-третьих, что он был побежден для того, чтобы смирился перед Богом и людьми. В-четвертых, что и величайшие государи мира терпели поражения. В-пятых, что за грехи свои достоин он поражения сейчас и впредь. В-шестых, что так угодно фортуне, вращающей свое колесо.

Еще спросили короля, каковы обязательства государя перед своими вассалами. Король ответил.

Глава 201

О том, каковы обязательства государя перед своими вассалами.

Доблестный государь имеет пять обязательств перед своими вассалами. Во-пер- вых, уважать их законы и привилегии. Во-вторых, исполнять обещанное им. В-третьих, любить их и почитать, как то подобает ему по чину. В-четвертых, не давать их в обиду. В-пятых, сохранять за ними их владения и добро, ничего насильно у них не отнимая.

О многом еще спрашивали короля. Наконец Император, дабы не утомлять его более, приказал забрать у него меч, и король Артур не видел и не узнавал никого. Тогда королева Моргана, его родная сестра, сняла с пальца кольцо с небольшим рубином и коснулась им век короля. Тут же он вновь обрел естественное зрение. Он встал со своего места, с большой любовью обнял и поцеловал сестру. Она же сказала:

Брат, окажи честь и принеси благодарность Его Величеству Императору, сеньоре Императрице и Принцессе, присутствующим здесь.

Король так и сделал. А затем все рыцари, которые там находились, поцеловали руку доблестному королю Артуру, ибо он, без сомнения, сего заслуживал. Все перешли в парадный зал и там устроили веселые танцы и праздник. Император попросил станцевать и королеву Моргану, раз уж она нашла то, что больше всего на свете желала отыскать. И она, уступая просьбам Императора, приказала принести с корабля другие ее наряды, которые не были траурными. Затем она пошла переодеться со своими девицами. Когда все они были готовы, то девицы явились одетыми с ног до головы в белый дамаст, украшенный горностаем. Их госпожа нарядилась в юбку из темно-серого атласа с разрезами, изящно расшитую прекрасными большими жемчужинами. Надетое поверх платье было из зеленого дамаста, шитое золотыми и серебряными нитями. Эмблемой ее были колеса водокачки и золотые черпаки с дырявым дном, к которым вместо веревки были привязаны золотые проволочки, покрытые эмалями. Девиз же, изображенный крупными буквами, гласил: «Напрасный труд, ибо вина так и не узнана». Одетая таким образом, Моргана предстала перед Императором и королем Артуром, своим братом, и сказала в присутствии всех:

Непросто тому, кто, мучимый жаждой, приходит к источнику, но не пьет из него, а уступает другому. И посему великодушен тот рыцарь, который жертвует своей честью.

Сказав это, Моргана не медля пустилась в пляс, не желая ни о чем более говорить. Она взяла под руку Тиранта, ибо, как ей показалось, к нему все относились с особым почтением, и они долго танцевали в окружении присутствовавших. А затем и король Артур поднялся с места и станцевал с Принцессой. Когда же танцы закончились, королева Моргана попросила Императора оказать ей великую честь и сопроводить короля Артура на ее корабль. Там собиралась она устроить небольшой ужин, ибо, как королеве то было прекрасно известно, всякой добродетели должны сопутствовать благородные нравы и добрые обычаи. Его же Императорское Величество превосходил добродетелями всех прочих государей мира, а также каждого награждал за добродетель, как тот заслуживал. А посему никто не сомневался, что в Императоре кроется начало и источник всякого блага и добродетели.

Императору невмоготу было далее слушать, как восхваляет его королева Моргана, и он почтительным жестом и любезными словами попросил ее прервать речь и заговорил сам следующим образом.

Глава 202

О том, что ответил Император королеве Моргане.

Твое королевское величие и твое изящество, любезнейшая королева, заставляют меня увериться в том, что ты наделена всеми добродетелями, какие только могут быть сообщены человеческому существу. Ведь о тебе можно сказать, что ты — начало и исток всяческого блага и, движимая великой своей добродетельностью, долго бороздила ты соленые воды моря, неустанно хлопоча о том, чтобы отыскать твоего пропавшего брата, и являя особыми своими деяниями величие твоего королевского достоинства. А поелику твои высочайшие заслуги обязывают меня доставлять тебе удовольствия и оказывать почести, я чрезвычайно рад восхвалять и превозносить тебя, тем паче что ты попросила меня посетить твой корабль.

Все поднялись и направились к кораблю Морганы.

Император взял под руку королеву, король Артур Императрицу, а Вера-Без-Жа- лости Принцессу. Так и взошли они на судно, с которого уже сняли траур. Теперь его убрали парчой, и не чувствовалось никакой вони от нечистот, но слышно было лишь благоухание всех возможных на свете ароматов. Когда ужин был готов и столы накрыты, сели за трапезу все славные рыцари, пришедшие с Императором, и все девицы королевы. И подавали им там всего вволю.

После ужина Император распрощался с дамами и вместе со своими людьми сошел с корабля. Все были удивлены и восхищены увиденным, сотворенным, казалось, по волшебству.

Спустившись на землю, Император сел у берега в роскошнейшее кресло, а все дамы расселись подле него. Тирант же остался покуда на корабле вместе со всеми своими родичами. Когда корабль собрался поднять паруса, Тирант пересел в лодку, чтобы доплыть до суши. Императрица, заметив, что он плывет, сказала Кармезине и остальным девицам:

Хотите, разыграем Тиранта? Прикажем рабу — из тех мавров, что здесь имеются, — войти в воду и перенести его на руках. И когда мавр войдет в море, пусть он сделает вид, что падает, и намочит Тиранту ногу, на которой тот носит расшитую туфлю. А то весь праздник он менял пышные наряды, не переодевая лишь свои штаны. Не знаю, что сие означает, но мне бы очень хотелось об этом узнать. А если мавр намочит ему только ту ногу, на которой расшиты туфля и штанина, то наверняка с уст Тиранта сорвется какое-нибудь слово, по которому мы сможем догадаться, делает ли он это из любви или от отчаянья.

Все согласились сыграть шутку над Тирантом, а мавр рад был исполнить повеление Императрицы. Он вошел в воду там, где плыла лодка Тиранта, и взял его на руки. Дойдя почти до самой земли, мавр нарочно упал как будто бы из-за того, что слишком тяжела была для него ноша. Мавр хотел намочить Тиранту лишь ногу, но намочил его всего.

Как был весь вымокший, предстал доблестный Тирант перед всеми дамами и увидел, что Императрица и Принцесса вместе с остальными весело смеются. Он понял, что с ним сыграли шутку. Тогда взял он мавра за волосы и беззлобно попросил его лечь на землю. Тот вынужден был это исполнить. Тогда Тирант поставил ногу в расшитой туфле мавру на голову и принес следующую торжественную клятву.

Глава 203

О том, какую клятву дал Тирант.

Я приношу клятву Господу и даме, которой служу, что не буду спать в постели и одевать рубашки до тех пор, покуда не убью или не возьму в плен короля или королевского сына.

Затем он поставил ногу мавру на правую руку и сказал:

Ты, мавр, подверг меня стыду, но я не считаю себя оскорбленным. Однако, хотя сам проступок твой и простителен, ты совершил его в присутствии Ее Величества Императрицы, и посему я сделаю все, чтобы сочли его преступлением, пусть бы и воспротивилась этому сама фортуна.

Тут подошел виконт де Бранш, поставил ногу на тело мавра и сказал следующее.

Глава 204

О том, какую клятву дал виконт.

Ты пренебрег законами благородства, но, поскольку являешься ты пленным, совершенный тобой проступок — простителен, и ты не заслуживаешь наказания, ибо исполнил то, что было тебе приказано. А посему я даю клятву Господу и всем святым не возвращаться в родную землю, покуда не вступлю в сухопутный бой с не менее чем сорока тысячью мавров и не одержу над ними победу, сам ведя в наступление полки христиан или сражаясь под штандартом Тиранта.

После этого подошел коннетабль и, поставив ногу на голову мавру, принес следующую клятву.

Глава 205

О том, какую клятву дал коннетабль.

Я было попробовал усмирить разыгравшиеся во мне чувства. Однако я вижу, что пылающий во мне огонь преданности и любви к Тиранту лишь усиливается, когда его сдерживают, и еще ярче горит во мне надежда исполнить желаемое. И дабы утолить непомерное желание сражаться, я приношу клятву Господу и той даме, которая меня пленила, что не буду я брить бороду, потреблять в пищу мяса и есть сидя, покуда не окажется нашим трофеем красный штандарт Великого султана, тот самый, на котором вышиты гостия и потир1. Тогда лишь освобожусь я от сего обета.

Тут вышел вперед Ипполит, поставил ногу на шею мавру и принес следующую клятву.

Глава 206

О том, какую клятву дал Ипполит.

Не устрашусь я подвергнуть себя смертельной опасности, дабы в будущем доставить себе радость, как то делал уже много раз, когда, ради приумножения своей чести и из желания послужить моему господину, Тиранту, сражался я с полчищами турок и не был ни побежден, ни повержен. И чтобы подвергнуть себя испытанию и добиться большей милости от моей прекрасной дамы, исполненной столь великих достоинств, что невозможно мне представить большего блага, чем ее любовь, решил я принести клятву, которую и произношу во всеуслышанье: не притрагиваться ни к хлебу, ни к соли, есть коленопреклоненным и не спать в постели, покуда без чьей-либо помощи, своими собственными руками не убью я тридцати мавров. Только тогда буду я свободен от данного обета. — И Ипполит, опершись на голову мавра, встал ему на спину и сказал: — Я надеюсь, что проживу долго и вскоре смогу благодаря своему мечу исполнить свое желание.

Глава 207

О том, как одарил Тирант мавра.

Увидев, что все его родичи из любви к нему принесли клятву, Тирант снял все бриллианты, рубины и жемчужины, которыми были расшиты его штанина и туфля, и отдал их мавру, а в придачу и свой роскошный плащ. Затем Тирант пошел переодеться и подарил мавру всю свою одежду, вплоть до рубашки, но штаны и туфлю ни за что не захотел ему отдавать. Мавр почел сей дар большой удачей, ибо из пленного превратился в свободного и богатого, и не грозили ему теперь ни рабство, ни нищета. А прежде бедность не давала ему покоя, ведь недаром говорится, что бедность — одно из самых сильных страданий, на которых держится мир. И по той же причине сказал Император, что именно такой рыцарь, как Тирант, и называется щедрым, ибо дает, не думая, откуда потом сможет сам взять.

А послы султана, увидев столь пышные празднества, чрезвычайно ими восхитились. Однако они потеряли всякую надежду на мир, услышав клятвы Тиранта и его родичей. И Абдалла Соломон сказал королю, который приехал вместе с ним в посольстве, что коли не будет им прегражден путь назад, то стоит им уехать, не дожидаясь ответа.

Император в тот же вечер вернулся вместе с дамами и всеми своими людьми в Константинополь. На следующее утро, отстояв мессу, они вновь направились на рыночную площадь, где все было украшено и приготовлено, как в первый день празднеств.

Когда прибыли туда и послы султана, Император, в присутствии всего народа, ответил им подобным образом.

Глава 208

О том, что ответил Император послам султана.

Нет ничего мучительнее и ужаснее, чем видеть, как оскорбляют Императора столь пагубными речами, оскорбительными самому Господу Богу и всем людям на земле. О многом хотелось бы умолчать моим устам, привыкшим к учтивости, ибо я предпочел бы не исполнять предложенного мне султаном и стыжусь даже говорить об этом. И кажется мне, что было бы справедливо, чтобы я, устанавливающий законы и принуждающий им следовать остальных людей, каковые обычно забывают о разуме и справедливости, соблюдал их сам с еще большей строгостью. Ибо, хотя страсти склоняют людей к безрассудным поступкам, я должен терпеливо слушать рассказы о них, пусть и не по нраву они мне, коль скоро неугодны и Господу. И я умоляю Его, по безмерной Его доброте не допустить, чтобы я совершил нечто, противное святой вере Христовой, отдав свою дочь в жены человеку иного закона. Что же до другой стороны дела, то желаю я сказать вот что: каких бы сокровищ ни дали за выкуп Великий Карамань и верховный владыка Индии, не получат они свободы, коли не заключат истинного мира, вернув мне всю мою империю.

Услыхав эти речи, послы поднялись с мест и, распрощавшись с Императором, направились туда, где находился султан.

Когда празднества завершились, а послы отбыли, Император, заботясь о том, как вести далее войну, часто собирал совет, Тирант же, хлопоча о своей любви, настойчиво старался быть все время подле Принцессы, ибо видел, что срок перемирия на исходе. Император выказывал сильное желание, чтобы его Маршал находился в лагере, дабы привести в боевой порядок все войско, а Маршал делал вид, будто озабочен тем, как бы обучить всему необходимому тех, кого он должен был вести на долгожданный для него бой с турками.

Тирант изо всех сил умолял Принцессу оказать ему милость и, в знак высочайшей награды и совершенного счастья, исполнить его заветное желание, ибо его блаженство зависело от достижения той цели, которая обретается лишь в любви и служит залогом высшего блага.

Ведь когда человек достигает богатства, пережив крайнюю нужду, жизнь в роскоши тем более ему приятна. Однако и богатства не избавляют меня от страданий и любви, сопутствующих мне постоянно, поскольку моя надежда на счастье увяла, когда понял я, сколь велико ваше недолжное упорство. А посему хочу я поведать о прежних моих бедах, не желая думать о грядущих, ибо на всей земле, на море и на суше, всему роду человеческому невыносимо видеть, до чего я удручен. Но слабая надежда на будущее блаженство заставляла меня забыть о невыносимых муках любви. Потому-то любая боль, которую вы причиняете мне, вынуждая так долго ждать желаемого, покажется мне ничтожной в сравнении с наградой, которую я надеюсь получить. И если вам, ваше высочество, угодно было бы удовлетворить мою просьбу, дабы не прозвучала она вотще, то вы бы узнали, каково мое постоянство, ибо я не изменю своей цели ни при жизни, ни перед лицом смерти. И по этой причине не устану я, побуждаемый любовью, повторять вам свою просьбу в присутствии Эстефании и всех прочих любезных дам, коих почитаю своими сестрами. Коли не растрогаю я вас, то как вы сможете пожалеть меня? Коли не пощадите вы вашей собственной красоты, кто найдет в вас сострадание? Из двух зол выбирают меньшее[530]. Каково же будет большее, если я выберу смерть? Так скажите напрямик, какое именно предпочитаете вы, ваше высочество?

Принцесса почувствовала, сколь велика страсть Тиранта к ней, и с любезной улыбкой ответила ему следующее.

Глава 209

О том, какой ответ дала Тиранту Принцесса.

Твои слова, Тирант, заслуживают ответа, потому как я прекрасно знаю, чего ты хочешь. Однако имя мое не запятнано, ибо я до сих пор жила, не зная греха. Так скажи, по какой же причине надеешься ты оказаться в моей постели? Одна лишь мысль об этом бесчестит девиц, не говоря уж о речах! Пусть остальные предаются греху, ибо много есть таких, кому не дорого целомудрие. Мне же никто не запретит быть упомянутой среди немногих! А коли уступлю я тебе, то не может быть, чтобы это не стало известно, и ничто на свете не способно будет скрыть мой проступок. Чем оправдаю я тогда свою вину? Я прошу тебя, Тирант, мой повелитель, позволь мне защитить красоту, дарованную фортуной, и не похищай легкомысленно моего хрупкого девичества, ибо та девица зовется целомудренной, которая боится опорочить свое имя. Поверь тому, что я скажу тебе: мне вовсе не неприятно, что ты меня любишь, но я боюсь любви того, кто, как я думаю, едва ли может мне принадлежать. Ведь никто еще не видел постоянства в чувствах чужеземцев, которые часто приезжают, но быстро уезжают. Посмотри, что наделал этот обманщик Ясон (и многие другие, каковых я могу тебе назвать имена), и до чего страдала безутешная Медея, так что убила своих сыновей, а потом и себя, дабы положить конец своему горю, ибо была обманута в своих надеждах[531]. Отныне я хочу думать не о настоящем, но лишь о прошлом, из коего мы можем извлечь пользу, ибо так уж устроено — и избежать сего никак нельзя — что того, к чему мы стремимся, достичь невозможно (если только не будет на то Божьей воли). Правда, ежели девица чего-нибудь возжелает, хоть и самой дурной вещи, то под маской или покровом добра она своего добивается. Я же, пренебрегши владениями могущественных королей, решила никогда не покидать моего отца, Императора, полагая, что смогу достойно облегчить его старость. Хотя он частенько мне повторял: «Кармезина, сделай так, чтобы я, прежде чем расстаться с земной жизнью, обрел радость, увидя тебя в объятиях достойнейшего рыцаря, будь он из нашей земли или из чужой». Нередко я даже принимаюсь плакать от благожелательных его слов, которые постоянно от него слышу, а он полагает, что слезы мои оттого, что боязно мне вступить в сражение, более приятное, нежели опасное, перед которым, однако, нередко испытывают страх благочестивые девицы. Отец мой восхваляет мои целомудрие и стыдливость, полагается на мою праведную жизнь, что рассеивает его опасения, но красота моя внушает ему тревогу. Не однажды, когда ваши уста превозносили мою красоту в его присутствии, я расстраивалась, что он это слышит, хотя, не буду отрицать, мне ваше суждение было весьма приятно. Ах, Тирант! Мне дана полная свобода, однако я не сведуща в искусстве любви, и поначалу показалось мне, что она трудна и опасна. Если бы не любила я тебя, то слыла бы счастливой, не ведая, что такое страсть. Но я помню ночь в замке сеньора де Малвеи, а посему скажу тебе так, как диктуют мне мои мучения: «Нечего ждать милости тому, кто сам не знает пощады».

Промолвив это, Принцесса умолкла. Тирант был ошеломлен ее словами, столь явно свидетельствовавшими, как невелика ее любовь к нему. Он-то полагал себя счастливцем, который добился большого успеха у дамы, а увидел, что дело обстоит совсем иначе. Подавленный горем, он тем не менее собрал все свое мужество и сказал следующее.

Глава 210

О том, как Тирант возразил Принцессе.

Многое остается тайным, когда тот, кто ищет, не очень усерден. И я поначалу не смог обнаружить, сколь невелика любовь вашего высочества ко мне. До сих пор я заботился о том, чтобы сохранить себе жизнь, дабы служить вам, способствуя вашему процветанию и приумножая вашу честь.

Однако ныне я убедился, что мои надежды напрасны, и не хочу больше жить для того, чтобы из-за любви, неослабно держащей меня в своих путах, против воли оказывать услуги неблагодарной даме. О злая судьба! Зачем пощадила ты меня в бою с доблестным и славным сеньором Вилезермесом, коли знала, что близка моя смерть от невыносимых мук? Ведь я вижу, что и пространными речами, красноречиво говорящими о моих страданиях, я не в силах склонить к милости ваше высочество. И никак не могу я убедить вас исполнить то, что вы сами разумно и любезно обещали сделать, дабы исцелить меня от мучений. Но отныне не желаю я верить на слово! Ведь коли особа столь достойная и не знающая себе равных в добродетелях меня обманула, как же можно довериться остальным?

А что такое вера? — спросила Принцесса. — Мне бы очень хотелось узнать это, чтобы в нужную минуту сии знания мне помогли.

Ох, сеньора, ловко же вы прикидываетесь несведущей, чтобы скрыть вашу вину! Но мне-то хорошо известно, что вы не столь уж невежественны. Однако я, при всей своей неискушенности и необразованности, рад буду сказать все, что знаю на сей счет, заранее испросив прощение, коли произнесу нечто оскорбительное для вашего высочества. Мне кажется, в соответствии с тем, что я читал, вера и правда между собой тесно связаны, потому как вера — это способность верить в то, чего человек не видит своими собственными глазами, как бывает тогда, когда мы имеем дело с вещами божественными: в них нужно без сомнения уверовать, как учит нас святая Церковь. Ибо человеческого разума недостаточно, чтобы доказать божественные таинства, заключенные в христианском учении, — о них свидетельствует Священное Писание. Именно такая вера и принесет нам спасение. Господь — это истина, не способная лгать, и все, что сказано устами Божьими, — правда.

В это должны мы вертъ без малейшего сомнения. Вот почему вера и правда связаны между собой так тесно. Вы же, ваше высочество, поступаете иначе, нарушая данное слово, и отступаетесь от правды, то есть от Бога. Но действовать против Бога — значит отрекаться от Него, ибо все, кто обманывают доверие, совершают клятвопреступление и становятся врагами Божьими. А вы, ваше высочество, хотите загладить свою вину, вновь препоручая меня моей главной врагине, прозываемой Надеждой, которая призвана многих ввергать в отчаяние, ибо помогает лишь в одном случае — когда люди уповают на долгую жизнь и на то, что благодаря своим добрым делам и ценой священнейших крестных страданий Христовых обретут они место в раю. И пребываю я в полном изумлении, оттого что, по вашим словам, великодушнейшая сеньора, не было случая, чтобы вы, посулив кому-нибудь милость, не выполняли сполна своего обещания. Вы говорили об этом в присутствии всех дам вашего двора. Так неужели мой жребий столь злосчастен, что я, стремящийся служить и повиноваться вам больше, чем кто бы то ни было на всем свете, буду обделен вашей щедростью? Не могу я повертъ, что девица столь достойная пожелает стать клятвоотступницей: ведь, чем больше уважают человека, тем больше он — буде случится ему совершить преступление — оскорбляет Бога. Вам же в таком случае никто не захочет впредь оказывать доверие. Думаю, что нынче я достиг предела своих страданий. А посему хочу я испытать фортуну, которая нередко оказывается милостивой как раз к тем, кто ее искушает. Из всех моих несчастий более всего угнетает меня то, что я не имею возможности явить вам, как подобает, мою бесконечную любовь к вашему высочеству, к коей побуждают меня ваши достоинства. А посему я лучше дождусь той поры, когда без всякого опасения смогу доказать вам, что моя жизнь мне совсем не дорога. Часто хочу я заплакать горькими слезами из-за моей злосчастной доли, но величайшая любовь, которая во мне пребывает, заставляет меня бояться грядущих опасностей для вас. И даже мелкие невзгоды кажутся мне ужасными, коли могут быть во вред вашему высочеству. Страшусь я тех бед, которые могут вас постигнуть, благороднейшая сеньора, ибо уверен, что смерть очень скоро придет за мной и причинит вам сильное горе, а мне — еще большее, хотя бы уже потому, что лишит меня возможности созерцать вашу великолепную красоту. Однако тогда уж не буду я напоминать вам своим присутствием об оскорблении, которое — по вашим словам, будто бы продиктованным заботой о чести — вам грозит, коли вы уступите моей просьбе. Но если бы вы снизошли до нее, я бы не забыл этого никогда. Я рад, что вы достаточно имели возможность узреть мои немалые достоинства и устыдиться своих поступков. Так что, да не прогневайтесь вновь на меня, было бы справедливо, коли вы, ваше высочество, соблаговолили бы согласиться с моими доводами и не выдавать черное за белое. Тяготясь неприязнью, которую вы мне выказывали, поведал я о своих огорчениях Заскучавшей Вдове и Эстефании. Однако если сомнение закралось в вашу душу из-за того, что я — чужеземец и допустил какую-то оплошность, пусть ваше высочество не сомневается во мне, как и положено не сомневаться в рыцаре. Влекомый бесконечной любовью, я покинул дом, и ежели по пути чувствовал влечение к какой-нибудь даме, то взывал к сеньоре Принцессе, не ожидая помощи от иного божества. И, продолжая надеяться на нее, вошел я в эти покои, думая найти здесь исцеление от моих страданий.

У Принцессы не хватило более терпения выслушивать Тиранта, и она, собравшись с духом, повела такую речь.

Глава 211

О том, что возразила Принцесса Тиранту.

О неразумный Тирант! Благодаря талантам, полученным от природы, коими не умеешь ты и воспользоваться как следует, желаешь ты просльггь доблестным? Однако добиться сего можно лишь бесконечными подвигами. А ты так уверен в своих силах, что решаешься в моих покоях, в присутствии стольких дам и девиц, просить о награде, которая кажется тебе заслуженной? Знай же: как дурной язык твой способен не умолкать бесконечно, так и мои уши способны спокойно выслушивать твои речи о том, что я пообещала тебе то, что ты хочешь представить благим делом.

В то время, как они подобным образом беседовали, в комнату вошел Император и застал их в пылу разговора. Он спросил, о чем они говорят, и Принцесса в ответ сказала:

Сеньор, мы спрашивали у нашего Маршала, что такое вера — ведь он хорошо умеет читать проповеди. И он нам это только что объяснил.

Маршал, прежде чем Император успел ответить, принялся рассуждать:

Сеньор, наш учитель и господин Иисус повелел в своих святых Евангелиях, чтобы мы верили истинно и твердо во все, что в них написано, без какого-либо сомнения, и чтобы в святой христианской вере жили и умирали. Те же, кто поступит иначе, будут почитаться за еретиков и отлучаться от благ, свершаемых святой матерью-Церковью. А посему дамы и девицы, давшие какое-либо обещание, пусть остерегутся нарушать его и обманывать доверие, ибо иначе будут они отлучены от Церкви и после смерти не смогут их похоронить ни в храме, ни около него, на освященной земле.

Император охотно поддержал Маршала, говоря, что тот несомненно прав, ибо большой грех нарушить данное слово, как для мужчин, так и для женщин. Однако, знай он настоящую причину спора Тиранта и дочери, вряд ли похвалил бы он такое рассуждение.

После этого Император взял за руку свою дочь Кармезину, и они вдвоем, не желая, чтобы кто-нибудь еще был с ними, поднялись в башню, где находилась казна, дабы взять денег и передать их Тиранту перед тем, как отправится он в лагерь.

Покуда Император с Кармезиной были наверху, Тирант оставался с дамами. Раздумывая над словами Принцессы, понял он, что Заскучавшая Вдова догадалась о его тайне и о том, почему он так говорил с Кармезиной. Тогда решил он попытаться всяческими обещаниями разуверить во всем Заскучавшую Вдову и с любезным видом и глубоким чувством повел такую речь.

Глава 212

О том, какую беседу повел Тирант с Заскучавшей Вдовой и остальными дамами.

Тяжко думать человеку о грядущих невзгодах. Особливо ежели тот, кто властен отнять рассудок у думающих, полностью лишает мудреца разума. Высшая мука для страждущих вспоминать в несчастье о прежних радостных временах[532]. А посему душа моя оскорблена как никогда моей госпожой. Если верно понял я ее сетования, полагает она, что ее любовь недостаточно имеет власти надо мной, и потому не может она на слово верить в мои страдания. Однако душа моя жаждет утешения и требует, чтобы я свершил необыкновенные деяния ради сеньоры Принцессы и ее высочество убедилось бы, что я достоин ее любви. А также ради того, чтобы каждая из вас смогла заключить достойный брак. Мою особо любимую, присутствующую здесь Эстефанию, каковую с удовольствием называл бы я сестрой, хотелось бы мне осыпать несметными богатствами, хоть она и без того имеет много добра и сокровищ. А сеньоре Заскучавшей Вдове, моей наперснице, дал бы я в супруги герцога, графа или маркиза, столь богатого, чтобы она осталась довольна и обогатила всех своих родичей. То же хотел бы я сделать для Услады-Моей-Жизни и для всех остальных девиц.

Эстефания стала горячо благодарить Тиранта от себя и от имени всех прочих дам за его добрые намерения. А Заскучавшая Вдова сказала ей:

Благодари его за себя, я же сама сочтусь с ним как умею.

И она повернулась лицом к Тиранту и с любезным видом молвила следующее.

Глава 213

О том, как поблагодарила Тиранта Заскучавшая Вдова.

Хотя дар, подобный вашему, и не самый щедрый, однако он может послужить началом дружбы и сильной любви. К тому же то, что предлагают не мешкая, особенно ценно и доставляет нам большее удовольствие. Хорошо поступает и тот, кто не может отказать в дарении. Но хоть и полагают его после этого щедрым, все равно дар его всегда мал. Я бесконечно благодарна вам за то, что вы не забыли обо мне. Но я не хочу в мужья никого, сколь бы именитым сеньором он ни был, кроме одного человека, которому поклоняюсь как Богу и который денно и нощно со мной, хотя его и нет рядом. Тот, кого я люблю, еще не погубил меня, но способен стать причиной моей смерти. А посему предпочитаю я терпеть беды, но не открывать свое сердце из- за тех опасностей, что могут оттого воспоследовать и стать препятствием для исполнения моих намерений. Так что лучше мне хранить о них молчание, тем более что рассказ мой не к месту и не ко времени.

Когда Заскучавшая Вдова умолкла, Услада-Моей-Жизни сказала следующее.

Глава 214

О том, что сказала Услада-Моей-Жизни.

Сеньор Маршал, сколько бед приносит вам ваше долготерпение! Но разве не знаете вы, ваша милость, что, совершив грех, следует покаяться? Вы явились в покои моей сеньоры, которые для вас все равно что могила, потому как не найти вам здесь сострадания. Но я прошу вас, ради Бога, не теряйте надежды! Ведь и Рим не в один день строился. Неужели из-за тех пустяков, что наговорила вам моя сеньора, вы готовы упасть в обморок? В жестоких сражениях подобны вы яростному льву и не знаете поражений в битвах, а тут испугались дамы? Да вы с нашей помощью и нашими стараниями уж непременно одержите верх над ней. Воинов вы вдохновляете, а нас, дам, недооцениваете. Но я вижу, ваше мужество отступает перед страхом и жалостью. Сдается мне тогда, что Господь воздал вам по заслугам. Помните, в ту веселую ночь в замке сеньора де Малвеи (когда я крепко спала), как вы умоляли, чтобы случилось то, чего вы так желали? Вот почему и говорится в простой поговорке, которая бытует в наших краях: «Кто пожалеет да раскается, участливым не прозывается». Но больше не стану я ничего про то говорить, скажу лишь, что все мы поможем вашей милости, чтобы были вы довольны. И самый верный способ, который мне тут известен, вот каков: нужно добавить к любви немножко решимости, дабы прогнать от себя страх, каковой происходит от недостаточной осведомленности. Ведь это отвратительно, когда девицы слышат признание в любви, а не должны произносить сии «ужасающие» слова: «Мне это приятно». О, до чего неподобающими кажутся они всем в девичьих устах! Но я даю вам слово благородной сеньоры, ради того, что мне дороже всего на свете (хоть и знаю я, что станет это моим тяжким крестом), приложить все свои старания, чтобы вы добились успеха. И тогда сделайте, ваша милость, так, чтобы Ипполит сохранил свою любовь ко мне, ибо, как любой справедливо скажет, это будет мне лишь малой наградой за великие мои труды. А то я начинаю сомневаться в его любви, видя, куда он направляет свои шаги, правда, пока что еще робко. И действия его мне не очень-то нравятся. Посему и боюсь я грядущей беды, зная, что он прекрасно владеет оружием и наносит удары не по ногам, но метит в голову. И догадывается он, что я знаю больше, нежели напрямик ему говорю.

Тирант, ободренный игривыми речами Услады-Моей-Жизни, встал и сказал:

Сеньора, мне кажется, вы не стремитесь хранить в тайне вашу любовь к Ипполиту, но, напротив, хотите, чтобы о ней стало известно всем, кто только пожелает.

Что мне до того, что весь мир о ней прознает, — ответила Услада-Моей-Жизни, коли Господь дал мне охоту любить вкупе с надеждой? Вы, мужчины, нередко ошибаетесь, стремясь скрыть свою вину под благопристойными речами и полагая, будто у девиц не хватит мужества сказать о ней. Поначалу вы обыкновенно безупречны, а под конец — скверны, все равно что море: когда войдешь в него, вода кажется пленительной, а как побудешь в нем подольше, станет оно чересчур бурным и опасным. Так и в любви: поначалу вы нежны, а затем суровы и грозны.

В то время как они беседовали подобным образом, пришел Император, взял Маршала под руку и вывел его из комнаты. Долго говорили они с Тирантом о войне. Когда подошло время ужина, Тирант со своими людьми отправился к себе в покои.

С наступлением ночи, когда Принцесса собиралась было лечь в постель, Заскучавшая Вдова повела с ней такую речь:

Сеньора, если бы вы только знали, до чего сильно страдает Тирант из-за вашего высочества, если бы слышали, что он всем нам сказал, то не могли бы не изумиться! Однако затем отвел он меня в сторону и такого наговорил мне о вашем высочестве, что мне неприятно и пересказывать, ибо подлыми речами своими доказал он, как мало добра желает вам. Но коварство его не могло не обнаружиться: ведь Провидение Господне не допустит, чтобы не наступил скорый конец дурным делам и мыслям.

Принцессу сильно встревожили слова Заскучавшей Вдовы. И, горя желанием узнать обо всем, она вновь оделась, и они уединились в маленькой комнатке, чтобы никто их не услышал. Сначала Заскучавшая Вдова передала, что сказал Тирант всем девицам и как хотел он всех по достоинству выдать замуж, обещая, как то водится у сватьев, богатые дары. А затем, движимая злобой и отчаянием, отвратительная Вдова начала плести свои козни.

Глава 215

О том, какой дурной и нечестивый совет дала Заскучавшая Вдова Принцессе, настроив ее против Тиранта.

Опыт ясно показывает людям рассудительным, что они должны доверяться более разуму, чем прихотям. И чем более человек достоин и благороден, тем большей он должен обладать доблестью и совершенством. Однако будь мужчина хоть каким находчивым и опытным, как, например, Тирант в боях, он все равно, как и все прочие, от природы склонен дурно говорить о женщинах и еще хуже с ними обходиться. А мы, зная об этом, должны пустить в ход свои средства и не следовать слепо вздорным желаниям, ибо никто не сможет быть сам себе хозяином и владеть собой, коли не имеет мудрости. А если будет он поступать иначе, то прослывет безумцем. Вам прекрасно известно, ваше высочество, сколько умных и рассудительных рыцарей стремились получить то же, что и Тирант. Но он — человек жестокий и жаждущий крови, он думает, что он — лучше всех. На самом деле он такой же, как остальные, просто, обезумев, он готов на все. И не мудрее он прочих, но просто не знает стыда и потому более решителен, чем другие. И если бы вы только услыхали, что он про вас говорит, то никогда не желали бы ему добра.

Скажите же мне поскорее обо всем и не мучайте меня больше, — взмолилась Принцесса.

Он сообщил мне это под большим секретом, — продолжала Заскучавшая Вдова, — и заставил меня поклясться на Евангелии, что я никому ни о чем не скажу. Но поскольку вы моя законная сеньора, я бы не хотела быть неверной вам, в чем бы ни пришлось мне присягнуть, и действовать наперекор милосердию. Во-первых, признался он, что, вступив в сговор с Эстефанией и Усладой-Моей-Жизни, добром или силой овладеет он вашим высочеством. А ежели не получится у него это сделать с вашего согласия и по его желанию, то он перережет вам горло, обрекая вас на страшную смерть. А затем поступит так же с вашим отцом и захватит все его сокровища, сядет на свой корабль и уплывет вместе со своими людьми к себе домой. Благодаря же богатствам, платьям и драгоценностям, которые они заберут с собой, раздобудут они там себе множество девиц, гораздо более прекрасных, чем вы. Ибо, по его словам, вы похожи на распутницу без стыда и совести, ибо водите его за собой повсюду и рассказываете всем, как он домогается вашей любви. Ради всего святого, сеньора, послушайте только, что думает о вас этот прикидывающийся благородным предатель! И еще говорит этот мерзкий обманщик, что прибыл он к нам вовсе не для того, чтобы сражаться с маврами и страдать от стольких ран, что в недобрый час узнал он вас и вашего отца. Вот какова его благодарность вашему высочеству и сеньору Императору за все добро и почести, которые вы ему оказали! Да пусть сгорит в огне тот, кто произносит такие слова, как он! И знаете, что еще он сказал? Что он любит женщину только за ее богатства, а не саму по себе. Много подобных мерзостей он наговорил. И припоминаю я, как он уверял меня: повторись то, что случилось однажды ночью в замке сеньора де Малвеи, и принеси он вам хоть тысячу клятв, не сдержит он ни одну из них. Добром или силой овладеет он вами, а затем покажет вам кукиш и оставит с носом, говоря: «Теперь, когда я получил все, что хотел, не получишь ты, бесстыжая, ни благодарности, ни любви от меня». Ох, сеньора, душа моя исходит кровавыми слезами, как вспомню я о тех мерзостях, что наговорил он про вас. А посему, сеньора, хочу я дать вам один совет, хоть вы у меня его и не просили. Ведь, кроме отца и матери ваших, нет никого на свете, кто жалел бы вас так, как я. Оттого, что столько времени качала я вас на руках и кормила своим молоком, хочу я для вас только почестей и радостей. А вы, ваше высочество, сторонились меня, чтобы веселиться с этим нечестивым Тирантом, доверяя больше Эстефании и Усладе-Моей-Жизни, чем мне. Но они вас предали и продали. Ах вы несчастная! Как вас ославили и как еще ославят! Эстефания не глупа: нашла себе товарку для грязных дел! Оставьте дружбу с ними! Ведь теперь вы знаете от меня правду, а я никогда не совру, могу поклясться на Евангелии. Однако вы должны обещать мне, ваше высочество, никогда никому не говортъ о том, что я вам сейчас сказала, ибо опасаюсь я, как бы подлый Тирант, узнав об этом, не приказал убить меня, а сам не сбежал бы отсюда. Вы же, сеньора, не подавайте виду, что осведомлены обо всем, и потихоньку отдалите его от себя, чтобы вел он лучше войну во благо вашему отцу. Потому как если немедленно вы его прогоните, он догадается, что я вам рассказала о его намерениях. Девицы же сии достойны наказания, но тоже не теперь. И остерегайтесь доверяться им, ваше высочество. Разве не видите вы, какой большой живот у Эстефании? Удивляюсь я только, как Император не замечает ничего. Та же участь ждет и Усладу-Моей-Жизни.

Принцесса глубоко опечалилась, и душа ее омрачилась от новых страданий. Охваченная гневом, она горько заплакала и стала причитать.

Глава 216

О том, что говорила, причитая, Принцесса.

Когда думаю я, что заслужила порицание отца, то душа моя готова расстаться с телом. Я хотела бы теперь провести остаток моей горестной жизни, проливая слезы и оплакивая мое ужасное несчастье. Но поскольку необходимо мне оправдать мою жизнь, исполненную мучений, я сама, без чьей-либо помощи оботру лицо, залитое слезами. А ежели спросишь ты, на кого я жалуюсь, то отвечу, что только на законы людские, каковые, словно из ревности, удерживают меня вдали от того, кто как раз, думала я, и должен меня любить. Я же любила его необычайно сильно из-за тех великих благодеяний, которые, согласно всеобщему ожиданию, смог бы он совершить ради Греческой империи. О Боже праведный! Зачем медлишь Ты воздать по заслугам этому жестокому и неблагодарному Тиранту, который, надеялась я, будет принадлежать мне? Отчего не ниспошлешь не медля пламя с небес, дабы испепелить его? Он был первым рыцарем, которого я в мыслях почитала за своего господина, полагая, что наступит конец моим бедам. А теперь я вижу, что все иначе. И он-то должен был властвовать надо мной и над всей империей! Его-то полагала я почитать отцом и братом, мужем и господином, а себя — его служанкой! Но к чему я жалуюсь и говорю подобные вещи, когда его нет рядом? Ведь он вовсе не слышит моих горестных сетований, а лучше бы был он здесь. Ах я несчастная! Как болит сердце! Любовь во мне смешалась с гневом! И все четыре страсти бушуют в измученной душе, каковые суть: радость, скорбь, надежда и страх[533]. И никто в настоящей жизни не обходится без них, каким бы богатым и именитым сеньором он ни был. Истинная добродетель состоит в том, чтобы любить одного Бога. О, кто бы мог предположить, что с уст столь доблестного рыцаря сойдут подобные слова! Чем обидела я его, чтобы он желал смерти моего отца, моей матери и их бедной дочери? Хотите, я скажу вам вот что, сеньора Вдова: скорее Тиранту удалось бы повернуть вспять солнце, чем я бы совершила что-нибудь бесчестное. О Тирант! Куда делась любовь, которая существовала прежде между нами? Отчего вдруг сделалась я для тебя столь презренной и отвратительной? Каким образом столь скоро улетучилась твоя легкомысленная и недолговечная страсть? Я, злосчастная Кармезина, привыкшая тебе служить, прошу, спаси мне жизнь, как спас ты ее магистру Родоса и всем братьям его ордена! Разве может случиться, что ты обойдешься с нами более жестоко? Неужто в то время, когда я восхищалась твоей доблестью, зная о премногих твоих заслугах, ты произнес слова, недостойные уст рыцаря, говоря, что любишь дам и девиц только за их богатства и что насильно хочешь лишить меня девственности? О, сколько крови может пролиться из-за этих речей! Однако я предпочитаю прослыть среди людей благожелательной и милосердной к чужеземцам, нежели, наоборот, жестокой и злой по отношению к людям доблестным и достойным почестей. А иначе, коли душа моя дала бы волю жестокости, не успело бы и солнце взойти, как твои покои, Тирант, были бы залиты твоей кровью и кровью твоих людей.

И она умолкла, но, услышав, как звонят к заутрене, сказала:

Вдова, пойдем ляжем, хоть нынче ночью не буду я как следует спать из-за гнева на Тиранта, которого я прежде так любила.

Заскучавшая Вдова ответила на это:

Умоляю вас, сеньора, ради всего святого, никому не рассказывайте о том, что я вам сказала. Иначе меня может ждать большая опасность. А сверх того, не хочу я, чтобы меня считали сплетницей.

Не бойтесь, — успокоила ее Принцесса. — Я берусь защитить вас от любой беды, а себя — от обвинений.

Когда вошли они в спальню, Эстефания, заметившая их, сказала:

Видимо, с большим удовольствием, сеньора, выслушали вы рассказ Вдовы, коли так долго были вместе с ней. Хотелось бы мне узнать, чем заняты нынче ваши мысли.

Принцесса легла в постель, ничего ей не ответив, укрылась с головой одеялом и горько заплакала.

Когда же Вдова удалилась, Эстефания спросила, отчего она плачет и что ее так мучает. Принцесса ответила:

Оставь меня в покое, Эстефания, и смотри, как бы задуманное вами зло не обернулось против тебя, — ведь это гораздо более вероятно, чем ты думаешь.

Эстефания не могла догадаться, что бы значили слова Принцессы. Она больше ничего не сказала своей сеньоре и, по обыкновению, легла рядом с ней.

Всю ночь Принцессе не спалось, она лишь плакала и стенала. Утром она встала совершенно больной от бессонницы, однако через силу пошла к мессе.

Когда Тирант узнал о болезни Принцессы, а Эстефания сообщила ему о том, как она плакала и терзалась всю ночь, то он никак не мог догадаться, по какой причине Принцесса так огорчилась. Тогда он подошел к Принцессе и со смиренным поклоном начал проникновенным голосом говорить следующее.

Глава 217

О том, как Тирант просил утешения у Принцессы.

Пробуждающие жалость речи опечаливают слушателей, особливо тех, кто сильно любит. И кажется мне, что ни о чем не могу я больше думать, кроме вашей беды. О, если бы вы, ваше высочество, оказали мне великую милость и поделились мучительным вашим горем или хотя бы рассказали о причине, заставляющей вас горько сетовать, душа моя обрела бы в этой жизни райское блаженство. Говорю вам об этом, ибо вижу по вашему лицу, что вы страдаете, и уверен, что вы ни в чем не повинны. И если не хотите вы моей смерти, то, умоляю вас, улыбнитесь и не пренебрегайте моим участием. Ведь даже если вы не надеетесь, что я найду верный способ избавить вас от страданий, не может быть, чтобы не принес я хоть какой-нибудь пользы вашему высочеству. И, оставив в стороне пространные речи, на которые, как я вижу, нет теперь у меня времени, скажу лишь кратко о величайшем огорчении, переполняющем мое сердце от того, что не могу я беспрерывно созерцать вашу необыкновенную красоту. А посему я немало доволен тем, что Его Величество Император отложил мой отъезд в лагерь.

Произнеся сии слова, Тирант не мог сдержать слез[534], но, увидев, что Принцессе они неприятны, сказал:

Дабы не досаждать вам, ваше высочество, я, хоть и стоит мне это большого труда, умерю свои страсти, которые терзают мою душу так сильно, что она готова скорее вырваться из плена, оставив измученное тело, нежели влачить столь бедственное существование. А коли мои исполненные муки речи докучают вам, сеньора, я постараюсь так служить вашему высочеству, чтобы моя любовь заставила вас забыть о неприязни, каковую нынче вы мне выказываете, словно радуясь моим мучениям и не желая дозволить мне хотя бы коснуться вашей одежды. Разве такой награды должен я ожидать за мое благожелательство? Но коли так, я расстанусь с жизнью, дабы сохранить свое достоинство, тем более что вы снова обладаете короной Греческой империи благодаря моим стараниям, которые, хотя и не оценены по достоинству вами, навсегда сохранятся в памяти людей.

Тирант не в силах был более говорить из-за сильных страданий, а Принцесса тихим голосом сказала следующее.

Глава 218

О том, что ответила Принцесса Тиранту.

На твою просьбу я хочу ответить как можно короче, ибо настолько она бесцеремонна, что язык мой с трудом найдет нужные слова для ответа. На лице же моем нет и следа красоты, но лишь страх и стыд, так что ты не сможешь теперь не признать во мне уродства, а стало быть, и изъяна. И дабы узнал ты, каковы мои терпение и смирение, не желаю я более с тобой вступать в спор. Ведь от бесконечных страданий и недугов, порождаемых несчастьем, терплю я ужасные мучения. Видно, так и проведу я всю свою безрадостную жизнь с великой мукой в груди. Но не думай, будто так легко человеку скрывать свою боль, потому как ежели измучены мы горем, то великое утешение находим, когда можем поплакать и повздыхать вместе с верным наперсником. И мне нынче дорого то, что тебе, как я надеюсь, тоже полюбится в будущем.

Больше ничего не смогла она прибавить, ибо пришли в комнату лекари вместе с Императрицей. Тирант распрощался и ушел к себе в покои, ни на мгновение не переставая размышлять о том, что сказала ему Принцесса. И впал он в столь глубокое раздумье, что не ел и не желал выходить из своей комнаты, так что коннетабль наконец отправился во дворец и долго беседовал с Эстефанией и Усладой-Моей-Жизни. И поведал он им про глубокие размышления Тиранта о том, что высказала ему Принцесса.

Чем можем мы пособить ему в его большом горе, — спросила Эстефания, — коли по ночам Вдова портит все, чего добиваюсь я днем? Ведь поначалу Принцесса желала, чтобы денно и нощно только и говорили с ней о Тиранте и о том, как обстоят дела с его любовью, теперь же — наоборот: стоит лишь заикнуться о нем, как она надевает на себя покров стыдливости и чести. А ведь та девица, у которой не хватает решимости и смекалки в любовных делах, плохо и с большим трудом отдается своему чувству. Вдова же хорошо разбирается в любви, ибо сама ее познала, и, выдавая себя за искушенную в сем искусстве, морочит Принцессе голову. Ведь все любящие — слепы, они не боятся потерять честь и ни во что не ставят подобные заботы. И потому, коли не Вдова, я бы не один, а сто раз провела Тиранта в спальню Принцессы, хочет она того или нет, как в ту самую ночь в замке сеньора де Малвеи. Но теперь, покуда меня еще не лишили свободы, я пошепчусь с ней о Тиранте, пользуясь правом подруги выразить ей свое участие.

Закончив беседу, вошли они в покои Принцессы, как раз когда та беседовала с Заскучавшей Вдовой, и поэтому не смогли с ней переговорить. Эстефания поняла, что сие окажется совсем некстати. Император же, узнав, что коннетабль во дворце, решил, что и Тирант должен непременно быть вместе с ним. А поскольку собирались они держать совет, Император приказал позвать их и сказал:

Пойдемте к Кармезине и проведаем ее, ибо сегодня ей целый день нездоровится.

Коннетабль направился первым, затем шли Эстефания с Тирантом, а за ними —

все состоявшие в совете Императора и пожелавшие пойти к Принцессе. Они застали ее играющей в карты со Вдовой, в углу комнаты. Император сел подле Принцессы, справляясь о ее здоровье. Она же немедленно ему отвечала:

Сеньор, едва я вижу вас, как недуг меня отпускает... — И, обратив взор к Тиранту, принялась улыбаться.

Императору было очень приятно услышать слова Кармезины, а еще больше — увидеть ее в столь хорошем настроении. Они о многом говорили, и Принцесса охотно отвечала на все, что говорил ей Тирант: ведь Заскучавшая Вдова посоветовала Принцессе быть приветливой с Тирантом, но не так, как она делала обычно вначале, а попросту как с остальными.

А на самом деле Вдова вовсе не хотела, чтобы Тирант уехал к себе домой, но надеялась, что он потеряет всякую надежду на любовь Принцессы, видя ее отпор, и полюбит ее саму. Вот почему с жестоким коварством и наговорила она столько плохого Принцессе и причинила всем множество страданий.

Когда почти стемнело, Император и его люди разошлись.

Он беспокоился, ибо назавтра все должны были отправиться в лагерь. Тирант и все прочие завершали последние приготовления. А Эстефания, беседуя этой ночью с Принцессой, заговорила с ней о Тиранте. Принцесса же ее перебила:

Замолчи, Эстефания, и не докучай мне этим больше! Ни одному святому, заслужившему высокое место в раю, нет дела до того, что ты болтаешь о наших горестях, — ведь нам воздастся за наши дела, только если мы будем жить добродетельно. Ибо у тех, кто притворяется, что любит, далеко не золотой характер, который нравится всем на свете — людям великим и простым, богатым и бедным; и далеко не все они одинаковы, ибо есть среди них особо склонные бросать слова на ветер. И если бы я только рассказала тебе обо всех выдающихся деяниях Тиранта, то ты бы поняла, что он рыцарь — только когда не нужно сражаться. Но я лучше буду хранить молчание, до тех пор пока враждебная фортуна не позволит мне наконец его нарушить. Что же до тебя, то выходит так, будто ты хочешь подвергнуть меня опасности. А потому лучше нам пойти спать, а тебе — не бередить мою рану.

Эстефания хотела было все же поговорить с Принцессой, но та никак не соглашалась. Кармезина ушла, а недоумевающая Эстефания погрузилась в глубокие размышления.

Прошло два или три дня, а Принцесса продолжала быть любезной со всеми рыцарями, в том числе и с Тирантом, зная, что они вот-вот должны были уехать. И в присутствии Императора она сказала:

Сеньор, перед вами Тирант, ваш доблестный Маршал. Я надеюсь, что вскоре он поступит с султаном так же, как с Великим Караманем, с верховным владыкой Индии и с королем Египта. Ведь даже если бы весь мир вышел на бой с ним, он один завоевал бы честь и славу для тех, кто пойдет сражаться вместе с ним. Сей непобедимый воин достоин высшей награды, ибо во всех битвах он вел себя отважно и бесстрашно, смиренно служа Вашему Величеству.

Тогда Император обратился к Тиранту и сказал:

Доблестный Маршал, я премного благодарен вам за то, что вы оправдали мое доверие, и прошу, чтобы и впредь вы действовали столь же мужественно, потому как глубоко верю в вас. Да поможет мне Господь отблагодарить вас по заслугам.

Когда Тирант услышал столь чрезмерные хвалы, кои Принцесса первой стала воздавать ему почти что в насмешку, то мог произнести только одно:

Да будет так.

Затем, желая пройти к себе в покои, он спустился по какой-то лестнице и оказался в комнате, где находились коннетабль, Эстефания и Услада-Моей-Жизни. Они вели важный разговор. Тирант спросил:

О чем беседуете, мои названые сестрицы?

О том, сеньор, — отозвалась Эстефания, — что, хотя вам скоро уезжать, Принцесса проявляет к вам слишком мало любви. А ей бы надо постараться нынче, как никогда, приветить вас, хотя бы и поступившись немного своей честью. А еще, сеньор, говорили мы о том, что станет со мной, когда вас не будет рядом. Ведь сегодня ночью Императрица мне сказала: «Эстефания, ты влюблена». Я покраснела от стыда и посмотрела на свой живот. Этого было достаточно, чтобы я, пусть молча, признала, что люблю. Ведь поначалу я и не знала, что такое любовь, но поняла это после ночи в замке сеньора де Малвеи. А коли вы уедете от нас, не будет мне удачи в любви, но придут лишь беды да страдания. Ах я несчастная! Ведь это мне придется расплачиваться за ваш грех.

Сеньора, — сказал Тирант, — разве не обещал я, что в день нашего отъезда попрошу Императора, в присутствии Императрицы и Принцессы, чтобы дал он свое согласие на ваш брак с коннетаблем? Коннетабля мы оставим здесь, препоручив его обязанности виконту. Вы же тогда и отпразднуете свою свадьбу.

Но как же я смогу ее праздновать, коли вас не будет? — возразила Эстефания. — Ведь без вашей милости никто не станет ни веселиться, ни танцевать?

А что мешает веселиться на свадьбе, если не было праздника при помолвке? — спросил Тирант. — Припасите радость и веселье для брачного ложа, на котором исчезнут навсегда все страхи и опасения.

В то время как они беседовали подобным образом, к ним спустился Император, ведя под руку Кармезину. Тирант решил, что настало подходящее время попросить Его Величество о свадьбе. Он подошел к Императору и, в присутствии Принцессы, преклонив колено, со смирением и обходительностью повел следующую речь.

Глава 219

О том, как Тирант просил Императора разрешить брак Эстефании и коннетабля.

Земная слава Вашего Величества явлена нам для того, чтобы мы могли узреть, как стремитесь вы к славе небесной и к райскому блаженству, коих несомненно заслуживаете, ибо счастливо прожили всю свою жизнь, следуя достойным обычаям и творя милосердные дела[535]. И вы можете не сомневаться в том, что достигнете вечной славы, потому как за долгие годы вашей жизни покрыли себя славой в этом мире, прослыв преданнейшим Христу сеньором благодаря успешным вашим свершениям, кои основаны на вере, надежде и любви к ближнему. И поелику Вашему Величеству известно, что жизнь даже самого великого государя коротка и не остается на земле после нас ничего, кроме добрых дел, нами творимых, я с покорностью прошу, коли моя просьба может быть удовлетворена, чтобы вы, сеньора Императрица и присутствующая здесь Принцесса, позволили заключить брак между девицей Эстефанией Македонской и моим горячо любимым братом, графом де Сант-Анжел, главным коннетаблем Вашего Величества (коему вы великодушно пожаловали и титул, и графство). Потому как браки, подобные этому, еще сильнее связывают величайшую любовь, и от них происходящие дета навсегда пребудут вассалами, преданными императорской короне, равно как, из любви к ним, и все их родичи и друзья. И так как жизнь человеческая коротка, а опасностей в ней предостаточно, естественно, что люди себе в утешение оставляют потомков, которые смогут наследовать их состояние. Особливо же это делают те, кто часто бывает на войне: ведь когда есть у них дета, они покидают дом спокойнее, а их родные, друзья и отпрыски утешают друг друга. И ни в чем нельзя найти счастья, коли не заслужить его добрыми делами и коли не будет оно прочным.

Сказав это, Тирант умолк. Император же не замедлил ответить ему следующим образом.

Глава 220

О том, что ответил Император Тиранту.

Говорится в одном трактате, писанном Сенекой:[536] нет на свете ничего дороже того, что куплено ценой просьб и молений. Однако мне не нравится, Маршал, когда именно вы так умоляете меня сделать то, что у императоров должно быть испрошено. И я передаю свои полномочия и власть моей дочери, коя здесь присутствует, дабы она, с согласия матери, исполнила вашу просьбу вместо меня.

И, не прибавив ни слова, Император удалился, оставив с ними Принцессу. Когда Эстефания увидела, как внезапно покинул их Император, то решила, что ему не по душе этот брак. Не раздумывая, оставила она общество Принцессы, Тиранта, коннетабля и Услады-Моей-Жизни, пошла в одиночестве в другую комнату и начала там плакать и причитать.

А Тирант взял под руку Принцессу и в сопровождении коннетабля и Услады- Моей-Жизни отправился к Императрице. Тирант вместе с Принцессой стал умолять ее благословить сей брак, говоря, что Император ему очень обрадовался. Императрица сказала, что и ей он по нраву. Немедленно приказали всем при дворе приготовиться к тому, чтобы присутствовать при обручении Эстефании. Все собрались в парадной зале, и находившемуся при дворе кардиналу велено было явиться, дабы обручить Эстефанию и коннетабля. Послали за невестой, которую нашли в слезах, ибо она ничего не знала, покуда не пришли за ней и не сообщили, что Император и все остальные ее дожидаются. Все девицы полагали, что она одевается в своей комнате, а она рыдала в три ручья.

После того как весьма торжественно была заключена помолвка, сопровождаемая танцами и угощеньями, Император пожелал, чтобы на следующий день сыграли свадьбу, дабы не откладывать более отъезд Тиранта. Так и было сделано. Были устроены многочисленные турниры, танцы, выступления жонглеров и многие другие развлечения, украсившие празднество. Все были чрезвычайно довольны, кроме несчастного Тиранта.

И в первую ночь, когда новобрачную проводили к коннетаблю, Услада-Моей- Жизни взяла пятерых котят и положила их на окошко в той спальне, где почивала Эстефания. После чего она направилась к Императору и сказала ему:

Сеньор, идите скорее в комнату к новобрачной! Я слышала оттуда громкие крики — видно, коннетабль обращается с ней дурно. Сильно опасаюсь я, как бы не убил он вашу дорогую племянницу или, по крайней мере, не ранил сильно. Коли вы в самом деле так любите свою родственницу, то помогите же ей!

Император так развеселился от слов Услады-Моей-Жизни, что немедленно поднялся с постели и оделся. Затем они вдвоем встали у дверей спальни, где была новобрачная, и прислушались. Когда Услада-Моей-Жизни убедилась, что ничего не слышно, принялась она говорить:

Сеньора новобрачная, что это вы притихли? Видно, самый сильный натиск уже позади и боль прошла! Да чтоб отнялись у тебя ноги! Неужто не можешь ты сладким голоском воскликнуть: «ай!»? Так приятно слышать это от девиц! Но ты молчишь, а стало быть, уже успела проглотить семечку[537]. Пусть не пойдет она тебе на пользу, коли не проглотишь ты ее еще раз! Ведь тут Император стоит и слушает, не закричишь ли ты, ибо боится, как бы не сделали тебе больно.

Император попросил Усладу-Моей-Жизни замолчать и не говорить, что он здесь.

Что угодно делайте, но я не уймусь, — отвечала Услада-Моей-Жизни, — так как хочу, чтобы все знали, что вы тут.

Тогда новобрачная принялась кричать, что ей больно и что Император может не волноваться. А Услада-Моей-Жизни сказала:

Сеньор, по-моему, она прикидывается и говорит не от души, а все выдумывает. И мне это очень не нравится.

Император не мог удержаться от смеха, слыша двусмысленные речи Услады- Моей-Жизни. А новобрачная, до которой донесся смех, воскликнула:

Кто подсунул мне этих проклятых котов? Они не дают мне уснуть. Прошу вас, унесите их отсюда!

Но Услада-Моей-Жизни ответила:

Ни за что, клянусь Богом! Разве ты не знаешь, что я и из мертвой кошки добуду живых котят?

Что за находчивая девица! — произнес Император. — И до чего мне по душе все, что она говорит! Клянусь Всевышним, не будь я женат, я бы взял в жены только ее.

Тем временем Императрица пошла в спальню к Императору и обнаружила, что она заперта и нет никого, кроме одного пажа, каковой и объяснил ей, что Император стоит под дверью у спальни новобрачной. Императрица направилась туда и нашла Императора в обществе четырех девиц. Услада-Моей-Жизни, увидев ее, воскликнула, не дав никому опомниться:

Скорее отправляйтесь на тот свет, сеньора, потому как Его Величество Император сейчас заявил мне, что коли не было бы у него жены, то он женился бы на мне. Так не вредничайте и помирайте как можно скорее!

Ах ты негодная! — ответила Императрица. — Так-то ты со мной разговариваешь? — И она повернулась к Императору: — А вам, олух, зачем другая жена? Чтобы не пронзать ее вашей шпагой, а только ударять плашмя? Только имейте в виду, что ни одна дама или девица не скончалась еще от уколов такой шпаги.

И, продолжая весело шутить, они проводили Императора до его спальни, а затем Императрица с девицами ушли в свои покои.

На следующее утро все вновь были в радостном настроении и оказали большие почести коннетаблю и его молодой жене. Их проводили в главный храм, где служили торжественную мессу. После чтения Евангелия проповедник поднялся на кафедру и произнес торжественную проповедь о грехах и добродетелях. А затем, по повелению Императора, сказал он следующее поучительное слово, дабы вселить надежду во всех, кто от доброго сердца служил Господу.

Глава 221

О том, какое поучительное слово сказал проповедник.

Недостаточно обучен я красноречию, дабы подобающим образом рассказать о тех доблестных и достопамятных деяниях достославного, благоденствующего и могущественного сеньора Императора, кои уже совершил он ради блага, процветания и возвеличивания своих слуг, подданных и вассалов и еще будет совершать во множестве, покуда будут длиться его дни. И не стану я восхвалять его совершенства и добродетели, кои подтверждают его величие (хотя и приятно говорить о великодушии и благородстве государей, пекущихся о славе и делах своих подданных, слуг и вассалов, и о том, например, что сделал Император для этого славного и доблестного рыцаря-чужеземца, который, будучи родом из Франции, столько услуг оказал нашей родине). Нынче же наш досточтимый Император, со всей щедростью и милосердием, отдал отважному Диафебу, графу де Сант-Анжел и главному коннетаблю Греческой империи, свою кровную родственницу, именуемую Эстефанией, законную дочь сего знаменитого и наводящего страх сеньора, вожделевшего наимогущественнейшую во всем мире корону Греческой империи, — сеньора, каковой был Императору братом и прозывался герцогом Македонским. И вместе со своей названой дочерью и племянницей Эстефанией отдал Его Величество Император вышеупомянутому коннетаблю герцогство Македонское, а в придачу — все имущество, драгоценности и платье, которые остались после герцога. Из своей же казны светлейший Император пожаловал названной Эстефании сто тысяч дукатов, дабы распорядилась она ими по своему усмотрению. Такому сеньору не станут плохо служить, ибо умеет он наградить всех своих подданных и выказать им почет и любовь. Он в дружбе с честью и не расстанется с ней, потому как честь рождается величием души и украшена добродетелями. Ведь из великодушия проистекает щедрость, превосходящая все благие качества, достойные почитания. Вот почему и говорит Сенека, что все деяния человека великодушного исполнены добродетели[538]. И те государи, которые великодушны и щедры, непременно также мудры, отважны и честны. Три вещи есть на свете[539], каковые по совершенству своему превосходят все остальные. Первая — это презрение к земной или преходящей славе, а также к милостям фортуны. Вторая — это желание вечного блаженства. Третья — это озарение мысли и укрепление воли. И хочу я сказать, сеньоры рыцари, почему не везет вам иногда в сражениях. Сие проистекает из-за пяти прегрешений. Во-первых, когда бой или война ведется из ложных притязаний и несправедливо. Во-вторых, когда рыцарь своевольно убивает кого-либо или обманывает другого в судебном поединке. В-третьих, когда познает он плотски монахиню или нную женщину, отданную для служения Богу. В-четвертых, когда он злостно преследует людей духовного звания и грабит их. В-пятых, когда сильно оскорбляет он Бога и его святых. Хочу я также просветить вас, какие добрые обычаи должны наследовать потомки рыцарей. Во-первых, ежедневно слушать мессу и произносить какую-нибудь краткую молитву. Во-вторых, уметь хорошо читать и писать, а также знать грамматику и другие науки, дабы стать мудрее. В-третьих, не сквернословить. В-четвертых, не заноситься, но вести себя с другими любезно и почтительно. В-пятых, стыдиться растратить все деньги. В-шестых, бояться Бога и слушаться святую матерь-Церковь. В-седьмых, охотно здороваться и кланяться при встрече. В-восьмых, общаться с рыцарями и добрыми людьми. В-девятых, не быть чересчур болтливым и не распускать язык. В-десятых, не быть ни любителем осуждать, ни насмешником. В-одиннадцатых, не лгать и не злословить. В-двенадцатых, уметь нести службу, хорошо скакать верхом и быть гостеприимным. В-тринадцатых, быть всегда хорошо накормленным и напоенным. В-четырнадцатых, быть верным и честным. В-пятнадцатых, не быть игроком. В-шестнадцатых, быть чистым. В-семнадцатых, быть обученным соколиной и псовой охоте. В-восемнадцатых, уметь биться копьем, боевым топором и упражняться в бою. А теперь хочу я сказать немного о девицах, чтобы они не обиделись, после чего и закончу наставление, ибо будете вы просвещены на предмет того, какие свойства и какое воспитание они должны иметь. Во-первых, должны они уметь читать. Во-вторых, быть набожными и молиться. В-третьих, поститься тогда, когда идет пост. В-четвертых, быть честными и стыдливыми. В-пятых, говорить мало, спокойным голосом и размеренно. В-шестых, быть честными во всем. В-седьмых, проявлять смирение. В-восьмых, знать меру в еде и в питье. В-девятых, жить в страхе и послушании. В-десятых, не бездельничать. В-одиннадцатых, не насмешничать. В-двенадцатых, быть скромными и смиренными. В-тринадцатых, ловко выполнять всю женскую работу и не сидеть сложа руки. Вот какими должны быть девицы, но на самом-то деле они совсем другие. И скажу я вам всю правду о них. Во-первых, они очень своевольны. Во-вторых, болтливы и суетливы. В-третьих, легко изменяют и делают глупости. Но ведь говорит Овидий, что наивысшее благо в этом мире — любовь, а Священное Писание сие подтверждает, ибо не иначе как из любви к людям принял Иисус смерть и страдания и пожелал простить того разбойника, который попросил его о любви и прощении[540]. Ведь высшая любовь — это любовь к Богу, и цель ее — доблесть, через которую и получает человек бессмертие. Целью же земной любви являются наслаждения. А любовь между мужем и женой существует ради детей. И от любви происходят следующие добродетели: чистосердечие, каковое должен иметь любой рыцарь, отвага, вежество, смирение, изящество речи, радость, сдержанность, скромность, доблесть, терпение, образованность, умение хранить тайну, благородная ученость и мужественность. В следующем должен поклясться рыцарь. Во-первых, мужественно исполнять то, что прикажет его сеньор. Во-вторых, никогда не оставлять стези рыцаря. В-третьих, не бояться смерти ради защиты дам, девиц, государства и святой матери-Церкви. И еще должен обладать рыцарь следующими достоинствами. Во-первых, быть правдивым. Во-вторых, верным. В-третьих, смелым. В-четвертых, щедрым. В-пятых, приверженным справедливости. Ибо недаром говорит святой Иоанн, что человек справедливый оправдывает и дурного ради милосердия на земле и ради славы на небесах, тот же, кто осуждает невиновного, противен Богу[541].

Глава 222

О том, как Император пожаловал коннетаблю титул герцога Македонского.

По завершении проповеди и мессы Император повелел принести сто тысяч дукатов, а также все одеяния и драгоценности, которые отец оставил в наследство Эстефании. После этого коннетабля облачили в тунику с изображением его герба. И он оставался в ней некоторое время. Затем ее сняли, облачили его в тунику с гербом герцогства Македонского, развернули стяги того же герцогства, а на голову коннетабля надели богатую корону из чистого серебра, ибо в те времена имели обыкновение короновать всех, кому даровали какой-нибудь титул[542]. Графов увенчивали короной из кожи, маркизов — из стали, герцогов — из серебра, королей — из золота, а императоров — короной с семью золотыми венцами. Посему-то Диафеб и был увенчан в тот день серебряной короной, и была она очень богата, ибо усыпали ее драгоценными каменьями. Такой же короной увенчали и Эстефанию.

Когда вышеуказанный обряд был совершен, все вышли из храма и проехали верхом с развевающимися стягами по всему городу. Император вместе со всеми дамами, знатными сеньорами, герцогами, графами и маркизами, в сопровождении своей конницы и многочисленных верховых объехали Константинополь. Затем выехали они за городские стены на прекрасный луг, где находился прозрачнейшей воды источник, прозываемый Святым. И все, кому жаловали тнтул, приходили к нему, дабы освятить в нем стяги и принять тнтул герцога, графа, маркиза, короля или императора. После того как были освящены стяги, окрестили коннетабля и Эстефанию герцогом и герцогиней Македонскими, окропив им головы водой, пахнущей мускусом.

А ежели новоявленный герцог тут же желает посвятить кого-либо в герольды или герольдмейстеры[543], то может это совершить, воспользовавшись оставшейся водой. И обязан он дать герольду или герольдмейстеру прозвище по своему герцогству и одарить его богатыми подарками[544]. Герольдами же и герольдмейстерами могут стать лишь сыновья людей родовитых, ибо им доверяют больше, чем кому бы то ни было, и все остальные должны их слушаться.

После того как был посвящен в герольдмейстеры один человек, герцог Македонский вернулся к Святому источнику, и Император взял из него воды и снова окропил коннетабля, даруя ему титул герцога Македонского. Тогда все трубы заиграли как одна, и герольды и герольдмейстеры провозгласили:

Се — прославленный государь, герцог Македонский, из великого рода Соляной Скалы.

И явились туг же триста рыцарей с золотыми шпорами, облаченные в серебряные доспехи. Они почтительно поприветствовали Императора и оказали великие почести герцогу Македонскому. И впредь уже не называли его коннетаблем, ибо сию должность препоручили отважнейшему рыцарю по имени мессир Адедоро. Триста рыцарей разделились на две части. Каждый из них выбрал себе самую красивую девицу по своему вкусу и повел под уздцы лошадку, на которой она сидела. Все делали это по очереди: сначала самые старшие по возрасту и самые родовитые, а затем все, кто пожелает. Но нашлось много и таких, кто не захотел участвовать в этом и укрылся в роще с дамой. И когда два рыцаря съезжались, то один приказывал другому оставить свою даму или же сражаться, покуда не будут сломаны два копья. Тот, кто скорее лишал двух копий своего противника, забирал себе его даму.

Покуда рыцари развлекались подобным образом, Император прибыл к ним в сопровождении Императрицы. Однако ни Принцесса, ни герцогиня и герцог Македонские на турнир не поехали. Тирант тоже не смог на него прибыть, поскольку поклялся не состязаться ни с кем, кроме короля или королевского сына. Однако виконт был на турнире одним из первых. Император же затем переместился в город Пера, где все уже было приготовлено к празднеству. Пробило полдень, а рыцари все еще не возвращались с состязаний. Тогда Император поднялся на башню, чтобы посмотреть на рыцарей, которые ломали копья, желая отличиться перед Его Величеством. Император приказал затрубить в огромный рог, который был слышен за милю в округе, и все рыцари, заслышав его зов, направлялись по дороге к Пере. Тогда выехали еще триста рыцарей, в убранстве одинакового цвета, и заняли дорогу, не давая прохода едущим в город. Началось тут необыкновенное сражение, доставившее большое удовольствие Императору. А все плененные дамы и девицы сбежали и укрылись в городе, оставив своих рыцарей посреди поля.

Сражение между рыцарями длилось добрых два часа, а Император все не хотел, чтобы они разъехались. Когда все копья были сломаны, начали биться мечами. Император приказал тогда трубить в рог, и сражавшиеся разошлись — кто в одну сторону, кто в другую. Прекратив бой, рыцари стали искать своих дам, но не находили их и говорили, что их забрали другие рыцари. И каждый обращался с жалобой о том, что его девица потерялась, к Императрице или Принцессе. Те же отвечали, что им ничего не известно и что, видимо, дам спрягали другие рыцари. Тогда часть рыцарей в великом гневе выхватывала мечи и бросалась на остальных, и снова начинали они биться.

Через некоторое время сражавшиеся увидели дам в окнах дворца. Затрубили в горн, все рыцари собрались в одном месте, спешились и с большим рвением стали прорываться во дворец. Дамы его защищали, однако те, кто был снаружи, ворвались внутрь благодаря силе оружия. Оказавшись в просторном внутреннем дворе, разделились они на две части, выбрали одного герольдмейстера и отправили его к рыцарям, которые вошли последними, дабы попросить их покинуть дворец, потому как вошедшие прежде желали вновь получить своих дам — ту, которую каждый сам выбрал, и тех, которых завоевал в поединке. Но вошедшие во дворец последними ответили, что ни за что на свете не уйдут и хотят получить причитающуюся им долю, ибо подвергли свою жизнь смертельной опасности. После этого начали все рыцари сражаться пешими во дворце, и было одно наслаждение смотреть, как одни падают в одну сторону, другие — в другую, а третьи наносят друг другу великолепные удары боевыми топорами. Те же, кто ронял топор или касался рукой или телом земли, не мог продолжать биться. Таким образом дошло до того, что остались сражаться лишь десятеро против десятерых, и приятно было их бой видеть. Наконец Император приказал их развести. После того как со всех рыцарей сняли доспехи, они вошли в большую залу и там отобедали. После обеда устроены были танцы. Начали плясать за полчаса до заката солнца. Рыцари исполнили долгий красивый танец, а затем взяли в пару всех дам (в том числе и Принцессу) и, не переставая танцевать, добрались до Константинополя.

После ужина Тирант собрал всех своих родичей, числом тридцать пять. Так как они приехали вместе с Тирантом и виконтом, то все они прозывались рыцарями и баронами Соляной Скалы. И было это потому, что во времена завоевания малой Бретани жили два брата. Один из них был полководцем и родичем короля Англии, носил он имя Утера Пендрагона[545] и приходился отцом королю Артуру. Полководец сей вместе со своим братом захватил один замок, который стоял на высокой скале из чистой соли. И оттого, что это была первая крепость, которую они взяли силой оружия, с большим трудом и понеся много потерь, оставили они свое прежнее прозвище и взяли новое, в память об этом подвиге. Старший же брат стал именоваться герцогом Бретонским. Король Франции тогда послал к нему своих послов, дабы предложить ему в жены дочь. Он же послал Утера Пендрагона, с его собственного согласия, во Францию, чтобы тот привез ему будущую жену. Когда Утер Пендрагон увидел девицу столь восхитительной красоты, то сказал королю Франции, что не будет выполнять поручение своего брата, ибо герцог не захочет жениться на чужой жене. И Утер Пендрагон составил подложные верительные грамоты и вручил их королю Франции, а тот принял их и отдал ему свою дочь и двести тысяч экю в придачу, потребовав через три года сделать его королем Британии. Утер Пендрагон пообещал все, чего хотел король, и увез с собой его дочь, вместе с большой свитой, как и положено было королевской дочери. Он поместил ее в замок Соляной Скалы и взял себе в жены, а прибывших с ней оставил в близлежащем селении.

Когда герцог Бретонский узнал об этом, то не прогневался на брата, желая ему лишь добра. Рыцари же, которые приехали с девицей, вернулись во Францию и рассказали обо всем королю. Тот счел сие большим оскорблением, немедленно собрал огромное войско и отправился осаждать замок Соляной Скалы. А герцог Бретонский, услышав, что король Франции хочет уничтожить его брата, послал гонцов с мольбой не делать этого. Брату же своему герцог послал множество воинов и съестных припасов, снабдив его всем необходимым для защиты замка. Король осаждал его год и два месяца, но, сколько раз он ни пытался взять замок приступом, ничего не мог добиться, даже хоть немного разрушить его. Герцог же не отступался от короля и все время умолял его простить Утера Пендрагона. Когда король убедился, что все его усилия напрасны, то договорился с герцогом отдать ему в жену другую свою дочь. И дабы не пострадал брат, герцог согласился заключить сей брак и взять в жены незаконную дочь короля безо всякого приданого. И все, кто прибыл теперь с Тирантом в Греческую империю, происходили от Утера Пендрагона и принадлежали к этому древнейшему роду, в котором всегда было много славных рыцарей и достойнейших дам.

Тирант, стало быть, собрал всех своих родичей из рода Соляной Скалы и отправился вместе с ними поцеловать туфлю и руку Императору и поблагодарить его за великую милость, которую он оказал ему и его людям, отдав свою прекрасную племянницу в жены Диафебу. Выслушав благодарные речи, Император с любезностью сказал следующее.

Глава 223

О том, что ответил Император Тиранту в присутствии его родичей.

В этом мире славу приносит не родство, а благие деяния. И, зная вашу великую доблесть, Тирант, я испытываю к вам глубочайшую любовь, так что не хотел бы я даже и слышать, чтобы моя племянница была отдана за того, кто не принадлежит к рыцарям Соляной Скалы. И все это благодаря вашим, Тирант, стараниям, ибо я думаю о ваших непревзойденных подвигах с такой радостью, что забываю о тех, кто принадлежит к иному роду. Вот почему и просил я вас, дабы еще прочнее вы были связаны с Греческой империей, соблаговолить принять герцогство Македонское и взять в жены мою племянницу Эстефанию, со всеми прочими дарами, которые я во множестве пожаловал бы вам в придачу. Но, как говорит простая пословица, насильно мил не будешь, а лишь себе навредишь. Разве недостаточно получил Диафеб и разве не должен он радоваться, став графом де Сант-Анжел и главным коннетаблем? Хотя вы-то сами не пожелали принять ни графство, когда я его вам жаловал (но уступили его своему родичу), ни герцогство (вместе с моей прекрасной и добродетельной родственницей). Чего же вы ждете? Коли желаете, чтобы я отдал вам свою империю, то не надейтесь — она еще нужна мне! Я уверен: вы до того великодушны, что предпочтете разорить меня, но не принять от меня богатства. И потому-то любой рыцарь, попавший в чужие края, должен стараться сохранить прежде всего то, что сам имеет, а затем уж и то, что передадут ему другие. Ведь отличать надо пороки от добродетелей, отдавая предпочтение последним. Пороки же часто незримы и имеют личину добродетели. И нет на свете более злостных слуг порока, чем те, что скрываются под видом верных помощников добродетели.

Тирант не замедлил ответить на речь Императора следующим образом.

Глава 224

О том, что ответил Тирант Императору.

Нет в мире никого богаче человека довольного. Я же не стремлюсь ни владеть богатствами, даруемыми фортуной, ни править огромными землями, но лишь иметь возможность служить Вашему Величеству так, чтобы стараниями своими я смог возродить и приумножить величие Греческой империи, сделав ее вновь первой из держав. Ведь хотя я и раздаю великодушно, я не забочусь о том, как бы приобрести для себя побольше сокровищ и власти, довольствуясь честью как лучшей наградой и не желая ничего иного. Высшая слава для меня — отдать все в наследство моим родичам и друзьям, ибо себе хочу я оставить лишь коня да доспехи. А посему, Ваше Величество, не усердствуйте, дабы обогатить меня. Мне не нужно от вас ничего из того, что могло бы принести пользу вам самому, ведь, поскольку служу я Господу, укрепляя нашу святую веру, Он дарует мне свою милость, в коей никогда и прежде мне не отказывал. Я же целую вам руки и приношу бесконечную благодарность за то благодеяние, которое оказали вы, сеньор, Диафебу, вознаградив тем самым и меня так, как если бы сделали государем над всеми язычниками. Диафеб и родичи мои мне дороже всего на свете, и я буду рад, коли к ним, а не ко мне перейдет все добро и честь.

Весьма понравились умудренному жизнью Императору речи Тиранта, и весьма оценил он его необыкновенное благородство.

Обратился тогда он к своей дочери и сказал:

Никогда еще не видывал я рыцаря, столь осененного добродетелью, как Тирант, и весьма восхищен я его добротой. И коли продлит Господь мои дни, я отдам ему корону и королевство.

Диафебу, герцогу Македонскому, отвели покои в императорском дворце. И на следующий день после окончания празднеств он пригласил к себе всех своих родичей, то есть тех, кто принадлежал к роду Соляной Скалы. И покуда все они обедали, Император, завершивший трапезу прежде, сказал своей дочери, чтобы пошла она в покои герцогини и оказала ей почтение, ибо во дворце собрались все чужеземцы, бывшие родом из Бретани.

Герцог старается устроить им праздник и оказать честь, но подобные празднества никуда не годятся, коли не украшают их девицы.

Принцесса в ответ сказала:

Сеньор, я тороплюсь исполнить Ваше приказание.

И в сопровождении множества дам и девиц она направилась к покоям герцогини. А Заскучавшая Вдова, продолжая плести свои козни, подошла поближе к Принцессе и сказала ей следующее:

Ох, сеньора! Почему вы согласились пойти к этим чужакам? Неужто хотите вы помешать им есть и развлекаться? Ведь едва они увидят ваше высочество, как никто больше не осмелится ничего вкушать в вашем присутствии! Вы с вашим батюшкой полагаете, что окажете им удовольствие и честь, а на самом деле причините им неприятность, ибо вид куропачьего крыла им приятнее, чем лицезрение всех девиц в мире. И не следует вам, ваше высочество, разгуливать где ни попадя, ведь вы — дочь Императора. Относитесь к себе с почтением, если хотите, чтобы и остальные вас почитали. Весьма удивлена я тем, что вижу, как желаете вы постоянно быть рядом с этим легкомысленным Тирантом, хотя и могли бы повременить. В этом усматриваю я дурной знак. И говорю вам сие потому, что люблю вас больше всех на свете. В то время как неосторожный и нетерпеливый ваш отец не может дождаться другого часа и теперь посылает вас туда, где пируют мужчины.

Разве могу я не исполнить повеления моего отца? — спросила Принцесса. — И разве позволено кому-либо отчитывать меня за то, что я не смею его ослушаться? Вижу я, что фортуна мне изменила и хочет лишь усугубить мои страдания, добавив нынче к моим грустным мыслям и неисполнимые желания, ибо вы добиваетесь своими суровыми речами, чтобы я не ходила на празднество. Но коли есть у меня наперсница, хочешь — не хочешь, есть у меня и госпожа!

И Принцесса не пошла к герцогине, но вернулась к себе.

Когда все отобедали, Услада-Моей-Жизни захотела увидеть, что делает Тирант, а также поговорить с герцогиней. И обнаружила она, что Тирант сидит у окна в глубокой задумчивости. Услада-Моей-Жизни подошла к нему, желая утешить, и сказала следующее:

Сеньор Маршал, моя душа страдает, видя, что вы грустите, глубоко задумавшись. Скажите, ваша милость, чем я могу вам помочь? Ведь обещай мне Господь райское блаженство, я бы вас не подвела, даже если бы мне пришлось за это поплатиться жизнью.

Тирант горячо поблагодарил ее за эти слова. А герцогиня подошла к ним и спросила Усладу-Моей-Жизни, почему не пришла на обед Принцесса. Услада-Моей-Жизни отвечала, что причиной тому — Заскучавшая Вдова, ибо она сильно ругала Кармезину. Однако она не захотела передать, что сказала Вдова про Тиранта, боясь, как бы тот не пришел в гнев. Герцогиня же не замедлила сказать следующее.

Глава 225

О том, какой совет дали герцогиня Македонская и Услада-Моей-Жизни Тиранту.

Долгое время находилась я в полном подчинении у другого человека, а теперь наконец-то обрела свободу и возможность поступать так, как душе моей угодно. И от радости до сих пор не удосужилась я выяснить, что хотела сказать Принцесса и каковы ее истинные желания. Но нынче, когда я вольна делать что мне угодно, я обещаю вам: не далее как завтра, в то же самое время, я смогу рассказать вам всю правду, — сказала герцогиня.

Ах я несчастная! Как же я страдаю из-за вас! — воскликнула Услада-Моей-Жизни. — Вам-то легко теперь ждать, когда вы уже разговелись и забыли о чужих постах. Но все равно я уверена, что Принцесса вам ничего не скажет и, когда заговорите вы с ней, прикинется, будто у нее заложило уши, покуда Вдова будет рядом. Ибо я и не решаюсь даже произнести те ужасные слова, что говорит она о вас, сеньора.

О, как бы мне хотелось, чтобы эта Вдова была мужчиной! — сказал Тирант. — Ведь я не сомневаюсь, что все ее злословие тогда обернулось бы против нее самой.

Знаете, как нам лучше поступить? — спросила Услада-Моей-Жизни. — Оставим злые речи и обратимся к делам. Ведь они и принесут нам утешение. Я уверена, что мы ничего не добьемся, если не будем настойчивей, и скажу, что я думаю обо всем этом. Сеньора просила меня приготовить ей ванну послезавтра. И в то время, когда все будут ужинать, я упрячу вас в потайную каморку, рядом с комнатой, где Принцесса будет купаться, и никто вас не увидит. А когда она искупается и уснет в своей постели, вы сможете лечь рядом с ней. И это будет небывало удачный случай, дабы вы проявили себя в постели столь же отважно и доблестно, как на поле боя. Именно таким способом вы скорее всего добьетесь желаемого. А ежели вам известен какой-нибудь еще, более надежный, то побыстрей говорите о нем, чтобы не пропал он втуне.

Герцогиня сказала:

Дайте мне сначала поговорить с Принцессой, и я подпою ей в лад. Ведь то, что ты советуешь, — лишь крайнее средство для исполнения задуманного нами.

Тогда заговорил Тирант:

Никогда не будет мне по нраву то, что достигается силой, ибо я не хочу совершать ничего против желания моей госпожи. Что мне от того, если я добьюсь своего, но против ее воли? Я предпочел бы, напротив, умереть жестокой смертью, нежели вызвать малейшее неудовольствие ее высочества.

Клянусь моей верой в Господа, не нравятся мне ваши слова, — сказала Услада- Моей-Жизни. — Если бы и в самом деле вы любили Принцессу так сильно, как о том говорите, то не упустили бы вы верного случая, который я вам предлагаю. Видит Бог, я стараюсь помочь вам, сделать для вас все, что в моих силах, и даже больше того. Однако я вижу, что вы заплутались и попали в тупик. Так ищите впредь кого-нибудь другого, кто осуществит ваши фантазии, а меня — увольте.

Сеньора, прошу вас, сделайте милость, не гневайтесь, — взмолился Тирант. — Давайте обсудим все вместе, что делать, и выберем лучшее. Ведь если вы меня на сей раз бросите, то мне останется лишь впасть в отчаянье, словно безумному, потому как сеньора герцогиня не сможет оставаться с Принцессой так часто и долго, как мне бы хотелось.

Сами ангелы не смогли бы дать вам лучший совет, чем я, — сказала Услада- Моей-Жизни. — Ведь нынче мы должны повиноваться милости, а не справедливости. А если говорить яснее и безо всяких прикрас, то вашей душе не хватило смелости представить себе сладчайшие утехи, которые уготовила я для вас, потому как мне дорога моя честь и я, следуя рыцарским обычаям, довожу начатое до конца. И так или иначе придется вам вкусить сладость сих утех, ибо известно, что, ежели бы никто и никогда не пробовал сладкого, людям не удалось бы узнать, каково оно на вкус.

Затем решили все, что герцогиня пойдет в спальню Принцессы и постарается поговорить с ней. Когда же они явились к Принцессе, то обнаружили, что она причесывается в своих покоях. Герцогиня же решила тогда, как истинная женщина, пойти на хитрость. Она вошла в комнату, которую не могла миновать Принцесса, выйдя из внутренних покоев, и села в ногах кровати, опершись на спинку и низко опустив голову. Когда Принцесса узнала, что пришла герцогиня, то послала сказать, чтобы она зашла к ней. Но герцогиня, ставшая замужней дамой, не захотела туда пойти. А Услада-Моей-Жизни, все нарочно так устроившая, сказала Принцессе:

Оставьте ее, она не придет, потому что ей очень нездоровится. Но я ума не приложу, отчего она такая грустная!

Принцесса, закончив причесываться, вышла, увидела опечаленную герцогиню и, подойдя к ней, начала говорить так.

Глава 226

О том, как Принцесса расспрашивала герцогиню о причинах ее грусти.

О моя возлюбленная сестра! Отчего ты так страдаешь? Прошу тебя, сделай милость и немедленно скажи мне обо всем: ведь я так расстраиваюсь из-за твоих горестей. И если хоть чем-нибудь смогу я тебе помочь, то охотно это сделаю.

Герцогиня ответила:

Госпожа моя, я пребываю в величайшем смятении, потому как потеряла былую веру в вас, которая была столь тверда во мне из-за великой моей любви к вам. Утомленная долгими речами, я бы желала уединиться в горах или в чаще леса, ибо думы мои таковы, что не хочется мне никого видеть рядом. Вот отчего и села я в горести и печали, одна, на эту кровать. И хочу признаться вам, ваше высочество, что причина моих страданий, из-за которых могу я распрощаться с жизнью, одна: невозможно мне вернуть назад обещание, данное Тиранту, по вашему же приказанию, в замке сеньора де Малвеи. Ведь и после того, как вернулись мы в Константинополь, вы вновь повелели сказать и посулить ему то, что теперь не грех было бы повторить. И оттого что не могу я сохранить верность своему обещанию, я страдаю и лишаюсь сил. Умоляю вас, сеньора, не допустите, чтобы обвинили меня в клятвопреступлении и не навлекайте на меня беду — иначе не будет мне добра ни от герцога, ни от Тиранта. Вам же от моих страданий лучше не станет. Вот и все мои прегрешения, в коих я должна вам признаться.

Все это герцогиня говорила, горько плача, дабы убедить Принцессу в своих страданиях. Слезы ее так разжалобили Принцессу, что та забыла, как сильно гневается она на Тиранта, и с ласковой улыбкой сказала герцогине смиренным голосом:

Эстефания, прошу тебя, не забывай, что и я не меньше тебя страдаю из-за того, о чем ты мне говорила. Но, дорогая моя кузина и госпожа, пожалуйста, не расстраивай себя так больше. Ведь ты знаешь, что я люблю тебя сильнее всех на свете и, даст Бог, впредь буду любить так же. И коли ты хочешь, чтобы я поговорила с Тирантом, я исполню это из любви к тебе, хоть и нет у меня оснований делать что-нибудь ради него. Но если бы ты знала, как он со мной обошелся и что наговорил про меня, ты бы весьма была изумлена. Однако есть времена радостные, есть печальные, а есть и такие, когда нужно терпеть. И я потерплю, потому что все мы должны так делать. Иначе, клянусь тебе благословенным нынешним днем, я бы никогда не захотела его даже видеть перед собой! И кто бы мог предположить, что в сердце столь доблестного рыцаря может таиться такая неблагодарность! Так полюбила я его, что хотела бы стать его единственной наградой за многие достойные деяния, совершенные им ради нас. Но причина нашей размолвки столь ужасна, что мне остается лишь закрыть глаза, чтобы никогда больше не смотреть на Тиранта.

Герцогиня отвечала на это так:

Дорогая сеньора, я пребываю в полном изумлении оттого, что вы могли поверить, будто столь обходительный и достойный рыцарь, как Тирант, мог сказать что- либо оскорбительное для вашего высочества. Ведь если бы он услышал что-нибудь, унижающее вашу честь, то вступил бы в смертельный бой хоть со всем светом. Уж не думаете ли вы, что он на самом деле таков, каким, видимо, изобразил его вам какой-нибудь зложелатель и обманщик, заставивший вас поверить во всякие россказни и возведший напраслину на самого лучшего рыцаря в мире?

Услышав обо всем этом, Услада-Моей-Жизни воскликнула:

Сеньора, гоните прочь от себя ваши греховные мысли и не негодуйте более на Тиранта. Ведь коли есть на земле рыцарь, достойный наивысшей мирской славы, то это не кто иной, как Тирант. Какой злодей пытается внушить вам, что есть на белом свете кто-то, способный сравниться с ним в чести и доблести? Ни один человек, если он не хочет солгать и совершить зло, не может не признать, что Тирант всегда лишь превозносил ваше высочество. Не слушайте же дурных людей, лучше любите тех, кого вам следует любить. Сколько славы принесет вам столь доблестный и услужливый рыцарь, коли возьмете вы его в мужья! Пусть он хозяйничает у вас в спальне и в вашей постели, вы же будете распоряжаться им самим, ибо он — ценнее всех богатств на свете. Любите, сеньора, того, кто любит вас, и забудьте о злословии одержимой бесом Вдовы. Ведь это она причинила все зло, и я надеюсь, что Господь обратит его на нее саму. Ох, до чего бы хотелось мне увидеть, как провезут ее голой по всему городу да закидают бычьей требухой, не щадя ни лица, ни глаз и награждая ударами плети[546].

Замолчи, — приказала Принцесса. — Ты думаешь, что это Вдова рассказала мне обо всем? Ничего подобного, я сама вижу, какие мне грозят беды. Но тем не менее я рада буду сделать то, что вы мне советуете.

Слушайтесь лучше моих советов, — ответила Услада-Моей-Жизни, — а я не подскажу вам ничего, что не было бы на благо вам и вашей чести.

На сем они расстались. Герцогиня вернулась к себе в комнату и рассказала обо всем Тиранту. Тот, сильно обрадованный и повеселевший, вышел в парадную залу, где собрались Император, Принцесса и Императрица со всеми дамами. Начались танцы, и Принцесса не переставала оказывать знаки внимания Тиранту.

Когда танцы закончились, Принцесса пошла ужинать, а Вдова подошла к ней и, убедившись, что ее никто не может услышать, сказала следующее.

Глава 227

О том, как Заскучавшая Вдова бранила Принцессу.

Речи вашего высочества заставляют меня страдать все сильнее, ибо я паче остальных женщин пекусь о честности. Однако все мои старания напрасны, потому как я вижу, что вы, ничтоже сумняшеся, желаете угодить в бездну вечного позора. От ваших непристойных желаний впала я в отчаяние и сокрушаюсь о том, что их возбуждает в вас любовь. И проклинаю я тот злосчастный день, когда вы родились всем на горе, ибо многие из тех, чей взор устремлен на вас, обращают его затем и на меня, чтобы трижды переспросить, добиваясь ответа: «О Вдова! О Заскучавшая Вдова! Как позволяешь ты, чтобы мужчина, прибывший сюда из чужих земель, овладел непорочной Кармезиной?» Подумайте только, до чьего слуха могут дойти эти речи, если я от бесконечных переживаний за вас уйду из жизни? Ведь я знаю: ни одна из нас, ваших наперсниц, никогда не обидит ваше высочество. Но смерть принесет мне облегчение и покой, освободив от мук, а ушам моим не придется услышать, что я вам попустительствовала. Из-за всего этого не могу я удержаться от слез. Как, сеньора, неужели вы не помните о том, что задуманное вами не должно совершаться втайне от епископов и архиепископов? Вы сами заявили в присутствии множества людей — не отпирайтесь! — что не хотите брать в мужья чужеземца, ни короля, ни королевского сына, потому как не знаете ни законов его страны, ни храбр он или труслив; что не нужны вам богатства, ибо Господь и отец ваш наградили вас ими сполна; что не хотите вы быть подвластной никому в мире, будь то король или император, но ежели и выйдете замуж, то только за одного Тиранта: его вы хотите в мужья, а другого — ни за что. Все это я напоминаю, сеньора, лишь дабы вы не забывали, что я уже говорила вам однажды то же самое. И если вам, ваше высочество, из одной прихоти вздумалось сделать его своим мужем, а также если совершите вы с ним что-либо, не достойное вашей чести, то когда выйдете вы за него замуж, не преминет он, из своего коварства, сказать вам: «Прочь от меня, низкая женщина! Ведь то, что ты делала со мной, ты сделаешь и с другим». Кто тогда сможет успокоить его подозрительную душу? И Бог знает, не так ли уж окажется он не прав, когда, не доверяя вам, будет держать вас в заточении всю жизнь, не давая перемолвиться словом ни с кем. И поделом вам, ибо, следуя добродетели, прослывете вы благородной и целомудренной, а действуя иначе, заслужите презрение и бесчестье. Но пусть я лучше умру, нежели увидят это мои глаза и услышат об этом мои уши.

И она замолчала, желая знать, что ответит ей Принцесса. Немало выстрадала в этот миг Кармезина, ибо не успела ответить на ядовитые речи зловредной Вдовы, потому как Император давно сидел за столом и дожидался свою дочь, за которой уже дважды были посланы слуги.

Принцесса лишь сказала:

Сеньора Вдова, сколь приятным показался бы мне ужин, если бы я имела время ответить на то, что вы мне сейчас сказали.

И Принцесса вышла из своих покоев, а герцогиня, пришедшая сюда, чтобы узнать, сможет ли Тирант прийти к ней сегодня ночью, увидела ее такой раскрасневшейся от расстройства, что не отважилась ни о чем спросить. Но Услада-Моей-Жизни, заметив, в каком она состоянии и углядев идущую вслед за ней Вдову, сказала:

Ох, сеньора, всякий раз, как я вижу алое небо, я знаю, что затем разразится буря.

Замолчи, несносная, — ответила ей "Принцесса. — Вечно ты болтаешь глупости.

Вообразите, в каком виде явилась она на ужин, если даже Император заметил сие и спросил, что с ней и не обидел ли ее кто-нибудь. Принцесса отвечала:

Нет, сеньор, но едва я рассталась с вами, как почувствовала ужасную боль в сердце и прилегла. Но, слава Богу, нашла я прекрасное средство утолить ее.

Тогда Император повелел лекарям решить, что можно есть Принцессе. Те приказали подать ей на ужин мясо фазана, потому как оно очень хорошо помогает при болезни сердца. За трапезой герцогиня села рядом с Принцессой, но не оттого, что хотела есть, а чтобы иметь возможность поговорить с ней — ведь Тирант поджидал герцогиню в ее покоях, надеясь на добрые вести. И когда ужин подходил к концу, герцогиня склонилась к уху Принцессы и сказала ей следующее.

Глава 228

О том, что сказала герцогиня Македонская Принцессе.

Если знатность моего рода и мое доброе имя особы благородной склоняют вас к доверию, которое вы мне обещали оказывать, то пусть оно поскорее проявит себя. Ведь явное несет на себе печать правды, а то, что скрывают, как делает это Вдова, свидетельствует о зле и вероломстве. И вассалу ничего не утаить от сеньора. А говорю я сие потому, что Вдова — у меня в вассалах и ей бы стоило остерегаться сердить меня. Ведь я и так желаю, чтобы она умерла, ибо смерть была бы заслуженным возмездием за ее деяния, достойные жестокого наказания.

Дорогая герцогиня, — сказала в ответ Принцесса, — я чрезвычайно люблю вас и ради вас сделаю все, что только можно и должно сделать для сестры, не противореча благоразумию. А вы оставьте в покое Вдову: разумеется, она у вас в вассалах, но в данном случае — она совершенно ни при чем. И я прошу вас, ради Бога, умерьте вашу заботу о ней, ибо я не в силах буду отблагодарить вас по заслугам. Меня же заботит только мое сердце: оно — часть смертного нашего тела, посему я и не знаю, как мне быть, и опасаюсь, что из-за моего горя буду страдать как всякая смертная. Вот почему я умоляю вас: не отнимайте у меня того, что не сможете потом мне дать. Вдову же вы по любезности вашей можете одарить платьями, украшеньями и деньгами на всевозможные траты. Вы преисполнены терпения, дорогая моя сестрица, так пусть вас: не тревожат мои слова. А учтивость нашу давайте припасем для Страстного четверга.

Тогда герцогиня спросила:

Сеньора, отвечайте же мне прямо про Тиранта: хотите, чтобы он пришел к вам сегодня ночью? Ведь он так ждет ее! Не говорите, что нет, если вы дорожите своей жизнью!

Я буду очень рада, если он придет этой ночью, — ответила Принцесса. — Я буду ждать его здесь, и мы потанцуем. А ежели он пожелает мне что-нибудь сказать, то я охотно его выслушаю.

Ах, госпожа Наивность, как мы нынче покорны! — воскликнула герцогиня. — Нет на земле существа рассудительней вас, ваше высочество. Теперь вы сменили правила игры. Но остерегайтесь, сеньора: того, кто долго сдерживается да один раз соблазнится, потом не остановишь! Я вас спрашиваю напрямик: хотите ли вы, чтобы к вам пришел сей доблестный Тирант (без которого не достичь вам ни блага, ни чести) так, как он приходил в ту веселую ночь в замке сеньора де Малвеи. Теперь-то вы, надеюсь, меня поняли?

Мысли мои туманятся, когда ты говоришь со мной о Тиранте, — ответила Принцесса. — Однако сие происходит лишь оттого, что хочу я сказать о его злодействе, которое не выходит у меня из головы, принося мне боль и горе. Воистину грустна доля той девицы, которая слезами понапрасну изводит себя. Можете передать Тиранту, что я умоляю его как доблестного рыцаря, достойного веры, перестать испытывать мою душу, каковая вот уже несколько дней исходит кровавыми слезами. Скажите ему также, что, после того как он придет, я соглашусь на гораздо большее, чем он предполагает.

О сеньора! — сказала герцогиня. — Оплакивать должно лишь свои грехи, страхи же лучше отбросить. Тем более что вы тут же и позабудете Тиранта, даже если он умрет у вас на глазах. И коли угодно вам сражаться с ним, то придите к нему в объятия, опять дрожа от страха, как в замке сеньора де Малвеи, и требуя от него обещаний и клятв, как тогда, чтобы затем похваляться своей добродетелью. Однако томить ожиданием умирающего опасно. К тому же во всех христианских и языческих землях не сыщешь наследницы имперской короны, что была бы достойней и любезней, чем вы. И раз уж не уступаете вы никому в красоте, не должны уступать и в верности слова.

Сестра и госпожа моя, хотите, я скажу вам, что думаю об этом? — спросила Принцесса. — Я хочу сохранить свое доброе имя и честь до конца дней моих, ибо добропорядочной девице пристало ценить их превыше всего на свете. Иного вы от меня не услышите. Так я стану поступать и впредь, коли будет на то воля Господня.

Герцогиня ушла от нее сильно расстроенная и передала ее слова Тиранту. Тот огорчился еще пуще прежнего.

Когда Император отужинал и узнал, что Тирант находится у герцога, то послал за ним и сказал Принцессе:

Пригласите музыкантов, чтобы рыцари могли еще немного повеселиться, ведь их отъезд уже близок.

Сеньор, я предпочитаю полежать, а не танцевать, — ответила она, сейчас же распрощалась с отцом и удалились в свои покои, дабы не разговаривать с Тирантом. Услыхав ее слова, Заскучавшая Вдова очень обрадовалась тому, как она все устроила. А Услада-Моей-Жизни пошла в комнату герцогини и сказала Тиранту:

Сеньор Маршал, не надейтесь ничего получить от сей дамы, покуда рядом с ней будет Вдова. Они уже успели укрыться в спальне Принцессы и вдвоем беседуют о вас. Ничего вы не добьетесь от нее, коли не последуете моему совету. Завтра Принцесса будет мыться, и я все устрою так, что уложу вас к ней в постель, где вы найдете ее совершенно обнаженной. Ведь теперь именно я сплю с ней в одной постели, заменив герцогиню, и знаю, что Принцесса не проронит ни слова, если вы сделаете то, что я вам говорю. Так предоставьте все мне.

Сеньора, я бесконечно благодарен вам за вашу любезность, — молвил Тирант, — но хочу, чтобы вы знали: ни за что на свете не стану вынуждать я силой совершить что-либо девицу или даму, знай я даже, что все они на то прогневаются и возненавидят меня или что потеряю я тогда корону Греческой или Римской империи или власть над всем миром. Как можно подумать, что я поступлю против воли той девицы, которую я люблю больше, чем свою собственную душу? А ежели я увижу, что она плачет и тревожится, боясь насилия, то предпочту лучше отпустить врага, нежели хоть чем-то ее обидеть или ей досадить. Когда в жестокой битве случается мне повергнуть на землю противника, дабы лишить его жизни, ежели просит он тогда о пощаде, я его милую. Делаю я это лишь из жалости к нему, хоть и знаю, что он мой смертельный враг, который меня не пощадит, но не могу не сохранить ему жизнь. Так неужели же обижу я свою госпожу, отняв у нее то, что женщины берегут как зеницу ока? Говорю вам, что ни за что не причиню я горя ее высочеству. И даже если бы я и хотел этого, душа моя воспротивится. Уж лучше я проведу всю жизнь в страданиях, не теряя своей благородной надежды, продолжая служить ей и оказывать почести, с оружием в руках и без него, верхом и спешившись, ночью и днем, не переставая на коленях умолять ее высочество сжалиться надо мной. Ибо я не желаю ради того, чтобы утолить свое тщеславие и получить наслаждение, прослыть потом предателем: естество мое и моя честь побуждают меня к состраданию. Неверен Принцессе тот, кто обманно лишит ее главного приданого! Ведь всегда, когда вассалы совершают преступление против сеньоров, покрывают они себя несмываемым позором и достойны бывают суровейшего наказания. А посему предпочту я страдать, умоляя Принцессу о милости, ибо не сомневаюсь нисколько, что Бог сотворил ее в раю, судя по ее прелестному облику, более ангельскому, чем земному.

Сказав это, Тирант умолк, а Услада-Моей-Жизни, прикидываясь недовольной, сказала ему следующее.

Глава 229

О том, как Услада-Моей-Жизни ободряла Тиранта.

Ах, Тирант, Тирант, никогда в сражении не будете вы отважным и не устрашите врагов, коли, завоевывая любовь девицы или дамы, не используете немного силы, особливо когда не хочет она уступить. Но если уж питаете вы благородную и возвышенную надежду и так сильно любите девицу, то ступайте к ней в спальню и лягте с ней в постель, не важно, в рубашке она будет или без нее, и отважно наносите удар, ведь меж друзей не требуется церемоний. А ежели вы так не сделаете, то я вам больше не слуга. Я знавала многих рыцарей, которым за их ловкость и храбрость в любви возлюбленные воздали честь и славу. О, Боже, что за наслаждение держать в объятиях девицу четырнадцати лет, такую юную, да к тому же совершенно нагую! Боже, до чего славно лежать с ней в постели и вволю целовать ее! До чего благородна королевская кровь, текущая в ее жилах! До чего прекрасно, когда ее отец — Император! Как чудесно, когда возлюбленная богата, щедра и чиста! И как мечтаю я, чтобы вы сделали то, что я вам говорю!

Поскольку было уже далеко за полночь и дворцовые ворота запирали, Тиранту пришлось уйти. Когда он уже распрощался с герцогиней и стоял на пороге, Услада- Моей-Жизни сказала ему:

Сеньор Маршал, я не найду больше никого, кто сделает для меня столько, сколько сделали вы. Ложитесь спать и доверьтесь мне.

Тирант рассмеялся и сказал:

Вы — словно ангел: всегда даете хорошие советы.

Дающий советы всегда имеет в них свой прок, — ответила Услада-Моей-Жизни.

Но разве вы не знаете, сеньора, что тот, кто часто советует дурное, иногда терпит горе и бесчестье?

На этом они расстались.

Всю ночь Тирант размышлял над тем, что наговорила ему Услада-Моей-Жизни. На следующее утро Император пригласил к себе Маршала. Тот немедля отправился к нему. Император как раз одевался, и Принцесса пришла ему помочь. На ней была бархатная юбка, но грудь ее была неприкрыта, а волосы, еще не уложенные в прическу, ниспадали почти до полу. Подойдя к Императору, Тирант изумился, узрев столь необыкновенную красоту в земной женщине. Император сказал ему:

Дорогой Маршал, прошу вас, немедленно приготовьтесь к отъезду в лагерь вместе со всеми воинами.

Тирант же, словно лишившись рассудка при виде столь прекрасной дамы, не мог проронить ни слова. Наконец он опомнился и ответил:

Увидев вас, Ваше Величество, я задумался о турках так глубоко, что не расслышал ваши слова. И поэтому я прошу вас, сеньор, соблаговолите повторить, что вы мне приказывали.

Император пришел в изумление от того, что Тирант так сильно изменился в лице и что он не разобрал ни слова из сказанного им, пребывая в беспамятстве добрых полчаса. Однако Император поверил в его объяснение и повторил то, что говорил Тиранту поначалу, а тот ответил:

Сеньор, Вашему Величеству должно быть известно: по всему городу объявлено глашатаями, что отъезд твердо назначен на понедельник, а сегодня — пятница. Так что в самом деле, сеньор, день нашего отъезда вот-вот настанет, и почти все уже готовы к нему.

Тирант встал за спиной Императора — чтобы тот его не видел, но прямо напротив Принцессы и закрыл лицо руками. Принцесса и все прочие девицы стали громко смеяться, а Услада-Моей-Жизни, стоя перед Императором, сказала следующее, ибо Тирант все еще не отнимал рук от лица:

Кто хочет быть настоящим сеньором в своих владениях, должен иметь свободу брать себе или оставлять то, что он любит, или же своего вассала. Ибо быть сеньором без власти никуда не годится.

И, взяв Императора за руку, она повернула его к себе лицом и добавила:

Коли и совершил ты что-то достойное награды, то в этом заслуга Тиранта. Ведь именно он победил Великого султана в прекрасном бою, навсегда отняв у него безумную и опасную для христиан надежду стать правителем Греческой империи. Хотя и бахвалился султан, что победит старого Императора, ныне здесь присутствующего в добром здравии, однако, вместе с прочими турецкими королями, бросился укрываться в надежном месте, то есть в огромной крепости города Бельпуч, и не по доброй воле, а гонимый страхом перед врагом. Тирант же заслужил награду благодаря своей доблести. И коли обладала бы я скипетром королевской власти или правила Греческой империей и дала бы жизнь Кармезине, я отлично знаю, кому посулила бы ее в жены. Но все мы, девицы, до безумия желаем лишь одного: чести, знатности и достоинства. Вот почему столькие из нас идут не той дорогой. Но коли я принадлежу к роду Давидову, то что со мной случится, если по вине одного доброго рыцаря могу я потерять то, что имею? А ты, сеньор Император, укрепи-ка нынче душу, поелику при недавних сражениях тело твое осталось в целости и невредимости, и не надейся даже обещать свою дочь никому другому, кроме... Стоит ли говорить? Пожалуй, нет... Однако как не сказать: кроме доблестного Тиранта. Утешься еще при жизни и не думай, что сие должно свершиться после твоей смерти. Ведь, ежели осуществишь ты то, что назначено природой и предопределено Господом, — обретешь славу в этом мире и райское блаженство — в ином. О своих же делах я сейчас умолчу, ибо не пристало девице говорить о собственных намерениях и следует оставить сие мужчинам. Но я все же не хочу умалять и своих заслуг. Смотри же, могущественнейший сеньор и самый преданный Христу государь, не поступи как тот король Прованса, у которого была прекраснейшая дочь: когда посватался к ней великий король Испанский, ее отец выказал такую любовь к ней, что не захотел, чтобы она вообще вышла замуж. И случилось так, что она со временем состарилась в замке своего отца, а он умер. И не нашлось более никого, кто захотел бы ее взять в жены. Отняли затем у нее земли, а саму ее отправили умирать на чужбину. И невинная девица, уступившая мольбам отца, скончалась в странноприимном доме в Авиньоне.

Затем Услада-Моей-Жизни повернулась к Принцессе и сказала:

Ты, чья кровь самая благородная, выходи замуж как можно скорее! И коли не подберет тебе мужа отец, это сделаю я. Но никого я не дам тебе в мужья, кроме Тиранта, ибо для замужней дамы нет в жизни ничего важнее мужа-рыцаря. Тирант же своей доблестью превосходит всех на свете. И много раз случалось, что благодаря одному-единственному рыцарю совершались великие деяния и завоевывались многие земли, хотя поначалу, казалось, всем грозило полное поражение. Вспомните, ваше высочество, какая смута и хаос творились в вашей империи, до того как не появился в наших землях Тирант.

Ради Бога, сеньора, замолчите! — воскликнул Тирант. — И не смейте более воздавать мне столько незаслуженных похвал.

Отправляйтесь на поле боя, — ответила Услада-Моей-Жизни, — и оставьте меня в покое.

Император же ответил:

Клянусь останками отца моего, императора Альберта, равных тебе девиц не сыскать во всем мире. Чем дальше, тем больше ты мне нравишься. Нынче же я жалую тебе в качестве подарка пятьдесят тысяч дукатов из моей казны.

Услада-Моей-Жизни опустилась на колени и поцеловала руку Императору. Из-за ее речей Принцесса потеряла покой, а Тирант чувствовал себя сильно смущенным. Император же закончил одеваться и пошел к мессе. Тирант сопровождал Его Величество и Кармезину. Когда Тирант вышел из церкви, ему представился счастливый случай поговорить с Принцессой, и он сказал ей следующее.

Глава 230

О том, какими речами обменялись Тирант, Принцесса и Услада-Моей-Жизни.

Кто обещает, тот в долг попадает.

Обещание не скреплено печатью нотариуса, — заметила Принцесса.

Услада-Моей-Жизни, находившаяся неподалеку и слышавшая ответ Принцессы,

тут же сказала Тиранту:

Ну так и что же с того! Ведь ни обещание любить, ни обещание исполнять обязанности мужа не требуют свидетелей или бумаги стряпчего. Что было бы с нами, бедняжками, если бы каждый раз приходилось писать грамоты! Да всей бумаги на свете не хватило бы. Знаете, как это делается на самом деле? В сумерках, без свидетелей, — ведь и впотьмах влюбленный не ошибется дверью.

Полно тебе, глупая! — сказала Принцесса. — Когда ты кончишь твердить об одном и том же?

И что бы Тирант ей ни говорил, как бы ни умолял ее, никак не хотела она ни в чем уступить ему.

Когда вернулись они во дворец, Император позвал Кармезину и спросил:

Скажите-ка, дорогая моя дочь, от кого услышала Услада-Моей-Жизни речи, которые она произносила?

Ума не приложу, сеньор, — ответила Принцесса. — Сама же я никогда с ней о таком не говорила. Однако у нее шальные мысли и острый язык, вот она и говорит все, что ей на ум приходит.

Она не шальная, но самая остроумная девица при моем дворе. Она добра и всегда дает хорошие советы. Разве ты не видишь, на нашем совете, что, когда я прошу ее говорить, она всегда отвечает весьма благоразумно? А ты бы хотела в мужья нашего Маршала?

Принцесса смутилась, покраснела и не смогла ничего сказать в ответ. Но через некоторое время, собравшись с духом, она промолвила:

Сеньор, после того как ваш Маршал победит мавров, я сделаю все, что вы, Ваше Величество, мне прикажете.

Тирант тем временем прошел в покои герцогини и послал слугу пригласить туда Усладу-Моей-Жизни. Когда она явилась, он сказал:

О любезная дама! Уж и не знаю, поможет ли что-нибудь мне, ибо моя душа сговорилась с телом и тоже предпочитает умереть, ежели не найдете вы средства избавить меня от страданий[547].

Коли вы мне доверитесь, я вам дам его сегодня же ночью, — заверила Услада- Моей-Жизни.

Скажите, сеньора, — спросил Тирант, — да прибавит вам Господь еще больше чести: кто просил вас произнести те речи, которые сказали вы в присутствии Императора, сеньоры Принцессы и меня? Вы меня повергли в глубокие раздумья, и я очень хотел бы знать об этом.

Те же самые мысли одолевают мою сеньору, а также и Императора, коли он меня о том спрашивал, — отвечала Услада-Моей-Жизни. — Я же еще более основательно доказывала ему, что вы достойны взять в жены Принцессу. Кто же лучше вас подойдет ей? Но ежели ничто в мире не имеет начала, ничто не должно иметь и конца. Что бы я нынче ни говорила Императору, все кажется ему замечательным. Я скажу вам по секрету, отчего это происходит. Он влюбился в меня и хотел бы пошарить у меня под рубашкой, коли я бы на то согласилась. И он поклялся мне на Евангелии, что ежели бы Императрица умерла, то немедленно взял бы меня в жены. Он сказал: «Поцелуемся в знак согласия, и хотя этот поцелуй — пустяк, но все-таки это лучше, чем ничего». Я же ему ответила: «Состарившись, вы стали сластолюбивым, а в юности следовали добродетелям?» Не прошло и нескольких часов, как он подарил мне на память эту нить крупного жемчуга, а теперь спрашивает у своей дочери, хочет ли она вас в мужья. Знаете, зачем я давеча ему все сказала? Затем, что ежели вы ночью войдете в спальню Принцессы, а Его Величество, к несчастью, тоже туда забредет и меня захотят из-за этого обвинить, то у меня будет чем защититься, и я скажу: «Сеньор, я ведь вам уже говорила об этом. А Принцесса послала меня привести сюда Тиранта». Таким образом, всем придется прикусить язык.

Тирант сказал на это:

Научите же меня, что я должен сделать, я очень хочу это знать.

Услада-Моей-Жизни не замедлила ответить ему следующее.

Глава 231

О том, как Услада-Моей-Жизни уложила Тиранта в постель к Принцессе.

Я питаю надежду, что вскоре вы испытаете наслаждение, и это сподвигает меня служить вам, хотя и знаю я, что вина моя безгранична. Однако уверенность в том, что вы достойны такой награды, вселяет в меня уверенность и в собственной правоте. И дабы узнали вы, каково мое к вам расположение и желание услужить и оказать честь вашей милости, то в час, когда Император соблаговолит отправиться ужинать, потрудитесь быть наготове, отбросив все свои сомнения. Я же обещаю отвести вас в уборную моей госпожи, и в ночи, приносящей покой, познаете вы восторги влюбленных. Коли же придется вам приложить вдвое больше сил, дабы сломить ее упорство, то вкусите еще большее наслаждение.

Покуда беседовали они таким образом, Император, узнав, что Тирант находится в покоях герцогини, послал за ним. Тирант пришел к Императору, который как раз держал совет, и они долго вели речь о грядущем сражении и о том, что для него потребуется. На совет все явились уже готовыми к бою.

А Тирант, глубокой ночью, вернулся в покои герцогини. И поскольку Император как раз ужинал в обществе придворных дам, Услада-Моей-Жизни, очень довольная, вошла к герцогине в комнату, взяла за руку Тиранта и повела его с собой. На Тиранте была куртка из алого атласа, поверх нее — плащ, а в руке он сжимал меч. Услада- Моей-Жизни отвела его в уборную Принцессы. Там стоял большой сундук с отверстием, которое заранее проделали для того, чтобы Тирант не задохнулся внутри него. Дамы же, отужинав, стали танцевать с учтивыми кавалерами, но, увидев, что Тиранта нет, прекратили танцы. Император удалился к себе, девицы также разошлись, оставив Принцессу в ее покоях (где находился Тирант) в обществе лишь тех, которые должны были ей прислуживать. Услада-Моей-Жизни, как будто бы для того, чтобы достать тонкую льняную простыню, необходимую для купания, открыла крышку сундука, а затем не закрыла ее до конца и, дабы никто этого не заметил, набросала сверху всяких вещей. Принцесса начала раздеваться, и стараниями Услады-Моей- Жизни она оказалась совсем рядом с сундуком, так что Тирант мог прекрасно ее видеть. И когда Принцесса совсем разделась, Услада-Моей-Жизни взяла горящую свечу и, чтобы доставить удовольствие Тиранту, рассматривала обнаженную Принцессу, приговаривая:

Ей-богу, сеньора, будь здесь Тирант и прикоснись он к вам так, как это делаю теперь я, то, думаю, он не захотел бы сего лишиться, хоть бы и пришлось ему пожертвовать титулом самого короля Франции.

А не думаешь ли ты, что он предпочел бы лучше стать королем, чем прикасаться ко мне так, как ты? — спросила Принцесса.

Ах, сеньор Тирант, где же вы теперь? Почему вы не рядом? Почему не можете увидеть и потрогать то, что любите больше всего на земле и на небесах? Смотри, сеньор Тирант: вот волосы сеньоры Принцессы. Я целую их от твоего имени, лучший рыцарь всего мира. Вот ее глаза и уста: я целую их за тебя. Вот ее груди фарфоровой белизны: я держу их в руках и целую вместо тебя. Смотри, какие они маленькие, тугие, белоснежные и гладкие. Гляди же, вот ее живот, бедра и сокровенный тайник. Ах я несчастная! И почему я не мужчина? Я бы тогда желала лишь в нем провести остаток дней своих. Где же ты, Тирант? Почему не идешь сюда, хоть и зову я тебя изо всех сил, сочувствуя тебе? Ведь руки одного лишь Тиранта заслуживают права коснуться того, до чего дотрагиваюсь я. Этим лакомым кусочком никто не устанет наслаждаться.

Тирант же все это видел и получал величайшее в мире наслаждение от того, что говорила Услада-Моей-Жизни. И готов был он вылезти из своего сундука.

После того как они некоторое время поразвлекались подобными шутками, Принцесса села в лохань и предложила Усладе-Моей-Жизни раздеться и принять ванну вместе с ней[548].

Я это выполню лишь при одном условии.

Каком же? — спросила Принцесса.

Услада-Моей-Жизни ответила:

Если вы разрешите Тиранту пробыть час в вашей постели, тогда же, когда и вы там будете.

Замолчи, безумная! — воскликнула Принцесса.

Сеньора, сделайте милость и скажите мне: если бы Тирант однажды ночью пришел сюда, без нашего ведома, и если бы вы вдруг обнаружили его у себя под боком, то что бы вы на это сказали?

Что бы я должна была ему сказать? — переспросила Принцесса. — Чтобы он шел прочь отсюда, а ежели бы он этого не захотел сделать, то я предпочла бы промолчать, нежели быть ославленной.

Ей-богу, сеньора, я поступила бы точно так же, — сказала Услада-Моей-Жизни.

И покуда они беседовали таким образом, вошла Заскучавшая Вдова, и Принцесса попросила ее искупаться вместе с ними. Вдова разделась и осталась в красных штанах и в льняном колпаке на голове. И хотя она была пригожа лицом и хорошо сложена, красные штаны и колпак делали ее столь безобразной, что она казалась дьяволом. И, безусловно, любая девица или дама, которую вы бы увидели в подобном обличии, показалась бы вам уродливой, какой бы миловидной ни была она на самом деле.

Когда все вымылись, Принцессе принесли угощение: пару куропаток с кандийской мальвазией, а также дюжину яиц с сахаром и корицей. Поужинав, Принцесса легла спать.

Вдова ушла к себе в спальню вместе с остальными девицами — кроме двух, которые спали в уборной Принцессы. Когда все уснули, Услада-Моей-Жизни встала с постели и, в одной ночной рубашке, подошла к сундуку и выпустила Тиранта. Она заставила его тайком раздеться, так чтобы никто ничего не слышал. У Тиранта же тряслись руки и ноги и ходило ходуном все тело.

Да что же это такое? — приговаривала Услада-Моей-Жизни. — Нет на свете ни одного отважного в бою мужчины, который не страшился бы женщины! Сражаясь, вы не боитесь целой армии врагов, а тут дрожите при виде одной-единственной девицы. Но можете ничего не опасаться: я вас не покину и буду все время рядом.

Клянусь верой во Всемогущего Господа, я предпочел бы вступить в смертельный поединок с десятью рыцарями сразу, нежели совершить подобное тому, что делаю сейчас.

Услада-Моей-Жизни без конца подбадривала и воодушевляла Тиранта, и он тоже все время пытался перебороть себя. Девица взяла Тиранта за руку, он же, по-прежнему дрожа, пошел за ней со словами:

Сеньора, я дрожу от стыда, потому как не желаю своей госпоже ничего, кроме добра. Я бы хотел вернуться назад, а не идти дальше, когда подумаю, что ее высочество ни о чем и не подозревает. А уж когда она узнает великую новость о нашем приходе, то — ничуть не сомневаюсь — весьма разволнуется. А я лучше умру, чем хоть как-то оскорблю ее высочество. Я бы хотел завоевать ее любовью, не причиняя ей страданий. Однако я вижу, что должен добиться ее с помощью поступков, кои мне не свойственны и никак не вяжутся с моим глубоким почтением к сеньоре Принцессе. А посему намерения мои не совпадают с вашими. И я молю вас, ради Бога, достойнейшая девица, давайте повернем обратно! Уж лучше я потеряю то, что так сильно желал, и ту, кого люблю больше всего на свете, чем обижу ее. Не подумайте, что я из страха не хочу идти дальше, но лишь из-за великой любви к сеньоре Принцессе. А когда она узнает, что я был в двух шагах от нее и, от любви к ней, не посмел ей докучать, то сильнее уверится в моем глубочайшем чувстве к ней.

Услышав слова Тиранта, Услада-Моей-Жизни пришла в ужасный гнев. Рассердившись на него, сказала она следующее.

Глава 232

О том, как отчитала Услада-Моей-Жизни Тиранта.

Вами следует возглавить перечень тех, кто когда-нибудь совершал смертные грехи и преступления. Нашли время рассуждать! Если вы теперь ничего не сделаете, то навлечете на меня беду и сократите мои дни. Но я всем расскажу о ваших лживых и притворных речах, так чтобы стали известны ваши несчастья, коим можно, разжалобившись, помочь, но лишь с помощью смекалки. И сделаю я это, чтобы те, кто меня будет слушать и узнает обо всем, исполнились сострадания ко мне, а не к вам.

Говорю вам об этом, ибо потеряла я всякую надежду, что исполните вы то, о чем, коли помните, изо всех сил просили меня и чего теперь бежите. И в присутствии герцогини обронили даже, что будто бы сделаете Принцессу из девицы женщиной. Вы прекрасно знаете, что я при этом не мешкала, но, напротив, проявила, как известно, расторопность, приведя вас в ту чудесную комнату, где для вас было больше удовольствия, чем опасности. Однако теперь я вижу, какое неблагодарное у вас сердце. А посему я должна наказать вас собственноручно, как полагается наказывать рыцаря побежденного. Хочется мне положить конец этому делу, ибо я устала ждать, когда же смогу исполнить вашу просьбу. И сдается мне, что вас больше прельщают хвастливые речи, чем дела, и больше вам по сердцу искать, чем находить. Ввиду всего этого предупреждаю вас: поскольку сие вменяется мне в обязанность, я буду громко кричать, чтобы Император и все вокруг знали, что вы силой ворвались сюда. О трусливый рыцарь! Неужели вы так боитесь девицы, что даже не подойдете к ней? О несчастный Маршал! Неужели вы так струсили, что решаетесь сказать мне подобные слова? Ну, приободритесь же! Коли войдет сюда Император, каких небылиц вы ему насочиняете? А я ведь раскрою, что вы здесь, и тогда Бог и все люди узнают, что вы лгун, и любовь вашу поборет страх. И не сберечь вам в этом случае чести и славы. Делайте, что я вам говорю, и все у вас будет в порядке. Я помогу вам надеть корону Греческой империи. Но нынче я не могу приказать вам ничего иного, кроме как пойти с честью к Принцессе. Сие вам позднее зачтется. Ну же, вперед!

Тирант, слыша столь решительные речи Услады-Моей-Жизни, тихонько ответил следующее.

Глава 233

О том, что ответил Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Страх покрыть себя позором лишает меня райского наслаждения в этом мире и покоя в ином. Однако я все-таки скажу, что думаю: в дни бедствий родичи и друзья нередко становятся врагами. У меня одно невинное желание — с любовью служить той, кому принадлежу я и буду принадлежать, покуда продлятся мои дни. С этим убеждением хочу я прожить всю жизнь и умереть. И коли бы твои желания с моими намерениями совпадали, душа моя обрела бы утешение. Все, что предстает ныне моим глазам, затмил страх позора. К тому же ночь темна и я не могу видеть того, что желаю, и должен буду принять на веру, что передо мной — ее высочество. В таком случае я отбрасываю всякий стыд и страх и призываю к себе на помощь любовь и милосердие. И я прошу вас — пойдемте же отсюда, не медля более, и да увижу я наконец расхваленное вами тело. И раз нет света, то узрю я его мысленно.

Хоть и исхитрялась я, чтобы сохранить мою честь и послужить вашей пользе и наслаждению, вы продолжаете упорствовать, — сказала Услада-Моей-Жизни.

С этими словами она выпустила его руку из своей. Тирант понял, что Услада-Моей-Жизни его бросила, а он не знал, где она, так как света в комнате не было. Так он находился по ее милости с полчаса в одной рубашке и босиком. И он, как можно тише, звал ее, а она прекрасно его слышала, но отвечать не желала. Когда наконец она увидела, что он уже порядком замерз, то сжалилась над ним, подошла и сказала:

Так наказывают тех, кто недостаточно влюблен! Или вы полагаете, что даме или девице, будь она знатного рода или простолюдинка, может не понравиться, что ее всегда желают и любят? И именно того, кто найдет тысячу честных (иначе говоря — тайных) путей, чтобы к ней проникнуть — будь то ночью или днем, через окно, дверь или крышу, — именно того-то и считает она лучшим. Едва ли Ипполит не угодил бы мне, поступи он так же! Ведь тогда вместо той любви, которую испытываю я к нему теперь, я бы воспылала любовью в сорок крат сильнее! А коли бы этого мне не хватило, то я не возражала бы, чтобы взял он меня за волосы и, протащив по комнате, волей-неволей заставил бы меня замолчать и выполнить все его желания. Я бы гораздо больше его уважала, знай я, что он настоящий мужчина и не сделает так, как вы, когда говорите, что ничем не хотите прогневать Принцессу. Иначе нужно ее почитать, любить и служить ей. Так что, когда окажетесь вы с ней наедине в спальне, забудьте про вашу куртуазность. Или вам неизвестны слова псалмопевца, говорящего: «Manus autem» [549]. Толковать их следует так: коли хотите завоевать девицу или даму, отбросьте стыд и страх. А если вы этого не сделаете, то не сочтут вас лучшим.

Клянусь Богом, — ответил Тирант, — вы, сеньора, просветили меня насчет моих изъянов лучше, чем любой исповедник, будь он хоть магистром теологии! Прошу вас, отведите меня поскорее в постель моей госпожи.

Услада-Моей-Жизни провела его в спальню и уложила рядом с Принцессой. А край ее кровати в изголовье не был вплотную придвинут к стене. Когда Тирант лег, Услада-Моей-Жизни приказала ему ни о чем не беспокоиться и не шевелиться, пока она не скажет. А сама встала в изголовье и положила голову на подушку между Тирантом и Принцессой, повернувшись лицом к своей госпоже. Затем она отвязала рукава своей рубашки, чтобы они ей не мешали, взяла руку Тиранта и положила ее на грудь Принцессы. Тирант стал ласкать ей груди, живот и то, что ниже. Принцесса проснулась и сказала:

Боже мой, как ты на меня навалилась! Дай мне поспать.

Услада-Моей-Жизни, не поднимая лица с подушки, ответила:

Какая вы невоспитанная! Вы только что искупались, и ваша кожа такая гладкая и приятная на ощупь. Мне так хочется ее погладить.

Гладь где хочешь, — отозвалась Принцесса, — только не внизу.

Чем скорее вы опять заснете, тем будет лучше, — сказала Услада-Моей-Жизни. — И позвольте мне ласкать вас там, где мне хочется, — ведь я здесь вместо Тиранта. О коварный Тирант, где ты теперь? Если б твоя рука лежала там, где держу ее я, ты был бы так счастлив!

Рука Тиранта лежала на животе Принцессы, а Услада-Моей-Жизни прикрыла своей рукой ему голову. Когда она поняла, что Принцесса засыпает, то отпустила голову Тиранта, и он вволю стал ласкать Принцессу. Когда же Принцесса готова была проснуться, Услада-Моей-Жизни вновь клала руку на голову Тиранту. Таким образом он мог не волноваться, что Принцесса о чем-нибудь догадается. Подобными играми развлекались они в течение доброго часа, и все это время Тирант гладил тело Принцессы.

Когда Услада-Моей-Жизни убедилась, что ее госпожа глубоко заснула, то совсем убрала руку от Тиранта, и он поддался искушению исполнить свое желание до конца.

Принцесса опять стала просыпаться и, полусонная, спросила:

Что ты, несчастная, делаешь? Неужели ты не можешь оставить меня в покое? Или ты сошла с ума, действуя противно женской природе?

Тут Принцесса совсем очнулась и почувствовала, что она уже не девица. Возмущенная, она начала громко кричать. Услада-Моей-Жизни, пытаясь закрыть Принцессе рот, зашептала ей на ухо, чтобы другие девицы не услышали:

Замолчите, сеньора, а не то вы осрамитесь. Я очень боюсь, как бы не донеслись ваши крики до ушей сеньоры Императрицы. Замолчите, ведь рядом с вами ваш рыцарь, готовый отдать за вас жизнь.

Будь ты проклята, коли не убоялась ни меня, ни вселенского позора! — воскликнула Принцесса. — Ты без моего ведома предала меня такому ужасному горю и бесчестью!

Сеньора, дело сделано, — ответила Услада-Моей-Жизни. — Помогите лучше и себе и мне. И я думаю, что самое правильное и надежное средство в этом случае — умолкнуть.

Тирант шепотом успокаивал Принцессу как мог. Она же поняла, что попала в западню: с одной стороны, одолевала ее любовь, с другой — страх. Но страх был сильнее, и она решила не кричать и не говорить ни слова.

Однако, когда Принцесса испустила свой первый крик, его услышала Заскучавшая Вдова и тут же смекнула, что причина его — проделки Услады-Моей-Жизни и что Тирант должен сейчас быть у Принцессы. Она решила, что Тирант пробрался к Принцессе в спальню и что ей самой не добиться от Тиранта того, что она желает. Теперь уже не слышно было ничьих криков, и Принцесса лишь в шутку защищалась, сожалея о том, что веселая битва окончилась раньше времени.

Вдова же села к ней на кровать и вдруг громко воскликнула:

Что это с вами, дитя мое?

Подняв крик и шум, она перебудила всех девиц, о чем узнала и Императрица. Все вскочили с постелей и, кто голый, кто в рубашке, побежали к дверям спальни Принцессы. Обнаружив ее накрепко закрытой, потребовали принести свечи. Покуда все ломились в дверь и ждали света, Услада-Моей-Жизни схватила Тиранта за волосы, вытащила из того места, где он хотел бы закончить свои дни, втолкнула в уборную и заставила спрыгнуть на крышу, которая была прямо под окном. Она бросила ему пеньковую веревку, дабы он смог по ней спуститься в сад и выйти через калитку: она ведь заранее позаботилась о том, чтобы, когда Тирант придет к Принцессе, он смог бы до рассвета уйти не через ту дверь, где ходят все. Но во дворце поднялся такой сильный переполох и девицы вместе со Вдовой так громко кричали, что Услада-Моей- Жизни не смогла подвести Тиранта к тому месту, куда хотела. Она оставила его одного на крыше с длинной веревкой, а сама вернулась назад, быстро закрыла окно в уборной и пошла к своей госпоже.

Тирант обвязался веревкой и крепко привязал другой ее конец к крыше. Однако торопясь, чтобы его не увидели и не узнали, он не успел посмотреть, достает ли веревка до земли, и быстро спустился. Конец веревки не доходил до земли больше чем на двенадцать локтей[550]. Тирант вынужден был прыгнуть вниз, ибо руки его ослабли. Он так сильно ударился о землю, что сломал себе ногу. Но оставим теперь распростертого на земле Тиранта, не способного двинуться с места.

Когда Услада-Моей-Жизни вернулась в спальню, свечи как раз принесли и все вместе с Императрицей вошли к Принцессе. Императрица тут же спросила дочь, что за переполох случился и отчего она так кричала.

Сеньора, — отвечала Кармезина, — огромная крыса прыгнула ко мне на кровать и пробежала по моему лицу. Она так меня напугала, что я громко закричала, не помня себя от страха. Она оцарапала мне лицо, а если бы попала когтем в глаз, то, представьте, какую бы боль она мне причинила!

А на самом деле поцарапала Принцессу Услада-Моей-Жизни, когда закрывала ей рот, чтобы она не кричала.

Император тоже поднялся и с мечом в руке явился в спальню Кармезины. Узнав про крысу, он обшарил все комнаты. Однако Услада-Моей-Жизни оказалась расторопнее: пока Императрица беседовала со своей дочерью, она спрыгнула на крышу и подобрала веревку, как вдруг услышала стоны Тиранта. Тут же сообразила она, что он упал, и, не говоря ни слова, вернулась опять в спальню. Во дворце был такой переполох и шум из-за криков караульных и слуг, словно в город ворвались турки. Страшно было все это видеть и слышать. Император, будучи человеком весьма догадливым, понял, что то была не крыса. Он приказал обыскать даже все сундуки и открыть все окна. Так что опоздай Услада-Моей-Жизни забрать веревку, Император наверняка бы ее нашел.

Когда герцог и герцогиня, посвященные в то, что должно было произойти, услышали страшный шум, они решили, что Тиранта обнаружили. Вообразите, что почувствовал герцог при мысли о несчастье, приключившемся с его родичем, ибо он решил, что Тиранта убили или схватили. Он быстро вооружился, благо держал при себе доспехи и оружие на случай, если Тиранту потребуется его помощь, и сказал сам себе:

Сегодня я лишусь своего звания и владений, раз Тиранта постигла такая беда.

—' А что же делать мне, коли не хватает у меня сил даже надеть рубашку? — спросила герцогиня.

Вооружившись, герцог вышел из спальни, чтобы узнать, что происходит и где Тирант. По пути он столкнулся с Императором, который возвращался к себе в покои, и герцог его спросил:

Что происходит, сеньор? Из-за чего столько шума?

Император ответил:

Из-за глупых девиц, которые переполошились по пустякам. Какая-то крыса, как мне объяснили, пробежала по лицу моей дочери и, по ее словам, оцарапала ей щеку. Отправляйтесь спать, вам не стоит к ним ходить.

Герцог вернулся к себе в спальню и пересказал все герцогине. Оба успокоились, узнав, что с Тирантом ничего не случилось. Герцог сказал:

Пресвятая Богоматерь, я был полон решимости убить этим топором Императора и всех, кто ему повинуется, коли бы Тиранта схватили. А затем, Тирант — или я — стал бы императором.

Слава Богу, этого не случилось, — ответила герцогиня.

Она поднялась и побежала в спальню Принцессы. Увидев ее, Услада-Моей-Жизни сказала:

Сеньора, прошу вас, побудьте здесь и позаботьтесь, чтобы никто не говорил ничего дурного о Тиранте. А я пойду посмотрю, что с ним.

Очутившись снова на крыше, Услада-Моей-Жизни не осмелилась подать голос, из страха, что ее кто-нибудь услышит, и тут до ее слуха донеслись громкие сетования Тиранта, который причитал следующим образом.

Глава 234

О том, как сетовал Тирант.

О, как желал бы я найти кого-нибудь, кто посочувствовал бы мне в моем горе. Но вижу я, что должен расстаться с этим миром и спуститься в грустные чертоги теней, ибо бесконечные мои стенания не способны вернуть мне моей жалкой жизни. А посему приятней мне умереть, нежели влачить дни, ненавистные мне донельзя без тебя, сеньора Принцесса. И поскольку в этой жизни вкусил я наслаждение, прошу я тебя, Всемогущий Господь, преисполненный милосердия: дабы причина моей смерти стала явной для всех, окажи мне милость и дай умереть в объятиях сей добродетельнейшей Принцессы, чтобы обрела моя душа в ином мире высший покой!

В это время Ипполит, не знавший, что произошло с Тирантом, услышал страшный шум, доносившийся из дворца, и увидел, что по всему городу поднялась суматоха. Помня, что его господин, Тирант, ночует во дворце (ибо тот сообщил всем своим людям, что будет спать в покоях герцога), и, зная о его любви к Принцессе, виконт и Ипполит приказали всем вооружиться. Сеньор д’Аграмун сказал:

Не иначе как Тирант совершил какую-нибудь шалость в спальне Принцессы, и об этом прознал Император. И ему, и нам теперь не избежать участия в свадебном обряде. Так что живо вооружайтесь и будьте готовы помочь Тиранту в случае надобности. Ведь все ночи, что он спал здесь, никаких происшествий не было. Но стоило ему ночевать на стороне, как сами можете видеть, какие события разыгрались во дворце.

Ипполит сказал:

Покуда вы будете вооружаться, я пойду к воротам дворца и послушаю, что говорят.

Идите поскорее, — согласились остальные.

Виконт пошел было за Ипполитом, когда они вышли из покоев. Но Ипполит сказал:

Сеньор, соблаговолите отправиться к главному входу, а я пойду к калитке, ведущей в сад. Тот из нас, кто первым узнает, отчего весь этот переполох, пусть скорее сообщит другому.

Виконт охотно согласился. Когда Ипполит оказался у калитки сада, то, полагая, что она закрыта, он прислушался и услышал, как кто-то причитает весьма жалобным голосом. Ему показалось, что голос этот — женский, и он подумал:

«О, как бы я хотел услышать голос Тиранта, а не этой девицы, кто бы она ни была!»

Ипполит стал присматриваться, нельзя ли перелезть через стену. Однако подходящего места не нашлось, и он вернулся к калитке, успокоенный, ибо решил, что шум был из-за какой-нибудь девицы.

Пусть плачет кто угодно, дама или девица! — сказал он. — Пусть причитает — ведь это же не мой господин Тирант.

И он ушел оттуда, направившись к главной площади, где застал виконта и всех остальных, кто хотел узнать причину переполоха. Однако крики уже стихли, и все мало-помалу успокоились. Тогда Ипполит рассказал виконту, что постоял у калитки сада, но не мог туда войти, и что слышал чей-то жалобный голос, судя по всему — женский. Он не знал, кто причитает, но подумал, что именно из-за этой женщины и случилась суматоха.

Ради Бога, пойдемте туда, — сказал виконт. — А если этой даме или девице нужна помощь, то поможем ей, коли возможно, ибо рыцарский долг обязывает нас к этому.

Подойдя к калитке, они услышали громкие стенания, доносившиеся из сада, однако не могли разобрать слов и узнать, чей это голос. Ибо из-за сильной боли голос Тиранта совершенно изменился. Виконт сказал:

Давайте выбьем дверь, ведь теперь ночь и никто не узнает, что это сделали мы.

А калитка не была заперта, потому как Услада-Моей-Жизни оставила ее открытой, чтобы Тирант, пожелав уйти, спокойно смог это сделать. И не предполагала она, что случится с ним такая беда.

Когда Ипполит вместе с виконтом навалились что есть силы на калитку, она тотчас же отворилась. Виконт вошел первым и направился в ту сторону, откуда доносился голос, казавшийся весьма странным.

Виконт промолвил:

Кем бы ты ни был, я прошу тебя именем Бога сказать мне: отлетела ли уже твоя душа или ты жив и нуждаешься в помощи?

Тирант решил, что это люди Императора, и, чтобы они его не узнали и ушли поскорее, он изменил голос, хоть, из-за боли, его и без того было трудно узнать. Он сказал:

Некогда я был крещеным христианином, но из-за грехов моих брожу теперь как неприкаянный. Я — незримый дух, однако могу воплощаться, и потому вы меня видите. А злые духи, также присутствующие здесь, терзают мою плоть и мои кости и, разъяв их на кусочки, разбрасывают вокруг. О, что за страшное наказание мне послано! И коли вы тут останетесь, то разделите мои страдания.

Виконт с Ипполитом сильно испугались его слов. Они осенили себя крестным знамением и стали читать по памяти Евангелие от святого Иоанна. Виконт громко про изнес, так что Тирант его смог услышать:

Ипполит, хотите, вернемся в наши покои и, взяв с собой всех вооруженных людей, святую воду и распятие, вернемся, дабы выяснить, в чем дело? Должно быть, это что-то необычайное, и не зря мы пришли в сей сад.

Нет, — возразил Ипполит, — не стоит даром ходить. И у вас, и у меня при себе мечи с изображением креста. Дайте-ка я подойду к нему поближе.

Тирант, услыхав, как они называют друг друга Ипполитом и виконтом, сказал:

Если ты Ипполит, родом из Франции, подойди ко мне и ничего не бойся.

Тогда Ипполит вынул меч из ножен, повернул его рукоятью вперед[551], осенил себя крестным знамением и сказал:

Я, будучи истинным христианином, истинно и праведно верю в заповеди святой христианской веры и в то, во что верит святая римская Церковь, и в этой святой вере желаю я жить и умереть.

И вопреки сильнейшему страху подошел он к Тиранту.

Виконт же, несомненно, боялся еще больше, не решаясь к нему приблизиться. Тогда Тирант шепотом позвал его и сказал:

Подойди ко мне, я — Тирант.

Но виконт перепугался еще сильнее и был готов бежать.

Тирант понял это и сказал погромче:

О, какой же ты трусливый рыцарь! Да будь я хоть покойником, отчего же ты опасаешься подойти ко мне?

Ипполит, узнав Тиранта по голосу, подбежал к нему и воскликнул:

Господин мой, неужели это вы? Какая беда вас сюда занесла? Я вижу, вы в столь плачевном состоянии, что, должно быть, ранены и не можете подняться?

Не волнуйся и ничего больше не говори, — приказал Тирант. — Но кто пришел с тобой? Если он родом из Бретани, то приведи его сюда.

Да, сеньор, ведь это виконт.

Ипполит подозвал виконта. Тот, увидев Тиранта, чрезвычайно изумился такому повороту событий, всему, что Тирант им прежде наговорил, и тому, что они его не узнали.

Не время теперь тратить слова, — сказал Тирант. — Быстро вынесите меня отсюда.

Рыцари взяли Тиранта под мышки и вытащили из сада, заперли калитку, отнесли его поближе к их покоям и оставили в укрытии портика, который там находился.

Никогда прежде не чувствовал я такой боли, — сказал Тирант, — хотя и не один раз бывал ранен почти смертельно. Но теперь мне кажется, я умру, и нужно бы позвать лекарей, но только так, чтобы об этом не узнал Император.

Сеньор, хотите, я дам вам один совет? — спросил Ипполит. — Вашу болезнь не скроешь, тем более сейчас, когда во дворце все только и обсуждают случившееся. Так что садитесь на коня, если сможете, и скачите во дворец Бельэстар[552], где стоят в конюшнях ваши лошади. Мы ж пустим слух, будто по дороге ваш конь упал, а вы при падении сломали ногу.

А виконт прибавил:

Сеньор и кузен мой, Ипполит, говорит правильно, и я полагаю, что так и надо поступить, ведь Император в любом случае узнает о вашей ране. От любви же нечего ждать, кроме страданий, тревог и бед. И за одно удовольствие платишь сотней невзгод. Так что думается мне, что, когда вы выздоровеете и мы исполним наши клятвы, нам стоит вернуться домой. Вы меня весьма обяжете, коли послушаетесь моего совета.

Сеньор виконт, — отвечал Тирант, — оставим этот разговор: разве тот, кто навсегда пленяет наше сердце, может выпустить его из тюрьмы, в которую оно попалось? Не место теперь говорить об этом. А ты, Ипполит, тайком приведи сюда лошадей и кобылу, которая скачет не слишком резво.

Но вернемся теперь к Принцессе. Услада-Моей-Жизни оставалась на крыше до тех пор, пока не увидела, что Тиранта унесли. Тогда она вернулась в спальню Принцессы, где та находилась в обществе герцогини и прочих девиц. Императрица пребывала в глубочайшем изумлении оттого, что из-за какой-то крысы поднялся такой переполох во дворце. Она села на кровать Принцессы и сказала:

Знаете, как нам лучше быть теперь, милые девицы? Раз во дворце все успокоилось, пойдем снова спать.

Принцесса подозвала Усладу-Моей-Жизни и спросила ее на ухо, где Тирант.

Он, сеньора, уже далеко, — сказала Услада-Моей-Жизни, — но ушел он, превозмогая боль.

Однако она не решилась сообщить Принцессе, что Тирант сломал ногу, равно как и рассказать, что он говорил Ипполиту и виконту. Принцесса очень обрадовалась, что Тиранта не заметили и не нашли. Императрица встала с постели, и все дамы и девицы, в ночных рубашках, уже пошли было в спальни. Но Заскучавшая Вдова сказала, обращаясь к Императрице:

Вы бы лучше положили спать вашу дочь вместе с вами, Ваше Величество: а ну как крыса опять прибежит и испугает ее пуще прежнего.

Императрица ответила:

Вдова правильно говорит. Идем ко мне, дочь моя, рядом со мной ты будешь спать лучше, чем одна.

Нет, Ваше Величество, идите почивать без меня, а мы ляжем вместе с герцогиней, дабы не потревожила я ваш сон.

Тогда Вдова сказала:

Поскольку я уже не молода, то без помех могу следовать презренной тропой, тем паче что в жилах моих течет горячая кровь. Я раньше всех, призвав на помощь всю свою находчивость, обдумывала, как бы избежать того ужасного случая, который все же приключился, и все сильнее желала сцапать эту крысу, но она, повредив себе лапу, сумела сбежать из моей спальни.

Императрица сказала дочери:

Пойдем, а то мне здесь холодно.

Сеньора, раз вы так настаиваете, — ответила Принцесса, — идите к себе, а я приду вслед за вами.

Императрица удалилась, наказав Принцессе немедленно прийти к ней. Тогда Кармезина повернулась к Заскучавшей Вдове и начала в гневе выговаривать ей.

Глава 235

О том, как Принцесса отчитала Заскучавшую Вдову.

Теперь-то мне хорошо известно, сколь велика ваша вина. Мне остается лишь со стенаниями разорвать на груди рубашку, ибо вы, обуреваемая то гордыней, то тщеславием, расставляете мне на каждом шагу силки и опутываете меня ложными речами. Кто дал вам право говорить моей матери, чтобы она приказала мне спать с ней? Как смеете вы лишать меня приятных сновидений и причинять мне страдания, обрекая на беспокойную ночь? Вами, как я вижу, руководит не добродетель, но зависть и хитрость. Вот потому-то и написано, что ни одна женщина не может быть мудрой, если она зла на язык: ведь по делам ее нетрудно понять, сколь соответствуют они ее речам. Доброе же имя — это знак доброты человека. Вы же хотели бы, чтобы и свободные люди вам повиновались. Но вы не столь могущественны, чтобы получить такую власть. О подобном мы хорошо знаем по романам, повествующим о древних историях. Например, как один из сыновей римского сенатора, стремившийся властвовать в доме одного государя, так часто подвергал себя опасности в бою, что в конце концов погиб. Ведь он хотел все время повелевать и иметь власть, и потому упомянутый государь приказал убить сего спесивца, дабы остальным не повадно было так хозяйничать в чужом доме и брать с него пример.

Заскучавшая Вдова не замедлила ответить на это следующее.

Глава 236

О том, что ответила Заскучавшая Вдова Принцессе и какое внушение ей сделала, рассказав о несчастье, приключившемся с Тирантом.

Если страдания мои все усиливаются, так это потому, что я, из любви к вашему высочеству, вынуждена терпеть огорчения, муки и заботы. Обо мне можно судить не по словам, а по делам моим, каковые у всех на виду и далеки от лукавства, бесчестия и тем более сводничества, как то свойственно многим другим людям. Доброе имя мое всем известно. Но хотите знать, каковы мои дела и ради чего я усердствую в них? Верша их, я радею о вере, надежде и милосердии, о смирении и терпении, о честности и истинном вероучении, о подаянии бедным, исповедании и раскаянии. Я гоню прочь от себя гордыню, тщеславие, зависть, гнев и ненависть и злые намерения, любовь к роскоши и все прочие грехи и пороки. Вот почему плоды трудов моих мне слаще сахара. И вы, прекраснейшая сеньора, не должны сердиться на меня, если мои глаза зорче ваших и если мне лучше знать, что я должна делать, чтобы защитить вашу честь, которая мне дороже собственной жизни. А ведь я не сомневаюсь, что вы охотно предъявили бы мне обвинение, коли могли. Но я скажу вам, в чем я провинилась: в том, что я любила и почитала вас больше, чем вам бы того хотелось. Из- за этого-то и буду я страдать всю жизнь, не зная ни веселья, ни праздников, ибо отныне любой день принесет мне лишь мученья. Но я вовсе не желаю, чтобы окружающие девицы и тем более вы, ваше высочество, полагали, будто я — светильник, дающий свет другим, но сжигающий себя дотла. Вы думаете, что мне не жаль Тиранта? Вы думаете, я не видела, как он спустился по веревке, которая оборвалась, и ударился о землю так сильно, что, должно быть, переломал себе обе ноги и все ребра?

И она с громкими рыданиями стала кататься по полу и рвать на себе волосы, возопив:

Погиб светоч рыцарства!

Услышав ее слова, Принцесса трижды промолвила: «Иисусе! Иисусе! Иисусе!» — и упала без чувств. Она так громко призывала Иисуса, что Императрица, уже спавшая в своей постели, услышала это. Она вскочила, побежала в спальню дочери и увидела ее в беспамятстве, ибо ее никак не могли привести в чувство. Императору тоже пришлось встать, призвали всех дворцовых лекарей, но Принцесса и через три часа не пришла в себя. Император спросил, отчего его дочь в столь ужасном состоянии. Ему сказали:

Сеньор, она вновь увидела крысу, на сей раз совсем маленькую, и, вспомнив ту, которая пробежала по ее кровати, лишилась чувств.

О, горе мне, старому Императору! Неужто на склоне лет должен я испытать столь тяжкие муки? О жестокая смерть! Почто ты медлишь и не приходишь ко мне, когда я тебя зову?

Воскликнув так, и Император лишился чувств и упал на пол рядом со своей дочерью. Тут поднялись во дворце такие крики и стенания, что трудно было и представить себе, будто люди способны кого-нибудь так оплакивать. И случился переполох еще больший, чем прежде.

Тирант, ожидавший у портика, когда ему приведут лошадей, услыхал крики, столь громкие, что, казалось, вот-вот обрушатся небеса. Он поспешил сесть в седло, несмотря на сильную боль. Он чувствовал себя еще хуже оттого, что боялся, как бы не случилась какая-нибудь беда с Принцессой. Ипполит принес с собой накидку из собольего меха и укутал ею ногу Тиранта, чтобы она была в тепле. И, как могли, они добрались до городских ворот. Стражники узнали Тиранта и спросили, куда он направляется в столь поздний час. Он ответил, что едет в замок Бельэстар проведать лошадей, ибо скоро должен отправиться в лагерь. Ворота тотчас же открылись перед ним, и Тирант поехал своей дорогой. Когда они проехали с полмили, Тирант сказал:

Весьма опасаюсь я, как бы не пострадала из-за меня сеньора Принцесса. Я хочу вернуться во дворец, чтобы помочь ей, коли она в этом нуждается.

Виконт же ответил ему:

Ей-богу, сеньор, вы как раз в том состоянии, чтобы ей помогать!

Сеньор виконт, я уже не чувствую никакой боли! — воскликнул Тирант. — Вы же знаете, что большая беда прогоняет меньшую. Прошу вас, вернемся в город и посмотрим, не можем ли мы быть чем-нибудь полезны Принцессе.

Вы совсем обезумели, — сказал виконт. — Ведь вы не держитесь на ногах, а хотите вернуться в город, чтобы Император и придворные узнали о том, что с вами случилось. Достаточно и того, что нам нужно будет скрыть это от своих, чтобы никто не смог вас ни в чем заподозрить и обвинить. Можете не сомневаться, что если вы поедете назад, то не избежите смерти или позорного наказания, коли все, что вы нам рассказали, правда.

Но разве не справедливо, чтобы я понес наказание, раз совершил дурное дело? — возразил Тирант. — Я сочту свою смерть заслуженной, если приму ее ради столь достойной сеньоры.

Пусть оставит меня Господь, если вы против моей воли туда вернетесь! — воскликнул виконт. — Разве нет во дворце герцога, чтобы защитить Принцессу, коли случится ей что-нибудь во вред и пострадает ее честь? Видите теперь, к каким несчастьям приводит любовь? Соблаговолите же ехать дальше, ведь чем больше мы медлим, тем хуже для вас.

Тогда окажите мне милость, — попросил Тирант, — и, раз уж вы не пускаете меня, поезжайте в город сами. И если кто-нибудь обидел Принцессу или же захочет это сделать, убивайте его безо всякой пощады.

Так сильно просил Тирант виконта, что тот не мог ему отказать. Но перед тем как уехать, он отвернулся от Тиранта и тихо сказал, чтобы только Ипполит мог его услышать:

Клянусь Богом, не бывать тому, чтобы я позаботился о какой-нибудь даме или девице, кем бы она ни была, — разве что позову ей лекарей.

Тирант поехал дальше с Ипполитом.

Когда виконт подъехал к городским воротам, стража не хотела его пускать до тех пор, пока он не сказал, что Тирант упал с лошади и что он сам приехал за лекарями. Только тогда его пропустили. Однако лекарей виконт долго не мог доискаться, ибо все они были при Императоре и его дочери. Позаботившись о его Величестве, лекари захватили с собой все необходимое для лечения Тиранта, но не осмелились сообщить Императору, что Маршал заболел. Виконт же сделал все возможное, чтобы повидать Принцессу и затем поведать Тиранту о том, что с ней.

Придя в чувство и едва открыв глаза, она сказала так:

Неужто умер тот, кто пленил мою душу? Умоляю, скажите поскорее, так это или нет, ибо, если он мертв, я хочу умереть вместе с ним.

Императрица, чей разум помутился от ужасной тревоги за дочь, а взор — от бесконечно проливаемых слез, не смогла разобрать слов Принцессы и спросила, что она сказала. Герцогиня, которая держала Принцессу на коленях и обнимала ее, ответила:

Сеньора, Принцесса спрашивает, убили ли крысу.

Но Принцесса сказала, по-прежнему не открывая глаз:

Я спрашиваю не об этом, а о том, убит ли тот, в ком вся моя надежда.

Герцогиня громко ответила:

Сеньора, ее не убили, потому что так и не смогли поймать. — И она повернулась к Императрице, прибавив: — Она бредит. Болезнь эта такова, что и самых мудрых превращает в безумцев, которые сами не знают, что говорят.

Когда Принцесса совсем оправилась от обморока, двое лекарей отправились вместе с виконтом и герцогом к Тиранту. Узнав об этом, Принцесса пришла в невероятное беспокойство и стала жаловаться:

О господин мой Тирант, о цвет рыцарства! Нынче пришел в упадок род Соляной Скалы, а бретонский дом понес страшную потерю! Вы мертвы, мертвы! Ведь тот, кто падает с такой высоты, вряд ли может выжить. Почему не пострадала и не попала в беду я, виновница ваших бед, почему не избежали вы сей ужасной опасности ?

Герцогиня сильно переживала как из-за неприятностей Принцессы, так и из-за раны Тиранта. Она не стала ничего больше говорить, опасаясь окружавших их девиц. Лекари немедленно выехали, не сказавшись Императору, дабы он опять не разволновался. А по складу своего характера был он человеком весьма впечатлительным.

Когда врачи добрались до Тиранта, то нашли его лежащим в постели. Он мужественно терпел ужасную боль. Они осмотрели его ногу и обнаружили, что она вся переломана и кости торчат наружу. Покуда они лечили Тиранту ногу, он трижды лишался чувств, и каждый раз приходилось приводить его в сознание с помощью розовой воды. Лекари как могли оказали ему первую помощь, наказали ни за что на свете не вставать с постели, коли ему дорога жизнь, и уехали во дворец. Император спросил, откуда они возвращаются и куда ездили, удивляясь, что за обедом он их не видел.

Один из лекарей ответил:

Сеньор, мы были в Бельэстаре, чтобы оказать помощь вашему Маршалу, который заболел.

Император спросил:

А что с ним?

Сеньор, — сказал лекарь, — по его словам, на рассвете он выехал из города и отправился туда, где он держит своих лошадей, дабы приказать своим слугам быть готовыми к отъезду в назначенный день, то есть в понедельник утром. Он ехал на сицилийском скакуне и, с усердием пришпоривая его, мчался во весь опор по дороге, как вдруг упал в арык и немного повредил себе ногу.

Пресвятая Дева Мария! Из огня да в полымя попадает Тирант! — воскликнул Император. — Я хочу немедленно поехать его проведать и внушить ему, что, живя доблестно, сохраняешь себе жизнь, а живя в грехах, сам творишь свою смерть. И тот, кто завоюет славу и честь благодаря доблестной жизни, не должен со своей доблестью расставаться, но лишь приумножать ее.

Лекари, видя намерение Императора поехать к Тиранту, уговаривали его отложить это до следующего дня, когда больной немного окрепнет. Император, послушавшись их совета, решил остаться и прошел в спальню к Принцессе. Он спросил ее, как ее болезнь, и рассказал о болезни Тиранта. О, как сжалось при этом сердце Принцессы! Но она не осмеливалась никак показать этого, боясь отца. Ее собственная беда казалась ей ничтожной в сравнении с той ужасной и печальной судьбой, которая постигла Тиранта.

Император пробыл с дочерью до самого ужина. На следующий день, узнав, что лекари едут к Тиранту, и увидев их в окно, послал он сказать, чтобы они подождали немного с отъездом. Император сел на лошадь и поскакал вместе с ними. Он присутствовал при втором осмотре больного. Увидев, в каком он состоянии, Император тотчас понял, что Тирант еще не скоро сможет отправиться в лагерь. Когда лекари закончили лечение, Император сказал следующее.

Глава 237

О том, как Император утешал Тиранта.

В настоящей нашей жизни никому не следует печалиться из-за того, что приуготовлено и ниспослано нам Божьей мудростью, особливо же когда являет свою власть над нами фортуна, ибо никакое благоразумие людское не способно противостоять неожиданностям. А посему надлежит людям доблестным терпеливо сносить все превратности судьбы, какие только известны в нашем мире. Я прекрасно знаю, что сие несчастье послала вам фортуна в наказание мне за грехи, ибо теперь укрепится величие турков и смогут они меня уничтожить. Однако надежда увидеть, как вы отправляетесь на поле боя, ныне, когда множество новых врагов прибыло в мои земли, придает мне силы противостоять горю, несмотря на мою старость и немощь, и отбросить печальные мысли. Не к месту было бы теперь рассказывать о моих опасениях. Однако в тот час, когда узнал я о вашей беде, я пришел в отчаяние, потому как уповал лишь на мощь вашей конницы и представлял, словно наяву, как благодаря вашей отваге, а также доблести и силе вашего меча прольется кровь жестоких врагов моей империи и святой веры Христовой. Теперь же, увидя, что вас нет, не убоятся они никого и завоюют все мои земли, опозорят и обесчестят меня и хулой и бесчинствами. Потому-то ничего я так не желаю, как поскорее увидеть вас здоровым, ибо без этого не быть моей империи свободной. И я прошу вас, доблестный Маршал, коли дорога вам ваша жизнь и моя, приободритесь и с мужеством, достойным рыцаря, терпеливо сносите ниспосланную вам болезнь. Я верю, что милосердный Господь сжалится над вами и над верными ему христианскими народами, страждущими под игом неверных, из коего вызволить их способны лишь вы с вашей доблестью. Так не печальтесь же более о случившемся несчастье.

Тирант из-за сильной боли с трудом мог говорить и, собрав последние силы, сказал едва слышным и хриплым голосом.

Глава 238

О том, что ответил Тирант Императору.

Горе мне, несчастнейшему из несчастных! Думаю, уж не выбраться мне из беды и близок мой ужасный конец. И больнее всего мне видеть, как печалитесь и страдаете вы, Ваше Величество, из-за того, что со мной случилось. Надежда покидает меня, и я желаю лишь поскорей умереть.

Испуская бесконечные вздохи и не зная, как сказать Его Величеству об ужасных страданиях, которые он пережил, Тирант приподнял голову, чтобы Император его лучше услышал, и произнес:

Сеньор мой, моего меча и маршальского жезла не так уж станет недоставать в вашем войске, хотя меня там и не будет: ведь в вашей империи достаточно отважных и доблестных рыцарей, чтобы дать ныне отпор врагам. Однако мне кажется, что, коли Ваше Величество так настойчиво меня о том просит, следовало бы мне отправиться в лагерь. Сеньор, в назначенный день я буду готов туда поехать.

Услышав от Тиранта подобные речи, Император очень обрадовался и вернулся в город. Когда Императрица его увидела, она сказала ему:

Сеньор, да ниспошлет вам Господь долгую жизнь в этом мире, а когда вы преставитесь, да уготовит место в раю, коли вы скажете нам теперь всю правду о нашем Маршале: грозит ли ему смерть и в каком он состоянии.

Император, в присутствии Принцессы и прочих девиц, сказал Императрице:

Сеньора, думаю, смерть ему не грозит, но несомненно рана его тяжела, ибо кости на ноге, вместе с мозгом, находящимся внутри них, вышли наружу, порвав кожу. Больно было мне смотреть на это. Однако он говорит, что в понедельник будет готов поехать в лагерь.

Пресвятая Дева Мария! — воскликнула Принцесса. — Что вы задумали, Ваше Величество? Неужели вы хотите, чтобы человек, у которого такая рана и которому грозит смерть, отправился в лагерь? А что, если по пути прервется его жизнь? Да и чем он сможет помочь своим воинам? Неужели вы хотите поставить под угрозу и его самого, и все ваше государство? Нет, сеньор, подобные сражения так не проводятся. Ведь жизнь Тиранта весьма ценна, ибо, будь он жив, все враги его будут бояться, а умри он — не станут страшиться ничего. И ежели он не оправится до конца от раны, то лучше ему уйти в монастырь. Я думаю, что он дорожит честью и еще сможет ее заслужить. Вы будете этим довольны, а он будет чувствовать себя в безопасности и забудет о страданиях. Но коли поступите вы иначе, то явите себя злым, жестоким и безжалостным правителем.

Император прошел в залу, где собирался совет и где его ждали, дабы решить, что делать. После того как Император рассказал о том, что знал про Тиранта, решено было всеми предоставить ему полнейший покой.

Тирант же, после отъезда Императора из Бельэстара, немедля приказал соорудить ему прочный ящик, в котором он мог бы передвигаться. Никто не был посвящен в задуманное, кроме Ипполита, отвечавшего за все. И в воскресенье ночью, когда герцог вместе с остальными людьми вернулись в город, Тирант отослал виконта и сеньора д’Аграмуна, чтобы не помешали они ему в чем-нибудь, и повелел им приготовиться к отбытию в лагерь. А они и не подозревали, что Тирант совершит столь великую глупость и уедет оттуда. Тирант же заплатил много денег одному из лечивших его лекарей, чтобы тот сопровождал его. А второй лекарь никак не хотел разрешить Тиранту трогаться с места и не соглашался поехать вместе с ним. И когда наступила полночь, Тирант приказал положить себя в ящик, и на носилках, которые слуги несли на плечах, выбрался из дворца Бельэстар и направился к лагерю, расположенному около города Сан-Жорди. Уезжая, Тирант приказал завесить окна во дворце бархатными портьерами и говорить тем, кто наведается из города, что ночью он плохо спал и нынче отдыхает. Одни возвращались тогда назад, а другие оставались и ждали, что он проснется. В полдень герцог Македонский, приходившийся Тиранту ближайшим родичем, вместе с виконтом, столь же близким с ним в родстве, захотели войти к Тиранту, уверяя, что раненый человек не может спать без просыпу так долго. Силой одолев сопротивление стражи, вошли они в спальню и убедились, что Тирант уехал. Они пустились вскачь по его следам, послав уведомить Императора, что Маршал исполнил его приказ. Однако оба они проклинали и Императора, и весь его род.

Император, узнав новость о Тиранте, воскликнул:

Клянусь истинным Богом, он держит свое слово!

Когда герцог с виконтом догнали Тиранта и узнали, что по пути он пять раз лишался чувств, стали они сильно бранить и врача, и Ипполита, выказывая сильнейшее неудовольствие его действиями:

Как же мог ты, принадлежа роду рыцарей Соляной Скалы и Бретонскому дому, позволить уехать нашему господину и повелителю? Ведь в тот день, когда придет конец его жизни, мы все пропадем, и о нас никто и не вспомнит! Ты заслужил высшее наказание, и, если бы не мой страх перед Богом и перед людьми, я бы обошелся с тобой еще хуже, чем Каин с Авелем. О злосчастный рыцарь, нет в тебе ни капли жалости и сострадания! Прочь с глаз моих, иначе, клянусь честью, ты поплатишься за содеянное!

Затем повернулся герцог к лекарю и обрушил свой гнев на него.

Глава 239

О том, как герцог убил врача, а Услада-Моей-Жизни покинула двор.

Терпению моему пришел конец, когда узнал я о неслыханном безрассудстве сего лекаря, каковой дерзнул пресечь рыцарский род Соляной Скалы. Из-за этого охватили меня гнев, гордыня, печаль, бешенство и горе. Сие преступление не может остаться неотмщенным, а возмездие за него должно послужить уроком остальным.

И с невиданной яростью герцог поднял меч и бросился на лекаря. Несчастный, пытаясь уйти от смерти, кинулся было бежать, но напрасно. Настигнув его, герцог с такой силой ударил его мечом по голове, что раскроил ему череп до основания, так что мозги у него вывалились наружу.

Когда Император узнал о смерти столь замечательного своего лекаря, немедля поскакал он туда, где находился Тирант. Он нашел его в скиту, называвшемся Монашьей Пустынью. Тиранта приказал поместить туда герцог, ибо там ему было удобнее всего находиться. Увидев Тиранта в таком положении, Император ему глубоко посочувствовал и приказал привезти всех своих лекарей. Он хотел знать, в каком состоянии его рана. Осмотрев ее, лекари сочли, что в гораздо худшем, чем прежде, и заключили, что если бы Тирант проехал еще одну милю, то у него началось бы воспаление, и тогда не избежал бы он смерти или лишился бы ноги.

Все знатнейшие бароны империи съехались проведать Тиранта. Император собрал совет, и постановили на нем следующее: поскольку Тирант не мог передвигаться, все воины, получившие жалованье, на следующий день должны были отправиться в лагерь без него. Тирант сказал:

Ваше Величество, я полагаю, что, хотя они обязаны служить полтора месяца, вам следует заплатить им за два. Ведь тогда они будут рады и станут сражаться еще отважнее.

Император пообещал, что немедленно так и сделает, и прибавил:

Сегодня ночью мне доставили из лагеря письма от маркиза де Сан-Жорди. Он сообщает, что прибыли несметные полчища мавров, но вынуждены были покуда направиться в Ливию, дабы переждать, когда закончится срок перемирия. Они хотят завоевать Ливийское королевство, а оно граничит с моей империей. И сделали это мавры из-за того, что мы держим в плену Великого Караманя и верховного владыку Индии. Говорится еще в письме, что прибыл король Иерусалимский, двоюродный брат Караманя. Он привез с собой жену, сыновей и шестьдесят тысяч воинов, родом из Энедаста[553], земли плодородной и изобильной. Там, когда в семьях рождаются мальчики, немедленно сообщается об этом в Сеньорию, и каждого воспитывают с большим тщанием. После того как достигают они десятилетнего возраста, начинают обучать их езде на лошади и владению мечом. Когда же они этому хорошенько обучатся, отдают их в подмастерья к кузнецу, чтобы стали их руки ловкими и сильными и чтобы наносили удары как следует. Затем заставляют их упражняться в борьбе и метании копья, а также во всех прочих занятиях, каковые способствуют хорошему владению оружием. Последнее, что должны они освоить, — это ремесло мясника, дабы научиться четвертовать туши животных и не бояться пролить кровь. Промысел этот делает их жестокими, так что когда они сражаются и захватывают христиан, то четвертуют их, не боясь ни вида крови, ни освежеванного тела. Кроме того, дважды в год заставляют их пить бычью или баранью кровь. И потому они — самые стойкие и мужественные воины из всех язычников, и десятеро таких стоят сорока прочих. Прибыл сюда также и король Малой Индии[554], который утверждает, что он — брат верховного владыки, взятого нами в плен. Он очень богат и привез с собой сорок пять тысяч воинов. Прибыл и еще один король, по имени Менадор, с тридцатью семью тысячами воинов, и король Дамаска, с пятьюдесятью пятью тысячами, и король Верумтамен[555], с сорока двумя тысячами. И многие еще вместе с ними.

Тирант сказал:

Пусть себе едут, сеньор! Я твердо надеюсь, что, милостью Господа нашего и Пресвятой Богоматери, с помощью столь выдающихся рыцарей, кои служат Вашему Величеству, мы одержим над ними победу, будь их хоть вдесятеро больше.

Когда совет закончился, Император, препоручив Тиранта Богу, приказал лекарям не оставлять его и не позволять ему двигаться с места.

Принцесса была чрезвычайно опечалена болезнью Тиранта.

С наступлением понедельника все войско было готово отбыть в лагерь. Император вместе с дамами взирали на герцогов и баронов, пускавшихся в путь. Герцогу де Пера и герцогу Македонскому, по всеобщему согласию, было поручено командовать войском. Когда через несколько дней они прибыли в лагерь, маркиз де Сан-Жорди и все остальные весьма им обрадовались. Со дня их приезда до конца перемирия оставалось около месяца. Тирант же оставался в Монашьей Пустыни до тех пор, пока лекари не разрешили ему перебраться в город. Тирант был очень доволен, что, не имея возможности уехать с войском, оказался в скиту. С Тирантом пребывал сеньор д’Аграмун, ни за что не пожелавший с ним расстаться, ибо, по его словам, он покинул свою землю лишь из-за любви к своему господину, а посему ни за что не бросит его больного. Ипполит также остался с Тирантом и каждый день наведывался в город за всем необходимым, а больше всего — чтобы привезти Тиранту новости о Принцессе, на милость которой тот уповал. И когда хотели лекари заставить его поесть или еще что-нибудь сделать, то говорили, что так просит Принцесса, и тогда он немедленно это выполнял.

После того что произошло с Тирантом, Принцесса часто укоряла Усладу-Моей-Жизни за содеянное. В наказание она хотела даже закрыть ее в совершенно темной комнате, но та по-доброму отговаривалась, отшучивалась и избегала наказания, говоря:

А что скажет ваш отец, если обо всем проведает? А знаете, что скажу ему я? Что это вы мне посоветовали, чтобы Тирант похитил остатки вашего целомудрия. Ваш батюшка хочет, чтобы я была вашей мачехой. Можете не сомневаться — став ею, я вас накажу, и, когда сей отважный Тирант снова явится к вам, вы уж не закричите, как в тот раз, но будете вести себя тихо и не шелохнетесь.

Но Принцесса разгневалась и приказала Усладе-Моей-Жизни замолчать, а не болтать всем на беду.

Раз вы, сеньора, так грубо со мной говорите, я не желаю вам больше служить и покидаю вас. Лучше я вернусь в дом моего отца, сеньора графа.

И Услада-Моей-Жизни тотчас же вышла из спальни Принцессы, собрала все свои наряды и драгоценности и отдала их на хранение вдове де Монсан, бывшей при дворе. Затем, в сопровождении пяти оруженосцев, она выехала верхом на лошади из дворца, никому не сказав ни слова, и поскакала туда, где находился Тирант.

Когда Принцесса узнала, что Услада-Моей-Жизни ее покинула, она очень встревожилась и готова была сделать все, лишь бы ее вернуть. И разослала она множество слуг во все стороны, чтобы они добром или силой привезли ее обратно.

А Услада-Моей-Жизни окольными дорогами добралась до скита Тиранта. Тот, увидев ее, сразу почувствовал себя в три раза лучше. Услада-Моей-Жизни подошла к нему поближе и, найдя его столь бледным, не могла сдержать горьких слез, хлынувших из глаз ее. И тихим голосом, с сочувственным видом сказала она следующее.

Глава 240

О том, как Услада-Моей-Жизни просила у Тиранта прощения.

О я несчастнейшая из несчастных! Неизбывная грусть поражает мою душу» когда думаю я о том, как вы пострадали. И явилась я к вашей милости, чувствуя ужасный стыд, ибо стала причиной несчастья, приключившегося с лучшим в мире рыцарем. Но поскольку, как вам известно, я испытываю сильную любовь к вам и желаю вам служить, решилась я все же предстать перед вами, полагая, что вы — самый благородный рыцарь, какой когда-нибудь рождался на белом свете. Ведь в вас всегда найдут сострадание как друзья, так и недруги ваши, и при дворах всех знатных баронов помнят о вашей величайшей доблести. Я же, несчастная, никак не приду в себя из-за ужасной беды, которая стряслась с вами, и призываю вас одного в свидетели тому, что сделала все, дабы избежать ее.

Я пыталась возражать Заскучавшей Вдове, что покажется вам невозможным, ибо ни одной другой девице не под силу. Но теперь я потерпела поражение и вынуждена со страхом просить вас о милости, ибо в вашей власти казнить меня или сохранить мне жизнь. Ведь безжалостной фортуне угодно было, чтобы именно по моей вине случилась с вами беда. Посему и прошу я вашу милость оказать мне снисхождение и простить меня.

Глубокий вздох, вырвавшийся из самых глубин сердца, предшествовал следующим словам Тиранта:

Доблестная сеньора, у вас нет никаких причин просить у меня прощения, ибо вы не повинны ни в чем. Но даже если бы вы и были виновны, то я не один, а тысячу раз простил бы вас, помня о вашем постоянном ко мне расположении. И я молю Бога, чтобы он поднял меня с ложа, ибо вам причитается наибольшая доля моего имущества и моей любви, нежели кому-либо из прочих придворных дам и девиц во всем свете. Я не стану дольше говорить об этом, испытывая сильнейшее желание узнать, что делала прекраснейшая сеньора Принцесса в мое отсутствие. Думаю, она уже разлюбила меня, не захочет теперь меня видеть и запретит мне появляться у нее. Худшего горя нет для меня в этом мире. Боль от моей раны — ничто, ведь я бывал ранен много раз и едва не отдавал Богу душу. Но вот эта беда лишает меня рассудка. Причина же моих ужасных страданий — недовольство моей госпожи. А посему прошу вас, сеньора, коли желаете вы мне добра, соблаговолите рассказать обо всем — и дурном и хорошем — и не длите моих мучений.

Услада-Моей-Жизни любезно сказала Тиранту, что очень рада оказать ему сию услугу, и негромко начала говорить следующее.

Глава 241

О том, как Услада-Моей-Жизни рассказала Тиранту, что случилось после того, как он упал.

Счастье и утехи, которые вы испытали, раздосадовали враждебную и безжалостную фортуну. И после того как вы расстались с Принцессой, крики и шум во дворце настолько усилились, что старому Императору пришлось встать с ложа. Придя в неописуемый гнев, он, с мечом в руке, хотел обыскать все комнаты и, не сдержавшись, заявил, что безо всякой пощады убьет любого, кто будет им обнаружен, будь то крыса или человек. Когда же Императрица, уже уставшая от бдений, отправилась к себе в опочивальню, а стража успокоилась, влюбленная Вдова явилась к Принцессе, терзаемая страстью и злобой. Она ведь сродни старой ведьме, которая вредит лишь тому, кто делает ей добро, хотя, памятуя о том, что вы, ваша милость, для нее сделали, иначе должна была бы она себя вести. Однако, делая вид, что ей вас жаль, она сказала Принцессе: «Сеньора, я видела, как Тирант спускался по веревке, которая разорвалась, и он упал с такой высоты, что переломал себе все кости». И принялась кричать что есть мочи. Услышав эту новость, принцесса только и могла вымолвить: «Иисусе! Иисусе! Иисусе!» — и тотчас лишилась чувств. И невозможно сказать, где витала ее душа, ибо она находилась без памяти в течение трех часов. Все лекари собрались вокруг нее, но не могли привести ее в чувство, так что Император решил было, что лишился всех благ, дарованных ему природой и фортуной. Переполох и шум, поднявшиеся во второй раз во дворце, были еще сильнее, чем в первый.

Затем Услада-Моей-Жизни рассказала Тиранту о том, какой разговор произошел между ней и Принцессой.

Невозможно и передать, как сильно желала она вас увидеть и, если бы не страх за свою честь и не стыд, приехала бы сюда сама. И все терзания, которые она себе напридумала, происходят от того, что не знает она и не может решить, как вести себя с вами при будущей встрече: то ли показать вам, до чего огорчает ее ваша болезнь, то ли нет. И склоняется она то к одной мысли, то к другой, говоря, что ежели будет любезной с вами, то вы приметесь за прежнее, а если поступит иначе, то ее высокомерие обидит вас.

На это Тирант не замедлил ответить следующее.

Глава 242

О том, что ответил Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Всякий смертный чувствует, что его жизнь в безопасности, коли защищает его тот, кому и он желает добра. Во власти моей госпожи вернуть меня к жизни, но коли она откажется от этого, забыв о милосердии, то убедит меня, что хочет пренебречь мною. Ведь, как вы знаете, ни страх перед смертью, ни забота о славе не уменьшили моей любви. Пусть же ее высочество соблаговолит поскорее вынести мне суровый приговор или воскресить меня, коли пожелает. Какое преступление совершил я, кроме того, что любил ее? И посему я умоляю, ради этой заслуги, не карать меня. Величайшую милость окажет мне ее высочество, если позволит мне хоть взглянуть на нее, ибо полагаю я, что тогда сильно поубавится ее несправедливый гнев.

Услада-Моей-Жизни ответила:

Сеньор, окажите мне милость: напишите Принцессе письмо, а уж я приложу все усилия, чтобы она послала вам ответ. Благодаря ему вы сможете понять, чего она втайне желает.

В то время, когда они так разговаривали, вошли в скит люди, посланные Принцессой на розыски Услады-Моей-Жизни. Увидев ее, передали они все, что приказала сказать Принцесса. Услада-Моей-Жизни ответила им:

Передайте моей госпоже, что ей не удастся силой заставить меня служить ей. Я же хочу уехать к моему отцу.

Если бы я нашел вас в другом месте, то насильно вынудил бы вернуться, — сказал ей один из рыцарей. — Однако я полагаю, что сеньор Маршал будет недоволен тем, что кто-либо не желает служить ее высочеству. И он благодаря своим доблестям найдет подобающий способ исправить это.

Можете не сомневаться, что моей госпоже будут оказаны все надлежащие услуги, — подтвердил Тирант. — Я сумею так попросить об этом сию девицу, что она немедленно поедет с вами.

Тирант приказал принести чернила и бумагу, хотя и не мог, из-за боли в ноге, даже писать как следует. Несмотря на это, он начертал следующие слова любви.

Глава 243

О том, какое письмо послал Тирант Принцессе.

«Коли, из опасения оскорбить ваше высочество, рукам моим запрещено было бы прикоснуться к вам, исполненной такого совершенства и великолепия, бесконечная любовь моя никогда не обрела бы утешения. Однако моего слабого ума недостает, чтобы понять, как могу я получить прощение иначе, чем благодаря вашему долгожданному приезду. В том, что я так считаю, вина моя несомненна. Но кто лучше меня знает о ваших непревзойденных совершенствах, коих не встречал я ни в одной другой женщине? Теперь же сподобился я обрести блаженство, неведомое и святым. И страх, что вы, ваше высочество, разлюбите меня, удваивает мои муки, которые никому не известны, кроме меня. Ведь, потеряв вас, навсегда потеряю я все, что есть у меня в жизни. Подумайте только, что лучше всех знает вас тот, кто сам исполнен совершенства, и просить награды мне надо было бы тогда, когда, услышав омоем несчастье, промолвили вы трижды “Иисусе!”, что мне столь приятно.

Горестно думать мне, что вы слишком благородны для меня, ибо с того дня, как моя любовь была отдана вам, все мои старания подчиняются вашим желаниям. И рука моя не устанет писать вашему высочеству, ибо кажется мне тогда, будто я беседую с вами, не боясь быть оклеветанным. Я был бы достоин порицания, ежели не писал бы вам. Любовь побуждает меня к этому, хоть и покажутся вам, быть может, мои слова слишком низменными. Предпочитаю я ничего не доверять фортуне, врагине моего блаженства, но, думаю, все, что вы ни прикажете мне, будет для меня лучше всего. И не было еще ни одного смертного, не совершавшего ошибок».

Глава 244

О том, как Услада-Моей-Жизни вернулась к Принцессе.

После того как Услада-Моей-Жизни рассталась с Тирантом, Принцесса, узнав, что она возвращается, выбежала ей навстречу и, поджидая ее у самой лестницы, сказала:

О моя дорогая сестра! Отчего вы так разгневались, что покинули меня?

Что же мне было делать, ваше высочество! — воскликнула Услада-Моей-Жизни. — Ведь вы обо мне забыли и не пожелали, чтобы я являлась перед вами.

Принцесса взяла ее за руку и отвела в одну из своих комнат. А тех, кто привез Усладу-Моей-Жизни, она по заслугам отблагодарила за их старания. Когда они вышли, Принцесса начала говорить так:

Разве не знаешь ты, Услада-Моей-Жизни, что между родителями и детьми не один раз бывают раздоры и что случается им разгневаться друг на друга, равно как сие происходит и между братьями и сестрами? И предположим даже, что мы с тобой кое-что друг другу наговорили, тебе не следует из-за этого сердиться на меня. Ведь тебе известно, что я люблю тебя больше всех на свете, и во все мои тайны ты посвящена не хуже, чем я сама.

Это на словах, ваше высочество, вы добры, — сказала Услада-Моей-Жизни. — А дела ваши — дурны. Вам угодно верить обманам Заскучавшей Вдовы, которые скоро раскроются. А меня и всех остальных вы предаете опале. Но именно по милости Вдовы и случилась беда. И я опасаюсь, как бы вы, ваше высочество, не пострадали еще больше прежнего и как бы не навредила она вам так, как успела навредить мне. Я хорошо помню ту злосчастную ночь, когда мой господин Тирант сломал ногу, а вы лишились чувств. Все плакали и тревожились, одна лишь Вдова радовалась. Всеми добродетелями вы наделены, но недостает вам терпения. Нехорошо, когда кто-то взывает к благородству, а сам прикрывается мантией клеветы.

Давайте не будем больше рассуждать об этом, — сказала Принцесса, — и поговорим лучше о Тиранте. Каково его состояние, и когда я смогу его увидеть? Мне так приятно о нем думать, что я это делаю чаще, чем того бы хотела. Я смертельно страдаю при мысли о его болезни. Да, любовь несет с собой столько опасностей, что моего разумения не хватает, чтобы их осмыслить. Тем не менее я чувствую в душе любовь столь сильную, как никогда прежде, и это началось с того дня, когда был установлен нашими предками прекрасный закон — право достойнейшего. Я бы подчинилась ему, если бы не случилось несчастья с Тирантом. А посему я тебя умоляю, дорогая сестра, соблаговоли же мне сказать о нем всю правду, даже если грозит ему смерть. Ибо, если он умрет, я бы так проявила свою любовь к нему, что люди помнили бы об этом до скончания века и ставили меня всем в пример как преданную возлюбленную. Я бы сделала это не тайно, но прилюдно, чтобы всем стало известно и запомнилось навсегда. И наивысшей милостью, которую мог бы, по доброте своей, оказать мне Господь, было бы для меня видеть, как предоблестный Тирант, окончательно оправившись от раны, входит в эту комнату живым и здоровым.

Услада-Моей-Жизни не замедлила ответить следующим образом.

Глава 245

О том, что ответила Услада-Моей-Жизни Принцессе.

Да пошлет Всемогущий Господь, оказывающий всевозможные милости, доброе здоровье и скорейшее исцеление Тиранту, дабы смог он оказаться подле вашего высочества. Ведь, находясь рядом с вами, он сочтет себя самым счастливым рыцарем в мире. А если отказали бы вы ему в свидании, то предпочел бы он и вовсе не встречать вашего высочества. Без вас он плачет и вздыхает, едва вспомнит о ваших бесконечных достоинствах и неповторимой красоте. И можете быть уверены, что только он и заслуживает высшей награды от вас. И одних ваших слов ему недостаточно. Я не хотела бы оскорбить вас, ваше высочество, но все же, по правде говоря, вы с Тирантом в любви не равны. И не из-за разницы в богатстве или в знатности рода не соответствуете вы друг другу — ведь у любви иные законы. Но из-за разных взглядов в одних людях она сильнее, чем в других. Вы же, сеньора, слишком привыкли быть добродетельной. А теперь я отдам вам письмо от доблестного Тиранта. Принцесса с большим удовольствием взяла послание и, прочитав его, продиктовала ответ, которого оно заслуживало.

Глава 246

О том, как ответила Принцесса на письмо Тиранта.

«Рука люя не поднималась написать тебе, ибо привыкла писать бесхитростно слова дружеские и приятные, а нынче ссша она выводит послание, высказывающее неудовольствие твоими поступками. Письму моему нельзя будет отказать в искренности, и придется тебе поверить, что причинил ты мне новые страдания, которые терпеливо буду я сносить до конца дней моих, ибо никогда еще не видывал мир такой жестокости и любви одновременно. Лишь эта мысль заставляет меня ответить тебе. Ты полагаешь, что рукам твоим удалось достигнуть главной цели в новом для них ремесле. Дали они тебе испытать высшее блаженство и сладость победы, но не достойны прощения, потому что не знали жалости. Много раз пыталась я благосклонными речами умолить тебя не похищать сокровища моей чести. И ежели слова мои не склоняли тебя к милосердию, то должны были убедить мои слезы и грусть на моем челе. Но ты, жестокий, словно хищный лев, действовал напролом и причинил столько горя твоей Принцессе. О непорочное мое целомудрие, где ты? Не дано мне умереть достойно! Донеслись мои крики до ушей Заскучавшей Вдовы, и пришла ко мне Императрица. Стыд, враждебный любви, не позволил мне сказать правду, но мои тяжкие вздохи выдавали тайный смысл моих речей. И, не в силах собрать свою волю, сама не помню как произнесла я “Иисусе! Иисусе! Иисусе!” и упала на руки герцогини, ибо ненавистна мне стала жизнь. Тот, кто заблуждается, достоин кары. Она такова: не думай больше обо мне, Тирант, ибо я не желаю отныне думать о тебе».

Написав ответ, принцесса вручила его Ипполиту, дав ему также множество наставлений.

Вернувшись к Тиранту, Ипполит отдал ему послание от Принцессы. Тот взял его с большой радостью, но был сильно опечален тем, что прочел в нем. Приказал он тогда принести бумагу и чернила и, несмотря на боль, написал письмо такого рода.

Глава 247

О том, какой ответ послал Тирант Принцессе.

«Все на зелгле обретают покой, кроме меня одного, ибо я не могу забыться, постоянно думая, ваше высочество, о прискорбных ваших словах: “Не думай обо мне, Тирант, ибо я не желаю отныне думать о тебе”. И, превозмогая постоянные муки, которые посылает мне любовь, взялся я за перо, дабы избежать ужасных невзгод, порождаемых вашим презрением, с коим вы ко мне относитесь, обрекая на забвение многолетнюю мою любовь к вам. Я пишу вам, дабы вы ясно увидели, как восхищаюсь я вами, ваше высочество, и как хочу я вас увидеть. За возможность вас лицезреть воздам я хвалу Господу, которому и без того благодарен за то, что сподобил он меня узнать девицу, исполненную всех совершенств. И поскольку люблю я вас так сильно, не в силах я понять, почему вы мной пренебрегаете. Ведь я прекрасно знаю, что один я достоин вкусить всю прелесть вашей красоты. Коли рассудите вы, что я заслуживаю ответа, да будет так! Коли нет, пусть прервется поскорее моя жизнь, ибо нету меня другого намерения, как только исполнить все, что вы, ваше высочество, мне ни прикажете».

Глава 248

О том, как возникла любовь между Ипполитом и Императрицей.

Написав письмо, Тирант отдал его Ипполиту и наказал вручить Принцессе в присутствии Услады-Моей-Жизни, а также дождаться ответа, если таковой воспоследует. Ипполит исполнил все так, как ему было приказано. Принцесса взяла письмо от Тиранта с большим удовольствием. В это время пришла Императрица повидать свою дочь, и та не смогла сразу прочесть послание. Однако, увидев, что ее мать стала беседовать с Ипполитом, справляясь о здоровье Тиранта, Принцесса встала со своего места и в обществе Услады-Моей-Жизни направилась в другую комнату, чтобы прочитать письмо.

Императрица, долгое время проговорив с Ипполитом о Тиранте, сказала:

Вижу я, Ипполит, что ты осунулся и побледнел. Это понятно — ведь всех родных столь доблестного рыцаря, как Тирант, его болезнь должна сильно огорчать. Я тоже огорчена из-за этого и ночью просыпаюсь с мукой, как если бы Тирант был мне мужем, сыном, братом или иным близким родичем. Вспомнив о его беде и посочувствовав ему, я вновь с облегченной душой засыпаю.

Ипполит немедля ответил ей:

Коли я лежал бы в постели с какой-нибудь дамой, как бы ни любила она поспать, я не дал бы ей почивать так долго, как это делаете вы. Однако я не удивляюсь, что с вами так происходит, ибо вы спите одна и не с кем вам поговорить и поворочаться в постели. От этого-то я худею да бледнею, сеньора, а вовсе не из-за болезни моего господина Тиранта. Каждый день молю я Господа Бога избавить меня от сих тягостных мыслей. Но что такое страдание, знает лишь тот, кому знакома любовь.

Императрица решила, что Ипполит влюблен и что печаль на его лице — не что иное, как признак любовных мук. Более того, подумала она, что причиной их была Услада-Моей-Жизни, много раз говорившая прилюдно, что любит Ипполита. Тогда принялась Императрица тут же расспрашивать Ипполита, кто та дама, которая безжалостно причиняет ему такие страдания.

Глава 249

О том, как Императрица расспрашивала Ипполита, кто причиняет ему страдания.

Пусть Господь пошлет тебе исполнение желаний в этой жизни и райское блаженство — в иной, коли скажешь ты мне, кто заставляет тебя так страдать?

Мой печальный жребий, — отвечал Ипполит, — лишает меня покровительства Господа нашего и всех святых. И не думайте, Ваше Величество, что жизни моей грозит меньшая опасность, чем жизни Тиранта, до того я измучен.

Коли желаешь ты поступить правильно, то не должен по скромности скрывать своих славных деяний, — сказала Императрица. — И если ты расскажешь о них мне, то я буду молчать, как и подобает мне по чести.

Кто же осмелится поведать о своем горе сеньоре столь превосходной? — возразил Ипполит. — Разве Вашему Величеству недостает хоть чего-нибудь, дабы возложили на вас венец, как на святую, спели вам во славу «Те Deum laudamus»[556] и по всем церквам отслужили в вашу честь торжественную обедню с чтением двенадцати Евангелий. Ведь вас впору провозгласить по всему миру богиней нашей земли!

Всякий смертный должен выслушивать, что о нем говорят, будь то хорошее или плохое, — заметила Императрица, — ибо Господь дал нам право свободно судить обо всем. И чем более достоин человек, тем с большим смирением надлежит ему слушать суждение о себе.

Сеньора, — сказал Ипполит, — я охотно согласился бы с вами, если бы не было преткновений для моих слов. Но закон против меня. Ведь у меня нет ни вассалов, ни имущества, ни наследства, кои смог бы я представить Вашему Величеству. И раз уж так вам угодно знать, главное, что у меня есть, — это любовь, и ее я не поменяю, как платье.

То, о чем ты говоришь, от меня не ускользнуло, — сказала Императрица. — Однако отвечать надо так, как задан вопрос. Ты говоришь, что любишь, а я тебя спрашиваю: кого?

Все пять чувств моих изменяют мне, и не могу я сказать этого, — ответил Ипполит.

О неразумный! — воскликнула Императрица. — Отчего не хочешь ты сказать о том, что приносит тебе страдания?

Четыре вещи есть, которые своим совершенством превосходят все остальные, пятая же — это говорить правду. И поскольку вы, Ваше Величество, и есть именно та, кого мне небом предсказано любить и кому должен служить я до скончания дней моих...

Сказав это, не осмелился Ипполит продолжить и ушел.

Когда он выходил, Императрица окликнула его. Но Ипполит, от стыда, не осмелился вернуться и решил, что если она спросит, почему он этого не сделал, то он скажет, что не слышал ее. Он отправился прямо в свои покои, будучи уверенным, что плохо говорил с Императрицей, а еще хуже себя вел, и сильно раскаивался в содеянном.

Императрица же задумалась над словами Ипполита, которые столь глубоко запали ей в душу, что она не забыла их до самой смерти.

Ипполит узнал, что Императрица вернулась к себе в покои. Он и стыдился, и страшился решимости, которую только что проявил, и в глубине души сожалел о ней. А посему он хотел поскорее уехать к Тиранту, дабы не попадаться на глаза Ее Величеству. Однако ему пришлось вернуться во дворец, чтобы получить ответ Принцессы. Когда он пришел к ней, то обнаружил, что она лежит, положив голову на колени Услады-Моей-Жизни, в обществе прочих девиц, сочувствовавших Тиранту. Ипполит попросил Принцессу дать ему ответ на привезенное письмо, и Принцесса не замедлила, на словах, ответить следующим образом.

Глава 250

О том, что на словах ответила Принцесса Тиранту.

Я с радостью трачу столько времени на то, чтобы читать слова любви в письме Тиранта. Рука его, кажется, не устает писать, и я дам ему недвусмысленный ответ, ибо, хотя мы пребываем вдали друг от друга, души наши едины в своем желании. Однако коли бы я была уверена, что могу дать ему ответ изустно, то сделала бы это весьма охотно. И поскольку на гонца нашего можно положиться, я прошу его избавить меня от лишнего труда. Скажи же Тиранту, что я устрою все так, чтобы вместе с Императором приехать проведать его на этой неделе. И если будет на то Господня воля, Тирант быстро выздоровеет, и мы перестанем печалиться из-за него. Прошу тебя, поезжай и передай ему то, что я сказала. Мне же становится все хуже и хуже, так что я почти в беспамятстве вошла в эту комнату, чтобы прочитать письмо. И теперь я хочу побыть в одиночестве, ибо любое общество мне неприятно.

Ипполит ответил:

Сеньора, у вас, наверно, безжалостное сердце. Соблаговолите же, ваше высочество, смилостивиться над Тирантом и дать труд своим очам. Ведь вы и без того принесли ему столько бед, а теперь я могу его обрадовать лишь немногими хорошими новостями, которых ждет он от вас в изобилии. Если бы вы знали о причине его страданий, если бы ведали о том, как надеется он на исполнение своего желания и как любит вас! Я бы мог подтвердить это, указав вам на исхудавшее его чело, если вы помните еще, как он выглядит. В вашей власти продлить его жизнь или положить ей конец. Выбирайте, что вам угодно, но не забывайте одного: тот, кто вас желает, — не враг ваш, но слуга, который еще больше увеличивает свою славу, желая связать себя с вами крепкими узами. Но нет у меня больше терпения ждать вашего ответа, дабы разделить судьбу Тиранта и либо пролить горькие слезы, узнав о грядущей его смерти, либо приехать с письмом, запечатлевшим вашу бесконечную любовь к нему. А посему я сообщаю вам о желании Тиранта получить от вас на бумаге послание, в коем запечатлятся слова любви, ибо я знаю, что ему известна ваша снисходительность. И я прошу вас оказать мне милость и внять моим речам в защиту того, кто хочет лишь бесконечно вам угождать.

Принцесса не замедлила отозваться на слова Ипполита следующим образом.

Глава 251

О moм, что ответила Принцесса Ипполиту.

Я не желаю выглядеть перед тобой неучтивой и лучше промолчу, хотя твои дерзкие слова и заслуживают ответа. И я не желаю также, чтобы те, кто слышал твои лживые речи, решили, узнав мой ответ, будто ты, следуя совету твоего господина, явился с недостойными просьбами. Ведь прежние свидетельства о твоей вине перед Тирантом хорошо известны. Ты же, Услада-Моей-Жизни, вырви у меня на голове три волоса и отдай их Ипполиту: пусть он передаст их своему господину и скажет ему, чтобы взял их вместо ответа, поскольку не могу я ему написать.

Клянусь Богом, я не заберу эти волосы, если только вы не объясните мне, почему их именно три, а не четыре, не десять и не двадцать, — сказал Ипполит. — Как, сеньора, неужели вы думаете, что мы все еще живем в прежние времена, когда были приняты сии знаки милости? Тогда девица, имевшая возлюбленного и сильно его любившая, вручала ему букетик предушистых цветов или прядь своих волос, и ее друг считал себя самым счастливым на свете. Что вы, сеньора, нынче не те времена! Я прекрасно знаю, чего хочет мой господин Тирант: оказаться в постели вместе с вами — обнаженной или в рубашке. В случае, если постель не будет надушена, он возражать не будет. Но коли вы, ваше высочество, дадите мне для Тиранта три ваших волоса, то я признаюсь, что не привык привозить ему такие подарки. Пошлите лучше их с кем-нибудь другим или скажите мне, ваше высочество, ради чего вы ими пожертвовали.

Я с радостью скажу тебе правду, — ответила Принцесса,— Один волос означает большую любовь, которую я всегда питала к Тиранту, предпочитая его всем остальным, и до такой степени, что забывала об отце, о матери и, если позволено сказать, о самом Господе Боге. И я решила избрать именно Тиранта и хотела предложить ему себя и все, что только у меня есть. Душа моя должна отойти к Богу, когда закончится моя здешняя жизнь. Однако если бы Тирант и душу мою пожелал, то и ее бы я отдала ему вместе со всем тем, что имею и чем надеюсь еще обладать. Всем бы я щедро и вдосталь его одарила. Второй волос означает те сильные страдания, на которые Тирант меня обрекает. Даже знатнейшие сеньоры впадали в грех и завидовали ему, ибо мне чрезвычайно нравилось его любезное и обходительное обращение, в котором нынче я воочию могла убедиться. Но устам моим, а тем более моей чести, претят рассказы о том, как он меня оскорбил. Третий волос означает, что я знаю, как мало он любит меня. О, сколь плачевное зрелище являю я собой всякому, кто захочет на меня взглянуть после того, как претерпела я столько ужасных бед! Тирант же, привыкший проявлять милосердие к другим, со мной поступил жестоко и лишил меня спасения. И если бы не боялась я повредить моей чести, то во весь голос крикнула бы, как угрожает он моей жизни. Однако я должна вести себя так, чтобы никто не догадался, до какой степени задета моя честь, каковая мне дороже жизни. Теперь ты имеешь представление о том, что означают волосы, но, раз ты столь зловреден, я не дам тебе забрать их с собой.

И Принцесса взяла из рук Ипполита свои волосы, в гневе разорвала их и бросила на пол, одновременно проливая столь обильные слезы, что вся грудь ее стала мокрой. Когда Ипполит увидел, что Принцесса по столь незначительному поводу рассердилась на его слова, то он с сожалением и смирением в голосе принялся говорить следующее.

Глава 252

О том, что сказал Ипполит Принцессе.

Хотя вы, ваше высочество, и утверждаете, что над вами совершили насилие, но, говоря так, вы хотите скрыть свою вину и обречь Тиранта на наказание худшее, чем сама смерть. Вас и в самом деле задержали в комнате вашей матери, но только никто вас не насиловал. Скажите, сеньора, в чем можно обвинить моего господина Тиранта, коли он попытался совершить столь замечательный подвиг? Кто должен подвергнуть его каре? Лишите себя, ваше высочество, красоты, милости, разума и необыкновенных познаний, достоинства и всевозможных добродетелей и не будьте столь строги в любви к тому, кто всегда желает вам служить и любит вас чрезвычайно. Ибо вы, ваше высочество, не должны забывать, к чему вас обязывает любовь Тиранта и слава, которую она вам приносит. И вы хотите отнять у него надежду, без которой он не проживет? Удивляюсь я тому, что услышали нынче мои уши. Неужели вы решили обречь моего господина Тиранта на столь тягостные мучения? Ведь вам бы следовало, напротив, оставить все опасения, которые могли бы его оскорбить, потому как его тоска по вашему высочеству приносит ему невыносимую боль. И ежели нынче вы, несмотря на ваше бесконечное благоразумие, не осознаете, сколь ужасные беды и огорчения могут воспоследовать по вашей вине, хоть и кажутся они вам незначительными, знайте, что вы станете причиной гибели лучшего из лучших и не избежите справедливой кары в этой жизни и в иной. Ведь, когда вы доставляете радость Тиранту, его раны быстрее затягиваются. Но ежели будет он по вашей милости страдать, то вы сами себе принесете великое горе, равно как и всем, кто принадлежит Бретонскому дому. С его кончиной придет конец и десяти тысячам воинам, ибо без него не смогут они отвоевать империю. Взгляните, сколько людей привели на службу вашему высочеству и король Сицилии, и Великий магистр Родосский, и виконт де Бранш. Но никто бы не прибыл сюда, не будь Тиранта. Посмотрим, как без него станет сражаться Заскучавшая Вдова ради вашего отца и вас. Вы, ваше высочество, похожи на лекаря без лекарств. Но лишь тот хорошо лечит, кто врачует и тело и душу. Однако я вижу, что несчастный Тирант не дождется ни спасения от ран, ни радости от того, кто не хочет ему добра.

Тут Услада-Моей-Жизни, желая помочь Ипполиту и защитить Тиранта, сказала следующее.

Глава 253

О том, как Услада-Моей-Жизни рассуждала, обращаясь к Принцессе.

Как бы я была счастлива узнать наконец, на что вы в самом деле способны, сеньора, ибо тогда не пришлось бы мне прилагать столько усилий, служа вам, как теперь. Ведь нынче я вижу, как долго вас не удается разжалобить и вызвать в вас сочувствие к тому, кто удачлив на войне и кому не везет в любви. Меня же надо пожалеть, потому как большую часть своей жизни потратила я на вас. Из-за вас придется мне страдать. Ведь когда я вижу, что вы — девица, которую Господь наградил столькими добродетелями, то не могу представить, будто лишены вы высшей милости природы, то есть дара любви. Но вы не любите так, как должно любить того, кто заслуживает вашей любви и кто столь преданно служит вашему высочеству.

Как тогда могу и я вам служить от всего сердца, зная вашу неблагодарность? Ведь если бы я была уверена, что вы, ваше высочество, сможете испытать такие же огорчения и радости любви, какие испытали другие девицы, и если бы, Господней милостью, удалось мне помочь вам вкусить все любовные восторги при жизни, то вы сподобились бы быть причисленной к сонму счастливцев, которые любили как должно и заслужили бы хвалу при жизни. Однако с вами, ваше высочество, происходит то же самое, что с тем, кто вдыхает запах мяса, но не решается его попробовать. Если бы вы отведали любовь и вкусили ее сладость, то и после вашей смерти сохранилась бы слава о вас. Однако вы, сеньора, как я вижу, не любите Тиранта, а стало быть, нет у вас повода и любить кого-либо из его родичей. Но придет время, и вы будете плакать по нему и по его родным, царапая себе лицо, и проклянете день, ночь и самое жизнь. Ибо я не сомневаюсь, что в тот день, когда Тирант сможет сесть на коня, он, узрев великое недовольство вашего высочества, уедет к себе домой, а из любви к нему — и все его люди вместе с ним. Вы останетесь одна, как того и заслуживаете, и вся империя погибнет. А когда вы умрете и предстанете перед судом Господа Бога, то он попросит вас отчитаться в вашей жизни не иначе, как следующим образом.

Глава 254

О том, какой воображаемый выговор от имени Господа Бога сделала Услада-Моей-Жизни Принцессе.

«— Повелел я, чтобы человек был создан по образу и подобию моему. Из ребра же мужчины была сотворена ему спутница жизни. После чего я сказал: плодитесь и размножайтесь и наполняйте все земли. Кармезина, я взял у тебя твоего брата, дабы стала ты во главе всей империи, оказав тебе величайшую честь в земной жизни. Скажи-ка мне, как ты выполнила то, что тебе было доверено? Вышла ли замуж? Оставила ли потомков, дабы смогли они защищать святую веру Христову и укрепить ее по всему миру?» Что вы тогда ответите? — спросила Услада-Моей-Жизни. — Ох, сеньора, я так и вижу вас смущенной оттого, что не сможете вы ничем похвалиться! И ответ ваш будет таким, каким я скажу теперь: «О Господи, смилостивься надо мной и пощади! Прости мне, Господи милосердный!» А ваш ангел-хранитель заставит вас произнести следующие слова: «Правда, Господи, я любила одного рыцаря, весьма доблестного в сражениях, какового Ты своей пресвятейшей волей направил к нам, дабы освободить от неверных твой христианский народ. Я любила, и почитала его, и желала его себе в мужья. И угождала ему как возлюбленному своему во всем, что не вредило моей чести. И была у меня одна девица в услужении, по имени Услада-Моей-Жизни, и всегда она давала мне хорошие советы, а я не хотела их слушать. И однажды уложила она меня в постель, а я, невинная, закричала, но, опамятовавшись, замолчала и притаилась. А одна вдова, услыхавшая мой крик, тоже сильно раскричалась, подняв переполох во всем дворце. Из-за того, что я перепугалась, воспоследовало немало бед и тревог для множества людей. После этого много раз меня просили уступить страстному желанию сего рыцаря, но я так и не согласилась». В это мгновение заметит святой Петр (ведь это у него находятся ключи от рая): «Сеньор, сия особа недостойна пребывать среди нашей славы и блаженства, ибо при жизни не пожелала послушаться наших святых велений». И вынуждены будут они низринуть вас в ад, а в придачу к вам и Заскучавшую Вдову. Когда же я покину сей мир, то в раю с превеликой радостью ветретят меня и посадят на трон вечной славы, превыше всех, и я, как послушная дочь Божья, удостоюсь венца среди прочих святых.

В это мгновение незаметно для всех в комнату вошел Император. Он побыл немного с дочерью, а затем взял Ипполита под руку, и они на ходу стали говорить о военных делах и о болезни Маршала. Беседуя таким образом, вошли они в комнату, где находилась Императрица. Ипполит, вне всякого сомнения, хотел бы в это время находиться от нее на расстоянии целого дня езды. Императрица же, увидев Ипполита, ласково и доброжелательно взглянула на него, поднялась со своего места и подошла к Императору. Все трое долго беседовали о разных вещах, и среди прочего — о жестокой фортуне, которая заставила наследника трона покинуть сей несчастный мир в столь раннем возрасте. Императрица расплакалась.

В комнату вошло множество пожилых рыцарей из Императорского совета, и они принялись горячо утешать Императрицу и поведали Ипполиту, с каким достоинством воспринял Император новость о смерти своего сына: услышав ее, он смиренно сказал кардиналу и всем остальным, сообщившим ему об этом:

Знайте — вы меня не удивили, ибо мне было известно, что он родился, дабы умереть. Согласно закону природы мы получаем жизнь и отдаем ее, когда требуется, так что нет ни одного живого существа на земле, которому не пришлось бы расстаться с жизнью.

Услышав, что скончался его сын, чья душа отлетела во время сражения с неверными (а это случилось в первый день нового года, когда Император, по обыкновению, устраивал большой праздник и являлся перед всеми в короне), Император не изменил ничего в своем обычае, лишь только снял с головы корону и расспросил, как именно сын погиб. Когда же узнал он, что сие произошло во время боя, в котором принц сражался с превеликим мужеством, как подобает доблестному рыцарю, то вновь надел корону и поклялся, что удовольствие, которое он получил, услышав о славных рыцарских деяниях своего сына, было гораздо большим, нежели горечь и боль от его утраты. И обо всем этом долго еще говорили Император, Императрица, Ипполит и все сеньоры.

Затем Император отошел в сторону, чтобы поговорить с некоторыми баронами из его совета, а Ипполит остался с Императрицей, но не говорил ей ни слова. Она решила, что его мучит стыд, и обратилась к нему с такими речами.

Глава 255

О том, как Императрица призналась в любви к Ипполиту.

Хотя, по моему невежеству, и не могу я столь изысканно сказать тебе о моих намерениях и желаниях, как мне бы хотелось, ты, благодаря твоему бесконечному благоразумию, поймешь все гораздо лучше, чем я смогла бы это выразить словами. Быть может, я, по недомыслию своему, выдаю желаемое за действительное и преувеличиваю значение сказанного, глубоко заблуждаясь, как то бывает с людьми в моем возрасте.

А посему я сомневаюсь, правильно ли поняла тебя, и, терзаемая своими сомнениями, прошу: окажи мне милость и объясни, кто сподвигнул тебя произнести те слова, которые ты сказал мне. Может быть, то был Тирант, пожелавший, чтобы я решилась полюбить тебя, но он бы мог добиться своей цели лучшим образом. А может быть, ты говорил, внушаемый пророческим духом. Очень не терпится мне это знать.

Ипполит не замедлил тихо ответить следующее:

Какой самый решительный и смелый человек посмеет говорить в присутствии Вашего Величества? Какой самонадеянный гордец не будет трепетать душой и телом при одной мысли о том, что вы, Ваше Величество, будете им недовольны? Видя малейший знак презрения на лице вашем, я предпочел бы провалиться сквозь землю на глубину десяти копий. Я скажу вам всю правду: придя сюда с Императором и увидев вас, преклонил я колени. И я боялся, как бы Император не заметил этого, ибо страх и стыд владели мной попеременно. Затем я тяжко вздохнул и обнаружил, что вы, Ваше Величество, ласково улыбаетесь, услышав мой вздох. А посему, сеньора, я умоляю и прошу вас, смилостивьтесь надо мной и позвольте ничего вам более не объяснять, но лишь повелевайте мной, как моя госпожа, и прикажите мне совершить все, что вам будет угодно, даже если это опасно для моей жизни. И тогда вы узнаете, Ваше Величество, до чего тверд и непоколебим Ипполит. Ваша власть надо мной столь велика, что даже если вы вырвете мне волосы и исцарапаете все лицо, я сие терпеливо снесу и к тому же буду бояться, не повредили ли вы о меня руки. Касательно же того, что подумали вы про Тиранта, я клянусь вам всем самым святым для меня, что ни Тирант, ни даже мой исповедник ничего о моей любви не знают. Да и кто, сеньора, может заподозрить то, что случилось с таким запозданием? Я не в силах сказать вам ничего более, ибо любовь полонила мою душу.

Глава 256

О том, что еще сказала Императрица Ипполиту.

Я бы хотела, Ипполит, чтобы ты рассеял все мои сомнения, и ты должен сказать мне ясно о своих намерениях, ибо любовь не признает ни знатности рода, ни различия в положении и одинаково относится к высшим и к низшим. Тому, кто расторопен и умеет пользоваться оружием любви тайной или колдовской, не раскрывая своих способностей людям недостойным и злоязычникам, заслуживающим порицания, — тому, кто любит верно, следует воздать честь и хвалу, ибо любовь покорна природе и любящие должны хранить свою тайну и преисполняться своим чувством. Скажи, Ипполит, ты полагаешь, что выпадает удача тому рыцарю, которого знатная сеньора приветит и будет поминать чаще, чем всех остальных? Смотри же, мужчине следует быть весьма твердым: ведь когда дама любит, она забывает об отце, муже, детях, до конца препоручает свою честь возлюбленному и целиком отдает себя ему на суд. И ежели она некрасива или имеет какой изъян, избранник ее не должен замечать этого. Не думай, будто я говорю это из пустой прихоти или потому, что лежит на мне какое-нибудь пятно. Я всего-навсего хочу сказать, как сильно должен мужчина опекать женщину, которая отдает себя ему во власть. А посему я хочу вновь напомнить тебе, что была бы очень рада услышать твои речи. Ты уже набрался мужества и признался мне в твоем чувстве, так разъясни же подробнее свои слова, дабы были они мне понятнее. И сколь бы смелыми они ни были, можешь не сомневаться, я не передам их ни Императору, ни кому-либо еще в целом свете. Но если ты не сможешь говорить от стыда, то сие мне будет даже приятно, ибо сказанные заплетающимся от смущения языком признания в любви еще более дороги, и именно так и должны делаться. Ведь та любовь, что быстро приходит, еще стремительнее исчезает.

Так подбадривала Императрица Ипполита, и он хриплым и тихим голосом наконец сказал следующее.

Глава 257

О том, как Ипполит говорил Императрице о своей любви.

Благодаря вашему расположению ко мне, сеньора, не один раз испытывал я искушение признаться в сильнейшей любви, каковую я к вам питаю. Но страх совершить ошибку вплоть до нынешнего дня не позволял мне рассказать, что со мной происходит из-за вас, совершеннейшей из всех совершеннейших на этой земле. Однако сама возможность наслаждаться созерцанием вашей красоты делает мою жизнь счастливой. Кто из рыцарей сравнится со мной в блаженстве, ежели Господь оказал мне эту милость? Я слишком молод, чтобы язык мой смог поведать о том, чего жаждет моя душа, и вы, Ваше Величество, должны простить мне неискушенность в речах. Ваши любезные слова наполняют меня новой радостью, когда вспомню я, что без вас жизнь моя была бы ничтожна. И коли приблизите вы меня к себе, я обрету к своей пользе много того, чего никогда и ни от кого не смог бы получить. Я хочу, чтобы вы знали: надежда на вашу любовь сохраняет мне жизнь. Но если я буду ее лишен, то лучше мне принять смерть. А потому я уверен, что, любя вас, о сеньора, исполненная всех достоинств и бесконечного благоразумия, я готов на все, и все, что вы ни прикажете, я с легкостью исполню, ибо вы сполна наделены мудростью и изяществом. Знайте же, коли вам сие угодно, что вы кажетесь мне воплощением всех добродетелей. Я не сомневаюсь, что, живи вы во времена Париса, никто, кроме вас, не был бы достоин получить в награду известное яблоко[557]. И, зная о вашем достоинстве, возлагаю я на Ваше Величество всю свою надежду. В вас — источник и моего счастья, и моих бед. А ежели любовь заставляет меня говорить чересчур вольно, да простит мне сие Ваше Величество великодушно и соблаговолит наказать меня любя. Припадая к вашим стопам, я прошу лишь одного: научите меня, как я должен себя вести, дабы не оскорбить вашу честь. Сие будет для меня неоценимой похвалой, ибо разговор с вами сладостен мне до слез.

Императрица не замедлила ответить ему следующим образом.

Глава 258

О том, что ответила Императрица Ипполиту.

Твои любезные речи заслуживают ответа, но не того, какого желаешь ты, ибо ты поверг меня в глубокие и мучительные раздумья. Я не знаю, что дало тебе повод полюбить меня? Ведь я так не подхожу тебе по возрасту, и, коли про твою любовь прознают, что скажут обо мне? Что мой возлюбленный годится мне во внуки! Кроме того, мне известно, что любовь чужеземцев не верна и не крепка. К тому же счастливы те женщины, у которых нет мужа, ибо могут они свободнее распоряжаться собой, когда полюбят. Я же не вольна поступать так, как они. Знай поэтому, что мне будет очень сложно удовлетворить сполна твои желания. Поздно и вотще тебе надеяться, ибо другой имеет то, чего желаешь и ты, хоть и могла бы я, если бы захотела, позабыть о своем брачном обете, как бы велика ни была при этом моя вина. Хотя и повел ты себя весьма дерзко, твои намерения добры, и тебя можно простить по молодости. Любой девице было бы лестно, коли бы ты полюбил ее. И я предпочла бы, чтобы ты осчастливил другую своей любовью, не навлекая на нее грех и бесчестье, нежели бы я погибла из-за любви к чужестранцу.

Императрица не смогла более говорить, ибо Император уже поднялся со своего места. Он подошел к Императрице, взял ее под руку, и они направились ужинать.

В ту ночь Ипполит не имел возможности побеседовать с Принцессой, но зато поговорил с Усладой-Моей-Жизни. Та ему сказала:

О чем это вы столь загадочным образом беседовали с Императрицей? Видно, важные то были переговоры, раз вы так часто с ней разговаривали.

Она расспрашивала меня о нашем Маршале, — ответил Ипполит. — О том, как он себя чувствует и когда сможет ходить. Думаю, она ждет не дождется, когда он присоединится к остальным, ибо каждый день из лагеря приходят новые вести. Она кровно заинтересована в том, чего хотели и евреи от истинного Мессии[558].

На следующий день Ипполит уехал, так и не получив никакого ответа от Принцессы. При виде его Тирант воскликнул:

Я целых пять дней вас не видел.

Сеньор, — отвечал Ипполит, — меня задержал Император, а Принцесса захотела, чтобы я ее сопровождал. Прохаживаясь, мы с ней беседовали о вашей милости. И Император, и Принцесса хотят проведать вас. По этой причине Принцесса и не пожелала написать вам, ибо очень скоро увидится с вами.

Тирант сказал:

Вы меня очень утешили этой новостью.

Он немедленно приказал позвать лекарей и попросил их разрешить переправить его в город, так как чувствовал себя гораздо лучше:

Уверяю, что в городе я поправлюсь в десять раз быстрее, чем здесь. И знаете почему? Я родился и вырос у моря, и морской воздух мне привычен. Не однажды нападали на меня рыцари и я бывал ранен; и всякий раз после пяти перевязок я немедленно приказывал перевезти меня к морю и тут же выздоравливал.

Лекарям понравилось то, что сказал Тирант, и они повелели так и сделать. Двое из них отправились уведомить Императора. Тот в сопровождении большой свиты поскакал к Маршалу. И Тиранта на носилках, которые слуги несли по очереди, доставили в город за четыре дня.

Когда Маршала поместили в его покои, Императрица со всеми своими придворными дамами пришла его проведать. Все несказанно обрадовались, увидев, что Тирант выздоравливает. И весьма часто и придворные дамы, и те, которые жили в городе, навещали его. Однако Императрица, кое-что заподозрившая, благодаря одной своей придворной девице, каковой она очень доверяла, почти никогда не отлучалась из покоев Тиранта, когда там была Кармезина. А посему никак не удавалось им предаться любви, хотя Услада-Моей-Жизни каждый день прикладывала все усилия для того, чтобы битва завершилась победой.

Но оставим рассказ о Тиранте и вернемся к тем, кто находится в лагере. По окончании перемирия война возобновилась, еще более жестокая и решительная, ибо турки проведали о болезни Тиранта. И все несметные полчища их, прибывшие недавно, ежедневно подходили к городу Сан-Жорди, где располагался лагерь христиан, и каждый день совершались там славные подвиги и деяния и погибало множество людей как с одной, так и с другой стороны. И вот однажды турки подошли, собрав все свои войска, чтобы перекрыть воду в арыках, которая причиняла им столько неудобств, но не смогли этого сделать. А христиане нарочно выпустили всю воду, чтобы не дать туркам вернуться назад.

Все поля оказались залитыми водой, так что было в тот день убито больше трех тысяч турок. Мавры горели желанием вступить в бой с христианами. Но поскольку нехристей вокруг было такое множество, христиане решили не начинать сражения. Все ждали выздоровления Тиранта, словно своего собственного, и все полагали, что ежели бы Тирант был здесь, то не стали бы они откладывать битвы.

Каждый день Император, дабы поддержать их, сообщал в посланиях, каково положение Тиранта, и писал, что он уже встает с постели, потому как весьма необходимо, чтобы нога его окрепла и он бы впоследствии не хромал. Всех это сильно утешало, а особливо — герцога Македонского, горячо любившего Тиранта.

Тиранту с каждым днем становилось лучше, так что он мог уже, опираясь на костыль, ходить по комнате. Дамы почти каждый день навещали его и с удовольствием развлекали своим обществом. Принцесса, из сочувствия, а также из любви к Тиранту, ухаживала за ним и оказывала ему всякие почести. И не подумайте, будто Тирант мечтал как можно скорее выздороветь. Ведь опасности, что он останется калекой, не было, и посему он мог без забот ежедневно наслаждаться лицезрением Принцессы. Тирант вовсе не стремился отправиться побыстрее на войну. Больше всего ему хотелось сполна испытать наслаждение со своей госпожой. А воюет пусть тот, кто желает! И не один раз доблестные рыцари бывали околдованы безумной и чрезмерной любовью, которая часто лишает разума людей мудрых.

Император и Императрица, находясь все время в покоях Тиранта, мешали ему поговорить с Принцессой так, чтобы Императрица ничего не слышала. И вот Тирант позвал Ипполита и сказал ему тихо:

Выйди из комнаты и тут же вернись, а затем подойди к Императрице и поговори с ней о чем-нибудь, что ей будет приятно услышать, а я попробую сказать о своих страданиях Принцессе.

Ипполит сделал, как они договорились, и, приблизившись к Императрице, собрался с духом и тихо сказал ей следующее.

Глава 259

О том, как Ипполит получил от Императрииы то, что просил.

Вы преисполнены такой мудрости и благородства и достойны столь глубокого почитания, что я испытываю величайшую муку, ибо чрезвычайно люблю вас и воистину не могу находиться вдали от Вашего Величества. Без вас я чувствую себя словно в чистилище. Происходит это потому, что я питаю бесконечную любовь к вам. И я прошу вас, достойнейшая сеньора, ибо на вас возлагаю все надежды, оказать мне одну милость, что послужит моей чести и славе. Полагаю, что вы не откажете мне в силу вашей неоценимой добродетели, уже потому, что вспомните: говорят, несказанное облегчение для осужденных на смертные муки — подумать вновь, что и они хоть что-то да значат. То же происходит и со мной, ибо я терзаюсь мукой и не знаю, любим ли я Вашим Величеством. Но одна лишь мысль о ваших достоинствах утешает меня в моей беспросветной жизни: ведь, чем достойнее человек, тем сильнее его любят. И поелику фортуна так мало мне сопутствовала, осчастливьте же меня любезным даром вашей любви, сеньора. Подарите мне саму жизнь, и если судьба окажется ко мне столь щедрой и благосклонной, что я денно и нощно смогу вам служить и вас любить, то никого не найдется на свете блаженнее меня.

Тут Ипполит умолк. А Императрица не замедлила с ласковой улыбкой дать ему такой ответ.

Глава 260

О том, что ответила императрица Ипполиту.

Твоя необыкновенная доблесть и любезность заставляет меня забыть о супружеской верности, ибо я вижу, что ты достоин любви. И если ты клянешься верой и правдой, что ни Император, ни кто-либо еще ни о чем не узнают от тебя, то поступай как тебе будет угодно. А ежели хочешь ты получить высшее наслаждение, то не бойся грядущего, ибо было бы жестоко и несправедливо считать, что все случится к худшему и я подвергнусь позору и горю, а жизнь моя — опасности. Однако я полагаюсь на твою доблесть и думаю, что все совершится мне на радость и таким образом: глубокой ночью, когда все люди спят и отдыхают от дневных забот, должен ты непременно ожидать меня на крыше, рядом с моей опочивальней. Коли явишься ты туда, можешь ни в чем не сомневаться, ибо я очень люблю тебя и поспешу к тебе, если только не остановит меня смерть.

Ипполит хотел было, чтобы Императрица развеяла еще одно сомнение, охватившее его, но она ответила, что ежели любовь его столь велика, как он говорит, то все сомнения надо отбросить, ибо рождает их лишь малодушие.

Делай, как я тебе говорю, и ни о чем теперь не заботься.

Ипполит ответил:

Сеньора, я рад исполнить любое ваше повеление.

И он, в свою очередь, рассеял все ее страхи. Когда они закончили беседу, Императрица в сопровождении своих дам покинула покои Тиранта. Вернувшись во дворец, она сказала:

Пойдемте навестим Императора.

Придя в покои Императора, все немного побеседовали, а затем Императрица, которой не сиделось из-за возникшей любви к Ипполиту, встала и сказала Кармезине:

Побудь здесь с этими девицами и развлеки отца.

Кармезина с удовольствием осталась. Императрица же направилась к себе в опочивальню и приказала своим придворным дамам позвать спальничих, ибо желала сменить бархатные занавеси на шелковые, с вышивкой. Она прибавила:

Император сказал, что желает сегодня ночью прийти сюда. Я хочу ему сделать приятное, ведь он так давно здесь не был.

И Императрица тут же приказала все поменять в спальне и украсить ее бархатом и шелком. Затем повелела она надушить благовониями всю спальню и свое ложе.

После ужина Императрица удалилась, сказав, что у нее болит голова. И одна из придворных девиц, по имени Элизеу, спросила ее:

Ваше Величество, не угодно ли вам, чтобы я позвала лекарей, дабы они полечили вас?

Делай что хочешь, — ответила Императрица, — только так, чтобы Император ничего не услышал и не задумал прийти сюда этой ночью.

Вскоре пришли лекари, измерили Императрице пульс и нашли его слишком частым: сие проистекало от чересчур сильного ее волнения, ибо она готовилась вступить в поединок один на один с молодым рыцарем и боялась этого опасного сражения. Лекари же сказали:

Ваше Величество, вам полезно было бы принять немного конопляных семян в сахаре и выпить кубок мальвазии. От этого ваша головная боль должна пройти и вы заснете.

Императрица ответила:

Думаю, сегодня я буду спать плохо и не отдохну из-за нестерпимой боли. Судя по тому, как теперь я себя чувствую, всю ночь не смогу я найти себе места.

Сеньора, — отвечали врачи, — коли случится так, как вы говорите, немедленно пошлите за нами. И если вам угодно, то мы будем бдеть у дверей вашей опочивальни или внутри нее до самого утра, дабы время от времени по лицу вашему следить, каково ваше самочувствие.

Не приму я вашей услуги и одолжения, — сказала Императрица, — ибо мне угодно, чтобы постель моя была лишь в моем распоряжении, и не хочу я, чтобы кто-нибудь из вас заглядывал мне в лицо и увидел на нем отражение моих тайных чувств. Мне так нехорошо, что я не желаю никого видеть. Засим вы можете удалиться, ибо я намерена теперь лечь спать.

Лекари откланялись. Уже стоя в дверях, они напомнили, что Императрице необходимо принять конопляное семя в сахаре, как следует сдобрив его мальвазией. Сие окажет благотворное действие на ее желудок. Императрица их послушалась и съела целую коробочку конопли, обильно окропив ее напитком. Она распорядилась, чтобы надушили благовониями ее ложе, а в простыни и подушки положили мускус. Когда сие было исполнено, она, надушенная, приказала своим придворным дамам идти спать и закрыть дверь в ее опочивальню.

А в опочивальне Императрицы имелась небольшая комнатка, где она любила читать, в комнатке же была дверь, которая вела на крышу, где находился Ипполит. Когда Императрица встала со своего ложа, Элизеу, услышав это, тоже немедленно поднялась, подумав, что с ее госпожой что-то случилось. Она вошла в опочивальню и спросила:

Отчего вы поднялись, Ваше Величество? Вам стало хуже?

Нет, — ответила Императрица, — теперь я чувствую себя прекрасно. Но я забыла сотворить молитву, как то обыкновенно делаю каждый вечер.

Элизеу попросила:

Сеньора, окажите мне такую милость и соблаговолите прочитать ее мне.

С радостью, — сказала Императрица. — Вот она: когда с наступлением ночи увидишь ты первую звезду, опустись на колени, трижды прочти «Отче наш» и трижды «Богородица Дево, радуйся!», дабы почтить волхвов, чтобы соблаговолили они, купно с Господом и Пресвятейшей Девой Марией, ниспослать тебе милость и, подобно тому, как сами они были ведомы и хранимы в их пути, бодрствовании и покое и избежали короля Ирода, оградить тебя от позора и бесчестья, способствовать твоему процветанию во всех делах и приумножению твоего имущества. И тогда можешь быть уверена, что получишь то, чего хочешь. А теперь не мешай мне предаваться благочестивым думам.

Элизеу снова легла спать, а Императрица вошла в комнатку. Когда услышала она, что девица улеглась, а часы пробили час, назначенный для свидания, одела она поверх рубашки платье зеленого бархата, подбитое собольим мехом, и, выглянув в дверь, заметила Ипполита, плашмя лежавшего на крыше, чтобы его ниоткуда не могли заметить.

Императрица этому весьма обрадовалась, решив, что сей рыцарь будет печься о ее чести. Хотя ночь и была совсем темной, Ипполит тут же заметил Императрицу и устремился к ней. Он встал перед ней на колени, поцеловал ей руки и хотел было поцеловать стопы. Однако достойнейшая сеньора воспротивилась этому и много раз поцеловала его в уста. Затем она взяла его за руку, выказывая бесконечную любовь к нему, и сказала, чтобы он шел с ней в опочивальню. Ипполит произнес:

Простите меня, Ваше Величество, но я не войду к вам в опочивальню, прежде чем не изведаю хоть часть будущих наслаждений.

После чего он поднял ее на руки и положил прямо на крышу, и здесь же испытали они высший восторг любви. Затем, несказанно радостные, вошли они в комнатку при опочивальне. Ипполит, чрезвычайно довольный и обретший настоящий покой, ликуя в душе, начал с глубокой любовью говорить Императрице следующее.

Глава 261

О том, как Ипполит сказал своей госпоже, какое она доставила ему удовольствие.

Коли попытался бы я рассказать о том, какое счастье испытываю всей душой нынче, когда смог познать все совершенство Вашего Величества, то, думаю, слов моих не хватило бы, чтобы поведать, сколь прелестны вы, превосходнейшая сеньора. И я не знаю, с помощью каких искусных речей мог бы я выразить вам свою любовь, которая становится сильнее час от часу, потому как не в моих силах изъявить вам хоть малую толику ее. Тем более не желал бы я, чтобы вы узнали от другого, как велика ваша власть надо мной, ибо тогда удвоились бы мои страдания, от которых теперь я надеялся отдохнуть.

Императрица не замедлила ласково ответить ему так.

Глава 262

О том, что ответила Императрица Ипполиту.

Хоть и сильно смущен теперь мой разум, однако не настолько, чтобы не в силах была я как следует узнать тебя. Но дабы не оскорбить твоей необыкновенной любви, не стану я жаловаться ни тебе, ни Господу, ни самой себе, раз уж ты сумел неоспоримо взять верх надо мной.

Сеньора, — отвечал Ипполит, — не время сейчас вести долгие беседы. Я же прошу вас оказать мне снисхождение и милость и возлечь со мной на ложе. Там мы и поговорим обо всем, что доставит вам удовольствие, а мне утешение.

Сказав так, Ипполит быстро разделся, подошел к любезной даме и снял с нее платье. Императрица осталась в одной рубашке. И хотя была она уже немолода, но по-прежнему сложена была столь изящно, что всякий, увидевший ее раздетой, понял бы, что в юности не имелось ей равных по красоте. И дочь ее, Кармезина, во многом походила на мать, однако не во всем, ибо Императрица в ее годы обладала большим совершенством. Ипполит взял Императрицу под руку и подвел к ложу. И, возлегши на него, они шутили и разговаривали, как то водится у влюбленных. Когда пробило полночь, сеньора тяжко вздохнула.

Отчего вы вздыхаете, Ваше Величество? — спросил Ипполит. — Разве Господь не исполнил вашего желания? Умоляю вас, скажите, в чем дело! Быть может, я принес вам мало удовольствия?

Как раз наоборот, — отвечала Императрица. — Теперь моя любовь к тебе сильнее. Прежде я почитала тебя просто красивым, а теперь вижу, что ты гораздо лучше и достойнее, чем мне казалось. А вздыхаю лишь потому, что боюсь, как бы тебя не сочли безбожником.

Неужели я натворил что-то столь ужасное, сеньора, чтобы меня сочли таковым? — воскликнул Ипполит.

Разумеется, — ответила Императрица. — И скажут так о тебе, ибо ты влюбился в собственную мать и выказал тем большую дерзость.

Сеньора, никто не знает о ваших величайших достоинствах, кроме меня, ибо я взираю на вас, преисполненную всяческого совершенства, и не вижу ничего, к чему можно было бы придраться.

Об этих и многих других вещах беседовали влюбленные, услащая свои беседы удовольствиями, каковые обычны для тех, кто любит друг друга. Всю ночь они не спали, и уже почти рассвело. Правду сказала Императрица лекарям, что не сомкнет она глаз нынешней ночью. Но, утомившись, Ипполит и Императрица уснули при свете дня.

Когда было уже позднее утро, девица Элизеу, одевшись, вошла в опочивальню Императрицы, дабы спросить, как она себя чувствует и не пожелает ли она чего-нибудь. Подойдя к ложу, увидела она рядом с Императрицей мужчину, голова которого покоилась на плече Императрицы, а губы касались ее груди.

Пресвятая Дева Мария! — воскликнула Элизеу. — Что это за дерзкий предатель, обманувший мою госпожу?

Элизеу хотела было громко закричать: Смерть предателю, который хитростью и обманом проник в эту опочивальню, чтобы похитить радость с этого блаженного ложа!

Но затем она решила, что вряд ли бы он осмелился войти сюда без дозволения Императрицы, к тому же приказ ее убрать опочивальню был окружен некой тайной. Элизеу постаралась узнать, кто этот мужчина, но это ей не удалось, так как он лежал лицом вниз и она не могла его как следует рассмотреть. Она стала опасаться, что остальные придворные дамы войдут в опочивальню, чтобы прислуживать Императрице, как то было принято. Тогда Элизеу направилась в комнату, где все они спали, и сказала:

Ее Величество приказала вам не выходить отсюда, дабы вы не шумели, потому как она еще не соблаговолила разомкнуть очи и пребывает во власти сладостного сна.

Через полчаса пожаловали лекари справиться о здоровье Императрицы. Девица подошла к дверям и ответила, что госпожа ее до сих пор почивает, ибо ночь прошла несколько беспокойно.

Мы останемся здесь, до тех пор пока Ее Величество не проснется, — решили лекари. — Ибо так повелел нам сеньор Император.

Элизеу, не знавшая, что ей делать и будить Императрицу или нет, глубоко задумалась и очнулась, только когда в дверь постучал Император. Тогда она, разволновавшись, без особого почтения и осторожности, бросилась к ложу и громко зашептала:

Вставайте, сеньора, пришла ваша смерть: ваш несчастный муж стучится в дверь! Он знает, что вы изменили ему и ни за что ни про что нанесли ему обиду и недостойное оскорбление. Что за жестокий злодей, принесший столько горя, лежит рядом с вами? Какой-то неведомый король? Дай Бог мне увидеть огненный венец у него на голове! Если он герцог, пусть закончит свои дни в тюрьме. Если маркиз — пусть в бешенстве пожрет себе руки и ноги. Если граф — пусть погибнет от предательского удара. Если виконт — пусть турок раскроит ему череп и разрубит его до самого пупка. А если он рыцарь, то пусть в сильнейшую бурю окажется в море и утонет, не найдя ни в ком помощи. И ежели бы обреталось во мне столько же достоинства, сколько было в королеве Пенфесилее[559], я бы заставила его покаяться, но наш горький удел — одни лишь слезы да страдания.

Когда Императрица проснулась от столь угрожающих слов, что были хуже трубного гласа, мужество покинуло ее, и она, не будучи в силах говорить, онемела. Ипполит, разбуженный голосом девицы, не разобрал ее слов и, дабы его не узнали, спрятался с головой под одеяло. Увидев, как сильно встревожилась его госпожа, он обнял ее за шею и, привлекши к себе, под одеялом спросил, отчего она так испугалась.

Ах, дорогой мой сын! — воскликнула Императрица. — Не бывает в этом мире полного счастья. Вставай, Император у дверей. И твоя, и моя жизнь нынче в руках Божиих. И коли не суждено будет нам более поговорить, прости меня от всего сердца, как я прощаю тебя! Я вижу теперь, что этому дню суждено было стать началом и концом твоего счастья и наслаждения, а также положить предел твоей жизни и моей. Горько мне думать, что после твоей смерти не смогу я орошать твою могилу скорбными слезами и рвать на себе волосы от страданий. И нельзя мне будет обнять твое безжизненное тело в церкви и с грустью и горечью покрыть его безответными поцелуями.

Когда Ипполит услышал подобные речи из уст Императрицы, почувствовал он бесконечную жалость к себе самому, как тот, кто никогда не оказывался прежде в подобном положении. И будучи весьма юным, присоединился он к Императрице и стал утешать ее слезами, а не советом. Тем не менее он все же попросил девицу оказать ему милость и принести меч, который остался в комнатке, а затем сказал, собрав все свое мужество:

В присутствии Вашего Величества хочу я принести себя в жертву и вручить небесам душу, найдя смерть, которую заслужил сполна.

Однако Императрица в это мгновение уже не слышала никакого шума за дверью. Она сказала Ипполиту:

Иди же, сын мой, скройся в моей комнатке. И если хотят они сообщить мне что- то важное, я задержу их расспросами, а ты сможешь спасти свою жизнь - и дай Бог прожить тебе подольше с честью и в подобающем звании.

Хоть бы посулили мне всю Греческую империю и еще в четыре раза больше в придачу, я бы не бросил вас в беде, Ваше Величество. Я скорее расстанусь с жизнью и всем, что имею, чем покину вас, сеньора. А посему я прошу вас поцеловать меня, дабы придать мне твердости, — сказал Ипполит.

Когда Императрица услышала сии слова, страдания ее усилились, а вместе с ними усилилась и любовь к Ипполиту. Она по-прежнему не различала больше никакого шума и подошла к дверям опочивальни, дабы лучше расслышать шаги воинов или иной звук, предвещающий беду. Через щелку в двери разглядела она Императора и лекарей, которые говорили о ее болезни, и поняла наверняка, что ничего страшного не произошло. Она бегом вернулась к Ипполиту, обняла его голову и крепко поцеловала его, говоря:

Сын мой, заклинаю тебя своей любовью — пойди в эту комнатку и оставайся там, покуда здесь будут находиться Император с лекарями. А я уж постараюсь дать им какое-нибудь правдоподобное объяснение.

Сеньора, — отвечал ей Ипполит, — во всем остальном я буду слушаться вас лучше, чем если бы вы купили меня себе в рабы, но только не приказывайте мне уйти отсюда. Ведь я не уверен, что они не пришли, чтобы не сделать вам какого-нибудь вреда.

Не тревожься ни о чем, — сказала Императрица. — Я прекрасно знаю, что не случилось ничего подобного тому, о чем говорила Элизеу. Иначе во всем дворце давно бы случился большой переполох.

Тогда Ипполит быстро вошел в комнатку, а Императрица снова улеглась на ложе и приказала открыть двери спальни. Император и лекари приблизились к ней и спросили, как она себя чувствовала прошедшей ночью. Императрица отвечала, что головная боль вкупе с коликой в желудке не давала ей ни уснуть, ни передохнуть, покуда не стали угасать звезды на небесах:

Тогда глаза мои не могли не сомкнуться, и я заснула. Теперь же я чувствую себя гораздо более веселой и довольной, чем поначалу. И мне кажется, была бы я еще веселей и довольней, ежели бы подольше продлился мой радостный сон, благодаря коему душа моя в одну ночь обрела несказанное утешение. Однако в этом мире никому не суждено в одну ночь или в один день испытать полное счастье. И мучительное пробуждение, кое послала мне эта девица, так растревожило мою душу, что и передать нельзя, как я теперь терзаюсь. И коли бы снова могла я вернуть прежний сон, то большим утешением для меня было бы вновь заключить в объятия то, что я любила и люблю в этом мире. И думаю я, что коли достигла бы этого, то обрела бы рай на земле и полное блаженство. И не сомневайтесь, сеньоры, что, вернувшись к этому блаженному покою и сну, душа моя бы так возрадовалась, что я бы тут же и выздоровела.

Император спросил:

А скажите, сеньора, что это вы держали в своих объятиях?

Императрица ответила:

Сеньор, высшее благо, кое имела я в этом мире и еще и поныне люблю больше всего на свете. Истинно говорю вам, что, мучимая бессонницей, я наконец уснула и тут же привиделось мне, будто я в одной рубашке и коротком платье зеленого бархата, подбитом собольим мехом, вышла на крышу, чтобы сотворить свою обычную молитву трем волхвам. И, прочитав сию праведную молитву, услышала я чей-то голос, сказавший мне: «Не уходи, ибо на сем месте ниспослана будет тебе милость, которую ты испросила». И тут же увидала я моего горячо возлюбленного сына, окруженного множеством рыцарей в белых одеждах. И вел он за руку Ипполита. Подойдя ко мне, оба взяли меня за руки и поцеловали их, намереваясь затем поцеловать и мои стопы, но я воспротивилась. И, сев прямо на крышу, долго вели мы утешительные беседы, доставившие мне большое наслаждение, — столь большое, что никогда мое сердце о них не забудет. Затем, взявшись за руки, вошли мы в опочивальню. Мы с сыном легли на ложе, я положила руку ему под голову, а его губы касались моей груди. Никогда еще не снился мне такой приятный сон. Сын мой говорил мне:

«Сеньора, поскольку в сем презренном мире не можете больше вы иметь сыном меня, считайте своим сыном моего брата Ипполита, которого я люблю так же, как сестру свою Кармезину». Говорил он это, лежа подле меня, а Ипполит в знак смирения стоял на коленях посередине комнаты. Я спросила сына, где он пребывает ныне, он же сказал, что в раю, среди рыцарей-мучеников, потому как умер в сражении с неверными. А более ничего не успела я его спросить[560], ибо Элизеу разбудила меня голосом еще более громким, чем трубный глас. Разве не говорил я вам, что все ее речи — только о сыне? — спросил Император.

Ах, сеньор, мне ведь тяжелее всех! — воскликнула Императрица. — И он лежал вот тут, у меня на руке. Его прекрасные губы касались моей груди. Утренние же сны по обыкновению своему — вещие. Я думаю, что ему еще не время было исчезать. Я хотела бы попробовать вновь уснуть: вдруг он опять со мной заговорит и вернется ко мне прежнее наслаждение.

Прошу вас, выбросьте из головы все эти бредни, — сказал Император. — И если вам лучше, то вставайте с постели. А тот, кто вашим россказням доверяет, рассудок совсем потеряет.

Умоляю вас, сеньор, — сказала Императрица, — во имя моего спасения и наслаждения, которое уповаю я вновь обрести, дайте мне еще немного отдохнуть, а то у меня глаза слипаются оттого, что я не выспалась.

Ваше Величество, вы можете не волноваться и уйти, — сказали лекари. — Дадим сеньоре Императрице поспать, потому как, если мы лишим ее этого удовольствия, неудивительно будет, если ее болезнь усилится.

Император ушел, и всем дамам приказано было покинуть опочивальню, кроме Элизеу, которая осталась.

Когда двери за ними закрылись, Императрица вернула из комнатки Ипполита и сказала девице:

Поскольку судьбе было угодно, чтобы ты обо всем узнала, я приказываю тебе во всем угождать Ипполиту, словно мне самой. Побудь в комнатке, покуда мы с ним не выспимся, и тогда станешь моей любимицей. Я выдам тебя замуж лучше всех других девиц, а Ипполит одарит тебя столькими богатствами, что ты будешь весьма довольна.

Пусть Господь отвернется от меня, если я захочу служить Ипполиту и тем более — любить и почитать его, — ответила Элизеу. — Лишь чтобы исполнить просьбу Вашего Величества, я это сделаю. А иначе я бы и иголки не подобрала с полу ради него. Говорю вам, что возненавидела Ипполита сильнее, чем кого-либо, едва увидев его лежащим рядом с вами. О, как бы мне хотелось, чтобы свирепый лев выцарапал ему глаза, изуродовал лицо и порвал всего на куски!

Ипполит же сказал ей:

Милая девица, и в мыслях не было у меня обидеть вас. Я желаю лишь угождать вам и сделать для вас больше, чем для других.

Угождайте другим, а обо мне не заботьтесь, — отозвалась Элизеу. — Я же не приму от вас ничего.

И она удалилась в комнатку и там горько заплакала.

Влюбленные оставались в постели почти до самой вечерни. Поднявшись, они обнаружили, что девица все еще проливает слезы. Увидев, что они вошли в комнатку, она перестала плакать, а Императрица принялась утешать ее и просила не брать себе на ум все, что касается Ипполита. И говорила так Императрица, опасаясь, как бы Элизеу не рассказала об их любви.

Сеньора, — сказала девица, — не беспокойтесь за меня: я скорее приму смерть, чем скажу о чем-нибудь без вашего на то приказа. Ведь, вижу я, вы пали так низко, что должны будете принять муки более тяжкие, чем ниспосланные самим апостолам. Не бойтесь также и о другом: и при вас, и в ваше отсутствие я буду служить чем могу Ипполиту, из почтения к Вашему Величеству.

Императрица осталась довольна ее речами. Она закрыла Ипполита в комнатке, а сама вновь легла на ложе, приказав открыть двери опочивальни. Немедленно пришли к ней ее дочь, все придворные дамы и девицы, Император и лекари. И она снова пересказала им увиденный ею приятный сон.

Скоро все пошли обедать. Императрица ела так, как едят после хорошей прогулки. А Элизеу проявила расторопность в услужении Ипполиту и принесла ему поесть двух фазанов и все, что необходимо для поддержания сил. Она ублажала его изысканными сладостями, чтобы он не грустил в отсутствие Императрицы. И поскольку Ипполит не хотел есть, она просила его сделать это именем своей госпожи. Ипполит же развлекал Элизеу шутками, но она говорила с ним только по необходимости.

Императрица не покидала ложа до следующего дня и появилась тогда, когда Император уже позавтракал.

Причесавшись, она вошла в часовню, чтобы отстоять мессу, но священники пришли в замешательство, ибо им пришлось служить после полудня[561].

Целую неделю пребывал Ипполит в комнатке Императрицы, наслаждаясь своим счастьем. Когда же Императрица сочла, что получила от него достаточно, она отпустила его, говоря, что, отдохнув, он снова сможет вернуться в ее опочивальню и располагать ею самой, как пожелает. Императрица вынула из шкатулки, в коей хранила свои драгоценности, золотое ожерелье в виде маленьких полумесяцев. На концах каждого из них была вделана крупная жемчужина, а посередине — большой бриллиант. Посередине ожерелья свисала стальная цепочка с золотой шишкой, покрытой эмалью. Половина чешуек шишки были приоткрыты, и виднелись внутри ядрышки из больших рубинов. Я не думаю, чтобы кто-нибудь видывал столь соблазнительные ядрышки. Их вкус был знаком Ипполиту, который успел их отведать. На той части шишки, которая была закрыта, в каждой чешуйке находился бриллиант, рубин, изумруд или сапфир. И не думайте, что стоили они меньше, чем сто тысяч дукатов. Императрица собственными руками надела ожерелье на шею Ипполиту и сказала:

Я молю Господа, Ипполит, чтобы пожила я подольше, ибо не удивляйся, если я весьма скоро увенчаю твою голову королевской короной. Ты станешь ее носить из любви ко мне и при виде ее вспоминать о той, кто любит тебя больше жизни.

Ипполит преклонил колени перед Императрицей, не переставая благодарить ее, поцеловал ей руку и уста и сказал:

Сеньора, как можете вы лишить себя столь необыкновенной драгоценности и отдать ее мне? Если бы она была моя, я бы подарил ее Вашему Величеству, ибо вы можете лучше меня ею воспользоваться. А посему я прошу вас забрать ее обратно.

Императрица ответила:

Ипполит, никогда не отказывайся от того, что дает тебе твоя возлюбленная, ведь известное правило гласит: когда двое становятся друзьями, тот, кто знатнее, должен одарить другого, он же — не должен отвергнуть дара.

Как же, сеньора, вы прикажете мне теперь жить? Что я должен делать по вашему повелению?

Прошу тебя, сделай милость и покуда удались, ибо я сильно опасаюсь, что завтра Император войдет в эту комнатку и обнаружит тебя. Уходи теперь, ведь через несколько дней ты сможешь вернуться, и дай пройти моим страхам.

Ипполит рассмеялся и, с ласковой улыбкой и смиренно склонив голову, стал говорить следующее.

Глава 263

О том, как Ипполит рассказал Императрице притчу о винограднике.

Теперь я знаю: вы меня любите меньше, чем я вас, потому что можете быть уверенной в моей любви; ведь она далеко превосходит то чувство, которое предписано мне моей земной жизнью. И побуждает меня к ней необыкновенная прелесть Вашего Величества. Однако я чувствую себя покинутым, когда вспомню о том, как мало любви от вас вижу или, быть может, как мало наслаждений я вам приношу. Иначе не выпроваживали бы вы меня. И как подумаю я, что вас не будет рядом и не смогу я вас видеть, как то было в эти счастливейшие дни, душу мою охватывает неисцелимая боль. Но я хочу поскорее сказать о самом главном. С вами, Ваше Величество, происходит подобное тому, что случилось с одним человеком, который был сильно измучен голодом — так же, как я любовью. И идучи своей дорогой, он заблудился, зашел в чащу леса и не мог выбраться оттуда до самого утра. Стал он озираться по сторонам в надежде увидеть поблизости какое-нибудь селение. Но, пройдя целый день, так и не встретил он ни деревни, ни хутора. Оголодал же он настолько, что с трудом мог передвигать ноги. Наконец вынужден был он на ночь остановиться и улечься спать прямо на земле. На следующий день погода стояла ясная и светило солнце, и человек этот из последних сил взобрался на ближайшую гору и вдалеке увидел замок. Он направился прямиком в ту сторону, терзаемый сильнейшим голодом. Когда он был уже неподалеку от замка, хозяин оного, рыцарь, стоя у окна, заметил издалека бредущего человека и стал наблюдать, откуда и куда он направляется. Тот же, подойдя близко к замку, увидел виноградник, где созрело много ягод. Тогда он свернул с дороги, по которой двигался к замку, и вошел в виноградник. Когда рыцарь увидел это, он позвал одного из слуг и сказал ему: «Пойди поскорее к винограднику. Ты найдешь там человека. Смотри, ничего ему не говори, но понаблюдай за тем, что он делает, и немедленно возвращайся рассказать мне об этом». Слуга, вернувшись, сказал: «Сеньор, он лежит на земле, обеими руками хватает гроздья, не отрывая их от лозы, и набивает виноградом рот, не смотря, зрелый он или нет». «Сие означает, что он находит его вкусным. Иди и посмотри, что он теперь делает». Слуга возвратился во второй раз и сказал господину: «Пригоршнями собирает он и ест виноград». «Пусть ест, значит, он находит его вкусным. Сходи и посмотри еще раз». Слуга вернулся и сказал: «Сеньор, теперь уже он не ест с такой жадностью, но выбирает через одну ягоду». «Пусть ест, значит, он еще находит его вкусным». И еще раз вернулся слуга и сказал: «Сеньор, теперь он выбирает только самые спелые плоды, съедает мякоть, а кожуру выплевывает». Тогда хозяин закричал: «Беги к нему живо и скажи, чтобы убирался из моего виноградника и не разорял его!» Так же поступаете со мной и вы, сеньора. Ведь когда я вошел в эту опочивальню, то сначала обеими руками хватал гроздья и набивал рот виноградом, затем выбирал через ягоду, и вы, Ваше Величество, не говорили мне, чтобы я ушел или что сейчас придет Император и обыщет ваши комнаты. Но теперь, когда я ем самые спелые плоды, вы со мной желаете распрощаться и приказываете мне уйти[562]. Что ж, я рад повиноваться Вашему Величеству.

Речи Ипполита так понравились Элизеу, что она весело рассмеялась всем на удивление, ибо последние дни никто не видел ни улыбки на ее лице. Но на сей раз она с любезным видом сказала следующее:

Сеньор Ипполит, вы доставили мне особое удовольствие, рассказав сию историю моей госпоже, ибо теперь я не сомневаюсь, что вы оценили ее по достоинству. А посему я приношу вам клятву благородной женщины[563] и обещаю, что до скончания дней моих буду верна и стану угождать вам, как Услада-Моей-Жизни Принцессе и даже еще лучше. И буду я печься о вашей особой привилегии, дабы не перешла она к другому, ибо сама добрая судьба привела вас сюда.

Тут Элизеу повернулась к Императрице и стала ее со смирением умолять, чтобы Ее Величество оказала милость Ипполиту и разрешила ему остаться у нее столько, сколько ему угодно. Императрица разрешила ему это, дабы доставить удовольствие Элизеу. Ипполит, сидевший подле Императрицы, встал и направился к девице. Поцеловав ее, он стал бесконечно благодарить ее за то, что она помогла получить ему такую милость от Императрицы. Так примирились Элизеу с Ипполитом.

И однажды, когда Ипполит находился в комнатке, Императрица и Элизеу разговаривали о нем. Девица сказала:

Как, сеньора, неужели, имея влюбленного в вас рыцаря, вы допустите, чтобы он оставался с Тирантом? Разве вы, Ваше Величество, не в состоянии оказать ему поддержку и щедро одарить столькими из ваших богатств, что он не будет нуждаться ни в ком? Я хоть и бедная девица, но коли бы имела возлюбленного, то помогала бы ему как могла и заложила бы последнюю юбку, чтобы спасти его. Тем более подобает это вам, сеньоре могущественной и богатой. Ведь достойные женщины должны, как могут, печься о себе.

Императрица сказала:

Раз ты мне так советуешь, я с радостью это сделаю, хотя едва этих чужеземцев оделишь своей любовью и своим добром, как они или исчезают, или становятся чересчур надменны и клевещут на тебя.

Этот, сеньора, не таков, — возразила Элизеу. — Ведь при вашем дворе он объявился весьма юным.

Сделай ему приятное и скажи об этом, чтобы он больше любил тебя, — сказала Императрица.

Ипполит пробыл в комнатке у Императрицы две недели, и однажды, когда они сидели в ее опочивальне и голова Ипполита покоилась на коленях у Императрицы, он попросил ее спеть какую-нибудь песнь об их любви, из тех, что она исполняла охотно и с большим искусством. Сеньора, чтобы доставить ему удовольствие, спела вполголоса романс о Тристане, который жаловался на рану, нанесенную ему королем Марком[564], а потом сказала, обращаясь к самой себе: «Ты останешься одна, без твоего Ипполита». И, растроганная пением, не смогла удержать она слез. Элизеу же, дабы не пустились они в грустные разговоры, причиняющие страдания, уговорила их подняться и перейти в комнатку. Там она взяла ключи от сундука с драгоценностями и отперла его. Но Императрица прикрыла рукой крышку, чтобы Элизеу не подняла ее, прежде чем она не скажет Ипполиту то, что задумала сказать, и произнесла следующее.

Глава 264

О том, как Императрица устроила жизнь Ипполита.

Твои рыцарские достоинства таковы, что не пристало тебе состоять у кого-либо на службе. Не сомневайся во мне, ведь я поклоняюсь тебе как Богу, от которого надеюсь получить бесконечное блаженство. И я буду очень рада, коли, еще при жизни, щедро истрачу все свое состояние тебе на благо, ибо твои доброта и доблесть возвращают меня к жизни. И посему хочу я обеспечить тебе приятную жизнь в обществе трехсот человек, каковые ежедневно смогут столоваться у тебя в доме и служить тебе как своему господину. А богатства, посланного нам фортуной, хватит и для тебя, и для меня.

Ипполит преклонил колено и стал бесконечно благодарить Императрицу. Однако он попросил ее оказать ему милость и не разлучать его так скоро с Тирантом, дабы люди не стали судачить об этом. А через несколько дней он сделает все, что Ее Величество ему прикажет.

Элизеу открыла сундук и достала большой мешок с дукатами, который Ипполит с трудом мог поднять. Императрица повелела отдать мешок Ипполиту, но тот насилу согласился его принять. Затем девица вынула из сундука тысячу четыреста жемчужин, отличавшихся необыкновенной величиной и блеском, и попросила его, из любви к ней, расшить себе штаны виноградными лозами, а виноградины сделать из жемчуга, так как именно благодаря им между ними установился мир.

С наступлением ночи, когда Император и все остальные ужинали, Ипполит вышел из дворца, но направился не в покои Тиранта, а к одному торговцу, прозывавшемуся мессир Бартоломеу Эспикнарди. Ипполит велел принести отрез зеленого бархата и заказал себе камзол, отороченный собольим мехом, а также штаны, которые наказывала ему сделать Элизеу.

Отдав эти распоряжения, он тайком уехал из города и поскакал в Бельэстар, якобы проверить лошадей. Он также дал знать Тиранту, где находится, и просил передать, что вот уже десять дней чувствовал слишком сильное недомогание, чтобы являться ко двору. Гонец его так разумно сказал обо всем, что Тирант и все прочие этому поверили.

Когда же Ипполит узнал, что наряд его готов, он, верхом на резвом коне, выехал из Бельэстара. Прибыв в город, облачился он в бархатный камзол и расшитые штаны, сделанные с таким изяществом, что глаз не отведешь, ибо изображены были на них и листья лозы, и виноград. А Императрица с Принцессой находились в это время в покоях Тиранта. Когда Ипполит прискакал во дворец и увидел стоявших у окон дам, он пришпорил коня и сделал несколько кругов по двору. Затем, спешившись, он поднялся в покои и поклонился Императрице и всем прочим дамам, не забыв и о своем господине, Тиранте. Ипполит спросил его о болезни, и Тирант отвечал, что чувствует себя превосходно и два дня назад уже ходил в церковь к мессе.

Невозможно и описать великую радость, которая охватила Императрицу, когда она увидела Ипполита. Она сказала ему:

Сын мой, я желаю знать, чем ты занимался в последние дни и был ли вместе с моим первенцем в то утро, когда я вкушала отдохновение во время моего приятного сна.

При этих словах невольно полились у нее из глаз слезы, и Тирант вместе с остальными подошли к Императрице, чтобы утешить ее. В это мгновение вошел в покои Император в сопровождении множества рыцарей. Увидев Императрицу в слезах, он сказал:

Так-то, сеньора, вы премило утешаете нашего Маршала? Мне сдается, что было бы лучше развлечь его не слезами, а каким-нибудь более занятным способом.

Сеньор, — ответила ему Императрица, — безутешная боль, отнимающая у меня все силы, неотступно терзает мой и без того измученный разум, а мое сердце беспрестанно исходит кровавыми слезами. Только что я снова увидела Ипполита, и мои страдания удвоились, ибо вспомнила я то чудесное утро, когда вы, Ваше Величество, явились ко мне с лекарями и лишили блаженства, коего я в то мгновение сподобилась. В сем блаженстве желала бы я закончить свои дни, ибо нет на свете смерти лучшей, чем в объятиях того, кого любишь и кому желаешь добра. И поелику того, кого я любила, больше нет рядом со мной... — Тут она взяла за руку Ипполита и прибавила: — Сей рыцарь его заменит. Я беру тебя в сыновья, ты же бери меня в матери. И нет в мире ничего, что было бы мне по силам, но что я бы не сделала ради тебя. Во имя любви к тому, кого любила я больше всех на свете, я желаю любить тебя, ибо ты этого достоин.

Все подумали, что Императрица говорит об умершем сыне, она же говорила об Ипполите. Затем она пересказала весь свой сон, каковой раньше мы уже пространно рассказывали, и Император удалился в сопровождении дам. Императрица не согласилась подать руки никому, кроме Ипполита, который ее сопровождал.

Теперь оставим рассказ о постоянных знаках внимания, которые Императрица оказывала Ипполиту, о многих дарах, которые она ему преподносила в присутствии Императора и придворных, о том, как не желала она ни обедать, ни ужинать без него. Вернемся к Тиранту и посмотрим, как продвигаются его любовные дела, ибо он не терял ни часа, ни мгновения и настойчиво напоминал Принцессе о своей великой любви — когда на словах, коли то удавалось, когда в письмах.

Услада-Моей-Жизни тоже не дремала.

Когда нога Тиранта стала заживать, он частенько стал самостоятельно наведываться во дворец, хотя лекари и не позволяли ему этого делать вволю. Император все время спрашивал их, через сколько дней сочтут они Тиранта здоровым, а нога его окрепнет настолько, что он сможет уехать в лагерь. Лекари отвечали, что весьма скоро он будет в состоянии ездить на лошади. Тирант, знавший, с каким нетерпением ждет Император его отъезда, пребывал в сильной тревоге, ибо не мог утешить свою душу или, по крайней мере, сговориться о чем-нибудь с Принцессой.

Чрезмерная страсть, горевшая в груди Заскучавшей Вдовы, до сих пор никак не проявилась, ибо, поняв из слов Императора, что отъезд Тиранта весьма близок, думала она, как бы с помощью своих ласковых речей склонить Тиранта взять ее с собой в лагерь якобы для того, чтобы служить ему. А коли это ей не удалось бы, то додумалась она своим дьявольским умом посеять при дворе одно чудодейственное семя, называемое сорной травой[565], и примешать к нему побольше злобы, дабы дало оно лучшие всходы. И для того пошла она к Принцессе и сказала ей:

Известно ли вам, сеньора, что, выходя из церкви, Тирант захотел поговорить со мной о чем-то нужном и важном для меня? Я ответила, что, с позволения вашего высочества, буду рада это сделать, подумаю об этом и охотно поговорю с ним, если будет возможно. Сдается мне, сеньора, что все сие происходит из-за его скорого отъезда, и ему хотелось бы попытаться весьма вольно обойтись с вашим высочеством. Он размышляет так: если у него получится это — прекрасно; а если нет (как то было в прошлый раз) — он уедет и едва переправится через реку, как и не вспомнит про вас. Ведь он мне намедни так и сказал, весело смеясь при этом, словно сообщал мне о каком- нибудь своем подвиге. Он мне обо всех своих делах рассказывает, и о хороших и о плохих. Такой человек, как он, не должен очаровывать вас ни красотой, ни хорошими манерами, ибо он способен на любое предательство. А иначе — будьте готовы к такой же дерзости от него, на какую он однажды уже отважился. Бог наградил его по заслугам за нее. Знаете, что еще говорил Тирант? Что ради дамы не нужно сражаться, что из-за девицы не стоит забывать об оружии, сколь бы прекрасной она ни была. Он рассуждает как храбрый воин, но вовсе не как влюбленный рыцарь. Но ведь все доблестные подвиги достойны славы лишь потому, что свершались большей частью ради дам.

Сделаем так, — сказала Принцесса. — Поговорите с Тирантом, и посмотрим, замыслил ли он какое-нибудь коварство. Вы же дадите мне правильный совет, как быть, ибо теперь я должна сильно остерегаться Тиранта.

Но только, сеньора, — заметила Вдова, — дабы смогла я как следует распознать его мысли, вам необходимо никуда не выходить из этой комнаты, пока я не вернусь.

Вдова вышла в залу, подозвала пажа и сказала ему:

Скажи Тиранту, что сеньора Принцесса находится в парадных покоях и весьма желает с ним поговорить. Он доставит ей большое удовольствие, коли явится, в противном же случае он погубит все ее надежды.

Паж немедленно отправился передать сие Тиранту. Тот, узнав, что его госпожа послала сказать, дабы он явился по ее желанию, не стал дожидаться никого, кто бы его сопровождал. Вдова же, подстерегавшая Тиранта, едва заметив его в парадных покоях, сделала вид, что как раз выходит от Принцессы. Она подошла к Тиранту и с поклоном сказала:

Следуя зловредному своему нраву, Императрица не иначе как сейчас задумала прийти к Принцессе в спальню, именно тогда, когда мы с ней беседовали о разных вещах. А я-то попросила ее высочество соблаговолить послать за вами, ибо подобно тому, как Иисус озаряет своим светом апостолов, вы озаряете всех нас, являясь во дворец. Но в день, когда вы покинете нас, одолеют нас грусть и тоска. Ибо сколь бы грустна ни была моя душа, она тут же утешается, едва лишь замечу я ваш любезный взгляд, и в тот же миг исчезают все мои печали и невзгоды. И пусть Господь не дарует мне больше желаемой радости, если это неправда. Пусть не смогу я узреть Господа Бога по окончании дней моих, коли я вам лгу. Поскольку же моя госпожа повелела мне прийти сюда и развлечь вас, покуда Императрица не уйдет, мне кажется, мы могли бы сесть, дожидаясь ее высочества, ибо мне не хотелось бы, чтобы из-за меня вы утруждали больную ногу.

Они сели, и Тирант сказал следующее.

Глава 265

О том, что говорил Тирант Заскучавшей Вдове.

Я благодарю вас, сеньора, за то, что вы сейчас сказали мне об утешении, кое доставляет вам возможность лицезреть меня, и о свете, коим озаряю я пребывающий во мраке дворец моей богини, хотя моя печальная судьба и лишила меня способности подниматься выше второй ступеньки лестницы. И если вам сие будет угодно, хотел бы я одарить вас богатствами и славой, осчастливив тем самым самого себя больше всех на свете.

Думаю я, сеньора, что просьбы мои, обращенные к Богу, могу я затем обратить к вам, дабы с вашей помощью найти спасение в этой жизни, ибо вследствие благодеяний, что от вас воспоследуют, смог бы я передохнуть от мученической моей жизни. Этим буду я вам весьма обязан, ибо страсть моя, каковую, я думал, мне удалось изгнать из души, на самом деле лишь растет. О, если бы фортуна улыбнулась мне и принесла мне столько блага, сколько я ожидаю от вас! Я хотел бы, чтобы простили вы мою дерзость, и не желаю больше с вами ссориться. Благое мое расположение к вам явлю я, рассказав назидательную историю об одном купце[566] по имени Гаубеди. Отправившись один раз на корабле из большого и прекрасного города Пизы, доплыл он по морю до берегов Испании. А все свое состояние и имущество положил он в бочонок, полагая, что таким образом вместе со своими богатствами доплывет он живым и невредимым до назначенного порта. Полагал он также, что товар, который он вез с собой, сильно прибавит ему богатства. Когда очутился его корабль в море Руана, неподалеку от порта Айгвес-Мортес[567], темной ночью налетел он на риф и дал сильную течь. Все матросы в отчаянии побросались в море, чтобы сохранить себе жизнь. А несчастный купец, думавший больше о том, как спасти ему бочонок, нежели жизнь, спустился в трюм и увидел, что корабль наполовину заполнен водой. С огромным трудом, подвергая себя страшной опасности, достал он бочонок, столкнул его в море и сам бросился вслед за ним. Изо всех сил хватался он за бочонок, чтобы вытащить его на берег. Два или три раза терял он и вновь ловил его, так что, выбившись из сил, едва не распрощался с жизнью. Наконец, к его великому огорчению, пришлось ему расстаться с бочонком. И когда плыл купец к берегу, потеряв всякую надежду вновь отыскать его, натолкнулся он на большой сундук. Истратив столько сил на борьбу с морем и на поиски бочонка, вынужден был он забраться на сундук, чтобы не утонуть, и через несколько мгновений море выбросило их на сушу. Огорченный купец, присев на сундук, стал громко стенать, жалея о затонувших богатствах. Он потерял всю одежду, даже рубашки на нем не было, и потому желал скорее умереть, нежели жить дальше. Посокрушавшись некоторое время, он встал с сундука и в отчаянии пошел прочь. Но, отойдя на расстояние двух выстрелов из баллисты и несколько отвлекшись от своего горя, купец вернулся назад посмотреть, не найдется ли в сундуке какой-нибудь одежды. Взломав замок, нашел он в нем множество одеяний из бархата и шелка, множество юбок и штанов, дно же было завалено дукатами, пряжками и драгоценными каменьями, которые стоили несметных сокровищ. Но и они, сеньора, ничто в сравнении с вашими достоинствами, и я говорю вам от всей души, что желал бы быть для вас тем самым сундуком. И ежели бы потеряли вы свой драгоценный бочонок, то все равно жили бы счастливо и безбедно. И прежде чем вы дадите мне ответ, прошу вас, соблаговолите принять в дар от меня эту цепочку на память о том, кто желает вам принести столько добра.

На это сообразительная Вдова не замедлила ответить так.

Глава 266

О том, что ответила Вдова Тиранту.

Чтобы развеять сомнения, стоило бы мне ответить вам, ибо я ясно поняла, что вы хотели сказать с помощью ваших речей. Однако я предпочту пощадить свой язык и не тревожить свою честь, потому как теперь, испытывая то страх, то надежду, боюсь я сказать что-нибудь обратное тому, что говорила прежде. Но дабы удовлетворить вашу просьбу, я прошу вас и умоляю, коли дороги вам честь и жизнь, не идти дальше тем опасным и не приносящим счастья путем, который вы избрали. Вижу я, что вы погрязли в бесконечных грехах, и потому страшусь, как бы не лишили вас света ваших очей. Ведь нет никого, кто не знал бы, отчего и как вы сломали ногу. Однако все по необходимости скрывают это и делают вид, будто никому ничего не известно, боясь вызвать ваш гнев или неудовольствие, покуда продолжается война с турками. А будь это во времена прочного мира, Кармезина первая наслала бы на вас вечные горести и мучения. Неужели вы столь слепы, что не видите, до чего подлые и бесчестные вещи творятся и вершатся в этом дворце? Мне они кажутся отвратительными и ужасными, я бы ни за что не пошла на такое, а посему и не любит меня никто. И я наверняка знаю, что и вас не любят так, как вы того заслуживаете. А ежели хотите вы найти себе верную возлюбленную, то поищите такую, которая была бы честной, искренней и рассудительной, а также, коли то будет возможно, не слишком для вас знатную и надменную. Ибо, как справедливо гласит пословица, коли двое хотят жить друг с другом в мире, должно быть у них согласие в трудах, в речах и в благих делах. Скажите, разве не лучше было бы вам полюбить женщину, сведущую в искусстве любви и достойнейшую, хотя и не невинную? Ведь такая последует за вами по суше и по воде, хоть на край света, как на войне, так и в мирное время. В шатрах ваших будет служить она вам денно и нощно и ни о чем другом не будет думать, кроме того, как получше ублажить вашу милость.

Скажите, сеньора, да дарует вам Бог честь, кто же та дама, которая столь необыкновенные услуги смогла бы мне оказать? — спросил Тирант.

Ах я несчастная! — воскликнула Вдова. — Да разве недостаточно я вам уже сказала? За что хотите вы меня обречь на еще большие страдания? Не прикидывайтесь, будто вы ничего не поняли. Ведь я насилу дождалась подходящего часа, чтобы самой рассказать вам о своей муке, которую так долго скрывала, — с того самого дня, как появились вы в нашем городе. И кажется мне, что достаточно ясно дала я понять о своих чувствах. Рыцарь же, которому оказана такая милость, должен почитать себя весьма счастливым.

Тирант не замедлил тогда ответить ей следующим образом.

Глава 267

О том, что ответил Тирант Заскучавшей Вдове, когда та призналась ему в любви.

Дабы не оставить без внимания ваши любезные речи, решил я ответить на них. К моему удручению, я не могу откликнуться словами, преисполненными такой же любви. Ибо сие уже не во власти моего раненного любовью рассудка и воля моя не свободна. Даже если бы я и попытался попробовать сие совершить, все мои пять чувств воспротивились бы. И если в мыслях расстаюсь я с возлюбленной хоть на мгновение, с такой силой нападают они на мой разум, что остается во мне одно лишь раскаяние. Раньше не ведал я, что такое любовь, но теперь хорошо знаю. Пусть лишится всех благ тот, кто лишит меня ее высочества. И дабы не терзалась больше моя измученная душа, прошу вас, сеньора, соблаговолите обратить ваши взоры на другого рыцаря, в коем найдете вы больше отваги, доблести, достоинства и благородства, нежели во мне. Говорю вам совершенно откровенно: ежели бы обратил я всю свою любовь на вас так, как на ту, что достойна носить корону властительницы всего мира, никогда бы не смог я нанести вам ни малейшего оскорбления. И вы должны быть мне благодарны, ибо, будь другой на моем месте, мог бы он, видя вашу любезность, много пообещать, да мало выполнить, и заставить вас краснеть, вкусивши от вашей любезности в каком-нибудь укромном месте. И думаю я, что не стерпели бы вы, ежели бы тот, кто вас любит, оставил вас ради другой. Однако мне известны многие ваши достоинства, из-за коих заслуживаете вы великих похвал, ибо, следуя добродетелям, с необыкновенным тщанием искореняли вы в себе все пороки.

Сказав так, Тирант умолк. Вдова же, собравшись с духом, не замедлила высказаться следующим образом.

Глава 268[568]

О том, как возразила Вдова на слова Тиранта.

Я отнюдь не пыталась сравнять законы Божественные и человеческие. И я с великим трудом могла управлять своими речами, ибо не знала того, что знать не должна, иначе говоря — рассудительны и верны ли вы в своей любви. И если это именно так, то вы заслужите награду за вашу добродетель. И говорила я вам все, дабы испытать ваше терпение и дабы знали вы, сеньор Тирант, как желаю я вам служить, расторопно сообщая вам обо всем, что вам неизвестно, а также дабы не разочаровались вы в том, что касается Принцессы. Она же забыла о почтении к отцу и к матери и о собственной чести и совсем лишилась рассудка.

Ведь, зная о том, какой вы отважный и доблестный рыцарь и сколько других рыцарей еще в нее влюблены, могла бы она достойным образом утолить свою страсть. Она же впала в грех, отвратительный и небесам, и земле, и морю, и песку (и каждый день ему предается). И как только Всемилостивейший Господь наш позволяет столь ужасный грех супружеской измены, не карая его немедленно! Если бы знали вы все, что известно мне, то плюнули бы Принцессе в лицо, а затем, из-за нее, и всем женщинам, существующим на земле. Но к чему я излишними речами расписываю столь безобразный грех? Хладнокровно обдуманный, вызывает он больше страха, чем изумления. Те, кто услышат о нем, не смогут впредь вкушать спокойно ни пищи, ни сна. И теперь, когда столько лет несчастной своей жизни истратила я, чтобы служить Принцессе, печальны стали мои мысли. И от этих страданий не могу я вечно скрывать то, что знаю.

Заблуждается тот, кто постоянно прячет грех за честными речами, а дурные люди от этого радуются. Правда, есть множество разных грехов: одни из них простительны, другие — смертны. Однако тот, который совершила Принцесса, так велик, что язык мой, уставший от стольких речей, не поворачивается сказать о нем. Всем известно: закон предписывает женщинам быть честными, а если они этого не делают, то получают наказание, особливо замужние. Если грешат они с мужчиной, который не находится вне закона, то еще куда ни шло, ибо грех, совершаемый против закона, гораздо более отвратителен Господу и ужасен для девиц. И если бы Принцесса вздумала утверждать, что была обманута по неведению благовидными посулами, что она не виновата и собой не владела, подобные речи были бы неуместны, ибо всем известны ее бесчестные нравы. И девицам достойным оказывают вдвое больше почестей, а провинившихся — вдвое больше наказывают, воздавая каждому по заслугам. Ведь как сияние добродетели проступает на нашем челе, так и пороки наши немедленно становятся всем заметны. А посему доверьтесь мне и как можно скорее забудьте Принцессу. Сие пойдет вам на пользу, ибо связалась она с чернокожим мавром по имени Лаузета, рабом, который у Императора в садовниках. Не думайте, ваша милость, что все сказанное мной — выдумки, но будьте благодарны мне за то, что вы это узнали и держите все в тайне. Я же сделаю так, что вы собственными глазами сие увидите. Ведь Принцесса уже давно вынуждает меня жить в ужасных страданиях, потому как забыла о добродетели и отвергла общество королей и благородных сеньоров. Негоже мне рассказывать об этом, но побуждают меня к тому ее бесчестные дела. И сколько бы я ни делала ей внушений, не оставляет она их. А не так давно пришлось ей сжимать корсетом живое существо во чреве. Что сказать вам об этом злосчастии? Стала есть она через силу, сон тяготил ее, и ночь тянулась для нее, словно год. Когда мучила ее боль, душа моя страдала. С лица ее сошел румянец, тело ее ослабло. Сколько и каких только трав не набирала я и не давала ей недрогнувшей рукой, дабы избавилась она от столь позорного бремени! О, горе мне, ведь несчастный ребенок пострадал за мои грехи! Тело его не было погребено, но пущено вниз по реке. Какой еще способ могла я изобрести, чтобы не увидел Император такого внука? И вот Принцесса наслаждается, а расплачиваюсь за это я. Потому-то и следовало мне сказать вам обо всем, дабы не погубили вы себя совсем и не задохнулись здесь, словно в грязной лохани с прогорклым маслом. Об остальном я умолчу, боясь, что и так сказала вам слишком много. Но мне бы хотелось, чтобы вы, рассудив по справедливости, по заслугам проучили ее, дабы отвратить от греха. Сколько раз говорила я ей: «Дочь моя, пора отступиться от столь ужасного зла. Гони от себя прочь любовь низменную и развратную, а коли победишь ее, то будешь жить спокойно. И тогда узришь ты вновь благородство рода твоего, славу о добродетели твоей, цвет красоты твоей, достоинства окружающего мира и другие подобные же вещи, каковые следует ценить девице столь достойной, как ты, а особливо — прекрасного рыцаря, который тебя любит и желает служить тебе одной. А ты ради этого черномазого мавра хочешь его потерять! Разве может мавр тебе нравиться? Подумай сама: коли будешь ты разумной и спросишь совета у себя самой, то не станет он вскорости тебе больше угоден. Так забудь же о неправедных утехах и о позорных надеждах и избавься от них поскорее!» Но, повторяю вам, сеньор Тирант, не внимает она мне, сколько бы я с ней ни говорила. И отныне ни о чем благом она и не мыслит.

Тирант, хоть и впал в глубокую печаль, не замедлил ответить следующее.

Глава 269[569]

О том, что ответил Тирант Вдове, не подозревая о ее злом умысле.

О, до чего слепы те, кто любит безоглядно! С каким рвением, упорством и усердием стремятся они погубить свою душу и жизнь! О, сколь отважны те, кто, в душе своей страшась жить и умереть в грехе, с непобедимым и никому не видимым мужеством оставляют земную жизнь ради Царствия Небесного! Ваши слова, сеньора Вдова, поразили мое бедное сердце и причинили мне такую боль, какой не испытывал я никогда прежде. Впервые страдаю я от столь ужасного горя. Отныне проведу я всю жизнь, проливая слезы из-за смятения, кое вы во мне посеяли. И теперь я стану безутешен, хотя вовсе не привык проливать слезы. Тысяча мыслей проносится в моей голове, но все они сводятся к одной: коли любит она другого, я напомню ей о себе, бросившись вниз с высокой башни или со скалы в морскую бездну, отдав свое тело на съедение рыбам. А посему прошу вас, достойнейшая сеньора, окажите мне милость: дайте мне воочию увидеть причину моего горя, ибо я не могу поверить на слово в то, что противоречит всему разумному и естественному. Ведь полагаю я невозможным, чтобы она, с ее небесной душой, отдала свою красоту во власть дикому негру и все бы узнали, сколь оскверненной перейдет она к тому, кто желает вести достойную жизнь. Где витают теперь твои мысли, сеньора Принцесса? Приди и послушай, что говорят о тебе! Я сомневаюсь в этом, и благой Господь не позволяет мне поверить, что женщина, преданная своей чести, могла совершить такой проступок или даже помыслить о нем. Однако ужасная молва о тебе все же доходит до меня. О сеньора Принцесса, в тебе все мое блаженство!

И из груди Тиранта вырвался слабый вздох, сопровождаемый следующими словами:

О, Боже милостивый! Куда подевался священный стыд? Где нынче целомудрие и прекрасная скромность честных девиц! Кто из твоих родных и ближайших друзей, о Принцесса, пожелает и сможет полюбить тебя так, как я? Напрасно ты думаешь, что кому-нибудь это окажется под силу. А коли я люблю тебя больше всех, то и больше всех заслуживаю снисхождения.

Тирант умолк, не желая ничего более говорить, а Заскучавшая Вдова погрузилась в глубокие раздумья, видя, что Тирант не до конца поверил ее лживым речам.

В то время как они вели сей разговор, в покои вошел Император. Увидев Тиранта, он взял его под руку, и они удалились, дабы побеседовать о делах военных. Вдова, оставшись одна, принялась рассуждать следующим образом:

Раз не поверил Тирант моим словам, не получилось у меня обмануть его так, как я задумала. Но я все сделаю, чтобы добиться желаемого, хоть и пришлось бы мне для того отдать душу дьяволу. Ведь иначе не смогу я показаться Тиранту на глаза, и странно будет, коли не скажет он обо всем Принцессе. И тогда раскроется мое злодейство... Но подожду-ка я лучше здесь, пока не выйдут они с Императором после совета. — И стала она рассуждать дальше: — О, неизбывный гнев мой, можешь не сомневаться: я не расстанусь с тобой, на кого бы ты ни обратился! И, отвергнув всякую жалость, не отступлюсь я от начатого мною благословенного дела, дабы не померкла слава моего доброго имени и моей добродетели. Что же я медлю, хотя нечего мне опасаться? Ведь я расторопна, да к тому же способна и не на такое злодеяние. Огорчает меня и отравляет радость лишь одно — почему я уже давно не совершила его.

В исступлении вошла она в покои, где находилась Принцесса, и с притворным смехом показала золотую цепь, подаренную ей Тирантом, которая весила больше десяти марок, а затем сказала Принцессе:

Вы бы весьма удивились, сеньора, узнав о последнем его желании. Он хотел, чтобы я помогала ему в ужасном преступлении, которое задумал он совершить. А решил он снарядить галеру и ночью забрать вас силой и увезти в свою землю. Но когда говорит он, то подобен тому, кто набирает полный рот воды и дует на огонь, надеясь его раздуть, а на самом деле лишь тушит.

Такого рода измышления произносила Вдова, издеваясь над Тирантом. Когда же Принцесса поняла, что Вдова насмехается над ним, то взяла ее досада на саму себя.

Она встала и ушла к себе в уборную. Там погрузилась она в беспрестанные думы о Тиранте, ибо испытывала к нему глубокую любовь и видела, какие дорогие подарки делает он ее придворным дамам из-за любви к ней. И когда размышляла она о том, как сильно любит его, то впадала в мучительные раздумья. Проведя так достаточно времени, она причесалась и оделась подобающим образом и вышла в парадные покои, чтобы побеседовать с Тирантом и особенно приветить его, так как знала, что очень скоро должен был он уехать в лагерь.

Меж тем Заскучавшая Вдова дождалась Тиранта у дверей залы, где проходил совет, и сказала ему:

Сеньор Маршал, я бы хотела быть уверенной, что сказанное мною вам под большим секретом ни шутками, ни пытками не выведает у вас моя госпожа, Принцесса. И не пройдет и двадцати четырех часов, как вы, с моей помощью, увидите все своими собственными глазами.

Сеньора Вдова, вы окажете мне великую милость, коли покажете мне сие, — сказал Тирант. — А чтобы вы были уверены во мне, я клянусь вам благословенным святым Георгием, чьим именем поклялся я, принимая звание рыцаря, что никому на свете ничего не скажу из того, что вы мне сообщили.

Тут Император огляделся и заметил Вдову. Он приказал ей:

Идите поскорее к Императрице и к моей дочери и скажите им, чтобы немедленно спустились они в сад. Я буду их там ждать.

Вскоре все дамы собрались вокруг Императора и стали беседовать о разных вещах, в том числе о том, что Император послал гонца в лагерь, дабы прислали оттуда две тысячи копейщиков сопровождать Тиранта. Услышав об этом, Принцесса побледнела и, притворившись, будто у нее болит голова, сказала:

Мне нет никакого дела до этого. Даже если Тирант и придет сюда, я перед ним стану расчесываться.

Она сняла все украшения с головы и осталась с неприкрытыми волосами, прекраснее которых не было ни у одной девицы на свете. Когда Тирант увидел ее в таком великолепии, то пришел в еще большее восхищение, а желание его усилилось вдвое. В тот день на Принцессе было надето блио из белого дамаста, а поверх него — котарди[570] из французской ткани, украшенное по швам золотым шнуром, заплетенным в толстые косы. Когда пошла она прогуляться по саду, то весь вид ее выражал сильнейшее волнение, а ее пальцы, как будто рассердившись на ее пояс, не переставали теребить его. Император спросил, что у нее болит и не хочет ли она, чтобы пришли лекари. Но Принцесса отказалась и добавила:

Болезни моей требуется другой лекарь.

Между тем Вдова встала со своего места, взяла с собой одну из дам и двух оруженосцев, чтобы они ее сопровождали, и отправилась к одному художнику. Она сказала ему:

Ты превзошел всех в живописном искусстве. Можешь ли ты, по моему желанию, изготовить маску так, чтобы казалось, будто это живое лицо, и обтянуть ее тонкой черной кожей, дабы походила она на лицо Лаузеты, нашего садовника? Да приделай ему бороду, наполовину черную, наполовину седую, с помощью смолы она хорошо будет держаться. А то скоро праздник Тела Господня[571], и мне хотелось бы разыграть одно действо. Не забудь еще черные перчатки, чтобы казалось, будто все тело у него черное.

Сеньора, — отвечал художник, — все это нетрудно сделать, но теперь у меня много работы. Однако если вы хорошо мне заплатите, я доставлю вам удовольствие и, отложив остальные заказы, сделаю то, что вы просите.

Вдова запустила руку в кошелек и достала оттуда тридцать золотых дукатов, чтобы угодить художнику. И тот сделал маску, которая казалась вылитым Лаузетой.

Принцесса же, прогулявшись некоторое время по саду, увидела Лаузету, который окапывал апельсиновое дерево, ибо в его обязанности входило ухаживать за садом. Принцесса остановилась поговорить с ним. А Вдова, которая к тому времени уже вернулась, смотрела на Тиранта, знаками показывая ему, чтобы он взглянул, как его госпожа беседует с чернокожим Лаузетой. Тирант, сидевший рядом с Императором, обернулся и заметил, что Принцесса оживленно разговаривает с садовником-мавром. Тогда он подумал:

«Ох уж эта отвратительная Вдова! Своими обманными уловками она еще, чего доброго, в самом деле заставит меня поверить, что ее слова правдивы. Но что бы она ни делала и ни говорила, невозможно и представить, чтобы Принцесса впала в столь ужасный грех. Ни за что я в это не поверю, если не увижу своими собственными глазами».

В это время Император подозвал одну из девиц и сказал:

Иди сюда, Праксидис, — ибо таково было ее имя. — Пойди к моей дочери и скажи ей, чтобы она попросила Маршала подойти к ней. Пусть она попросит его поскорее отправиться в лагерь, а то ведь часто бывает, что юные рыцари больше пекутся о девицах, чем о своих обязанностях.

Принцесса отвечала, что так и сделает, коли о том просит Его Величество. Наговорившись вдоволь с Лаузетой об апельсиновых и миртовых деревьях, она еще прогулялась в свое удовольствие по саду. Когда же подошла она поближе к Императору, то подозвала Тиранта и сказала ему, что очень устала, попросив, чтобы он дал ей руку. Они вместе прошлись по саду. Одному Богу известно, до чего утешился Тирант, когда Принцесса обратилась к нему. И после того, как отошли они подальше, Тирант сказал следующее.

Глава 270

О том, какие слова любви сказал Тирант Принцессе.

Если бы в душе вашей было столько же любви, сколько в ваших словах, каким бы счастливым почувствовал я себя, ибо жил бы в беспрестанном веселье и радости! Но враждебная мне фортуна повернула свое колесо, как она и поступает именно тогда, когда я думаю, что она мне благоволит. Так и в вашем высочестве нет ни малейшего постоянства. Фортуна же, по всей видимости, на меня сердита, так как являет мне добрый лик, но дела ее совсем не добры. И изыскивает она любую возможность, чтобы лишить меня любых благ. И посему денно и нощно вижу я вас лишь в своих мечтах. Но если бы фортуне угодно было пощадить меня, то пусть бы позволила она мне утолить мое желание хоть отчасти. Я и тогда бы почувствовал себя самым счастливым рыцарем, который ког- да-либо существовал на земле. Ведь и те крохи надежды, которую вы когда-то в меня вселили, способны поддержать меня. И ежели вы, ваше высочество, выслушаете всех несчастных в ваших владениях, то кое-кому все-таки простите прегрешения. А посему я прошу вас: соблаговолите оказать мне милосердие и склонить ваш слух к моим столь справедливым мольбам. Ведь тот, кто благороден от рождения и в делах добродетелен, не должен хранить в душе жестокость, каковая является уделом только злых людей.

Прекраснейшая Принцесса покорно терпела мучавшую ее боль и в большом волнении начала говорить таким образом.

Глава 271

О том, что ответила Принцесса Тиранту.

Невозможно и описать, какие мучительные страсти рождает любовь в моей истерзанной душе. Ведь из одной беды попадаю я в другую. Видя мою любовь, называют меня счастливой, но лишь потому, что не знают о моих несчастьях. Вотще страдаю я, понапрасну растрачивая свою юность, и несу покаяние за то зло, которого не совершала. Ведь не привыкла я ни к той страсти, что вызывает во мне любовь, ни к страданиям, которым подвергается нынче мое сердце. И дабы положить конец моим невзгодам и дать покой моему измученному разуму, с помощью следующих слов удовлетворю я твою просьбу. Дай мне правую руку, и я вложу ее в свою.

Когда соединили они свои правые руки, Принцесса сказала:

Чтобы брак сей был истинным[572], заявляю я нижеследующее: я, Кармезина, отдаю вам, Тирант Белый, свое сердце в знак того, что буду вашей верной женой, и беру ваше, в знак того, что вы будете мне верным мужем.

Те же, или похожие, слова произнес и Тирант, как то было принято. Затем Принцесса сказала:

Скрепим наши клятвы поцелуем, ибо святой Петр и святой Павел, поручатели сих браков, так повелели[573]. А после этого я, во имя Святой Троицы, даю тебе полную свободу поступать со мной как с женой, каковая является подругой своего мужа. Клянусь я также в том перед святыми судьями, святым Петром и святым Павлом[574]. Сия клятва да станет для тебя залогом того, что я — твоя целомудренная жена. Клянусь я также вышеназванными святыми, что до конца твоих и моих дней не изменю я тебе ни с одним мужчиной на свете и буду перед тобой всегда чиста и тебе верна. Тирант, сеньор мой, не сомневайся ни в одном моем слове. Ведь хотя я иной раз и выказывала излишнюю жестокость по отношению к тебе, не думай, будто в душе не была я согласна с тобой. Я всегда тебя любила и почитала за божество и должна тебе сказать, что со временем любовь во мне лишь прибывает. Однако страх быть преданной позору заставляет меня хранить мою честь и целомудрие. Девицам надлежит особо блюсти их, дабы в непорочности достичь законного брачного ложа. Так и я хочу хранить непорочность, до тех пор пока тебе это будет по нраву. Но теперь наступило время, когда ты до конца сможешь узнать, люблю ли я тебя, ибо хочу я наградить тебя за твою любовь ко мне. Пребывай же в доброй надежде и, молю тебя, дорожи моей честью, как своей жизнью. Среди всех мучений страшнее всего мне то, что не увижу я тебя некоторое время. Вот отчего и не радуюсь я, говоря тебе о бесконечной моей любви, к которой склоняют меня твои достоинства. Поэтому лучше дождусь я той поры, когда смогу безо всяких опасений доказать тебе, как мало дорожу я собой из любви к тебе.

Тут Принцесса умолкла. Тирант же, премного довольный тем, как она его утешала и какую особую милость ему оказала, со смиренным видом и любезной улыбкой сказал следующее.

Глава 272

О том, как Тирант взял с Принцессы клятву, что она не откажется от обещания выйти за него замуж.

В неописуемый восторг пришел Тирант, когда понял, что недалек тот день, когда он сможет обладать короной Греческой империи благодаря грядущей свадьбе. Ведь он увидел, что прекрасная сеньора соблаговолила с такой преданностью и благожелательством заявить о своей любви к нему и говорила с ним столь искренне и доверительно. Тирант был так счастлив, что ему казалось, будто ничего не стоит ему завоевать весь мир. И очень захотелось Тиранту сказать об этом своему кузену Диафебу, герцогу Македонскому, ибо он полагал, что любой должен обрадоваться его счастью. И дабы еще больше удостовериться в нем, взял он бывший при нем ковчежец с Lignum Cruris[575], которого Сын Непорочной Матери касался своими священными плечами, и попросил Принцессу, возложив на него руки, поклясться в том, что она с чистым сердцем и добрыми намерениями желает, чтобы их брак был заключен. Принцесса с превеликой радостью принесла сию клятву, и Тирант сказал:

Дабы не сомневаться во мне, желаете вы, ваше высочество, чтобы было соблюдено равенство в браке, и потому я также клянусь быть вам верным и истинным мужем и не покинуть вас ради другой женщины.

Принцесса принесла также клятву отказаться от всех имперских привилегий и от всего, что может принести ей пользу, но навредить Тиранту.

После всего этого Тирант опустился на колени и хотел поцеловать руки Принцессе, потому что боялся обидеть ее больше, чем любую святую. Но она не позволила ему этого сделать, и он смог лишь высказать свою бесконечную благодарность за оказанную ему милость. И поскольку Тиранту не терпелось вновь услышать от ее высочества, что она теперь чувствует, Принцесса на замедлила сказать следующее.

Глава 273

О том, что сказала Принцесса Тиранту.

Из-за юных лет моих и страха быть преданной позору не могла и не решалась я до сих пор открыть вам все свои желания. Но нынче, побуждаемая бесконечной любовью к вам и мучительными раздумьями, вынуждена была я хоть отчасти наградить вас так, как вы того заслуживаете. Однако моя честь и доброе имя не позволяют мне уступить вам в том, чего вы более всего желаете и что буду хранить я для вас как зеницу ока. После же того, как одержите вы блестящую победу над маврами и немного передохнете, сможете вы сорвать сладчайший и дивный плод любви, который достается тем, кто сочетается священными узами брака. Он принесет вам на всю жизнь и корону могущественной Греческой империи, которой вы достойны благодаря великой вашей доблести. Пусть не гнетет вас долгое ожидание, ибо в сем презренном мире счастье и наслаждение обретаются лишь тяжкими трудами. Однако высшее наслаждение, какое только может испытать моя душа, — это любить вас, ибо нет ничего для меня дороже на свете. Какой злодей сможет разлучить нас — двух любящих, которые так стремятся друг к другу, — если только вы не пожелаете этого? О многих вещах хотела бы я сказать вам, но не решаюсь, опасаясь предать их огласке. Теперь вы знаете, как сильно желаю я вам добра. Ни от чего так не страдаю я, как от мысли, что долго не увижу вас. Но, твердо надеясь на ваше скорое возвращение с победой, я утешаюсь и перестаю терзаться. Мне нечего добавить, кроме того, что вы можете повелевать мной как господин, которому я себя препоручила, и поступать со мной как вам будет угодно.

Тирант, желая ответить на столь любезные речи Принцессы, заговорил голосом, дрожащим более от несказанной радости, чем от волнения, и сказал следующее.

Глава 274

О том, что ответил Тирант Принцессе.

Никогда не испытывал я такого счастья, как теперь, когда вы, ваше высочество, столь щедро отблагодарили меня за труды мои. Так щедро, что даже если буду я всю жизнь служить вам, то не смогу воздать сполна за ваше благородство и милость. Ведь, несмотря на нежный ваш возраст, вы исполнены мудрости и благоразумия, каковые проявили, пожелав мне дать саму себя в награду за мои столь малые услуги. А кто бы не отдал все самое ценное ради достоинств вашего высочества!

Нынче же так лелею я драгоценную мечту получить в грядущем то, что желаю больше всего на свете, что каждый час ожидания кажется мне вечностью. Сдается мне, что из-за грехов моих никогда не дождаться мне этого. А посему почел бы я величайшей милостью, коли смог бы до того, как в печали отбуду отсюда, испытать хоть крупицу несказанного блаженства, щедро обещанного мне вашим высочеством, в благодарность за которое я готов без конца целовать вам руки. О, если бы грядущий день превратился в сегодняшний! Большего счастья для меня не было бы в этом мире. Клянусь, я ни в чем не нарушил бы вашу волю, ибо почитаю вас словно богиню и поклоняюсь вам, как самому Господу Богу, каковой, как я надеюсь, пошлет спасение моей грешной душе.

Принцесса не замедлила любезно ответить ему следующим образом.

Глава 275

О том, как Император приказал устроить празднество в честь Тиранта.

Я не знаю никого среди смертных, кто исполнен был такой любви, как ты, ободряемый благой надеждой. Необыкновенные твои заслуги принесут тебе блестящую славу и на земле, и на небесах, ибо твоими стараниями укрепляется святая вера Христова, а своими подвигами оставишь ты по себе память в веках. И как бы ни тщилась я, не могу устоять перед твоими чересчур смелыми мольбами, ибо боюсь тебя обидеть. Но стыд и страх держат меня в узде, угрожая позором, и боюсь я потерять то, чего никогда не вернешь. Я почти теряю рассудок от опасения, что проговорюсь о своей любви и Император обо всем узнает. Не один раз думала я про тебя: «Он не стыдится ничего». Лучше мне сейчас расстаться с тобой, ибо мысли мои приводят меня в замешательство. А посему, прошу тебя, закончим сей разговор, чтобы Император ничего не заподозрил на мой счет. Ты же поговори с Усладой-Моей-Жизни, а я согласна буду исполнить все, что вы постановите.

Много раз поцеловались Принцесса и Тирант, не видимые никем, ибо густые апельсиновые деревья скрывали их от взоров Императора и всех остальных.

Когда вновь вернулись они в общество Императора, Принцесса, увидев его погруженным в глубокие раздумья, спросила:

Сеньор, о чем вы так глубоко задумались?

Император ответил:

Дочь моя, я хочу устроить завтра большой праздник во славу Тиранта, дабы почтить все его победы на море и на суше. Пусть в нашей церкви Святой Софии выставят столько боевых знамен, сколько раз выиграл он сражение, и столько водрузят у главного алтаря штандартов с его гербом, сколько замков, городов и селений отвоевал он у турков и вернул Греческой империи. Пусть все это исполнят в память о той великой пользе, которую принес он сей империи, доказав, что воистину печется об общем благе и способен покорить весь мир.

Сие повеление было записано, дабы увековечить память о доблестном Тиранте и побуждать последовать его примеру как ныне живущих, так и будущих рыцарей. Император послал за членами своего Совета и рассказал им о том, что намеревался сделать. Те весьма его похвалили, а кроме того, подсчитали, что за четыре с половиной года[576] Тирант отвоевал триста семьдесят два города, селения и замка.

Когда же Император держал совет, дабы подготовить все к празднику, Тирант, зная об этом, не захотел на нем присутствовать, но ушел в свои покои, чтобы не слышать похвалы самому себе. К тому же на советах, где собираются знатные сеньоры, мнения часто расходятся, а Тиранту не хотелось слышать, как кто-нибудь в его присутствии вступит в спор с Императором. По завершении совета Император послал за необходимыми мастерами, чтобы назавтра же были выставлены в полном порядке все знамена и штандарты.

Тем временем Тирант вышел из сада и сказал Ипполиту:

Попроси Усладу-Моей-Жизни прийти в парадную залу, мне нужно с ней поговорить.

Глава 276

О том, с какими мольбами обратился Тирант к Усладе-Моей-Жизни.

Твоему благоразумию, любезная и милейшая девица, препоручаю я свой рассудок и свою жизнь, ибо без дружеского твоего совета и помощи я не способен ни на что. Я постоянно теряю разум и ничего не вижу, хотя глаза мои открыты. Я хотел бы провести всю свою исполненную терзаний жизнь во сне, подобно Иоанну Крестителю, который, как говорят, в день, когда ежегодно устраивается в честь него великое празднество среди христиан, мавров и евреев[577], спит с блаженной душой, чтобы не впасть в гордыню и не потерять хоть крупицу своего блаженства. К этому же пришел и я из-за любви к той, кто всех превосходит своими добродетелями. Ее готов я созерцать беспрестанно, ей я поклоняюсь, к ней обращаю особую молитву, говоря: «О милосердная богиня, сошедшая на землю, чей облик впервые был явлен мне в этой самой зале и породил в моей душе великую страсть и любовь, равно как страдания и треволнения! Укрепи же мою душу, дабы превозмогла она сии невзгоды, утоли мою боль и избавь от скорбей!» Посмотри, дорогая сестра моя, как терзаюсь я из-за ее высочества, сколько раз уже я был из-за нее на волоске от смерти. Скажи, разве заслужила это моя вера в нее? Ведь я столько претерпел, чтобы остаться истинным влюбленным, хотя и не до конца вкусил совершенную любовь моей госпожи. И я виделся только что с ее высочеством, и обменялись мы словами любви и согласия. Она же поклялась мне исполнить все, что твоя милость и я вместе порешим, а также поклялась поведать тебе обо всех моих прошлых, настоящих и грядущих бедах. Еще обещала она, что нынешней благословенной ночью смогу я с ней поговорить. И мы дали друг другу руки и принесли по всем правилам обет, что до скончания дней наших будет она почитать меня своим слугой, мужем и господином и что я буду обнимать ее, возлежа на ее ложе, которое станет источником вечного нашего блаженства и наслаждения. И потому как на тебя одну, милостивая девица, возлагаю я все свои надежды, ибо от тебя лишь зависит как мое счастье, так и отчаянье, молю я от всей души: соблаговоли не отказать мне в помощи и облегчить мою печаль, дабы впредь мои старания и любовь моя не пропали вотще.

Услышав подобные сетования Тиранта, Услада-Моей-Жизни помолчала немного, а затем, желая его ободрить, сказала ему следующее.

Глава 277

О том, что ответила Услада-Моей-Жизни Тиранту.

Слова суть знаки, с помощью коих являем мы другим наши устремления. Ведь когда желания замурованы внутри нас и хранятся за семью печатями нашей воли, то известны одному лишь Господу Богу. Что же до меня, то я принадлежу не к простолюдинам. Мать моя родилась в Риме, и предки мои были знатными гражданами этого города, пользовались большим почетом и были увенчаны лаврами за великие победы, притом породнились они с греческими императорами. Однако до поры до времени я умолчу о знатности моего рода, ибо не должно мне сим похваляться. Но, покоряясь фортуне и помогая тем, кто истинно любит, скажу я так: Тирант, вы — властитель мира, так отчего же говорите вы со мной столь робко? Разве не известно вам, кто я перед вами? Ведь я всем сердцем, телом, всей своей волей и чувствами готова служить вам как родному отцу. Не сомневайтесь же во мне! Все, что ни будет вам на пользу и на благо, не премину я сделать, ибо мое расположение к вам возникло, едва я вас увидела, и исчезнет лишь тогда, когда положат меня в могилу. Многие дамы, быть может, превосходят меня в образованности и красоте, но ни одна — в преданности. Не хочу я вас больше занимать разговорами, потому как не следует рыцаря, который рвется в бой, утомлять беседами. Скажу лишь, что в час, когда Император будет ужинать, я приду к вам в покои и сообщу нечто такое, отчего вы будете совершенно счастливы.

Придя в неописуемый восторг, Тирант расцеловал Усладу-Моей-Жизни, осыпая ее благодарностями. Затем он ушел, а Услада-Моей-Жизни вернулась в сад, где застала Принцессу сидящей вместе с Императором под знаменами, над коими славно потрудились многочисленные мастера. После того как те удалились, Император поднялся к себе в покои, а Принцесса и Услада-Моей-Жизни задержались в саду, чтобы решить, в котором часу следует прийти Тиранту. Принцесса рассказала Усладе-Моей-Жизни обо всем, что произошло между ней и Тирантом. Услада-Моей-Жизни весьма обрадовалась, видя, как ее госпожа довольна.

Когда наступило для Императора время ужина, Тирант поторопился отправиться в полном одиночестве во дворец и на лестнице повстречал Усладу-Моей-Жизни, которая спускалась, чтобы пойти к нему. Так как поблизости никого не было, она рассказала ему, как все должно произойти и в котором часу ему следует явиться. Затем каждый вернулся туда, откуда пришел.

После того как все во дворце улеглись спать и уже видели первый сон, Принцесса встала с постели. С ней не было никого, кроме Услады-Моей-Жизни и еще одной девицы, которая была во все посвящена. Звали ее девица де Монблан. Принцесса облачилась в платье, которое Император приказал сшить для ее свадьбы. Поскольку прежде она его еще не надевала, никто ее в нем не видел. Платье это было таким роскошным, какого не видывали в те времена нигде. Оно было из багряного атласа, расшитого жемчугами. Иных украшений на нем не было, кроме двух мер жемчуга на юбке и на платье[578]. Подол был оторочен горностаем. На голову Принцесса надела драгоценнейшую корону Греческой империи. Кармезина была очень тщательно причесана и наряжена, так, как подобало ее достоинству. Услада-Моей-Жизни вместе с девицей де Монблан взяли по факелу в каждую руку и стали дожидаться прихода Тиранта. Тот же, услышав, как пробило одиннадцать (а это и был условленный час, коего дожидался он с великим нетерпением), немедленно направился к садовой калитке и, поднявшись по лестнице до комнатки около спальни Принцессы, нашел там девицу де Монблан с факелом в руках. Увидев его, она опустилась на колени в знак почтения и сказала ему следующие слова:

О, лучший из лучших рыцарей и счастливейший вассал самой прекрасной в мире дамы!

Тирант же в ответ произнес:

Да исполнятся все ваши желания, сеньора.

Оба поднялись в комнатку и подождали, покуда не пришла туда Услада-Моей- Жизни, которая была счастливее самого Париса, похитившего Елену. Затем все трое вошли в комнату, в которой появилась и Принцесса. Во время этой радостной встречи Тирант опустился на колени перед Кармезиной, а она перед ним. Они поцеловались, и поцелуй этот был столь сладок для них и так долго не могли они разомкнуть уста, что можно было бы за это время пройти пешком целую милю. Услада-Моей-Жизни, почувствовав, сколь опасно так долго затянувшееся лобзанье, подошла к ним и сказала:

Объявляю вас истинными и верными влюбленными и хочу прервать ваше сражение до тех пор, покуда не окажетесь вы на ложе. Но я не буду считать вас настоящим рыцарем, Тирант, коли помиритесь вы с противником прежде, чем прольется его кровь.

Тогда они поднялись с колен, а Принцесса сняла с головы корону и возложила ее на голову Тиранту. Затем, вновь преклонив колени, она произнесла следующие речи.

Глава 278

О том, как Принцесса обратилась к Господу с мольбой о Тиранте.

О Господи Иисусе, всемогущественный и милостивый! Взываю я к тебе, из сострадания к роду человеческому соблаговолившему спуститься с небес на землю, воплотиться в человека во чреве святейшей Девы Марии, матери Твоей и Госпожи нашей, и принять смерть крестную, дабы искупить грехи человеческие, а через три дня воскреснуть и во славе воссиять на небесах! О истинный Боже и истинный человече! Да будет угодно Тебе Твоей святейшей волей передать, с благословения отца моего, во владение моему господину Тиранту, здесь находящемуся, сию корону — каковую Ты, своей милостью и добротой, позволил отвоевать у неверных — и сделать Тиранта императором и властителем всей Греческой империи. И да свершится сие во славу и хвалу Твою и святейшей Госпожи нашей Божией Матери, а также на благо святой христианской веры.

Произнеся молитву, Принцесса поднялась с колен и взяла весы, на которых Император обычно взвешивал золотые монеты.

Затем она сказала:

Сеньор Тирант, милостивой фортуне угодно было, чтобы я сегодня покорилась тебе как господину по своей доброй воле, а не по желанию отца, матери или греческого народа. Вот тебе поэтому весы, чтобы взвесить твои достоинства: на правой чаше их лежат любовь, честь и целомудрие, на левой — стыд, бесчестье и страдание. Посмотри же, Тирант, какая из них тебе угодней и приятней.

Тирант, всегда приверженный чести, коснулся правой чаши весов и промолвил:

Прежде чем узнал я о вашем высочестве от всеведущих людей, которые все разузнают первыми, услыхал я рассказы о ваших необыкновенных добродетелях. Теперь же, когда убедился я в них воочию, было бы излишне говорить о том, что своими достоинствами и красотой превосходите вы остальных дам на земле. Будучи в этом твердо уверен, намерен я сделать истинный выбор, потому как даже наслаждение не склонит меня к ужасной ошибке. И посему выбираю я то, что ближе моим желаниям. — С этими словами Тирант взял в руки правую чашу весов и продолжал: — Любовь и честь ставлю я превыше императорской власти и решительно предпочитаю эту чашу. И дабы поняли вы, сеньора, как не терпится мне познать все совершенства вашего высочества, в коих столько раз и столь достоверно убеждали вы меня на словах, прошу вас: окажите мне честь, и, если мои просьбы находят в вашей душе отклик, не говорите со мной больше об этом. Давайте же поскорее исполним наше заветное желание и, не мешкая дольше, совершим наш брак.

На это Принцесса поспешила ответить Тиранту следующим образом.

Глава 279

О том, что ответила Принцесса Тиранту.

Ты не желаешь следовать закону тех, кто, хотя и носит доброе имя отважных рыцарей — кои всю свою жизнь потратили, чтобы любить честно и безо всякого обмана, — на самом деле «отличился» совсем иначе. И поскольку истину ни от кого не скроешь, те, кому она известна, дали мне понять, что я достойна прощения. Вина же моя открыла мне правду, ибо я знаю, что ты ненавидишь бесчестье, но привержен доблести и чести, а посему прошу тебя не пренебрегать ими. Теперь же скажу я о главном: ты избрал на весах чашу с любовью и честью, которые даруют нам в этом мире процветание, а в ином — бесконечное блаженство. А посему я прошу тебя оказать мне величайшую милость и не лишать пока что меня целомудрия. Я знаю, как легко ранить моей просьбой твое сердце, но, если ты поступишь иначе, не смогу я скрыть свою вину и свой позор. Что скажут тогда мой отец, моя мать и весь народ греческий, почитающий меня святой? Какая молва пойдет обо мне? Никто не станет больше доверять Кармезине. Этого окажется достаточно, чтобы лишили меня короны империи и всяческой власти, и тогда не смогу я одарить тебя ни нарядами, ни драгоценностями, ни деньгами. А ежели в отсутствие твое кто-нибудь станет меня оскорблять, у кого попрошу я защиты? Ведь у меня нет ни брата, ни мужа. Если же буду я беременна, кто меня утешит? Хочешь, скажу я тебе всю правду, господин мой? Я так далеко зашла, что назад мне пути нет. И если ты полон решимости исполнить задуманное, не в силах я противиться Богу, потому как я твоя жена и обязана тебе повиноваться. Но вспомни — не все то золото, что блестит, и тебе не следует забывать обо всех мучениях, которые выпадут на мою долю, прежде всего — о грядущем моем бесчестье. Ведь тогда твоя супруга, нынче — знатная сеньора, станет узницей, заключенной в тюремную башню. И ты сам не захочешь слушать моих упреков тебе, ибо столь ужасным образом оскорблю я отца и мать и столь велик будет мой грех, что стану я ненавистной Господу Богу и людям. Злосчастная судьба моя не позволит, чтобы мой голос достиг твоих ушей, когда будешь ты по ту сторону реки Трансимено. Тирант, ты теперь мой господин и пребудешь им до скончания дней моих. Душа моя принадлежит Господу, который вдохнул ее в меня, но мое тело и все, что я имею, — твое. И если совершишь ты что-либо против моей воли, то станешь разом и порицателем, и соучастником нашего преступления. И кажется мне уже сейчас, что все смотрят на меня, а я горю от стыда.

Тирант, не будучи в силах слушать дальше стенания Принцессы, с любезной улыбкой на устах сказал ей следующее.

Глава 280

О том, как возразил Тирант своей Принцессе.

Сеньора, мне не терпится увидеть вас поскорее в рубашке или и вовсе без нее в постели. Не нужна мне ни ,ваша корона, ни власть, что она приносит. Позвольте же мне воспользоваться своими правами, как повелевает нам то делать Святая Церковь[579], ибо сказано ею следующее: «Тот, кто не может и не желает совокупиться с девицей, данной ему в законном браке, совершает смертный грех». Я же полагаю, сеньора, что коли любите вы мое тело, то должны любить и мою душу, а стало быть, не пристало вам заставлять меня грешить. Ведь вам хорошо известно, что рыцаря, который идет в бой отягченный смертным грехом, Бог не щадит.

Произнося сии речи, Тирант начал снимать с Принцессы платье, расшнуровывать ей юбку и бессчетное количество раз целовать ее, приговаривая:

Когда будем мы в постели, час покажется мне целым годом. Господь ниспослал мне такое счастье, что я боюсь потерять его.

Услада-Моей-Жизни тут сказала:

Ах, сеньор, зачем вам дожидаться, когда вы уляжетесь в постель? Начните сейчас, не снимая с Принцессы всей одежды, дабы больше иметь вам доказательств вашей битвы. Мы же закроем глаза и скажем, что ничего не видели. А то неровен час наступит утро, покуда ее высочество разденется. А вам Господь пошлет потом наказание за ваше непокорство любви. Не дай Боже, упустите вы такой случай или вдруг что непредвиденное стрясется, станете потом жалеть! А Господь наш, зная, какой вы искушенный любовник, не захочет больше предлагать вам ни столь лакомого кусочка, ни чего-либо вообще. А ведь вряд ли найдется во всем мире человек, который бы не расстроился из-за этого, знай он даже, что может сим кусочком подавиться.

Замолчи, нечестивица! — воскликнула Принцесса. — Вот уж не думала я, что ты такая жестокая! До сих пор почитала я тебя за мать или сестру свою, а теперь вижу, что ты хуже мачехи, раз даешь такие негодные советы во вред мне.

В это мгновение Тирант наконец расшнуровал юбку и, взяв Принцессу на руки, отнес ее в постель. Тут она увидела, что деваться ей некуда, ибо Тирант, раздевшись, лег рядом с ней и пустил в ход свое артиллерийское орудие, чтобы проникнуть в замок. Поняв, что с помощью боевых доспехов ей не защититься, решила она пустить в ход оружие женское, рассчитывая благодаря ему сдержать натиск противника, и, проливая горькие слезы, стала говорить следующее.

Глава 281

О том, как стенала Принцесса, находясь в объятиях Тиранта.

Дрожащей рукой утру я свои горькие слезы, прежде чем заговорю с тобой. О, сколь жалобные речи обращала я к тебе, но ты не соблаговолил внять им! Пусть пробудят в тебе жалость мое заблуждение и мой стыд за бесконечную вину, а иначе ты сам потеряешь великую мою любовь к тебе, возжелав злоупотребить своей полной властью надо мной, и обременишь мою душу нестерпимым гневом. Сильно обидишь ты меня тогда, и могу сказать тебе наверняка: до того уменьшится моя любовь к тебе, что будешь ты изумлен не меньше, чем Люцифер, когда падал с небесного трона. Не хотела бы я, чтобы совершил ты столь ужасную ошибку. И не хотела бы также, чтобы пришлось мне подумать, будто ты свое наслаждение ставишь превыше моего счастья и моей чести. Однако я всегда останусь тебе послушна, и ты сможешь делать со мной все, что пожелаешь. Я снесу это, глубоко страдая, потому что увижу, как ничтожна твоя любовь. Но да не будет воли Божьей на то, чтобы так мало обреталось ее у французов и у тех, кто принадлежит Бретонскому дому! Тирант, воззри мысленно на те несчастья, которые тебя могут ожидать! Приди в себя и услышь в себе глас разума, оставь и умерь свои алчные желания, обрати свои неумеренные устремления на другие дела, разберись в своих мыслях и воспротивься похотливым страстям. Ведь законы любви превосходят все прочие, и сильнее они законов не только дружбы, но и божеских (ибо так назвать можно узы между женой и мужем). Так не гневи же меня и не заставляй ненавидеть тебя, сеньор Тирант, ибо величайшая добродетель — устоять против дурных соблазнов наслаждения.

Таким и подобным образом причитала Принцесса, проливая потоки слез. Увидев их и услышав жалобные речи своей госпожи, в коих было столько любви к нему, решил Тирант на сей раз доставить ей радость и исполнить ее волю. Тем не менее всю эту ночь влюбленные почти не спали, но предавались играм и утехам то в изголовье кровати, то в изножье, осыпая друг друга ласками и испытывая великое удовольствие. Когда уже почти рассвело и слуги во дворце стали вставать, Принцесса сказала:

Как бы я была рада, если бы день не наступил так быстро, как хотела бы, чтобы наслаждение сие длилось год и никогда не кончалось. Вставай, Тирант, вставай, властитель Греческой империи. Ведь завтра или когда только захочешь, сможешь ты сюда вернуться.

Тирант, сильно расстроенный, встал и сказал:

Мне приятно исполнять ваши приказы, но боюсь, никогда не исполнится мое желание, и сие повергает меня в сомнения и страх.

Дабы никто его не услышал и не увидел, он в сильной тревоге покинул Принцессу, которая при расставании наградила его бессчетными поцелуями. Услада-Моей-Жизни исстрадалась донельзя, ожидая, когда Тирант уйдет. Наконец Принцесса послала за ней и приказала позвать также девицу де Монблан. Когда они появились, Услада-Моей-Жизни воскликнула (потому как обе доподлинно знали, что было между Принцессой и Тирантом):

Опять все не слава Богу! Ваше высочество развлекается, сеньор Тирант услаждается, а спросят за это с меня! Потому-то тем более мне обидно, что ничего так и не произошло, и кажется мне, я сейчас разорвусь от бешенства. Подайте мне сюда этого немощного и беспомощного рыцаря, и услышите, что я ему скажу! Что никогда больше я пальцем не пошевелю ради него, но, наоборот, буду делать назло ему все, что в моих силах.

Клянусь Богом, — сказала девица де Монблан, — Тирант поступил весьма достойно, как и подобает такому отважному и куртуазному рыцарю, как он, ибо предпочел скорее пожертвовать своим наслаждением, нежели обидеть мою госпожу.

Об этом они беседовали некоторое время, покуда совсем не рассвело и Император не послал сообщить Императрице и Принцессе, чтобы они, вместе со всеми дамами, нарядились и явились на праздник, который был устроен в честь Тиранта. Так же послал он за всеми городскими рыцарями и дамами, прося их прибыть во дворец. Одному Богу известно, как хотела бы Принцесса всласть выспаться и не покидать своей спальни. Но из любви к Тиранту, а также чтобы не портить праздник, поднялась она с постели, красиво оделась и, сопровождаемая дамами, вышла в парадную залу, где пребывал Император вместе со всеми знатными сеньорами, рыцарями и дамами Константинополя. Выстроившись в должном порядке, направились они по городу. Впереди сей процессии несли двести семьдесят два знамени. И так, строгим чередом, прошествовали все до самой церкви.

Тирант подошел к Принцессе, и она его встретила с любезной улыбкой, желая высказать ему, как она довольна, но смогла произнести лишь одно:

Тирант, ты мой господин и волен распоряжаться всем, что у меня есть.

Началась торжественная месса. В то время как кропили святой водой, водружено было одно знамя. После проповеди — второе, и затем после каждого псалма или антифона[580] водружали по знамени. В конце мессы у алтаря стояли все знамена. Тирант же не занял ни своего обычного места, ни места подле Императора, а вошел в один из приделов с молитвенником в руках. Оттуда ему было хорошо видно Принцессу. По правде говоря, немного молитв прочел Тирант во время сей мессы. Сколько прочла их Принцесса, я не могу вам сказать, но, покуда продолжалась священная служба, она не спускала глаз с Тиранта, так что все вокруг заметили это.

После того как отслужили мессу и установили знамена в храме, все вышли из него. На дворцовой площади дома снизу доверху были украшены красным сукном, а сама площадь уставлена накрытыми для пиршества столами. Так приказал великодушный сеньор, исполненный всех добродетелей, желавший проявить заботу обо всех рыцарях, достойных почитания: так, по обыкновению щедро, награждал он всех и имуществом, и всяческими почестями за доблестные труды. И повелел сей великодушный сеньор, чтобы длились празднества восемь дней в городе Константинополе, чтобы все восемь дней приходили к трапезе все те в городе, кто хочет. Но злая фортуна, врагиня всякого блага, воспротивилась его желанию и не позволила празднествам продлиться все восемь дней.

После того, как Император и все остальные отобедали, на площади были устроены веселые танцы. Во время сих танцев Принцесса поднялась в свои дворцовые покои, чтобы сменить платье, и приказала закрыть дверь. Раздевшись до нижней юбки, она в сопровождении двух девиц поднялась в казначейскую башню, набрала с их помощью корзину дукатов и приказала Усладе-Моей-Жизни, чтобы та велела отнести ее в покои Тиранта. Переодевшись, Принцесса вернулась на площадь и подошла к Императору и к Тиранту, который стоял рядом. Она сказала ему на ухо, так чтобы Император не слышал:

Руки твои доказали мне, что нет во мне ни одного члена, который бы не желал тебя.

Тирант же ей ответил:

Великое счастье для меня, что рукам моим довелось освоить новое дело.

Император спросил:

О чем это вы беседуете тайком?

Сеньор, — отвечала ему Принцесса, — я спрашивала Тиранта, будут ли на столь замечательном празднике поединки и турниры, он же ответил, что нет, потому как надеется поучаствовать в них при сражении с турками.

Это самая лучшая новость для меня, — сказал Император. — Вы и в самом деле чувствуете себя в состоянии поехать в лагерь?

Клянусь Пресвятой Девой, да! — воскликнул Тирант. — Когда закончится празднество, я заберу с собой лекарей и вполне смогу уехать.

Они побеседовали еще о других вещах, а затем явилась Услада-Моей-Жизни и издалека поманила Тиранта пальцем. Тирант, улучив удобную минуту, когда Император стал говорить с кем-то другим, незаметно отлучился и направился к Усладе-Моей-Жизни. Он спросил, зачем она его звала, и девица ответила ему следующим образом.

Глава 282

О том, как Услада-Моей-Жизни отчитала Тиранта.

Воздаяния за столько трудов, которых вы, сеньор, неоднократно от меня добивались, вы сами себя лишили либо сочли его уже полученным. И из-за вашей оплошности и нерасторопности никакой награды вы больше не заслуживаете, коли довольствуетесь тем, что имеете. А упустили вы все по вашей же вине. И покуда я жива, на меня вам нечего более рассчитывать. Вы, рыцарь, и так опозорились! И посему не желаю я отныне заниматься вашими любовными делами. Не я вам нужна, а Заскучавшая Вдова. Уж она-то сделает все, как вы того заслуживаете! Мне же не стоит больше стараться ради вас, потому как вы — самый взбалмошный и не покорный любви рыцарь на свете. И уж на это вам нечего возразить. Будь я рыцарем, я бы вызвала вас на поединок! Ведь вы держали в своих объятиях, лежа в постели, самую прекрасную, самую прелестную и самую благородную девицу в мире, которой не должны были бы вы потакать, как бы она вас ни умоляла и сколько бы слез ни проливала! Но она, к величайшему вашему стыду и смущению, девицей в постель легла и девицей же встала. Я до самой смерти с горечью буду думать об ужасной ошибке, которую вы совершили. И я не знаю, какая девица или дама, узнав о подобном, будет вас почитать и согласится на дружбу с вами. Напротив, все сочтут вас человеком с дурной славой. Не хочу я больше говорить об этом, ибо сие излишне. Скажу лишь, что, когда Император соблаговолит сесть за стол, чтобы обедать, вам необходимо быть подле него. Я же только что была в ваших покоях — вот ключ от них, который я приказала мне отдать. Прошу вас, идите немедленно туда. Я унесла ключ, чтобы никто не смог прочесть ту бумагу, что вы найдете там.

Тирант взял у Услады-Моей-Жизни ключ и хотел ответить ей, но не смог, ибо Император срочно призывал его. Тирант вынужден был пойти к Императору, и тот повелел ему сесть одному за стол. А Император, Императрица, Принцесса и все придворные дамы прислуживали ему во время трапезы. Не было ни одного другого рыцаря или дамы, которые бы осмелились подойти и также прислуживать Тиранту. Все тем временем сидели и слушали, что скажет один пожилой рыцарь, весьма опытный в бою, весьма красноречивый и сведущий в книжной премудрости. Тот начал повествовать обо всех подвигах, когда-либо совершенных Тирантом. И мужчины, и женщины забыли о еде, слушая о славных деяниях Тиранта. Когда же Тирант закончил обедать, рыцарь окончил свою повесть, которую рассказывал три часа подряд.

Вслед за Тирантом пообедал Император вместе с остальными, и каждый сидел за столом в соответствии со своим чином. Когда же отобедали все, то направились к главному рынку. Он был разукрашен необыкновенной красоты атласной тканью. Тут начались бега буйволов, столь могучих, что все пришли в изумление от сего зрелища. Так и провели все этот день в развлечениях и веселье.

С наступлением вечера подали обильный ужин, который прошел так же, как и обед. После ужина начались танцы, сопровождаемые действами и представлениями, подобающими сему торжеству. В них изображалось, как Тирант участвует в сражениях. Празднество продолжалось всю ночь, ибо Император пожелал удалиться только на рассвете. Принцесса тоже с радостью оставалась на площади, чтобы видеть Тиранта и беседовать с ним. Он же почти не осмеливался говорить с ней, опасаясь, что их услышит находившийся поблизости Император, но все-таки прошептал ей:

Клянусь вам, сеньора, предыдущая ночь была мне больше по душе.

Принцесса же тотчас ответила:

Ваши слова радуют меня сильнее, чем ваши дела.

Тем временем Император, заметив, что приближается рассвет, пожелал, чтобы все вместе с ним проводили Тиранта до его покоев. Тирант же, поблагодарив за оказанную ему высокую честь, хотел сопроводить Императора, но доблестный монарх не допустил этого.

Когда Тирант пришел к себе, он решил, что Услада-Моей-Жизни, недовольная им, никакого послания ему не оставила. Но, войдя в спальню, он обнаружил на полу мешок золота и изумился щедрости Принцессы. Еще больше, чем сам дар, было ему приятно ее расположение. Тирант позвал Ипполита и приказал убрать золото.

Когда подошло время заутрени, весь добрый люд уже собрался, чтобы продолжить веселье, и Тиранту до самого обеда не удалось поблагодарить Принцессу за посланный ему в дар мешок с золотом. Пышными были празднества и увеселения в тот день, но еще более роскошным был обед, о котором слишком долго пришлось бы рассказывать подробно. После трапезы все посоветовали Его Величеству Императору, который мало спал в предыдущую ночь, пойти отдохнуть. Решено было, что в условленный час все вернутся на площадь и празднество продолжится. Что и было сделано. Когда же дамы пришли во дворец, Тирант шепнул на ухо Принцессе:

У меня уже не хватает духу, а у языка моего — слов, чтобы поблагодарить вас за вашу необыкновенную любовь и почести, которыми одариваете вы меня ежедневно. Трудно мне выразить всю мою глубочайшую вам признательность.

Хотя Принцесса и не решалась много говорить, ибо рядом с ней шла Императрица, тем не менее она торопливо сказала Тиранту:

Ты — мой господин, и я принадлежу тебе. В твоей власти вести со мной войну или заключить мир. Но кому же мне помогать, как не моему господину? То, что я сделала для тебя, ничтожно мало по сравнению с тем, как решила я тебя одарить. Однако если ты хочешь взять больше, то знай, что сокровищница наша открыта для тебя — и более ни для кого.

Покуда Тирант продолжал благодарить Принцессу, все успели дойти до опочивальни Императора. Тирант вошел к нему вместе с дамами, одна лишь Заскучавшая Вдова осталась за дверьми и отправилась поджидать Тиранта у лестницы. С женской хитростью продумала она до малейших подробностей, как совершить преступление, каковое никогда прежде не замышлялось на земле. И когда увидела она Тиранта, то с любезностью и изяществом — дабы очаровать его — обратилась к нему со следующими речами.

Глава 283

О том, какой обман содеяла нечестивая Вдова с Тирантом.

Неудивительно, что вы хотите завоевать весь мир: меня вы уже пленили. Фортуна, врагиня всякого покоя, наслала на меня, беззащитную и слабую, любовь к вашей милости. Движимая ею, и решилась я заговорить, ибо вижу, как вы по своей собственной воле хотите погибнуть в бочке с маслом. Вы впали в тоску, сбились с истинного пути, и некому вам помочь и посочувствовать. Я же хочу оказаться той, кто, сжалившись над вашей милостью, защитит вас и извлечет из тины беспрерывных страданий и горя. И оттого сможете вы сказать, что мое сердце — ясное и чистое, а не мрачное, как видения Апокалипсиса. И коли желаете вы узреть свои страдания и спасение, радость и веселье в грядущем, то должны, как и во все лучшие времена, воздавать хвалы Господу и молиться за меня. Ведь, думаю я, безумец тот, кто в здешней жизни стремится навлечь на себя гнев Божий и людской. Сеньор Тирант, ежели в два часа пополудни угодно будет вам явиться в одно потайное место, то вы сможете увидеть своими глазами то, о чем я вам говорила.

Тирант ответил, что готов прийти и с нетерпением будет ждать назначенного часа. Вдова же поспешила расстаться с ним. А на задворках дворцового сада находился домик одной уже очень старой женщины. Вдова договорилась с ней заранее и приказала ей приготовить роскошную постель, какая была бы под стать Тиранту.

Тем временем Принцесса, почти не спавшая всю ночь, разделась и улеглась в постель, чтобы всласть выспаться.

Когда озлобленная Вдова решила, что настал подходящий час, она тайком направилась к Тиранту и, взяв с него клятву молчать, заставила переодеться. После этого оба пошли в домик старухи. В комнате имелось небольшое окошко, выходившее в сад, так что через него было хорошо видно все, что там происходило. Однако окошко находилось слишком высоко, и без помощи лестницы ничего нельзя было увидеть. Вдова взяла два больших зеркала: одно поставила наверху, у окна, а второе внизу, напротив первого и напротив Тиранта. И все, что виднелось в верхнем, отражалось и в нижнем. А чтобы лучше вам объяснить это, предположим: у человека рана на спине. Как ему увидеть ее? Он должен взять два зеркала и повесить одно из них на одной стене, а другое — напротив первого, чтобы вы видели его в них. Рана отражается в первом зеркале, а это отражение видно и во втором.

Проделав все сие и оставив в этой комнате Тиранта, Заскучавшая Вдова побежала со всех ног во дворец. Обнаружив, что Принцесса спит, Вдова принялась ее будить и сказала:

Поднимайтесь, сеньора! Его Величество Император послал меня передать, что лекари велят вам вставать, а не спать так долго, ибо когда такое долгое бдение, как ваше накануне ночью, сменяется долгим послеобеденным сном, да еще в сильную жару, то могут произойти от этого многочисленные недуги, опасные для вашего телесного устройства.

И Вдова распахнула все окна в спальне, чтобы Принцесса проснулась. Кармези- на покорилась, услышав, что об этом якобы просил ее от всего сердца отец. Поднявшись с постели, нарядилась она в юбку из бархата, но не стала шнуроваться и прикрывать грудь косынкой. Волосы ее свободно спускались по плечам.

Вдова ей сказала:

Лекари советуют вам спуститься в сад и насладиться созерцанием зелени. Давайте устроим там веселые игры, дабы прогнать ваш сон. Ведь у меня остались с праздника Тела Господня наряд и маска[581], в которых можно изобразить вашего садовника. Услада-Моей-Жизни, которая смыслит в подобных вещах, должно быть, их уже надела и, как всегда, развлечет вас своими шутками.

Принцесса вместе со Вдовой и остальными девицами спустились в сад. Тирант, не спускавший глаз с зеркала, увидел, как Принцесса пришла в сопровождении девиц и села неподалеку от арыка. Вдова заранее как следует подумала обо всем, что нужно, и устроила так, что чернокожего садовника в это время в саду не оказалось: она уже отправила его в город Пера. Вдова помогла одеться Усладе-Моей-Жизни и нарядила ее в маску, которая нарочно по просьбе Вдовы была изготовлена и как две капли воды походила на садовника. И вот в одежде садовника Услада-Моей-Жизни вошла в сад. Когда Тирант ее увидел, он и в самом деле решил, что это садовник- мавр, а тот нес на плече лопату и принялся затем копать. Вскоре он подошел к Принцессе и сел рядом, взял ее за руки и поцеловал их. Потом он начал ласкать ей грудь и умолять уступить ей; а Принцесса громко смеялась, и весь сон ее прошел. Затем садовник прижался к ней и приподнял ей юбку, а все смеялись тому, что Услада-Моей-Жизни говорила при этом. Вдова оборачивалась к Тиранту, заламывала руки и плевалась, показывая своим видом, как она огорчена и возмущена тем, что делала Принцесса.

Представьте себе, что творилось с бедным Тирантом, который только что был так горд и счастлив, удостоившись великой чести стать супругом столь высокой сеньоры, о которой он мечтал больше всего в своей жизни, а теперь воочию увидел свою боль, горе и несчастье! И, усомнившись в душе, что зеркала истинно отражали увиденное им, он разбил их, чтобы посмотреть, не было ли внутри какого-нибудь лукавства, добытого с помощью искусства чернокнижия, однако не нашел там ничего подобного. Тогда захотел он подняться к самому окну и взглянуть, не увидит ли он чего-нибудь еще и чем закончится сие происшествие. Но Тирант, обнаружив, что лестницы поблизости нет, ибо Вдова на всякий случай ее унесла, и не находя иного средства, придвинул под окно скамью, которая стояла у кровати, и залез на нее. Затем он срезал с занавесок шнур, перекинул его через балку и поднялся по нему. Через окно он увидел, как чернокожий садовник взял под руку Принцессу и отвел ее в сторожку, которая находилась в саду и в которой он держал садовые орудия, а также спал. Услада- Моей-Жизни оставила Принцессу в этой самой сторожке. Затем принесли Принцессе целый сундук с одеждой и заставили ее перемерить все платья. Вскоре Принцесса вышла, а Вдова тем временем прогуливалась у сторожки с еще одной придворной девицей. Увидев Принцессу, Вдова подошла к сей придворной девице и подала головной платок, сказав так, чтобы разыграть еще более веселый спектакль:

Положи его под юбку Принцессе.

Девица, едва лишь оказалась перед Принцессой, сделала так, как научила ее Вдова, и, опустившись перед ее высочеством на колени, положила платок под юбку. Так ни о чем не подозревавшая Принцесса помогла Вдове осуществить ее козни.

Узрев столь ужасные вещи, Тирант впал в глубокие раздумья, затем, страдая от горя, жалобным голосом принялся он причитать следующим образом:

О злосчастная фортуна, врагиня тех, кто желает жить по чести! Зачем позволила ты моим бедным очам узреть то, чего ни один смертный не видел? Никто в мире не мог даже предположить, что такое возможно, хотя, как видно, женской природе по силам любое зло. О враждебная фортуна! Чем так обидел я тебя, что в сражениях посылаешь ты мне победу и славу, а в любви делаешь меня самым невезучим человеком на всем белом свете? Теперь, когда связала ты меня узами столь достойного брака, каковой заслужил я не положением своим, но добивался трудами и подвигами с твоей помощью, — теперь, дабы унизить меня, позволила ты, чтобы оскорбил мою честь человек самого низшего сословия и самой низменной природы, к тому же враг нашей святой веры Христовой. О сеньора Принцесса! Неужели ты столь легкомысленна, что, связав меня брачной клятвой и затем оскорбив столь тяжко, не убоишься ни Бога, ни отца своего, ни меня, твоего супруга, пострадавшего от того больше всех? Никогда не поверил бы я, что в столь юной девице так мало стыда и так много дерзости, чтобы без зазрения совести совершить до того отвратительное преступление. О фортуна, до чего же прогневалась ты на меня, что, временами вознося меня выше всех, в другой раз низвергаешь столь низко! К моим прежним бедам прибавляешь ты новые горести. Но хотя ты равнодушна и глуха к моим жалобам и стонам, успокой меня и смягчи мои страдания, чтобы не пришлось мне совершить чего-нибудь, в чем потом бы я раскаялся. О я несчастный! Каким бы я ни был, проявил я себя в делах не малых, а теперь, не в силах сдержать желание отомстить за свою поруганную честь, сам себе стал отвратительным, ибо, как жалкий слуга, отвергнут моей госпожой.

В это мгновение в домик вошла Заскучавшая Вдова. Она провела достаточно времени под дверью и слышала жалобы Тиранта, а потому сказала ему:

Вот и свершилось то, что я предсказывала.

Вдова увидела, что Тирант глубоко страдает и не в силах сдержать слез. Он продолжал стенать, и она подсела к нему, готовая, если Тирант чего-нибудь пожелает от нее, выполнить все что угодно. Но, увидев, что Тирант не говорит ей ни слова, стала она его утешать следующим образом.

Глава 284

О том, как Заскучавшая Вдова утешала Тиранта.

Движима я сей величайшей любовью, каковая обыкновенно посещает тех, кто любит человека достойного, а потому глубоко к сердцу принимаю я оскорбление вашей чести и вашего доброго имени и не могу найти утешения, когда вижу, что вы, рыцарь столь необыкновенный и исполненный стольких достоинств, совершили такие выдающиеся подвиги и деяния ради той, кто не хочет о них знать и оценить их как должно. Предпочитает она золоту обыкновенный свинец и потому заслуживает осуждения. Ведь ей любо бесчестье и не хочет она думать об ужасном позоре, который заслужит, ведя столь отвратительную жизнь. Не слушает она ни просьб моих, ни угроз и лишь с радостью предается своим утехам. Что мне делать, несчастной? Не придумать мне, чем тут помочь. Вот этими сосцами вскормила я сию сеньору!

Тут Вдова обнажила грудь, чтобы Тирант увидел ее, и долго не прикрывала, делая вид, что от расстройства забыла это сделать. Затем она вновь заговорила:

Сеньор Тирант, пусть принесет вам утешение мое сочувствие, ведь сострадание облегчает несчастья страждущих. О, Всемогущий Боже, о, Пресвятая Троица! При мысли обо всем этом охватывал меня неистовый гнев, слезы лились из глаз моих и тревога не отпускала мою душу. Однако угасшая любовь и надежды лишь на худшее остудили мое прежнее рвение. Лицо мое осунулось, и все вокруг наводило на меня тоску, ибо пошли обо мне разные кривотолки и россказни, и от горестных моих мыслей я сильно страдала. Но с наступлением ночи, когда не было у меня больше сил страдать, оставалась я в своей комнате в полном одиночестве и утирала слезы грубым полотном, чтобы еще сильнее почувствовать боль.

Тирант не замедлил ответить ей следующим образом.

Глава 285

О том, как ответил Тирант на утешительные речи злобной Вдовы.

Великое утешение для несчастных иметь сочувствующих их скорбям, хотя мои прошлые и грядущие беды не сравнятся ни с чьими в мире, ибо превосходят их многократно. Ваша любовь точно так же не может сравниться с моей, ведь она постоянно идет на спад и убывает, тогда как моя любовь не перестает расти, она естественна и потому все прибывает и будет прибывать, покуда не преисполнится благодати, с каковой и пребудет неизменной, коли то окажется возможным, столь долго, сколь угодно будет фортуне. И я с большим основанием могу посетовать, что случилось мне влюбиться: ведь не далее как вчера был вознесен я судьбой на вершину счастья, а нынче я — обманутый и самый удрученный в мире влюбленный, потому что собственными глазами видел, как легко досталось чернокожему мавру то, чего не мог я добиться ни мольбами, ни столькими стараниями, подвергая опасности свою жизнь ради любви к ней. Столь несчастному человеку, как я, не стоит дольше жить на земле, чтобы никогда более не доверился он ни единой женщине или девице.

И Тирант поднялся с постели, желая уйти, но Вдова ему сказала:

Сеньор, переждите немного, на улицах теперь много народу. Клянусь жизнью, я бы не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как вы выходите отсюда. Но я сейчас поднимусь к окну и предупрежу вашу милость, когда можно будет уйти.

Тирант, охваченный горем, снова сел на кровать, сокрушаясь о постигшем его несчастье. Вдова же пошла в комнатку хозяйки дома и, быстро раздевшись, надела рубашку, надушенную по всем правилам, — словно она собиралась пойти в наступление, — и черную бархатную юбку. В таком виде, не зашнурованная, вошла она в комнату, где находился Тирант, и, подсев к нему, с превеликой дерзостью и бесстыдством обратилась к нему с таким признанием.

Глава 286

О том, как Заскучавшая Вдова призналась в любви к Тиранту.

Коли почувствовали бы вы, какие страдания испытывает моя измученная душа из-за любви к вам, то не могли бы не сжалиться надо мной, ибо нет в мире большей силы, чем та, которую пробуждает в нас любовь. О доблестный рыцарь! Сколько раз взывала я к святым, сколько богатств жертвовала им, прося спасти вас и сохранить вам жизнь! Сколько молитв произнесла я, сколько милостыни раздала, сколько постилась, умерщвляя свою плоть, ради того, чтобы вас не постигло никакое зло! Я страдала, а Принцесса думала о наслаждениях. И нигде прежде не видывали дамы или девицы, столь приверженной добродетели, как я. У кого еще вы найдете такую выдержку? Никогда я не видела сама себя в смятении, кроме как когда без памяти влюбилась в вас. Я заслужила вашу любовь, ибо всегда была верна своему мужу и не знала ни одного мужчины, кроме него. И кажется мне, что большим счастьем для вас было бы всегда иметь подле себя меня — благо стану служить я вам изо всех сил, — нежели любить обманщицу, покорившуюся чернокожему мавру, проданному и купленному в рабство. Ведь она не была честна со своим отцом: как же сможет она быть честной с мужем? Она обманула свою мать: как же не обмануть ей своего мужа? Да, дамы благочестивые скажут о Заскучавшей Вдове лишь одно: она покорилась только тому, кто достоин носить королевскую корону. А что скажут добрые рыцари, узнав о подобных делах императорской дочери? А что станется с вами, ваша милость, ежели вы возьмете ее в жены? Вы поплатитесь больше всех, так как заранее обо всем знали. Сеньор Тирант, лучше любите ту, что любит вас, и выбросьте из головы ту, что не желает вам добра. И хоть не пристало мне так говорить, — возьмите меня в служанки и знайте, что я люблю вас больше жизни. Если знакома вам истинная любовь, то также известно вам должно быть, что она дорожит не богатствами и родовитостью, но честью, верностью, целомудрием и доброжелательством.

Сеньора, — ответил Тирант, — сделайте милость и соблаговолите не терзать более мою бедную душу, которая желает лишь покинуть тело. Я не в силах понять все, что вы мне только что наговорили, а посему не стоит вам больше тратить слов. Одно могу сказать: как никогда не отступлюсь я от нашей веры, так никогда не забуду ее высочества.

Тогда Вдова сказала:

Раз уж не можете вы полюбить меня, то уж разрешите мне, раздевшись донага, возлечь ненадолго с вашей милостью.

И она тут же сняла юбку, которую уже заранее расшнуровала. Когда Тирант увидел ее в одной рубашке, то он одним прыжком выскочил из кровати, распахнул дверь домика и поскорее направился в свои покои, одолеваемый ужасными страданиями. Вдова страдала не меньше него.

Когда Тирант очутился наконец в своей комнате, то был он охвачен столь сильным горем, что не находил ни в чем облегчения, но, напротив, расхаживая по комнате, проливал горькие слезы. И так он метался и терзался в течение добрых трех часов. Затем вышел он в одиночестве из своих покоев, обуреваемый гневом, и пошел переодетым к садовой калитке, стараясь, чтобы никто его не обнаружил. В саду застал он только что вернувшегося садовника-мавра: Тирант увидел, как тот у дверей своей сторожки одевает красные шаровары. Тогда Тирант огляделся по сторонам и, не обнаружив никого поблизости, схватил садовника за волосы, втащил в сторожку и перерезал ему горло. Затем вернулся к себе, никем не замеченный, так как все были на главной площади, где проходил праздник. Тирант же принялся говорить так:

О Боже праведный и справедливый, наставляющий нас на путь истинный! Не милости я прошу сей жестокой сеньоре — воздай ей по делам ее! Скажи, безжалостная девица, разве мои намерения не были более сообразными твоим желаниям, нежели намерения черномазого садовника? О, если бы ты и в самом деле меня любила (как я надеялся), то продолжала бы быть моей и не нашла бы никого, кто любил бы тебя больше, чем я. Коли любовь владела бы тобой так же сильно, как мной, то ничто бы теперь тебе было не мило, но говорю тебе: ты никогда меня не любила.

Оставим пока Тиранта, сетующего на свои беды, и вернемся к Императору, который приготовился в сопровождении дам выйти на праздник. Но как раз в это время прибыл гонец и привез ему известие о злополучном и прискорбном случае, который три дня назад произошел в лагере, а именно — о нижеследующем.

Герцог Македонский и герцог де Пера были поставлены предводителями всего войска и часто выезжали сражаться с турками. Турки очень боялись, когда христиане поливали их водой, и тогда легко давались в руки. Во время этого погибало множество людей, как с одной, так и с другой стороны, однако на десять павших христиан приходилось триста погибших турок. И происходило сие вот отчего: когда турки вступали в город де Сан-Жорди, все христиане обливали их водой из реки и из арыков. Земля же там — глиняная, и ни лошади, ни тем более пешие воины не могли дальше продвигаться. Поэтому-то и убивали столько турок.

И случилось, что как-то в один из таких печальных для турок дней они собрали четыре тысячи пеших воинов, которые были вооружены мотыгами, калебасами, пиками, а также несли с собой уксус и зажженные факелы, чтобы расколоть одну из гор и заставить реку изменить течение и направиться по высохшему руслу, лишив тем самым христиан воды. А в миле от турок находилось одно всеми брошенное место, где сохранилась большая часть полуразрушенной стены. С наступлением ночи все пешие люди султана и Великого Турка собрались в этом заброшенном месте, а конница спряталась в лесу, в полумиле оттуда, чтобы христиане ее не заметили. Утром к христианским полководцам пришли их лазутчики и сообщили о том, что турки подходят. Христиане срочно собрали совет и решили сесть на лошадей и, как следует вооружившись, поскакать навстречу туркам.

Первыми выслали лазутчиков, и те вернулись с точным известием, что враги хотят расколоть гору и лишить христиан воды. Войско христиан направилось к тому месту, где были турки, и, когда оно туда подошло, пешие турки завязали бой, и он длился довольно долго, так что много погибло в нем народу с обеих сторон. Наконец, уже почти что в полдень, турки, убедившись, что их теснят отовсюду, бросили на поле боя доспехи и обратились в бегство. Христиане устремились к проходу, который находился в полумиле оттуда, но по дороге к нему нужно было преодолеть такой глубокий брод, что перейти его можно было только с большим трудом и риском для жизни. Так что, когда христианам удалось перебраться через брод, турки уже сумели уйти далеко от них. Христиане же, пустив коней вскачь, оставили пеших воинов позади. Около пяти тысяч христиан пустились в погоню за турками, а они укрылись в том самом заброшенном месте. И на грех христианам, слишком много турок там собралось, и укрепились они особенно в том месте, где недоставало стены. Герцог Македонский сказал тогда:

Сеньоры, мне кажется, не стоит продвигаться дальше, ибо мы не знаем, какие вражьи хитрости и западни ждут нас впереди, а турки ведь только о том и думают, как нам навредить.

Тут герцог де Пера, бывший вторым главой войска и соратником герцога Македонского и охваченный завистью к нему, повел следующие коварные речи.

Глава 287

О том, какие коварные речи повел герцог де Пера против гериога Македонского.

О герцог Македонский, несведущ ты в военном искусстве и неопытен в бою, раз говоришь нам теперь о грядущих опасностях. — И, испустив тяжкий вздох, с превеликим гневом продолжал герцог: — Тело твое следует не могиле предать, а огню, так как ты покрыл себя величайшим позором и в память о тебе сохранится он навечно. Пора наконец проверить, есть ли в тебе хоть капля доблести, хотя, я думаю, никогда ты ею не отличался. Послушайся же разума, а не прихоти своей и, не помня себя от страха, беги прочь отсюда. Прояви благоразумие и вернись в город, где вместе с дамами ты проведешь время веселее, чем здесь, уберегшись от забот и опасностей, без которых не обойтись в бранном деле, коему предался ты необдуманно.

Герцог Македонский, дабы не случилось раскола среди воинов и не позабыли они про недругов ради того, чтобы повздорить с друзьями, решил на сей раз терпеливо снести оскорбление, но не смог-таки удержаться и не сказать герцогу де Пера следующее.

Глава 288

О mом, что ответил герцог Македонский герцогу де Пера.

Почтеннейший герцог, лучше было бы вам помолчать и осенить себя крестным знамением, чем так говорить, ибо в лагере сем все хорошо знают нас с вами и каждому воздают почести по заслугам: мне, герцогу Македонскому, как победителю, а вам, герцогу де Пера, как побежденному, никаким почетом не пользующемуся, за то, как имеете вы обыкновение сражаться. Изумляете вы этим всех, кто смыслит в делах чести. И из-за гордыни вашей не хотите подчиниться никому, кроме самого себя. Но вершите вы дело неправое и пребываете в заблуждении, навлекая на себя вину и бесчестье, каковых должен стремиться избежать всякий рыцарь: ведь имей он сто жизней, всеми бы должен был рискнуть, лишь бы не обвинили его в трусости. И полагаю я, что не прав благородный рыцарь, обращаясь в бегство при поражении; тем доказывает он, что не хватает ему доблести, чтобы попросить о смерти. Однако тебе придется просить о ней у меня, вместо того чтобы противостоять грядущим невзгодам. И хочу я вас предупредить: ежели случится так, что вы меня переживете, — какую бы смерть ни пришлось мне принять, несчастный дух мой покинет мое тело и в ярости будет разыскивать вас.

Тут вмешались в речи двух герцогов остальные рыцари и бароны, вынудив их замолчать. Но одни считали, что надо идти дальше, другие — что надо вернуться. Так случается с теми, кто хочет иметь много полководцев. Вот почему и говорит Аристотель, что полководец должен быть старым — ибо у стариков больше опыта — и доблестным. Говорил также и Цезарь[582], что полководец должен прибегнуть в борьбе с врагом к тому же средству, к коему обращаются лекари в борьбе с недугами людскими: когда лечат они голодом, когда ножом. Однако в конце концов все должны были сняться с места, ибо герцог де Пера сказал:

Кто хочет идти вперед, следуйте за мной, кто желает вернуться — тот волен сделать это.

И он поехал первым, а все остальные невольно последовали за ним. Когда подъехали христиане к заброшенному месту, турки, укрываясь за полуразрушенной стеной, храбро защищались. И там была небольшая лощина, из-за которой христианам пришлось спешиться. И они весьма доблестно сражались пешими, нанося удары копьями, ибо другого оружия у них не было. В это время появились с разных сторон султан и Великий Турок, вклинились в середину войска христиан и убили многих из них и не меньше еще взяли в плен. И могу я сказать об этом печальном злоключении, что все те из христиан, кто спешился, погибли или попали в плен[583], и ни один из этих рыцарей не спасся.

Турки же, одержав победу, вернулись в город Бельпуч и заключили пленных в надежные башни.

Вот об этой-то новости и узнал Император, ожидая в парадной зале дам, чтобы с ними отправиться на главную площадь, где проходило празднество. В тот день многие жены были опечалены и сражены горем, ибо потеряли кто отца, кто мужа, кто сына, кто брата! Император в присутствии всех сказал:

О безутешные вдовы! Пролейте новые слезы и горше стенайте, с новой силой рвите на себе волосы и царапайте себе лицо, не снимайте траура, ибо цвет рыцарства нашего погиб безвозвратно! О Греция, ты обездолена, ты беспомощна, ты пребудешь сиротой и вдовой! Попадешь ты теперь под власть иную!

Во дворце поднялся стон и плач невиданный и неслыханный. Затем прошел он по всему городу, так что веселье и празднество обернулись причитаниями и горем. Затем Император послал за Тирантом, чтобы рассказать ему об ужасной новости и показать полученные письма. Когда слуга подошел к двери Тиранта, услышал он, что тот, чем-то сильно опечаленный, говорит следующее:

О я несчастный! О жестокая фортуна! За что ты так наказала меня, за что послала мне столько горя? Лучше бы ты позволила мне умереть, прежде чем стать свидетелем столь омерзительного греха, что все, кто будет жить на свете после меня, заткнут себе уши, дабы не слышать о неслыханной низости: ее высочество отдалась мавру, врагу святой нашей веры. О, лучше бы Милосердный Господь лишил меня зрения, нежели дал мне увидеть после этого ту, кого любил я больше всего на свете, желая служить ей одной! Ослепнув или умерев, не испытывал бы я такой боли в душе! О проклятая Вдова, врагиня моего счастья! Лучше бы мне не знать тебя совсем, ведь именно ты стала причиной моего унижения и смерти!

Слуга Императора хорошо слышал, как говорил и причитал Тирант, но как следует не мог разобрать слов, ибо дверь была закрыта. И чтобы исполнить приказ своего господина, он сказал из-за двери:

Сеньор Маршал! Нельзя отчаиваться, ведь не подобает рыцарю жаловаться на то, что творится по воле Господа нашего: за плохими временами наступят хорошие. А если нынче пора для вас трудная, вы своими же стараниями сможете все поправить. Разве не известно вам, что вслед за хмурым и холодным утром наступает прекрасный солнечный день? Вижу я, что вы, пребывая во гневе, ищете смерти, а не разумного совета, и сами станете причиной своей кончины.

Тирант прекратил стенать и спросил:

Кто ты, что хочешь помочь моему горю?

Слуга ответил:

Я — спальничий Его Величества Императора, который послал меня к вам сказать, что он приказывает вам и просит вас соблаговолить немедленно явиться к нему.

Тирант, у которого на глазах еще не высохли слезы, открыл дверь и сказал:

Друг мой, прошу тебя, не бери в голову мои горести и не говори о них никому. Передай Его Величеству, что я сей же час у него буду.

Вернувшись к Императору, спальничий с печалью сказал ему:

Сеньор, ваш Маршал уже знает о случившемся в лагере несчастье, это видно по его заплаканным глазам, к тому же я слышал, как он горестно причитал.

Ибо слуга подумал, что Тирант страдает из-за дурного известия, которое поступило из лагеря.

Тирант облачился в плащ из толстого черного сукна и в штаны того же цвета, взял с собой меч, один прошел через садовую калитку и стал подниматься в парадную залу к Императору. Он увидел, что все во дворце плачут и стенают что есть силы и никто не в силах сказать ему ни слова.

В удручении вошел Маршал в одну из комнат и обнаружил там Принцессу, лежавшую неподвижно на полу в окружении всех придворных лекарей, которые пытались привести ее в чувство. Тирант подошел к ней поближе и, увидев ее в таком состоянии, не смог удержаться, чтобы не сказать:

Почему вы безжалостно даете умереть этой сеньоре? Ведь негоже ей принять смерть, не получив прощения за свою вину, ибо без этого не вернется к ней высочайшее благополучие. Я же не хотел бы, чтобы сие произошло, а иначе беспрестанно буду я бояться за ее жизнь. А я молю Господа, дабы сеньора эта прожила дольше меня. Ах я несчастный! На что мне теперь моя жизнь, если я боюсь сказать о том, что не выходит у меня из головы!

Лекари не поняли ничего из его слов, но подумали, что говорит он так из-за ужасного известия. А Тирант полагал, что все оплакивают несчастную Принцессу. Он обернулся и увидел Императрицу, которая в горе изорвала все покровы на голове, шнуровку на юбке и даже рубашку, так что грудь ее оголилась, и высочайшая сеньора в отчаянии впивалась в нее ногтями и в лицо свое, громко стеная вместе с остальными придворными дамами следующим образом:

Нынче все мы отправимся в рабство, и свяжут нас крепкими цепями. Кто смилостивится отныне над нами?

В другой стороне увидел Тирант Императора, сидящего прямо на полу, неподвижно, словно каменная статуя. Он хотел оплакать ужасное несчастье свое, но не мог. В руках у него были письма, полученные из лагеря, и он знаком подозвал к себе Тиранта и передал их ему. Прочитав письма, Тирант сказал:

Случилась беда еще большая, чем я предполагал.

Тогда принялся он утешать Императора, говоря следующее:

Сеньор, не стоит вам удивляться тому, что случилось подобное. Ведь в обычаях войны, когда сегодня побеждаешь ты, а завтра — побеждают тебя, или убивают, или же берут в плен. Не нужно вам, славному рыцарю, сокрушаться о таких неприятностях. Лучше принять их со смирением, потому как в другой раз, с помощью Господа нашего, обрушатся они на турок.

В это мгновение Принцесса пришла в себя и открыла глаза.

Она попросила Тиранта подойти к ней. Тот же испросил разрешения у Императора. Когда Тирант приблизился к Принцессе, она усадила его подле себя и жалостным голосом сказала следующее.

Глава 289

О том, как Принцесса рассказала о своей беде Тиранту.

О ты, последняя моя надежда! Коли в моей власти с помощью слов изменить решение, которое ты принял в душе, значит, и в самом деле ты любишь меня так, как о том говоришь. Так пусть же не уйдем ни ты, ни я из этой жизни, покуда не вызволят у турок всех герцогов, графов и маркизов, которых заключили они в тяжкий плен, а также не вернут нам тела всех погибших христиан. Не далее, как полчаса тому назад, почувствовала я, что душа моя готова отлететь, и она несомненно покинула бы сей мир, если бы не ощутила я, что нахожусь в объятиях того, кого люблю больше всех на земле.

В то время, как она так говорила, вошли двое воинов, бежавших с поля боя, и Принцесса не могла ничего больше сказать, а Тирант ей ответить. Прибывшие подробно рассказали о поражении христиан и об ужасной ссоре между герцогом Македонским и герцогом де Пера, сообщив также, что среди убитых и пленных христиан было пять тысяч рыцарей с золотыми шпорами, не считая тех, кто пропал без вести.

У слышав столь страшные известия, все принялись стенать и рыдать сильнее прежнего. Император, заливаясь слезами, хриплым голосом принялся причитать следующим образом, хотя язык его почти онемел от горя.

Глава 290

О том, как причитал Император.

Глубочайшую боль испытываю я, но не столько по причине самой гибели сих рыцарей, ведь смерти не избежать никому. Еще больнее мне слышать, каким отвратительным и злополучным образом настигла она их. Пусть сгинет от меня стыд, ибо из-за него я, потупя взор и пряча смущение на лице, брожу среди прочих неприкаянных душ. О несчастные полководцы! Как страдаю я от бед, случившихся по вашей вине, и корил бы я себя еще сильнее, коли бы не упреждал вас обо всем. Но вы, более своевольные, чем разумные, пренебрегли моими советами, уступив своим прихотям. Печальную жизнь уготовили вы мне — и за это жестоко наказаны. Дурная молва о вас запала в умы людей. Фортуна сохранила вам жизнь, но теперь приготовьтесь к суровому заточению и не надейтесь более увидеть меня, вашего Императора, ибо поступили вы безрассудно. Умерьте же ваши тревоги и страдания, ибо вам их не избежать, и коли не способны вы сжалиться над собою, то раскайтесь же в ужасном заблуждении вашем и повинитесь нынче в известном от века преступлении. Ведь недаром вдвойне страдают из-за вас рыцари, ни в чем не повинные, я же страдаю еще и из-за того, что нарушили вы данную мне клятву и преступили законы.

С этими словами Император встал с пола, заливаясь слезами и в горе обхватив руками голову, а затем вышел вон с громкими причитаниями. Когда Принцесса увидела его в таком отчаянии, душа ее вновь чуть было не покинула тело, и она, лишившись чувств, снова упала на пол. Самый ученый из всех лекарей сказал:

Я думаю, что сия сеньора рассталась с жизнью, ибо она трижды кряду лишалась чувств, и теперь я не нахожу у нее пульса. Полагаю, что она уже на том свете.

Тирант, услышав слова лекаря, воскликнул:

О смерть, жестокая, слепая ! Ты приходишь лишь к тем, кто тебя не ждет, и бежишь тех, кто хотел бы за тобой последовать! Разве не лучше и не справедливее было бы тебе прийти прежде всех за мной, чтобы не видел я, как умрет сия уже не девица, но дама? Хоть и сильно оскорбила она меня, я хотел бы остаться ей любезным другом.

И Тирант от невыносимых страданий упал на пол, навалившись всем своим весом на сломанную ногу. И снова он сломал ее, причинив себе боль еще сильнее, чем прежде. Кровь пошла у него из носа, из ушей, а особенно — из раны на ноге, так что оставалось только удивляться, по словам лекарей, как он не умер. Немедленно сообщили об этом Императору, который с болью сказал:

Ничего удивительного, ведь из всех родичей Тиранта не осталось никого, кто не был бы убит или взят в плен. Но сие, однако, внушает мне надежду, ибо, желая вызволить своих родных и друзей, совершит он великие подвиги.

И Император, несмотря на свою скорбь, не мог не пойти к Тиранту, но, войдя в комнату, увидел, что дочь его мертва, и воскликнул:

Клянусь Богом, я не знаю, кому первому надо помогать!

Он приказал перенести дочь на ее постель, а Тиранта — в удобную и красивую комнату. Тиранта немедленно раздели, лекари занялись его ногой и стали вправлять ее, но он ничего не чувствовал и тридцать шесть часов кряду провел в беспамятстве. Когда он пришел в чувство, то спросил, как он сюда попал, и Ипполит ответил:

Ох, сеньор, ну и перепугали же вы всех нас! Ведь вы два дня уже не приходите в себя и не принимаете никакой пищи, ни питья, чтобы поддержать свои силы. Поэтому умоляю вас, примите то, что предписывают вам лекари.

Не хочу я принимать ничего, что пошло бы мне на пользу, — сказал Тирант. — Я желаю лишь смерти и ее одну призываю.

Обо всем немедленно доложили Императору. Принцесса также про это узнала, так как уже давно пришла в чувство.

Тирант же затем спросил:

Скажите, что с сеньорой Принцессой?

Ипполит ответил:

Сеньор, с ней все в порядке.

Я охотно верю, что ее болезнь не очень опасна, — сказал Тирант. — Ведь она недавно получила то, чего очень хотела, но, думаю, теперь не очень-то будет этому рада. Она не первая и не последняя так поступила. Я знаю, что Принцесса не столь тверда, как железо или камень. Так постарайтесь же, чтобы смерть моя не принесла мне позора среди людей, ведь ежели и случится мне умереть с грехом на душе, то даже страдания несчастного Иксиона[584] на железном колесе не смогут сравниться с моими! О, как тяжко тому, кто не вправе сказать во весь голос о своих бедах!

В это время вошел Император, а за ним — и все дамы вместе с Императрицей. Все спросили его, как он себя чувствует, и удивились, когда он не выразил почтения и не ответил ни Императору, ни дамам, но, углубившись в свои страдания, вновь начал жаловаться следующим образом.

Глава 291

О том, как жаловался Тирант.

О я несчастнейший из смертных! Я прошу так немного, а несчастья мои становятся все больше и все непоправимей, ибо жестоким жребием было уготовано мне стать свидетелем худшей беды, которую только можно ждать влюбленному! Разве заслужил я своими делами того, чтобы в таких мучениях закончить свои дни? Об одном лишь сокрушаюсь я нынче: не по праву прослывут турки победителями. Знаю я, что греков ждет поражение, но будет сие возмездием не за те грехи, которые они не совершали, а за зло, поразившее именно меня. Ведь беда, которую ожидаешь, не так уж кажется велика, а не уметь принять смерть — недостойно.

Тут попросил Тирант, чтобы подали ему распятие, и, прерывая свои речи тяжкими вздохами и рыданиями, заговорил он вновь, но так, что лишь с большим трудом можно было его понять:

О милосердный Господь! По великой доброте Твоей истинно узнал я, жалкий грешник, сколь велики грехи мои и проступки. Прошу я тебя, святейший Господь наш, прости мне все прегрешения мои, каковые совершил я против Тебя и каждодневно совершаю, и все злые дела, каковые успел сотворить. За все прошу я у Тебя милосердного прощения, ибо через милость и сострадание Твои желал бы я принять смерть и страдания, дабы спасти таких же, как я, грешников, хоть и думаю, что большего грешника, чем я, не найти. О Боже, предвечный и всемогущий! Да буду я избран Тобой на Страшном суде в сонм блаженных, да не проклянешь Ты меня!

И Тирант, молитвенно сложив руки, с превеликим смирением поцеловал распятие и поклонился ему, а затем продолжил:

О всемогущий Иисус, Сын Божий! Я умираю ради любви, и Ты, Господи, ради любви соизволил умереть, дабы спасти род человеческий и меня вместе с ним. Ради любви претерпел Ты столько мук, и удары бича, и раны, и боль, так и я испытал муки при виде чернокожего мавра. Кто, кроме тебя, Господь, сравнится со мной в мучениях? Пресвятая Матерь Твоя и Госпожа наша претерпела высшие муки, стоя у подножия креста. Так и я, Господи, несказанные мучения испытывал — коих не знает ни один христианин, — когда стоял с веревкой в руке и глядел в оба зеркала. Кому еще знакомы страдания, подобные моим? Соблаговоли же, всемогущий Боже, не взирать на мои ошибки, ибо от страданий своих потерял я власть над бедным рассудком, и да будет тебе угодно простить все мои страшные грехи, как простил ты раскаявшегося разбойника и блаженную Марию Магдалину[585].

Все, кто был тогда в комнате — и Император со всеми дамами, и Кардинал со всем клиром, — несказанно изумлялись жалостливым речам, слетавшим с уст Тиранта, ибо почитали его праведным христианином. И исповедался Тирант во всех грехах своих патриарху[586], каковой отпустил их ему. После этого Тирант слегка приподнялся на кровати и произнес следующее:

О, выслушайте меня и будьте ко мне милосердны! Взгляните, как скорблю я, ожидая скорейшего конца своего и своих страданий. Прошу вас, родичи мои, укрепите дух свой, ибо кончина моя близка.

И Тирант, обратив свой взгляд на Принцессу, продолжал:

Горько расставаться мне с вами. Оставляю я вам свое бренное тело, а душу препоручаю Богу. Думаю, что ни один рыцарь еще не умирал от печали, но ничье горе не сравнится с моим.

Император, равно как и все, кто там находился, горько рыдали и сокрушались о его смерти. И не было никого, кто не проливал бы над ним слез, оплакивая столь достойного рыцаря и думая, как всем будет его недоставать. Тут обернулся Тирант к Императору, всем своим видом выказывая глубокое сочувствие ему, и сказал с любезностью, но слабым голосом:

О Боже, столь милостивый к нам, грешным, пощади мою душу, жаждущую расстаться с телом! О я несчастный, мрак покрывает мои очи! Окажи мне, Господи, милость и яви мне Твой свет, ибо чувствую я, что смерть моя близка. Вот-вот расстанусь я с теми, кто всегда поддерживал и утешал меня. Лишь одна сеньора причинила мне горе и страдания, и лишь из-за нее покидаю я сей мир в печали. Не думайте, будто рана моя смертельна, но из-за горестей моих стала она таковой. Скажите, сеньор Император, кто сразится в жестоких и жарких боях ради Вашего Величества ныне, когда все доблестные рыцари захвачены в плен, а ваш самый преданный слуга, любивший вас больше всех государей на земле — Тирант, вот-вот умрет? Одно причиняет мне мучения — что не смог я до конца победить турок. Да дарует Господь прощение тому, кто обрек меня на такие муки, равным которым нет в мире. О сеньора Императрица, благороднее коей не существует дамы на земле! Никогда и в мыслях моих не было оставить служение вам, напротив, всей душой и сердцем желал я способствовать процветанию и вашему, и всей Греческой империи. А ежели чем-либо не угодил я вам, то прошу меня милостиво простить за это. Вас же, сеньора Принцесса, подобная Полярной звезде, по которой узнают верный путь моряки, я бы до конца дней своих защищал от тех, кто захотел бы вас оскорбить, но теперь не могу ничего ни поделать, ни сказать, а лишь сокрушаюсь о том, что я увидел. И кто может сравниться в горе со мной?

Затем обратился Тирант ко всем дамам и сказал им:

Сеньоры, хоть и распорядилась фортуна так, что не успел я на деле доказать мое ко всем вам благое расположение, прошу я вас: молите за меня Бога, чтобы был он ко мне милостив.

После сих слов Тирант опустил голову на подушку и вновь принялся лить слезы и стенать, ибо смерть уже поджидала его.

И сказал он Ипполиту:

Сын мой, вот до чего низводит нас несчастная жизнь земная; посмотри мне в лицо: таким ли ты видел его прежде?

Но Ипполит, от боли и скорби, не в силах был ответить.

Тогда Тирант снова обратился к нему:

Не плачь, я препоручил всех вас сеньору Императору и теперь опять повторю ему: Ваше Величество, ежели распознали вы во мне хоть однажды желание служить вам, то нынче, молю вас со всей любовью, на какую только способен, примите под вашу защиту и опеку моих друзей, родичей и слуг.

Но столь глубоко страдал сей благодетельный сеньор, что смог сказать только:

Да будет исполнена воля ваша.

В это мгновение голова Тиранта запрокинулась, очи его закрылись, словно он уснул, и по всему видно было, что лишился он жизни. Ипполит сказал:

О смерть, на какую жизнь обрекаешь ты меня — на печаль, горе и несчастье!

И стал он оплакивать Тиранта, выказывая искреннюю любовь к нему. Собрались

также и все слуги Тиранта, глубоко опечаленные тем, что он при смерти. На лице его и в самом деле лежала печать смерти. Ипполит опять заговорил:

Если умрет сей рыцарь, то погибнет с ним вместе и все рыцарство на земле. — И он громко воскликнул: — О господин мой, Тирант! Почему не хотите вы выслушать всех ваших слуг, собравшихся здесь?

Кто меня зовет? — спросил Тирант.

Это я, несчастный Ипполит. Из-за вас, сеньор, обречен я на тяжкие муки и тревоги, ибо все дамы осуждают меня за то, что не могу сдержать я горьких слез. И говорят они, что блажен остающийся безгрешным в сей исполненной тягостей жизни. И ежели хотите вы сполна испробовать ее, не ищите смерти, ибо она суть ultimum terribilium. Вот и сеньор д’Аграмун умоляет вас о том же.

Услышав сие, Тирант с трудом открыл глаза и произнес:

Вовремя подоспели вы, сеньоры, чтобы застать последние дни моей жизни, каковая недолго продлится. Как подумаю я, что после смерти придется мне расстаться с вами, а я не успел вознаградить вас так, как мне бы хотелось, удваиваются мои страдания. Разделите же между собой все, что я имею и что еще будет мне причитаться.

С этими словами из последних сил протянул он руку своим родичам и слугам, а затем, вновь целуя распятие, проговорил глухим голосом:

О всемогущий Господь! Бесконечно благодарен я Тебе за то, что Ты позволяешь мне умирать в окружении моих близких и друзей, в присутствии сеньора Императора, сеньоры Императрицы и их дочери. Я — великий грешник, Господи, и потому прошу Тебя оказать мне милость и простить все мои прегрешения и ошибки, забрать меня из этого мира, полного лжи и обмана, и принять мою душу в Твои драгоценные объятья. Соблаговоли же в последний день моей земной жизни проявить сострадание ко мне. Пусть плоть моя нынче претерпевает мучения, дабы вечно пребывала в раю душа, среди блаженных и святых.

Затем обратился Тирант к своим близким и сказал:

Где цвет нашего Бретонского дома и рода Соляной Скалы? Я покидаю вас, ибо жестокая смерть так терзает меня, что не в силах я даже приподнять головы. Иной мир ждет меня, и пора мне отправиться в тяжкий путь. О Диафеб, герцог Македонский! О виконт де Бранш! Расстаюсь я с вами, и тягостно мне сие прощание. Оказались вы в плену у неверных из-за любви ко мне, ведь, не будь меня, не пришли бы вы в эту землю. Кто же вызволит вас из этого плена? Моему злому и печальному року угодно лишь разлучить меня с вами. О Диафеб, как узнаешь ты о моей кончине и о том, что умираю я из-за той, что в награду мне послала обман и несчастье? Нынче впору назвать мне себя сиротой, до того нежданно настигла меня жестокая смерть. Всех родных своих, что остались в Бретани, препоручаю я вам. Тех же родичей, что находятся здесь, прошу я не покидать сеньора Императора, который столь великодушен, что доверяет вам всем. Тело мое прошу я набальзамировать и переправить в Бретань с надежными рыцарями. Шлем мой, меч и полукафтанье, что были на мне, когда сражался я в этих землях, пусть положат на мое надгробье в главной церкви, той самой, где висят щиты четырех рыцарей, коих победил я в личном поединке на ристалище, а именно: короля Польского, короля Фризского, герцога Бургундского и герцога Баварского. Коли будет сие возможно, прошу я не показывать тело мое ни престарелому отцу моему, ни блаженной моей матушке, пусть, напротив, запретят им смотреть на него. На надгробии же моем пусть изобразят головы чернокожих мавров и высекут надпись: «Се ненавистная причина гибели Тиранта».

Вслед за тем просил Тирант не говорить с ним более.

Лекари не могли ничего сделать, чтобы облегчить его мучительные страдания. Старый Император и все остальные, кто был рядом, лишь рыдали и причитали да рвали на себе волосы. Не думали они ни о еде, ни об отдыхе, но только представляли себя под игом мавров, ибо вся их надежда была на Господа Бога и на Тиранта. Увидев же его при смерти, сочли они, что надеяться больше им не на кого. И, предавшись горю своему, через некоторое время вышли все из комнаты.

Лекари прописали Тиранту множество разнообразных снадобий и средств, но все было напрасно. И вот одна старая еврейка, до которой дошли слухи о болезни Тиранта, отправилась во дворец, явилась перед Императором и решительно сказала ему следующее.

Глава 292

О том, что одна еврейка посоветовала сделать Императору, дабы вернуть к жизни Тиранта.

Истинная любовь, которую питаю я к Вашему Величеству, побудила меня явиться сюда. Сочувствуя вам, не хочу я, чтобы на склоне благословенных дней ваших лишены были бы вы своей империи. Мне известно, что ваше спасение и самое жизнь — в руках сего выдающегося рыцаря, Тиранта Белого, коему грозит смерть. Но Аристотель недаром говорит, что трус теряет надежду, впадает в уныние и боится даже того, что не опасно.

Храбрец же сражается доблестно и предпочитает скорее погибнуть, нежели подвергнуться позору. Спросите об этом у лекарей и людей сведущих. Им известно, что троянец Гектор в подобных случаях говаривал: «Что скажет обо мне Паламед, полководец греческий? Что скажут Агамемнон или Диомед?»[587] Вот почему хочу я сказать вам следующее: вы видите, Ваше Величество, что Маршал ваш — при смерти и никто из лекарей не в силах ему помочь. Однако я обещаю спасти его, а коли он все- таки умрет, можете лишить меня саму жизни или послать мне любое иное наказание. Я знаю, что рыцарь сей — чрезвычайно отважен и из-за великого своего мужества должен вновь обрести храбрость и восстать с одра. Так сделайте же, Ваше Величество, то, что я вам скажу. Прикажите собраться множеству вооруженных воинов. Пусть они, с громкими криками, ворвутся к Тиранту в комнату, грохоча мечами, копьями и щитами и ударяя мечами по щитам. Когда он очнется, увидит полчище воинов, услышит громкие крики и спросит, что случилось, пусть ему скажут, что турки подошли к самым воротам города. Весь его прежний настрой исчезнет без следа, и он, вспомнив о своей доблести и о позоре, который его может постигнуть, восстанет с одра.

Император послал за лекарями и людьми сведущими и рассказал им о том, что посоветовала еврейка. Все согласились, что хорошо было бы так и сделать. По всему городу раздавался столь сильный шум и крики, что Тирант услышал их, прежде чем воины вошли к нему в комнату.

Старая еврейка, стоявшая в изголовье его кровати, сказала:

Вставай, сеньор Маршал, и перестань бояться смерти: ведь твои недруги турки подошли уже к самым воротам города, чтобы отомстить тебе.

Услышав слова старухи, Тирант спросил:

Ты уверена, что турки так близко?

Если соизволишь ты встать, то увидишь, что они еще ближе, чем ты думаешь, — сказала еврейка. — Так поднимайся же и подойди к окну — посмотришь, что тебя ждет.

Тирант немедленно потребовал принести одежду и обвязать множеством полотенец ногу. Затем он, как мог, вооружился и сел на коня. Многие устремились за ним, а он скакал с таким усердием, что вся болезнь его прошла и почувствовал он большое облегчение. Император и лекари, которые при этом присутствовали, сказали Тиранту, чтобы он принял укрепляющие сердце капли и немного целебной настойки, ибо был очень слаб. Он исполнил все предписания лекарей. А затем узнал, что все с маврами было сделано нарочно из-за его болезни. Тогда Тирант сказал:

Хвала всемогущему Господу за то, что женщина спасла меня от смерти, ибо другая женщина обрекла меня на нее. Хороший совет дан был Императору и его лекарям.

А в то время, как Тирант встал с одра, Принцесса, не знавшая, как придумали возродить его к жизни, стояла на коленях перед иконой Госпожи нашей, Божией Матери, и обращала к ней истовые молитвы, покрывая поцелуями пол и говоря следующее:

О, всемилостивейшая Матерь Божия, Царица Небесная, милосердная заступница христиан во всем мире, услышь меня! Сжалься надо мной, ибо потеряла я всякую надежду и призываю смерть, не находя другого облегчения моим страданиям. И ежели умрет мой господин, которого люблю я больше жизни, то пусть все знают, что едва лишь удостоверюсь я в смерти супруга моего Тиранта, как в тот же самый час лишу жизни и себя саму. — И Принцесса взяла нож и спрятала его в складках юбки, приготовившись узнать подобное известие, а про себя подумала: «Лучше мне, несчастной, самой предать себя смерти, чем быть обесчещенной маврами. И взываю я к Тебе, милосердная и смиренная защитница грешников, дабы не допустила Ты, чтобы погибли тело и душа моя!»

Ипполит же, увидев, что Тирант оделся и требует подать ему оружие, скорее пошел в покои Принцессы и сказал ей сии слова:

Сеньора, прошу вас, гоните прочь от себя ваши страхи и мучения. Пусть дурные ваши мысли обратятся в глубочайшую радость, ибо несу я вам такое известие, что лучшего и быть не может.

Принцесса от чрезмерной радости застыла и просидела прямо на полу довольно долгое время, не будучи в силах говорить. Когда волнение прошло, Принцесса сказала:

В самом деле случилось то, о чем ты мне говоришь? От слез моим глазам что- то не хватает света.

Ипполит доподлинно поведал ей обо всем, что произошло.

На сей раз Принцесса, чрезвычайно обрадованная, поцеловала Ипполита в лоб, а от избытка чувств из глаз ее хлынули слезы. Ипполит сказал ей:

Сеньора, нам следует проливать слезы лишь из-за грехов и ошибок наших и постараться забыть о них.

Тут из-за сильного шума, который нарочно был поднят, Ипполит удалился, а Принцесса отправилась в покои своей матери. Они увидели, что Император возвращается вместе с Тирантом, и все дамы стали смотреть в окна, ибо ни о чем другом не могли они думать, кроме как о близкой смерти Тиранта. А он, оказавшись напротив окна, у которого стояла Принцесса, повернул к ней голову и поднял забрало, а затем закрыл ладонями лицо. Императрица спросила свою дочь, отчего Тирант так сделал: ведь сие было знаком недовольства дамой. Принцесса ответила, что не знает.

Когда Император с Тирантом проехали мимо окон дворца и были уже у дверей, Император спешился, а Тирант распрощался с ним, чтобы направиться в свои покои. Император как мог уговаривал Тиранта сойти с коня и остаться во дворце, где ему ни в чем не будет отказа, но Тирант все-таки уехал. Принцесса заподозрила, что именно в ее действиях могла крыться причина отказа Тиранта остаться во дворце, ибо прежде он не желал ничего сильнее этого, а теперь и вовсе не захотел, как ни просил его о том Император. И задумалась она тогда, почему же Тирант закрыл ладонями лицо.

Добравшись до покоев, Тирант прошел в свою комнату, приказал позвать сеньора д’Аграмуна и Ипполита и настоятельно попросил их вооружить и снарядить в плаванье десять галер, которые находились в порту. Сеньор д’Аграмун и Ипполит сказали, что весьма рады это сделать, расстались с Тирантом и распорядились как следует снабдить суда всем необходимым.

Пообедав, Тирант привел в порядок все, что было нужно для отъезда, и приказал своим людям идти посуху к замку де Малвеи. Он же отправится туда по морю, и все встретятся в замке. К вечеру лекари удалились, сообщив Императору, что Тирант чувствует себя хорошо. Когда подошло время вечерней молитвы, Принцесса уже умирала от желания увидеть Тиранта.

Она попросила Усладу-Моей-Жизни и девицу де Монблан отправиться к Тиранту и побеседовать с ним, чтобы развеять закравшиеся в ее душу сомнения. Она просила также передать ему, что уговорит своего отца разрешить всем вместе проведать Тиранта, ибо она весьма тревожится оттого, что Тирант не появляется перед ней. Девицы отправились с сим поручением к Тиранту. Один из его пажей, увидев их, с превеликой радостью побежал в его комнату и сказал:

Сеньор мой, радуйтесь: к вам пожаловало посольство от сеньоры Принцессы в лице двух любезных дам.

Пойди скорее и встань у дверей, — ответил Тирант. — И скажи им, что со мной все в порядке, но я заснул так крепко, что и поныне пребываю во власти приятных сновидений.

Паж исполнил его повеление и передал его отговорку, так как Тирант не пожелал видеть дам. Когда те вернулись во дворец и сообщили ответ пажа, Принцесса сделала так, что Император с Императрицей отправились к Тиранту. Тот, узнав, что они должны прийти, научил двух пажей, как им себя вести. И когда Император был у дверей спальни Тиранта, более бойкий из пажей сказал:

Ваше Величество, соблаговолите принять наши извинения, но в данный час к Маршалу нельзя входить по причине его тяжкой болезни. Столько дней душа его не знала покоя, но теперь, к великому его утешению, возвращается к нему все, чего недоставало ему в последнее время. Умиротворенный, набирается он сил, которых был почти лишен, и посему от слабости исходит потом. Хорошо было бы, если бы лекарь смог прийти и побыть с ним, не тревожа его сон.

Тем временем Тирант смочил лицо мокрым полотенцем, быстро лег в постель и притворился спящим. Лекарь вошел в его комнату, затем вернулся к двери и сказал Императору:

Сеньор, грешно было бы сейчас будить его. Можете не приходить до завтра, Ваше Величество, а утром вы проведаете его.

Принцессе не терпелось увидеть Тиранта, но она была вынуждена уйти вместе с Императором. Узнав, что все удалились, Тирант тут же встал, приказал собрать свою одежду и переправить ее на галеру. Когда пробило полночь, он собрался и хотел было уехать, но не смог, так как галера не была готова уйти в море.

С наступлением утра Император услышал, как на галерах трубят к отплытию. Тирант выслал гонцом к Императору сеньора д’Аграмуна, и тот, явившись перед ним, сообщил ему следующее известие.

Глава 293

О том, как Тирант выслал к Императору сеньора д'Аграмуна, чтобы сообщить о своем отъезде.

Зачастую те, кто стремится свершить доблестные деяния, подобающие их чести, из-за происков зловредной фортуны изменяют свои намерения, каковые возникли у них, когда и не знали они о грядущих бедах. И именно ужасные беды не дают вашему Маршалу оказывать Вашему Величеству те услуги, кои до сих пор он оказывал. Ведь все новое доставляет нам больше удовольствия и возбуждает у нас больше желания, чем уже виденное. Потому-то так сильно стремимся мы к тому, чего не имеем, но, однако, нет ни одного наслаждения, которым со временем мы бы не пресытились. Главная же новость моя такова: с соизволения Вашего Величества ваш Маршал сел на галеру и, по причине своей болезни, приказал доставить его по морю к порту Трансимено. Оттуда он переправится на лодке к замку сеньора де Малвеи.

Войско его должно проследовать до этого же места по суше. Мне же поручено сообщить вам о решении Маршала немедленно отправиться в путь.

Император ответил ему следующим образом:

Почтенный рыцарь, весьма утешительно мне слышать столь доброе известие, и я благодарю Всеблагого Господа за то, что даровал Он достаточно здоровья и сил нашему Маршалу, дабы тот смог отбыть в лагерь. Помимо спасения души своей именно этого я желаю больше всего на свете, ибо надежда, которую я полагаю на рыцарскую доблесть Тиранта, заставляет меня позабыть о прошлых несчастьях. И поскольку полагаю я, что благодаря Тиранту обрету покой в старости, то хочу я почитать его за родного сына своего. Попросите же его от моего имени, чтобы вершил он дела не хуже, но лучше прежнего, ибо награда за них будет такова, что и он, и весь его род останутся весьма довольны.

Сеньор д’Аграмун поцеловал Императору руку и распрощался с ним. Затем он отправился к Императрице и откланялся ей, а потом — к Принцессе.

Когда Императрица поняла, что Ипполит должен уехать, а Принцесса узнала то же о Тиранте, то обе принялись громко причитать. И одна, и другая плакали и жаловались на свои несчастья, особливо же Принцесса, ибо Тирант расстался с нею, так и не сказав ни слова. Затем обе они стремительно направились к Императору, желая удостовериться, в самом ли деле рыцари уезжают, и Император рассказал им обо всем. Тогда Принцесса упросила Императора отправиться к Тиранту на галеру — с тем чтобы и самой иметь возможность с ним повидаться. Императрицу и подавно не надо было упрашивать поехать с ними. Поскольку Император прибыл на берег моря раньше дам, он сел без них в большую лодку и переправился на галеру. Он настойчиво просил Тиранта, чтобы тот заботился об империи как законный ее правитель. Тирант чрезвычайно любезно отвечал ему и не скупился на обещания выполнить все его просьбы. Он весьма утешил Императора, и тот остался очень доволен их беседой.

Тут все моряки принялись советовать Императору как можно скорее вернуться на берег, ибо заметили на горизонте грозовую тучу, которая приближалась, сверкая молниями. Император вернулся на берег. Принцесса, поглощенная своими мыслями, чрезвычайно сожалела о том, что ее не оказалось на берегу, когда Император отправился на галеру, ибо иначе смогла бы она повидаться и поговорить с Тирантом. Море уже так сильно разыгралось, что дамам невозможно было пускаться плыть куда бы то ни было. Император тем более не позволил бы сего Принцессе. Тогда она, проливая горькие слезы и не находя никакого другого средства, с горестными вздохами попросила Усладу-Моей-Жизни отправиться на галеру и вызнать у Тиранта, по какой причине, или причинам, он, не говоря ни слова, с такими предосторожностями приготовился к отъезду, почему он, проезжая мимо ее окна, закрыл ладонями лицо и тем более почему не захотел он остаться во дворце, хотя прежде только и мечтал об этом.

Услада-Моей-Жизни, будучи девицей весьма понятливой и смекалистой, прекрасно уразумела тайное намерение своей госпожи и села в лодку вместе с Ипполитом и другими рыцарями, которые отправлялись с Тирантом. Нечего и говорить о том, как в глубине души страдала Императрица, видя, что Ипполит поднимается на галеру.

Когда все взошли на палубу, Тирант никак не хотел замечать Усладу-Моей-Жиз- ни, но она принудила его выслушать ее и обратила к нему следующие речи.

Глава 294

О том, как Услада-Моей-Жизни объяснила Тиранту, зачем она была послана к нему на галеру.

Пожаловала я сюда, дабы положить конец моей несчастной жизни. О рыцарь, достойный великих похвал и щедро одаренный природой! Хоть и отвернулись вы от меня, я не в силах забыть вас. Чем заслужила я столь суровую кару? Ведь по всему миру идет о вас слава как о достойнейшем из достойнейших. Отчего же обрекли вы меня на тягостные мучения, которые, хоть и доставляют удовольствие другим, мне весьма неприятны? Видно, вновь зловредная фортуна позавидовала людскому благу и наслаждению: поначалу тайно покровительствовала она вам в любви и помогала исполнению ваших желаний, но затем, по своей прихоти, повергла вас в скорбь и послала вам страдания. Но довольно превозносить ваши необыкновенные достоинства, коих столько, что не всякому под силу ими владеть. Пора сказать о том, до чего несчастна девица, вотще говорившая вам о своей благородной любви, ибо вы не удостоили ее ответом, а меня предали позору. О отважнейший рыцарь, как ты жесток! Кто заставил тебя измениться до неузнаваемости? Куда делись просьбы, с коими много раз обращался ты ко мне и, плача и тяжко вздыхая, умолял спасти тебе жизнь, уверяя, будто она в моих руках? Где твои глаза, полные мольбы и слез? Куда исчезла твоя любовь ко мне, о которой вел ты столь любезные речи, благодаря меня за мои старания, когда я стремилась угодить и услужить тебе так, как себе самой? Неужели ты расстанешься не простившись с благороднейшей и достойнейшей сеньорой, коей нет равных во всем мире? Сам Каин предал брата своего не так ужасно, как вы — свою супругу. И коли вы желаете ее страданий и смерти, то не возвращайтесь на берег и не встречайтесь с ней. Но ежели хотите воскресить ее к жизни, покажитесь ей на глаза.

Сказав это, Услада-Моей-Жизни не в силах была сдержать слез. Она закрыла лицо накидкой и, тяжко вздыхая и плача, не проронила более ни слова. Тирант же пожелал ответить на ее речи и, дабы никто его не услышал, негромко сказал так.

Глава 295

О том, что ответил Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Где найти мне лекарство, чтобы избавиться от ужасных и невыразимых моих страданий? Найдется ли кто-нибудь, чтобы утешить меня в моей великой печали? Ведь иначе поможет мне лишь смерть, избавляющая нас от всех бед, и, оставив земную жизнь, оставлю я наконец мысль о чернокожем садовнике. Боль моя сильнее, чем великолепие Пирра, отчаяние Медеи, могущество Дария, злосчастье Ариадны, свирепость Гигурты, бесчестье Канатре и тирания Дионисия[588]. Не стану я вспоминать беды многих других, похожие на мои собственные, ибо вижу, что вряд ли найдутся в прежние времена те, кто страдал больше меня, и послужат мне утешением и в жизни, и в печальной смерти. Из сочувствия к той, что заставляет меня страдать, не осмеливаюсь я сказать вслух о причине моих мучений, хотя и не сомневаюсь, что коли бы поведал о ней, то, подобно прочим страждущим, нашел бы в том блаженное облегчение и утешение.

О неблагодарная девица, ты потворствуешь моим бедам! Разве можно нам, чужеземцам, доверяться хоть кому-нибудь, если все, что случается, совсем не согласно с нашими желаниями? Вот почему и не отпускают меня тревоги, хоть и надеюсь я на грядущий отъезд. И несмотря на то, что тяжко мне уезжать, надежда моя истинна и светла, ибо любви во мне не убавилось. Любовь же Принцессы темнее самой черной ночи. Красотой и обходительностью своей превосходит она всех на свете, так что безумием было бы превозносить другую в ее присутствии. Сеньора сия прикидывалась, будто ей в радость прежние и недавние деяния, что я совершал, служа ей. Но нынче я не нахожу слов, чтобы выразить все свое горе и печаль. Ведь в конце концов мои очи сподобились узреть столь любимую мной сеньору, которая в то мгновение и вовсе не вспоминала обо мне, пребывая в обществе Лаузеты, чернокожего садовника.

Прежде всего стал я свидетелем непристойного поцелуя, оскорбившего меня до глубины души. Еще большим оскорблением было для меня увидеть, как, нежно обнявшись и обращая друг к другу слова любви, вошли они в хижину, готовые вкусить все утехи влюбленных. А когда вышли они оттуда, подошла к Принцессе Заскучавшая Вдова и, встав на колени, приподняла ей юбку и прикрыла ее бедра шелковым платком. О, сколь мучительные мысли и ужасные подозрения охватили меня, когда я увидел, как обошелся с ней подлый мавр. Не знаю, как удержался я тогда, чтобы не убить не хочу говорить кого.

Проклятая стена не позволила мне это сделать, оказав помощь не мне, а другому. Но все деревья вокруг поблекли, став свидетелями столь гнусного и отвратительного события. Тогда произнес я во гневе: «Не надейся больше на меня, Услада-Моей- Жизни! Ведь ежели бы я увидел тебя тут, вместе с девицей де Монблан и Заскучавшей Вдовой, то схватил бы за волосы и бросил бы тебя в сие благословенное море, чтобы нашла ты в нем достойную себя могилу. Но поскольку не попалась ты мне тогда на глаза, прошу тебя, исчезни и нынче поскорее с глаз моих долой, ведь не без твоего ведома вершила свое подлое дело твоя сеньора. После этого случая не в силах я изгнать из души своей презренную ревность к чернокожему садовнику. До того завладела она мной, что никак я не смог удержаться и перерезал мечом ему горло. О Принцесса, о врагиня чести! Отчего же не ищешь ты смерти, чтобы избавиться от страданий? Ты желаешь узнать о моем горе, но оно слишком велико, чтобы говорить о нем, ибо сами небеса содрогнутся, услышав мои слова. Ты сама пришла бы в ужас, узнав о неслыханно беспутной любви, которую ты испытывала к чернокожему садовнику. И было бы лучше тебе умереть, чтобы сохранить свою честь и доброе имя, нежели продолжать жить, умирая от вечного бесчестья! О, как жестоко ты поступила, уверяя, что любишь меня! Чтобы избавиться от сомнений — в коих лишь и могу я быть в этой жизни уверен, — бросился я к твоим ногам и сказал тебе, отчего мне моя жизнь постыла, но не лишил я тебя венца девственности. Утешаются страждущие, коли могут поведать о своем горе верному человеку. Вы же, сеньора, переживаете за меня, потому что я страдаю. Однако прощать должен я, и мне надлежит не поступать при этом так, как делает смерть, которая угождает всякому, кто к ней взывает. Я же после всего, что увидел, был объят такими муками, что почти без памяти вошел в свои покои, делая вид, будто смертельно хочу спать, дабы оставили меня одного, ибо любое общество было мне постыло,

Тирант Белый когда не смог я добиться того, чего так сильно желал. В отчаянии и полном бессилии рухнул я на кровать, не зная, какую смерть избрать, ибо полагал, что, коли останусь в живых, то вина моя станет всем известна и принесет мне вечный позор. Принцесса же в ту памятную ночь, когда сжимала меня в своих объятиях, из великого своего коварства и к моему глубокому сожалению, пожелала жалостливыми речами и слезами остановить меня в моем страстном желании, дабы не догадался я о ее ужасном грехе и преступлении. А посему я молю Бога, чтобы позволил он мне найти последний приют в безбрежном море. Пусть мое неприкаянное тело плывет по воле волн, пусть прибьет его к берегу там, где сеньора Принцесса сможет его найти и своими нежными руками облачить в саван.

Тут Тирант умолк. Услада-Моей-Жизни, узнав, отчего так страдал Тирант, и поняв наконец, кто убил садовника, была глубоко потрясена. Однако она собралась с силами, чтобы с честью выполнить поручение своей госпожи, и с веселой улыбкой сказала, в присутствии Ипполита, следующее.

Тирант в Северной Африке

Глава 296

О том, как возразила Тиранту Услада-Моей-Жизни.

Немало удивили меня притворные речи и темные замыслы, созревшие в вашем коварном уме: ужели вообразили вы, будто я не разглядела, что под личиною истинной дружбы таите вы самые низкие намерения и жаждете оскорблениями да хулою, порожденными безудержной злобой, обречь мою сеньору на бесчестье и вечный позор? Так не пытайтесь же провести меня и заставить хвалить постыдные слова и поддерживать низменные ваши помыслы — проще вам будет наполнить яму в песке морскою водой, черпая ее дырявым кувшином. Не только любовь внушаете вы людям, но и ненависть, а потому считайте, что все это вам привиделось во сне, я же позабыла уже слова ваши. А коли такое можете вы помыслить о моей госпоже и обо мне, вот что скажу я вам: сами вы, неблагодарный рыцарь, подвергли себя великой опасности. Ведь все, что вы видели в саду, — не более чем игра и шутка, дабы утешить и ободрить госпожу Принцессу, и устроила это Заскучавшая Вдова с теми одеяниями, что оставались от праздника Тела Христова, я же сама надела одежды нашего садовника.

И поведала ему Услада-Моей-Жизни все, что выше описано.

Поражен был Тирант таким рассказом и наотрез отказывался в него поверить, ибо собственными глазами видел все происходившее. Но Услада-Моей-Жизни лишь рассмеялась в ответ и так сказала:

Сеньор, я останусь здесь, вы же пошлите Ипполита в мою комнату, и если заглянет он под мою постель, найдет там одежды чернокожего садовника. И пусть сбросят меня со скалы в море, ежели не говорю я чистую правду.

Тирант согласился и велел Ипполиту взять ключи и немедля отправляться в комнату Услады-Моей-Жизни да тотчас возвращаться, поскольку на море начиналось сильное волнение. И исполнил Ипполит приказ Тиранта. Но когда вернулся он с одеждами негра-садовника, море уже так разыгралось, что не мог он подняться на галеру, а Услада-Моей-Жизни — сойти на берег. Тогда спустили в лодку веревку и подняли одежды садовника на борт. Как увидел Тирант маску и одежды, открылось ему страшное вероломство Заскучавшей Вдовы, и при всех поклялся он, что сожжет ее на костре в присутствии Императора, едва сможет сойти на берег, либо своими руками учинит с ней такую же расправу, какая постигла негра по ее вине. Затем принялся Тирант умолять Усладу-Моей-Жизни простить ему, что посмел подумать дурное о ней и о Принцессе, сам же пообещал вымолить прощение у ее высочества, лишь только ее увидит. И великодушно простила его девица, к обоюдному удовольствию и согласию.

Тем временем буквально за несколько минут буря разыгралась не на шутку, и все видевшие, как лодка Ипполита пытается добраться до берега, молили Бога, чтобы свирепые волны не утянули ее на дно. Однако угодно было Господу, чтобы, наполовину наполнившись водою и с промокшими насквозь людьми, достигла она берега. Меж тем налетел сильнейший ветер и обрушил на море страшный ливень, волны же вздымались все выше, пока не оборвали якорные цепи, которыми держались галеры, и пришлось им волей-неволей направиться в открытое море. И две из них немедля пошли ко дну, ударившись о скалы, — людям удалось спастись, однако ж корабли были потеряны безвозвратно. Три оставшихся вынесло в открытое море, объятое невиданной бурей, и сразу сломались на кораблях мачты и вместе с парусами сгинули в волнах. Одну из галер развернуло против ветра и понесло на скалы, но по воле Господа прибило ее к маленькому острову, где всем людям удалось спастись. Что до галеры Тиранта, ставшей по ветру, несло ее в противоположную сторону, штурвал и снасти были сломаны, корабль потерял управление, а борта его трещали под ударами волн. Последний же корабль постигла страшная участь — расколовшись пополам, в считанные мгновения скрылся он под водою и увлек за собой в гибельную пучину всех, кто был на нем.

А галеру Тиранта несло ветром к берегам Берберии, однако моряки уже потеряли всякую способность ориентироваться и даже не представляли, куда направляется их корабль. Все они громко рыдали и пребывали в великом горе — ставши на колени, принялись они петь Salve Regina[589], затем исповедались друг другу и попросили друг у друга прощения. Услада-Моей-Жизни меж тем лежала на постели ни жива ни мертва, а Тирант как мог утешал ее. Понял он, что дело принимает совсем дурной оборот, и, кляня тяжкую свою долю, обратил к небу такие горькие слова.

Глава 297

О том, как горько сетовал Тирант, плывя средь бурного моря.

О истинный Господи, всемогущий и милосердный! Скажи, отчего подвергает меня жестокая судьба столь суровым испытаниям и насылает адовы муки и напасти? Горе мне! Ужели дозволишь Ты, Всеблагий Боже, чтобы погиб я в свирепом море, сражаясь с рыбами? Уберег Ты меня в жарких битвах с турками, а теперь умру я, не в силах померяться с врагом? Отчего не погиб я, сражаясь с сеньором Вилезермесом, в тяжелом бою обретя конец презренной моей жизни! Пусть же воссияет слава Господня и исполнится воля Всевышнего, коли угодно Ему назначить мне жестокое и справедливое наказание за грехи. Не смерть страшна мне, презренному, но страшна та доля, что выпадет этой девице: по моей вине ждут ее муки, из-за меня пребывать ей в горе и безысходности! О Тирант, отвернулась ныне от тебя судьба и удача, не защитит тебя сила и отвага — думал ты, не сыскать на всем свете рыцаря, что тебя одолеет, а теперь стоишь на пороге смерти, не зная, кто и почему погубит тебя! О сеньора Принцесса, единственная во всем свете! Да угодно будет Господу привести вас сюда, дабы стали вы свидетельницей последних дней моей горестной жизни, а я молил бы вас простить меня за все обиды, хотя и нанес я их не по своей воле, но по вине ничтожных лгунов. О вероломная и подлая Вдова, молю я Божественное Провидение даровать мне еще немного жизни, для того только, чтобы вознаградить тебя достойно за гнуснейшие злодеяния, которые совершила ты, не убоявшись гнева людского и Божьего, ибо за твои грехи смертью отвечу я и мои люди, и по твоей вине падет корона Греческой империи! О славный и великодушный Император! Как сокрушаетесь вы обо мне и моей незавидной доле! О рыцари, родичи мои! Как же завершится наш поход, и кто придет вам на помощь и избавит от тяжкого плена? О светлейшая Принцесса, супруга моя, утешение и спасение моей жизни! Молю я Господа Бога и весь мир освободить вас из-под власти врагов, возвеличить честь вашу и славу, и да пошлет вам Господь другого Тиранта, дабы служил он вам столь же преданно.

Не в силах более выносить горестных речей Тиранта и его жалоб на судьбу, слабым голосом так возразила ему Услада-Моей-Жизни.

Глава 298

О том, как возразила Тиранту Услада-Моей-Жизни.

Напомнили вы мне крестьянина, что хотел пожать пшеницу, а пожал лишь пустые колосья. Не судьбу, а себя самого должно вам корить теперь, ибо не заставляла вас судьба ни любить, ни ненавидеть — не таков ее обычай, и бессильна она там, где властвует свободный выбор. Хотите ли вы знать, кто вас принудил? Собственное неразумие, затмившее разум и отдавшее его на откуп безудержным желаньям. Богатство, власть и почести — вот дары фортуны, но любить иль ненавидеть, достойно поступать иль подло, желать иль не желать, — свободны решать мы сами, здесь каждый себе господин.

И такую речь повел Тирант в ответ.

Глава 299

О том, что возразил Тирант Усладе-Моей-Жизни в ответ на ее слова, и о том, как его галера затерялась у берегов Берберии.

Коли я виновник моих несчастий, не больно мне умереть — сам я искал моей смерти, но горька мне твоя погибель, ибо по моей вине можешь ты принять ее. Да сжалится надо мной Святое Провидение, да поможет оно мне вырвать тебя из темных объятий смерти! И не сосчитать, сколько раз покорялся я злому року с той поры, как обречен я на муки по воле ее высочества сеньоры Принцессы, а потому не знаю, кто мне больший враг — любовь или судьба. Днем и ночью мыслю я о ее высочестве и вижу в мечтах моих ее облик. Однако не время теперь для пустых слов, ибо смерть преследует нас, — оставим рассуждения и вверим себя Господу, попросим защиты, уповая на милость Его, и да сжалится Господь над нашими душами.

Тут услышал Тирант вопли матросов и, повернувшись, увидел, что боцман, лучший моряк из команды, лежит на палубе с проломленной головою. Тяжелая снасть упала на него сверху, и он уже готовился отдать Богу душу. Тогда один из каторжников поднялся и, подошедши к Тиранту, сказал:

Сеньор, велите людям вычерпывать воду из галеры. Вот палка, возьмите ее и поднимите всех на корабле. Как узнали они о смерти боцмана, совсем пали духом — чуют близкую смерть. Встряхните же их, и, коли удастся нам миновать этот мыс, мы спасены. А из двух зол выберем меньшее: лучше уж попасть в плен к маврам, чем расстаться с жизнью.

Тирант взглянул вдаль и спросил:

В каких морях плывем мы?

Сеньор, — сказал каторжник, указывая рукой, — там море Сицилийское, а по эту сторону море, что омывает берега Туниса. Сокрушаюсь я о вас более, чем о себе, как есть вы доблестный сеньор, однако, видно, нам обоим суждено судьбой погибнуть у этих мрачных берберских берегов, попросив друг у друга прощения.

Немедля поднялся Тирант и, хотя страшные волны сильно раскачивали галеру, отправился исполнить все необходимое. Однако, увидев, что лот, трюм и каюту уже заливала вода, велел он принести ему лучшие одежды и облачился в них. Взявши кошель с тысячью дукатов, вложил в него Тирант такое письмо:

«Взывая к благородству, милосердию и любви к ближнему, молю я того, кто найдет мое тело, предать его могиле, как подобает. Зовусь я Тирант Белый, Маршал Греческой империи, происхожу из Бретани, из древнего рода, что прославлен победой у Соляной Скалы».

Меж тем перевалило за полдень, галера все более наполнялась водой, и все более росла тревога среди людей, ибо не надеялся уже никто на избавление.

Мавры с берега видели, что галера приближается как раз туда, где легче всего было расправиться с ней, а христиане понимали, что не избежать им плена и верной смерти. И тогда вновь обратился Тирант к Богоматери, Госпоже нашей, с такими словами:

О Матерь милостивая и милосердная, заступница! Ты, что зачала непорочно и непорочною осталась, разрешившись от бремени, за мою безмерную веру в Тебя, пощади мою грешную душу!

Как приблизилась галера к берегу, стали люди прыгать в воду, пытаясь спастись. А между тем совсем уже стемнело. Видел Тирант, что матросы покидают корабль, но не захотел последовать за ними. На галере не было уже ни лодок, ни весел, ни канатов, а потому оставалось Тиранту лишь надеяться на помощь двух верных матросов, поступивших в его команду еще в Бретани, и поручить их заботам Усладу-Моей-Жизни. И так он их упрашивал и уговаривал, что согласились матросы ему помочь, а тем временем вода совсем уже залила палубу. Тогда, снявши с Услады-Моей-Жизни все одежды, один из матросов взял пробковую доску и, обрезав кинжалом кусок веревки, привязал доску к своей груди, девица же схватилась за его плечи, а второй матрос помогал ей. Но в ту минуту огромная волна накрыла их и разметала в разные стороны, и тот, что привязывал доску, путаясь в веревке и пытаясь спасти девицу, сгинул в пучине, второй же матрос как мог помогал ей держаться на волнах, но вскоре и ему пришлось отпустить ее. По счастью, берег был совсем рядом, а темная ночь укрыла их от мавров, которые, испуская дикие вопли, пытались взять в плен как можно более христиан. Услада-Моей-Жизни уже могла ступать ногами по дну[590], но, оставшись совершенно одна, не решалась выйти из воды, однако волны то и дело накрывали ее с головой, а потому вскоре подошла она близко к берегу и брела вдоль него, отдаляясь от криков, что испускали мавры, чтобы не стать их добычей. Мавры же рубились меж собою за право взять больше пленных, и клинки их то и дело блистали в свете молний. Так брела она с превеликим трудом вдоль моря, окунаясь в волны, заслышав крики мавров, и выходила, лишь только голоса отдалялись.

Нагая и босая, окоченевшая от холода, непрестанно молила несчастная Пресвятую Деву ниспослать ей в этой мавританской стороне, куда закинула ее судьба, добрую душу. Пройдя с полмили, наткнулась она на рыбацкие лодки и хижину. Войдя туда, нашла она две бараньи шкуры, связала их и набросила на себя, дабы немного согреться, а потом уснула в изнеможении от борьбы с волнами.

Проснувшись же в полном одиночестве, запричитала девица и заплакала; ручьями текли из глаз ее горькие слезы, и голосом своим, совсем уже охрипшим, принялась она сетовать на злую свою судьбу, уготовившую ей ужасную долю, ибо всегда немилосердна судьба к тем, кто желает жить в мире и спокойствии. И говорила опечаленная девица, жалуясь сама себе:

О жестокая судьба, отчего обошлась ты со мной так немилосердно! Отчего обрекла меня на страшный мавританский плен? Лучше было бы мне найти свою могилу на дне моря в пасти морского чудища. Отныне ни во что не ставлю я те блага, что обманом ты отняла у меня, — не жалко людям терять то, что без любви получено. Одну лишь смерть призываю я теперь и знаю: совсем она близко, но боюсь, как бы не продлила судьба мои дни, наперекор моим желаниям[591]. Отвернутся тогда от меня все святые, и принудит меня бесчестье надругаться над собою, но покончит смерть с моими муками, достойная смерть — вот спасение для моей невинности. Истинно, не опорочит молва конец тяжких моих дней, и наградой будет желанная смерть для моей девичьей чистоты, ибо лучше умереть тому, кто не ждет уже от жизни радости. О я несчастная! Оросили песок мои горькие слезы! О сеньора Принцесса, знаю, корите вы себя сейчас и плачете обо мне, ожидая, что вернусь я с ободряющей вестью! Но не придется мне утешить вас, верно, никогда уж не свидеться нам, на беду мою!

Пока так она кручинилась, перевалило за полдень. Вдруг услыхала девица, что приближается к ней некий мавр, что-то напевая, и поспешила укрыться на обочине дороги, дабы не быть замеченной. Но, увидав, что мавр был старик с седою бородой, подумала она, что может получить от него добрый совет, а потому без страха подошла к нему и пересказала все свои несчастия. А мавр, исполнившись жалости к молодой и любезной девице, так сказал ей:

Девица, вижу я, сурово обошлась с тобою судьба. Знай же, что сам я много лет провел в христианском плену в Испании, в селении, называемом Кадис. Случилось однажды, что сеньора, которой я, раб, преданно служил, чуть было не потеряла единственного своего сына, когда явились в дом их заклятые враги, желая убить его. И так бы оно и вышло, не случись я поблизости и не защити его своей рукою: выхватил я меч и укрыл сына хозяйки, простертого на земле, двух негодяев я ранил, а остальные в страхе разбежались. И за мою храбрость даровала мне сеньора свободу: велела она принести мне новые одежды и денег на пропитание, а потом отпустила, с тем чтобы поселился я в Гранаде[592], где захочу. Теперь настал мой черед отплатить за великодушие, что явила мне та сеньора, а потому найдешь ты приют в моем доме. И не сомневаюсь я, что дочь моя, вдова, станет тебе сестрою.

Услада-Моей-Жизни, услышав эти слова, упала на колени на твердую землю и от всей души поблагодарила мавра. Он же снял с себя аджуббу и отдал ее девице. А затем отправились они вдвоем в селение, что находилось возле Туниса и называлось Рафаль.

Как увидала дочь мавра молодую и благородную девицу в жалких лохмотьях, преисполнилась она к ней жалости. Мавр просил дочь свою позаботиться о гостье и так сказал:

Знай, дочь моя, что приходится эта девица дочерью той самой сеньоре, что была добра ко мне и милостива и отпустила меня на волю, а потому хочу я добром отплатить ей.

И дочь мавра, безмерно почитавшая своего отца, с распростертыми объятиями приняла несчастную и дала ей рубашку, алжубу и алкина[593], и в таком одеянии все принимали ее за мавританку.

Вернемся же теперь к Тиранту, который остался с одним матросом на тонущем корабле, поручив Усладу-Моей-Жизни двум другим. Видя, что галера уже залита водою и вот-вот пойдет ко дну, порешил Тирант бросаться в воду — надеялись они с матросом спастись, помогая друг другу. Однако ж не покидала его мысль о верной смерти, ведь ни на суше, ни на море не пощадили бы его мавры за все сокровища в мире, знай они, что перед ними — Тирант Белый, греческий Маршал, принесший им столько зла. Тем не менее угодно было Святому Провидению, чтобы Тирант и матрос выбрались на сушу целыми и невредимыми[594]. Уже совсем стемнело. Стараясь не шуметь и низко пригнувшись, отправились они по песчаному берегу, отдаляясь от мавританских криков, а как отошли довольно, покинули берег и набрели на виноградник, увешанный спелыми гроздьями. Сказал тогда матрос:

Сеньор, ради Бога, сделаем привал возле этого чудного виноградника, пробудем здесь завтрашний день и осмотрим эти края. А как стемнеет, отправимся, куда прикажет ваша милость, ибо не оставлю я вас ни живого, ни мертвого.

И внял Тирант его просьбам. Насытившись виноградом, вошли они в пещеру, которую обнаружили неподалеку, и улеглись там спать. А проснулись оттого, что окоченели от холода, ибо были совершенно нагие. Тогда стали они таскать тяжелые камни, чтобы хоть как-то согреться. Наконец взошло солнце, и тут почувствовал Тирант сильную боль и понял, что так сильно изранены у него ноги, что вряд ли заживут они в скором времени.

И случилось так в ту пору, что король Тремисена отправил с посольством к королю Туниса одного из лучших своих рыцарей, которому более всех доверял. Был тот рыцарь главнокомандующий надо всеми войсками и называли его Эмиром Эмиров[595]. Уже три месяца находился Эмир в этих землях: стоял он лагерем со своею свитою в чудном месте, что великолепно подходило для охоты, ибо водились там в изобилии дикие звери. И угодно было судьбе, чтобы в то самое утро выехал он поохотиться в свое удовольствие с соколами и борзыми. Затравили они зайца, и, спасаясь от борзых собак, прыгнул этот заяц как раз в ту самую пещеру, где находились Тирант и матрос. Один из охотников, увидев это, спешился у входа в пещеру и, войдя, увидел простертого на земле Тиранта, который не в силах был пошевелиться, матрос же помог охотнику поймать зайца. Охотник сразу отправился прямо к Эмиру и так сказал ему:

Господин, не могу я поверить глазам моим и тому, что может природа создать столь совершенное тело, верно, и самому искусному художнику не под силу запечатлеть его. О судьба, за что же так обошлась ты с этим юношей? Может, мне и привиделось, но хотя прекрасно лицо его, а глаза сияют, словно рубины, так он бледен, что походит более на мертвеца, чем на живого. На всем свете не сыскать смертного, что был бы столь великолепно сложен, однако, сдается мне, познал он в этой жизни страдания и муки.

Эмир спросил, где же находится этот прекрасный юноша. И сказал мавр:

Господин, пойдемте со мною, и я покажу его вам — лежит он в небольшой пещере возле того виноградника.

И посланник с великой радостью последовал за охотником. Матрос, увидев, что движется к пещере столько народу, оставил Тиранта, не сказав ему ни слова, и бежал, стараясь не попасться маврам на глаза.

Подошедши к пещере, долго глядел посланник на Тиранта. Проникнутый состраданием, с доброй улыбкой на лице, повел он такую речь.

Глава 300

О том, как ободрил посланник Тиранта.

Полнится сердце мое глубоким состраданием, видя в беде столь прекрасного юношу, но так уж устроен мир, что любой из нас, как бы ни был он велик иль богат, может оказаться в плену, коли на роду ему написано, или потерпит кораблекрушение, как тебе выпало. Но не должен ты предаваться отчаянию — хоть и безжалостна к тебе судьба, не смеешь ты усомниться в милосердии великого Аллаха, что правит этим миром, а потому, клянусь пророком Магометом[596], который спас тебя от беды и явил милость свою, приведя ко мне: есть у меня три сына, и быть тебе четвертым, ибо уверен я, что наградила тебя природа не только прекрасным телом, но и прочими великими достоинствами. — Позвал он второго сына и так сказал ему: — Почитай юношу этого как брата. — А потом вновь обратился к Тиранту: — Коли хочешь ты порадовать меня, расскажи мне о твоих невзгодах, очень желаю я узнать о них. Должен я теперь завершить посольство, от которого зависит судьба моего старшего сына — хотят злые люди разлучить их с его суженой, благороднейшей девицей и дочерью короля Тремисена, я же призван не допустить того. И ежели угодно будет Магомету, чтобы с честью завершил я сие посольство, озолочу я тебя, и позабудешь ты о своих горестях, как бы тяжелы они ни были. Но случится это, лишь когда возвращусь я домой и заключен будет тот брак, что осенен клятвою, но по воле жестокого рока пока еще не совершился. О христианин, вижу я, хочешь ты излить свою душу, слышу тяжкие твои вздохи. Прошу тебя, доверься мне и поведай твои печали ради твоего же блага.

Как закончил мавританский посланник говорить, с превеликим трудом приподнялся Тирант и слабым голосом повел такую речь.

Глава 301

О том, какие вымышленные истории из своей жизни поведал Тирант посланнику.

Воистину великодушен тот, кто являет к обездоленным жалость и сострадание, а потому за честь почитаю я оказаться в твоей власти, хотя я теперь твой пленник. Столь безмерно твое благородство и щедрость души, что обещают они мне восполнить то, чего заслуженно лишила меня сама судьба своею властью, ибо дано ей казнить и миловать, как она пожелает. И ежели твоя милость дозволяет мне поведать о моих злоключениях и просит меня о том, сделаю я это с радостью, ибо узнал твою доброту и великодушие, а для несчастного рассказать о своих невзгодах человеку верному и благочестивому — все равно, что сбросить камень с души. Узнай же, что происхожу я из благородного рода, хотя я не принц и не знатный вельможа. Как многие юноши, пустился я в странствия по белу свету в погоне за почестями и славой, и, оказавшись в восточной стороне, на беду свою, попался в сети к одной вдовушке, которая, заманив меня лживыми своими речами да дьявольскими кознями, средь бела дня заставила узреть в одном саду великое зло, ввергшее меня в такое страдание, какого душа моя и тело никогда дотоле не испытывали. И так непомерно было мое горе, что своею рукою жестоко отомстил я коварному врагу, искалечившему мою жизнь. В великой печали отправился я в Сирию, а оттуда к Святым местам Иерусалимским, дабы посетить Гроб Господень и покаяться в грехах, а возвращаясь, потерпел крушение на этой галере, как видит твоя милость: без одежд, совсем нагой, спасшись по воле Божьей из бурных волн морских, оказался я в Берберии и, припадая к ногам твоим, прошу принять меня под твое покровительство.

Отвечал ему посланник:

Доколе же будут люди пускаться в странствия по бурному морю на утлом суденышке? Но утешься, ибо я, Эмир Эмиров, владею многими землями и сокровищами, а потому можешь не сомневаться — как прибудем мы домой, получишь ты все, что пожелаешь. Но прошу тебя открыть мне твое имя, и, клянусь Магометом, богом моим[597], будешь ты мне как родной сын.

Хочу я, чтобы знал ты, — сказал Тирант, — что бесконечно я благодарен твоей милости за доброту, и стану молить Божественное Провидение не оставлять меня и далее. И не скрою я от твоей милости настоящее мое имя: узнай же, что называют меня Белый.

Отвечал Эмир отеческим тоном:

Благословенна мать, что нарекла тебя столь замечательным именем, как нельзя более подходит оно к твоему прекрасному обличью.

Сей же час сын Эмира отдал Тиранту свой халат, посадили его на круп коня и привезли в лагерь, где получил он красивые мавританские одежды.

А чтобы не прознал о Тиранте король Туниса, ибо в его землях полонили христианина, велел Эмир посадить Тиранта на мула, отправить в один из замков и стеречь там хорошенько.

Облачившись в одежды и выслушав радушные речи Эмира, почувствовал Тирант глубокое утешение. Поворотился он лицом к морю, возвел очи к небу и призывал Господа Бога и всех святых укротить свирепый морской нрав, ибо объединились ветер и море на людскую погибель, человек же не властен в борьбе со стихией и не скрыться ему от нее, как не найти дороги, что уведет прочь от верной смерти.

Порешили мавры выехать той же ночью, небо было безоблачным, а полная луна светила очень ярко, словно солнце в белый день. Как только стих ветер, немедля отправились они в путь. И сразу же за порогом споткнулся мул, а Тирант повалился наземь, раскинув руки[598]. Сказали тогда мавры:

Дурной знак, что упал этот христианин, раскинув руки. Недолго ему жить.

Услышал Тирант эти слова и, тотчас поднявшись, так сказал:

Неверно толкуете вы, ибо имя мое — Белый, а луна нынче светлая, белая и прекрасная. И когда упал я, светила она ни сзади, ни сбоку, а прямо над моей головою, указуя мне верный путь. И раскрылись руки мои навстречу луне в знак того, что с помощью Божественного Провидения суждено мне покорить всю Берберию.

Громко посмеялись над ним мавры, приняв эти слова за шутку, и, продолжив свой путь, прибыли через несколько дней к хорошо укрепленному замку. Сын Эмира, что помолвлен был с дочерью короля Тремисена, находился в трех днях пути от того замка и, как только сообщили ему, что привез отец пленника-христианина, коего отличало благородство манер и прекрасный облик, повелел он заковать его в цепи да в кандалы и не спускать с него глаз, что немедля и было исполнено. Очень опечалился Тирант и вновь погрузился в горькие думы.

И случилось так, что спустя два месяца исполнил Эмир Эмиров свое посольство, — получив ответ от короля Туниса, поспешил он к господину своему, королю Тремисена. Воротившись домой, нашел он короля, жену его и детей в великом смятении от известия о том, что движется на них войной король Скариан[599] со всем своим войском и с другими королями, уже выехавшими ему на подмогу. И был тот Скариан могущественный король, муж силы необыкновенной, телом и лицом черен, ростом же превосходил любого, а богатства и воинов было у него без счета. Король Туниса выступал на его стороне и потому так задержал с ответом Эмира, чтобы успел его союзник собрать всех своих людей.

Королевство, где правил Скариан, граничило с Тремисеном, и пожелал Скариан себе в жены дочь короля-соседа со всем богатым приданым, а после кончины ее отца досталось бы ему и все королевство. Король Тремисена, человек по природе трусливый, послал гонцов к соседу, дабы сообщить, что дочь его помолвлена уже с сыном Эмира, а потому негоже Скариану желать чужой жены. К тому же не скрывал король Тремисена, что уже носит его дочь дитя в своем чреве, и, коли женится на ней Скариан, придется ему кормить да растить чужое это дитя. Понимая, что Скариан позарился на богатое приданое, предложил король Тремисена отдать соседу часть своих сокровищ, лишь бы оставил он в покое его вместе с сыновьями. Но и слышать о том не захотел Скариан: велел он передать соседу, что любой ценой заполучит дочь его со всем приданым, а сыновьям тоже найдется место в его замке: посадят их в темницу.

Так и не договорились они, и вот уже подступал к границам Тремисена король Скариан со всей своей ратью из пятидесяти пяти тысяч пеших и конных воинов.

В Тремисене же не набралось бы и двадцати тысяч, а потому король, прознав, что приближается его противник, поднялся высоко в горы со своим войском и изготовился там к сражению. Скариану предстояло переправиться через бурную реку, и потерял он много людей на переправе, но, перейдя реку, поднялись воины его в горы и осадили врага в чудесной, плодородной долине, орошаемой горными реками, что звалась у мавров Долина Наслаждений. Стояло в долине три замка, окруженных селениями, и один из них был воистину неприступной крепостью, там-то обыкновенно и жил король с женой и детьми, в этой самой крепости и осадил его Скариан.

Два замка находились на одном берегу реки, а третий — на противоположном, а соединял берега большой каменный мост. Много раз брали приступом первый замок воины Скариана, пока не захватили его. Король Тремисена наблюдал за боем из своего неприступного замка, гораздо лучше укрепленного, однако он заранее считал, что проиграл сражение.

Тем временем Эмиру удалось бежать с поля битвы и, не желая укрыться в королевском замке, прибыл он к своему собственному, где находился в ту пору пленный Тирант. Прибыв туда, так сказал он своему сыну:

Лучше тебе теперь лишиться самой жизни, чем знатнейшей и высокородной невесты, а потому следуй моему приказу: немедля отправляйся к королю и, служа ему верно как добрый рыцарь, не опозорь своего рода, ибо тому, кто искусен в оружии, не пристало сидеть дома. Помни: лишь того высоко поднимет честь, кто сам изо всех сил стремится добыть славу. И ежели желаешь ты по доброй воле исполнить долг чести, немедля ступай к своему королю и будь рядом с ним. Я же постараюсь собрать нескольких принцев, дабы так или иначе попытаться снять эту проклятую осаду.

И так ответил сын:

Отец, с охотою стану я под знамена нашего славного короля и господина, и не оставлю я его ни живого, ни мертвого.

Поцеловав на прощание уста и руки отца, юноша повел такую речь.

Глава 302

О чем размышлял сын Эмира, покидая своего отца.

Никакие опасности и мучения не могут сбить храбрых и благоразумных мужей с пути, что указывает им рассудок, при любых невзгодах прислушиваться следует к голосу сердца и разума, доблесть же мужская только закаляется и крепнет в жестоких схватках с враждебною судьбой. А потому, отец мой, целую я ваши руки и премного благодарю за то, что как истинный славный рыцарь дали вы мне добрый совет и облегчили мои муки: нет мне жизни вдали от моей госпожи и лучше мне умереть, чем потерять ее. Однако ж, надеюсь я, не грозит ей опасность и не отнимут ее у меня, ибо неприступен замок, где она теперь укрылась, и готов к любой осаде. Да поможет мне святой наш пророк Магомет, простерши надо мною благодать свою, и да укроет меня от позора и просветит в том, что мне неведомо, а вам, отец мой, убережет жизнь, ибо направляет меня к славе и чести ваш светлый разум. Покидаю я теперь вашу милость, дабы отправиться прямиком к моему королю и к той, кого люблю больше всех на этом свете.

Оставив отца, пустился он в путь и по дороге услыхал шум битвы. Испугался рыцарь, подумав, что берут уже приступом замок, где находились король и его невеста, однако, поднявшись на высокий холм, увидал он, что идет бой на другом берегу. Возрадовался тогда рыцарь и в сопровождении пятнадцати конников въехал в ворота королевского замка.

Тем временем Эмир Эмиров добрался с великой осторожностью до замка, где оставил пленного Тиранта. Спешившись и обняв младшего сына, немедля справился он о Ти- ранте, и сообщили ему, что держат пленника в темнице под стражей. Разгневался Эмир, узнав такую новость, и припомнил, как, упавши наземь, сказал Тирант грозно, что завоюет берберские земли. Не раз приходили Эмиру на память эти слова христианина, который, должно быть, был весьма искусен во владении оружием. Тогда вошел Эмир в темницу к Тиранту, приветливо поздоровался и, признав, что есть у пленника все основания быть недовольным и печальным, обратился к нему с такою речью.

Глава 303

О том, как ободрил Элшр Тиранта.

Прошу тебя, отважный христианин, не падать духом и не винить сына моего за то, что плохо обошелся с тобою. И поверь, не было на то ни моей воли, ни моего приказа — и в мыслях не желал я обидеть тебя, напротив, все эти дни помышлял я лишь о том, что станешь ты мне сыном, а потому ободрись и возрадуйся, ибо надеюсь я, что через тебя и мне дано будет утешение. Прошу я у тебя прощения и знаю — по справедливости держишь ты зло на меня, но, клянусь рыцарской честью, отплачу я тебе сторицею, ежели жив буду, и останешься ты доволен. И не удивляйся, что рыцарь, оставивший поле битвы, просит тебя от имени короля: нет у меня сомнений, христианин, что искусен ты в бою, вижу — многие сражения оставили отметины на твоем теле, слова же, будто покоришь ты землю эту с помощью Бога твоего, что сказал ты, упавши наземь, подтверждают мою правоту. А впервые помыслил я так, увидев твое прекрасное обнаженное тело в пещере: подобно святому Себастьяну[600], пронзенному стрелами, был ты весь изранен безжалостной рукою, и вряд ли получил ты эти раны, когда спал или веселился. Довольно для меня этого, чтобы не сомневаться, что ты искусный воин и знаток ратного дела. Решай — стоит ли тебе искать другого отца? Стоит ли искать смерти, что быстрее приходит к тем, кто боится ее, чем к тем, кто ее желает? Забудь о муках своих, укрепи дух свой, оставь мрачные мысли и страдания, возрадуйся, дабы ободрить меня, — сердце мое мучится и обливается слезами, лишь помыслю о горьком нашем поражении и о тех, что полегли или получили раны в той тяжкой битве. Молю тебя теперь как сына — сжалься над моим несчастьем. Подумать страшно, что будет с моей честью, лишь только разнесет молва недобрую эту весть.

И на том закончил Эмир свою речь.

Тирант же, преисполненный сострадания, не помедлил с ответом и так сказал:

Глава 304

О том, что ответил Тирант Эмиру.

Господин Эмир, явили вы истинное благородство, освободив меня из темницы, и обязан я своей свободою не себе, но великой вашей отваге. В согласии пребывает высокий рыцарский дух ваш с высокими помыслами, противостоя военной опасности, хотя нередко враждебна к вам судьба. И поскольку страшные бедствия выпали на мою долю, сочувствую я вашим бедам и благодарю безмерно вашу милость за слова ободрения. Оказавшись теперь на свободе, забуду я прошлые напасти, уповая лишь на милость Всевышнего, что создал меня и вовек не оставит. И молю вас: не падайте духом, дабы не лишились благородных надежд подданные ваши и все, кто встанут под ваши знамена. Так уж суждено рыцарям — и побеждать в бою, и побежденным быть. Вспомните лучше о многих ваших добродетелях, от меня же никогда не увидите вы зла — ничего иного, кроме жизни, не прошу я у вашей милости и не желаю. А коли даруете вы мне жизнь, сделаю я все возможное, дабы облегчить ваши печали, и утешится тем душа моя, а в иных благах, никчемных и преходящих, поверьте, нет мне нужды. Питаю я к вам, господин мой, великую любовь, и, дабы не показаться неблагодарным, не скрою теперь от вас, что в Испании долгое время упражнялся в благородном ратном деле, а потому лучше иных могу быть советчиком и наставником, и, поверьте, не будет мне равных в смертельном бою. Простите мне хвастливые эти речи, однако готов я делом доказать, что не лгу. И пусть не печалит вас, что король Скариан держит в осаде замок вашего короля и господина — на то они и короли, чтобы воевать между собою. А ежели боитесь вы, что сокрушат замок вражеские бомбарды, стоит вашей милости только пожелать, устрою я так, что разлетятся эти орудия в щепы.

Очень утешили Эмира слова Тиранта, и велел он готовиться к отъезду, Тиранта же попросил сделать все необходимое, чтобы уничтожить вражеские бомбарды. И так отвечал Тирант:

Господин мой, говаривали в давние времена, что человеку надобно разбогатеть, дабы свершить благое дело, для которого потребны хитроумие и ловкость, а бедность тут помехой будет, ибо не вызволит из нужды тот, кто сам нуждается. Недаром утверждал царь Соломон, что бедность — самое большое богатство и высшее благо[601], ибо ничего более ей не нужно, кроме того, что дадено самой природой.

Тогда распорядился Эмир, чтобы доставили Тиранту лучшего коня, оружие и достаточно денег.

А Тирант купил хорошо настоявшейся китовой желчи, смешал ее с ртутью, селитрой, римским купоросом и отдал готовую смесь своему начальнику. Тайно, с большими предосторожностями выехали они за ворота, переправились через реку и той же ночью расположились в замке, отстоявшем от того места, где укрылся король Тре- мисена, на четверть мили. Осмотрев окрестности, заметил Тирант, что за каменным мостом посередь большого лута стоят лагерем множество неприятельских воинов и всякий, кто осмелится перейти мост, окажется их добычей. Тогда попросил он Эмира дать ему в подмогу мавра, человека верного и незнакомого неприятелю, а также двести баранов, что немедля и было сделано. Сам Тирант надел пастушеский плащ с капюшоном, дабы изображать слугу-мавра.

А король Скариан, вполне уверенный в победе своих многочисленных воинов и не помышляя о том, что может враг нанести ему какой-либо урон, велел палить по стенам замка одновременно из тридцати семи больших и малых пушек по три раза на дню, и вот уже половина замка лежала в руинах. Тогда повелел Скариан возвестить, что те, что доставят в его лагерь продовольствие, спокойно могут прибыть туда и уехать, не опасаясь за свою жизнь.

Тем временем Тирант и мавр прошли добрую милю, погоняя перед собою скот, и, миновав мост, подошли к лагерю. Увидев скотину, наперебой стали просить мавры продать баранов, и тогда заломил Тирант высокую цену, чтобы дольше пробыть в лагере, и удалось им остаться там на целых три дня. На третий день отогнали они оставшихся баранов к пушкам. Тогда Тирант, подошедши вплотную к орудиям, обмазал их заранее приготовленной смесью. А смесь эта обладала чудесным свойством всего за три часа разъедать любой самый прочный металл, так что ежели та пушка стреляла, в ту же минуту разрывало ее на куски.

На следующий день при первом же залпе разорвало все пушки и не осталось ни одной целой. Король Скариан был поражен, что разбиты все его орудия, и подумал, что это дурной знак. А Тирант и мавр тем временем вернулись в замок, где их ожидал Эмир.

Вскоре велел Тирант разобрать ближний пролет моста и соорудить на его месте деревянный подъемный мост. Как только сие было сделано, велел он построить бастион подле моста и огородить его частоколом, вбив в землю толстые бревна. Затем Тирант вооружился, оседлал коня и, взявши доброе копье, поскакал прямиком во вражеский стан. Завидев пятерых мавров, отдыхавших на солнце и принявших одинокого всадника за своего, ринулся он к ним на полном скаку и копьем своим убил всех пятерых, не дав им опомниться. Умирающие огласили все поле страшными криками, всполошились мавры и, быстро вооружившись, сели на коней. Тирант же рубил на скаку всех, кто попадался под его горячую руку. Увидев, что его преследуют вооруженные всадники, стал он отступать к бастиону, отбиваясь мечом. Возле частокола спешился Тирант, а воины спустились из замка ему на подмогу. И завязался тут знатный бой, и множество полегло народу. Столько вражеских воинов уже подоспело из лагеря, что решил Тирант отступить и поднять деревянный мост, однако успели враги разрушить частокол, и тогда приказал Тирант за ночь восстановить его. Вернулись утром мавры и увидели частокол на прежнем месте. Так бились они каждый день от зари до заката, и случались дни, когда все воинство вступало в бой, так что множество полегло народу с одной и с другой стороны. По приказу Тиранта вынесли из замка две пушки и установили на мосту, оттуда палили из них по лагерю, нанося врагу большой урон. И каждое утро, облачившись в доспехи, входил Тирант в бастион, поджидая там врага для битвы, и каждый день нещадно они бились.

Как-то раз сказал Тирант Эмиру:

Господин, желаете ли вы, чтобы по моей воле ваш король оказался бы вместе с вами здесь или в другой надежной крепости?

Отвечал Эмир:

Коли окажешь ты мне великую эту услугу и приведешь ко мне невестку и моего сына, можешь ты располагать всем моим богатством. А ежели позабудешь при том о короле, не стану я сильно огорчаться.

Тогда, господин мой, велите седлать двух коней и пришлите мне пажа, который будет знаком вашим людям. Пусть встанут они под той сосною, а другой паж пусть ждет их за полмили отсюда.

Немедля было сие исполнено. Как настал светлый день, вскочил Тирант на коня и велел сотне людей выехать из бастиона в полном вооружении и одновременно палить из обеих пушек. Завидев вооруженных воинов, в страхе решили воины Скари ана, что движется враг прямиком в их стан, как Тирант делал это прежде, а потому, быстро вооружившись, бросились им навстречу и бились, не щадя друг друга. Порешили они дать жестокий бой, чтобы отбить у Тиранта мост, а ежели овладеют они мостом, то недалеко и до замка, поэтому почти вся неприятельская рать покинула лагерь и ринулась к Тирантову бастиону. Увидев это, сказал Тирант Эми- ру:

Господин, встретьте здесь ваших врагов, я же отправлюсь туда, где должен теперь быть.

И, пришпорив коня что есть силы, поскакал он туда, где ожидал его паж. Подъехав к тому месту, увидал Тирант, что почти загнал коня, а потому спешился и сел на свежего доброго скакуна. Никем не замеченные, поехали они с пажом через луг в объезд неприятельского лагеря. Подъезжая к замку, пропустил Тирант вперед пажа, и уже возле самых стен признал сын Эмира в нем своего младшего брата и приказал, чтобы никто не стрелял по всадникам из орудий.

Как оказались они в замке, принял их король в главной зале с большими почестями.

Ваше величество, — сказал Тирант, — прошу я вас и вашу дочь сесть немедля на коня и следовать за мной. Отвезу я вас в надежное место.

Тогда король и сын Эмира сели вдвоем на лошадь пажа, Тирант же усадил на свою лошадь королевскую дочь, и так поскакали все четверо во весь опор, пока не очутились в миле от вражеского лагеря. Между тем спустилась ночь, тогда поехали они шагом. И король, которому земли эти были хорошо знакомы, направил коня к Тремисену — самому укрепленному замку своего королевства.

По дороге, любуясь прекрасным обликом Тиранта, пожелал король узнать, как забросила того судьба в здешние края, и повел такую речь.

Глава 305

О там, как поведал король Тиранту свою печаль.

Ежели не по нраву жестокому року длить мучительные мои дни, сурово отмстит он мне, предав позорной смерти. Больно теперь осознавать, что несть конца моим печалям, но и печалью наслажусь я, ибо ведомо будет людям, как страдаю я оттого, что проиграл эту битву, и горькая эта мука горше мне самой смерти. Открой же мне, рыцарь, отчего бросился ты навстречу опасностям, спасая гонимого судьбою горестного короля? Осветив мрак тяжких моих дум, заставил ты меня покинуть предел, где полагал я найти незавидный свой конец, но множит злая судьба мои беды и с новой силою, что выше воли моей, толкает меня в пучину несчастья. О злодейка-судьба! Неужто завидуешь ты моему счастью и терпеливо ожидаешь моей старости в надежде отпраздновать неминуемую победу? Но что толку мне теперь печалиться об этом? Юноша, я жив еще — угодно было Магомету, чтобы освободила меня твоя доблесть, а потому доверься мне и знай, что ждет тебя щедрая награда за твои славные подвиги.

На том закончил король свою речь.

Не помедлив, так ответил ему Тирант.

Глава 306

О том, что ответил Тирант королю Тремисена.

Узрит еще ваша милость слезы несчастья и услышит стоны пребывающего в унынии вашего народа, что денно и нощно о вас горюет. И поверьте, ваше величество, чудные эти лица, слезами омытые, смягчили мое сердце и внушили мне великую жалость, а несправедливые ваши злоключения вновь ранили душу, наполнив ее состраданием, лишь только узнал я о тяжких муках, что терпите вы по вине жестокосердных врагов-победителей. А в замок попал я по воле благосклонной судьбы и того, кого называю теперь моим господином, ибо оказался я пленником знаменитого рыцаря, что зовется Эмиром Эмиров. Таковы причины появления моего здесь, и только одно есть у меня ныне желание — служить вам, дабы позабыть о собственных горестях. Простите, что не столь яростно, как мог бы, крушил я вашего врага, которого недавно лишь узнал, а потому готов я доказать в любой час и в любом месте, где угодно будет вашей милости, что достоин я похвалы и того, чтобы зваться вашим подданным. Ради дивной красоты, любезности и ума вашей дочери стал я на путь, полный смертельных опасностей, положившись на благосклонность судьбы.

И, тяжело вздохнув, так отвечал король Тиранту.

Глава 307

О том, что ответил Тиранту король Тремисена.

Высоко ценить следует людей, прекрасный облик которых пребывает в согласии с их словами и деяниями. Явственно вижу я, что щедро одарила тебя природа, ничем не обделив. Нет сомнений, что ты, христианин, — бесстрашный рыцарь, и по всему заметно, что светел и гибок ум твой и силен дух, а потому не убоишься ты всего мавританского племени. Прошу тебя, доблестный рыцарь, яви сострадание ко мне и моей дочери, сам же будь осмотрителен и избегай опасностей, ибо хороша лишь та отвага, что подкреплена благоразумием. Что же до короля Скариана — так велика моя ненависть к нему, что хочу я умереть, лишь только заслышу его имя! О Магомет, отчего лишил ты меня всякой надежды?

И принялся Тирант как мог утешать короля. Так добрались они до города Тремисена, жители которого, вновь обретя своего короля, приняли их с распростертыми объятиями. Король же распорядился поместить Тиранта в лучшие покои и предоставить ему слуг и провизию. И прислал король в его покои щедрые дары, а все рыцари и прочий люд приходили приветствовать Тиранта, и сумел он всем понравиться.

Однажды пришел Тирант в королевский дворец, дабы просить короля отпустить его на службу к господину своему, Эмиру, которому поклялся он в верности. Узнав о том, так сказал король:

Доблестный христианин, прошу я тебя пока не покидать моего дворца. Послал я за господином твоим Эмиром, и не пройдет и десяти дней, как он сюда прибудет. Выбери город и установи в нем те порядки, что тебе по нраву, ибо даю я тебе слово коронованного короля, хоть и несчастного и оставленного судьбою, что отпущу тебя на волю.

Услышав сие, упал Тирант на колени и бесконечно благодарил короля, целуя его руку, и утешал его, вселяя добрые надежды.

Между тем королевской дочери по сердцу пришлись красота Тиранта и подвиги, что свершил он ради нее и короля, да похвалы и сладкие речи, что при всех расточал ей рыцарь, а потому желала она, чтобы забрал к себе Аллах ее жениха и смогла бы она стать женою Тиранта. И, оказавшись наедине с Тирантом, так сказала ему принцесса:

Счастливый христианин, именем Магомета прошу тебя о любезности: скажи мне, какого ты роду-племени и из каких краев, очень я желала бы о том узнать.

И так ответил ей Тирант:

Достойнейшая принцесса, коли хочет ваша милость узнать о моем несчастье, так скажу я: перед вами — рыцарь, который по воле враждебной судьбы потерял в морских волнах все имущество, утонувшее на галере. Предки мои были достойными воинами, и много жестоких королей приняли смерть от их рук. Был я господин, теперь я — раб и слута, привык я повелевать, теперь же я повинуюсь.

И более ничего не сказал о себе Тирант. Любезная принцесса, преисполнившись жалости, сказала, опустив очи долу:

Да примет Магомет к себе твою душу! Скажи же мне, ничего не тая, в какой стороне ты родился, чей ты сын и где умерли твои родители. И заклинаю тебя: говори чистую правду!

Отвечал Тирант:

О ты, затмившая всех на свете, меркнет свет в очах и сокрушается ум от несказанной твоей красы! Пребывать в раздоре из-за тебя маврам и христианам и прочему люду, ибо нигде не сыскать равной тебе и достойной тебя! Что нож острый для меня рассказ о моей жизни, но, коли так угодно вашей милости, скажу я всю правду. Родом я из Дальней Испании[602], отец мой — досточтимый рыцарь, славного и древнего рода, мать не менее знатна, даровала им судьба богатство и единственного сына, да только потеряли они его, ибо не знают, жив он или умер.

В ту минуту вошли в покой люди и застали Тиранта и королевскую дочь за сей беседой. Любезная принцесса осталась очень довольна речами Тиранта и похвалами, что расточал он всякий раз ее красоте. А поскольку не были в обычае у мавров столь красивые слова, порешила она, что не найти во всем свете более учтивого рыцаря.

Спустя несколько дней прибыл ко двору Эмир, в великой радости от того, что король, дочь его и ее жених спаслись от беды и находятся в безопасности. Поклонившись королю, пошел он к Тиранту и воздал ему всяческие почести. Король, успевший полюбить Тиранта, в разговоре с Эмиром принялся просить его даровать христианину свободу, Эмир же готов был уступить королевской просьбе и освободить пленника от данной им клятвы: не оставлять господина своего и его владений, пока трижды не скажет ему сам господин: «Уходи». И тогда, взявши Тиранта за волосы, трижды произнес Эмир: «Теперь отпускаю тебя на волю». Когда было это сделано, поцеловал Тирант королю руки и ноги, благодаря за великую милость, и так сказал:

Клянусь вам, господин мой, моею христианской верой, что до той поры не покину я вашу милость, пока не убью короля Скариана, либо возьму в плен, либо изгоню из земель ваших.

Король и весь двор остались очень довольны такими словами.

А Скариан, узнав о неожиданном исчезновении короля Тремисена, пришел в страшный гнев, ибо не мог уразуметь, как могло сие случиться. И тогда, в великой ярости оттого, что не смог он взять в плен соседа, порешил он завоевать и покорить все его королевство, ни перед чем не останавливаясь, и обрушился со всем войском на замки, города и селения Тремисена. Вел Скариан жестокую войну — что не хотели отдать ему, брал силою, головы рубил направо и налево безо всякой пощады.

Зная о том, часто собирал совет король Тремисена, дабы дать отпор врагу, и каждый день укрепляли они свой замок, и запаслись уже провиантом на целых пять лет, однако ж понимал король, что не выйти ему победителем, ибо недоставало ему людей, чтобы выдержать осаду. Как-то раз на королевском совете встал Тирант и так сказал:

Господин мой, окажите мне милость и отправьте с посольством к Скариану, а я посмотрю, готовы ли продолжать войну его люди и удастся ли нам как-нибудь с ними сладить.

И всем понравились эти слова, однако многие из тех, кто держал совет, опасались, не останется ли Тирант во вражеском стане, ибо всем людям победитель любезнее побежденного.

Тирант же отправился прямо к королю Скариану в сопровождении многих воинов. И, оказавшись перед королем, собрал он всю волю свою и так изложил свое посольство.

Глава 308

О том, как изложил Тирант свое посольство королю Скариану.

Не удивляйся, что не поздоровались мы с тобою прежде, чем начать говорить, — как есть ты наш смертный враг, а кто же врагу пожелает здравствовать? Прислал меня к тебе король Тремисена, много хорошего слыхал он о тебе и считает тебя мудрейшим из земных королей, а потому дивится, что пошел ты против него войною и не внятна ему причина жестокости твоей, ибо великодушному правителю пристало быть справедливым, иначе назовут его тираном. Ты же слывешь стражем закона и поступать должен по справедливости. А потому следует тебе рассудить, что к стыду, а не к чести покинул ты свои земли и вторгся в чужие, запятнал ты свое королевское величие страшным позором и бесчестьем, что продлится до скончания века. Восславят ли теперь твою справедливость? Нет, объявят тебя злодеем, завистником алчным и подлым, вероломным королем, что без всякой причины и предлога, безо всякого права и закона пожелал лишить соседа всех его владений. И ежели ты или кто из рыцарей твоих скажет, что движет тобою справедливость, а не подлость великая, с охотою предложу я свои услуги, дабы в смертельном бою доказать, что это ложь. А биться будем врукопашную и не на жизнь, а на смерть. Если же не примет никто мой вызов, знай, что господин мой велел передать тебе эти слова не от страха перед тобою и властью твоей, а потому обещаю тебе и клянусь, что достойно ты будешь наказан за все злодеяния. Знай — король Тремисена так сейчас гневается на тебя, что с помощью Всевышнего, который всегда защищает правого, двинется на твое королевство и в короткий срок разорит его, и станут вдовами жены воинов ваших, и оплакивать будут они смерть своих мужей. Однако желает король узнать причину вторжения этого и разбоя, дабы записать ее и в определенный час огласить на весь свет о том, как умерили твою спесь.

И на том закончил Тирант говорить.

Не помедлил король Скариан с ответом и повел такую речь.

Глава 309[603]

О том, какой ответ дал Тиранту король Скариан.

Рыцарь, кто бы ты ни был, явил ты сейчас неслыханную дерзость, осмелившись безо всякого соизволения так оскорблять меня и столько бранных слов сказать мне в лицо. И не будь ты послом, которому дозволяется свободно говорить, укоротил бы я сейчас твой дерзкий язык. Хочу я, чтобы узнал твой король, что с полным правом напал я на него, ибо известно ему и всему свету, что знатнейшие мужи обоих королевств по обоюдному согласию оговорили уже брак между мною и его дочерью, и назначен был точный и окончательный день для свадьбы, однако ж взбрело в голову твоему господину передумать и тем самым меня опозорить. И смеешь ты сказать после этого, что без права и причины пошел я на него войною? Да не прожить мне теперь ни дня в радости и согласии, пока не предам я его жестокой смерти! К тому же случается, что сама судьба карает высокомерных, и дорого тогда платят они за свою гордыню, и коли судьба повинна будет в несчастье, не стану я печалиться, ибо немало мне выпало от нее напастей. Девица же, с которой желаю я по справедливости вступить в брак, зовется чудным именем Марагдина, достоинства ее еще чудеснее, и во всем белом свете не сыскать ей равной. Известно мне, что ты — христианин, а потому великое для меня утешение поведать тебе о ее достоинствах, и целый год подряд не устану я говорить о них. А ежели случалось тебе когда-нибудь любить что есть силы, вспомни свою любовную муку, и поймешь тогда, что творится со мною. Еще расскажу я тебе, что в моем детстве постоянно были при мне три монаха из ордена Святого Франциска, что учили меня теологии. Постоянно склоняли они меня к тому, чтобы принять христианскую веру, и так бы оно и случилось, — ибо известно мне, что закон христианский благороднее и выше нашего[604], — ежели бы не мать моя. День и ночь обливалась она горькими слезами, противясь этому, и, видя ее неутешное горе, покинули монахи наш дом. И еще вот что узнай: несравненная красота достославной госпожи моей так полонила мое сердце, что готов я саму смерть принять, лишь бы заполучить это сокровище. Пойми же теперь ты, которому известна ее великая и чудная красота, как оскорбил меня твой король, желая забрать у меня мою суженую. Знаю, что не было и нет равных ей на всем белом свете, хоть и наслышан я о многих женщинах достойных и прекрасных[605], таких как отважная Уриция, предводительница амазонок, к которой греческому царю Эврисфею пришлось послать непобедимого Геракла[606], дабы заставить отважную воительницу сложить оружие. Не менее славна и царица ассирийская Семирамида, ибо не только управляла она страною, но и покорила мидян и основала город Вавилон[607]. Однажды, когда причесывали Семирамиду в ее покоях, сообщили ей о том, что в Вавилоне бунт. В ту минуту уложили царице одну лишь прядь волос, но, не дожидаясь, пока уложат вторую, в гневе схватила царица меч и во главе воинов отправилась осадить Вавилон. И лежал город у ног ее раньше, чем закончили ее прическу. В память о том отлили в Вавилоне бронзовую статую женщины: одна прядь ее волос была уложена, другая — развевалась по ветру, и установили ту статую на высоком месте. Смелостью беспримерной известна и скифская царица Томирис, убившая в бою, где бились двести тысяч персидских воинов, знаменитого и грозного Кира, царя Дакии, дабы отмстить за смерть своего сына. Велела она отрубить ему голову и положить ее в бурдюк, наполненный кровью, и так сказала подданным: «Вот могила того, кто досыта напился крови»[608]. А как не вспомнить о славнейшей Зенобии, прозванной Царицей Востока?[609] Долго пришлось бы говорить о ее жизни, но деяния ее достойны долгой памяти. А когда в битве с нею одержал победу римский полководец Корнелий, так он праздновал и веселился, будто одолел самого могущественного на земле правителя! Известны мне также удивительные подвиги царицы амазонок Пентесилеи, свершенные ею во время Троянской войны, а также деяния Камиллы[610] в Италии. А кто станет отрицать, что Минерва[611], покровительствуя искусствам и ремеслам, превзошла мужей греческих? И кто позабудет о той великой любви, что питала Гипсикратия[612] к своему мужу, понтийскому царю Митридату? Она не только была с ним рядом в бесконечной и бессмысленной войне, но и когда был он повержен и брошен его людьми, осталась с ним и сопровождала мужа с оружием и на коне, бросив женское платье и навеки позабыв о несравненной красоте своей и прелести. Дочь Катона Порция[613] так любила мужа, что, узнав о его смерти, поспешила последовать за ним, дабы не расставаться вовеки, и, не найдя рядом никакого оружия, лишила себя жизни, выпив с водою горячие угли. Не меньшую любовь питала Юлия, дочь Юлия Цезаря, к своему мужу Помпею. Не найдя мужа дома, неожиданно увидала она окровавленные его одежды и решила, что он мертв. С диким криком упала Юлия наземь без чувств, и в ту минуту умер ребенок, которого носила она в своем чреве[614]. Нельзя не упомянуть и о трогательной любви царицы Артемисии[615] к ее мужу Мавзолу: устроив ему пышные похороны, велела она сжечь тело его, а прах заключила в сосуд и выпила, ибо желала стать могилой для супруга. А Эмилия, жена Сципиона Африканского? Узнав, что изменяет ей муж с ее рабыней, не подала она и виду и никому не сказала, боясь, что может повредить мужу дурная молва. А сразу же как он умер, отпустила Эмилия ту рабыню на волю, выдав ее замуж. Должно быть, слыхал ты историю о Мирилье, сильном и доблестном рыцаре[616], который совершил убийство в храме Святого Иоанна Латеранского, за что заточен был и приговорен к голодной смерти? Едва дошла весть эта до его жены, стала она каждый день навещать мужа в темнице. Стражники строго следили, чтобы не приносила она с собой никакой пищи, во исполнение приговора, и тогда, дабы не дать мужу умереть, кормила она его молоком из собственной груди и долгое время спасала его от голода, а стражники так ничего и не заподозрили. Как только стало о том известно, простили Мирилью и помиловали. Женщины, о коих я поведал, известны великой душевной щедростью и ясным умом своим превосходят многих мужей, живших на этом свете, за что достойны всех почестей и славной молвы, ибо умением и старанием преуспели они в том, чем обделила их сама природа. А напомнил я тебе обо всем этом, дабы знал ты, что девица, которую я люблю и почитаю превыше всех на свете, превосходит достоинствами своими всех тех женщин, о коих шла речь. Из-за нее начал я эту войну и, лишь получив мою возлюбленную, эту войну закончу, и не бывать по-иному. Вот тебе мой ответ.

С тем повернулся король спиною к Тиранту и удалился, не захотев более ничего слушать, однако велел он отвести послу лучшие покои. А вечером решил Скариан испытать терпение Тиранта, дабы узнать, настоящий ли он рыцарь и благородных ли кровей. Пригласил он Тиранта отужинать и велел подать на стол множество разных блюд. Сам король сел во главе стола, а Тиранта усадил напротив. Среди многих яств, стоявших перед Тирантом, были особенно изысканные, и Тирант, знавший толк в еде, только их и отведал, а к иным и не притронулся. Как только они встали из-за стола, подали сладости на большом золотом блюде — лимонные цукаты, миндаль и кедровые орехи в сахарной пудре. И вновь взял Тирант самые вкусные и крупные сладости. Затем отвели его в огромный шатер, где горой лежали золотые дублоны и дукаты, а также серебро и серебряная посуда. Было там множество богатых одежд и драгоценностей, великолепных рыцарских доспехов и десяток лошадей под богатой упряжью, а в глубине на перекладине сидели три сокола. Как вошли они в шатер, сказал король:

Узнай же, посол, мой обычай: кто бы ни прибыл ко мне, будь то даже особы королевской крови, привожу я их сюда и прошу выбрать то, что им по нраву и сколько душа их пожелает. Возьми же то, что хочешь, и, чем более возьмешь ты, тем большую доставишь мне радость.

Узнав о желании Скариана, сказал Тирант, что готов взять что-либо в подарок, а ежели тем и прогневит своего господина, будет за то в ответе. И выбрал он сокола, того, что показался ему из трех лучшим. Поразило это короля, и порешил он, что Тирант — человек благородный и доблестный, ибо выбор его не оставлял в том сомнений. Отлично видел Скариан, что перед ним муж достославный, коему ни в чем не отказано природой, в жизни своей не встречал он столь прекрасного рыцаря, а потому дал себе слово, что будет Тирант служить при его дворе. Однако, судя по речам Тирантовым, нелегко было уговорить рыцаря оставить службу у своего господина, а потому до поры ничего не сказал ему Скариан.

А Тирант, получив ответ, о котором выше сказано, возвратился к своему господину, королю Тремисена, и со всеми подробностями поведал о том, что произошло во дворце Скариана. И спросил его король, много ли воинов у его врага.

Сдается мне, — сказал Тирант, — много у него людей, и каждый день прибывает к ним подкрепление. Всех вместе не удалось мне увидеть, но похоже, что в поле за стенами замка стоят лагерем более восьмидесяти тысяч.

Собрали тогда совет в Тремисене и порешили, что Эмир и Тирант возьмут под свое начало десять тысяч воинов — всех, что остались от войска, поскольку иные полегли в сражениях, а иные перебежали во вражеский стан. Отправились они под стены города Алинак, ибо никак нельзя было потерять этот город, а коли возьмет его враг — конец тогда всему королевству. Войско Скариана устремилось уже к Алина- ку, и, зная об этом, повелел Тирант укрепить город как можно лучше, использовав все свои познания и опыт в военном искусстве: на подступах к замку приказал он выстроить множество заграждений, чтобы встретить неприятеля огнем, а там, где стены были более уязвимы, вырыли глубокие рвы, дабы выбираться из крепости и возвращаться под землею, не открывая городских ворот.

Подивился Эмир, увидев столь хитроумные и умелые приготовления Тиранта, и понял, что не ошибся, считая его рыцарем, искуснейшим в ратном деле и во владении оружием. И так стали они ожидать появления вражеского войска.

Король же оставался в укрепленном и готовом к долгой осаде замке Тремисен, а враг тем временем одерживал победы одну за другой по всему королевству.

И случилось так, что некий очень богатый еврей, житель Тремисена, тайно бежал из города и, прибыв в стан короля Скариана, осторожно рассказал ему о своем злом умысле:

Господин, доколе твоя милость будет строить замки на песке? Все, что ты делаешь, — напрасный труд, пока не захватишь ты короля Тремисена, а как будет он в твоей власти, за два дня завоюешь ты все королевство и уж не станешь искать укромную тропу, но, ничего не опасаясь, выедешь вместе с твоими людьми на самую широкую дорогу. А ежели договоримся мы с тобою, сделаю я тебя победителем надо всеми врагами и доставлю прямо тебе в руки короля вместе с его дочерью.

Услышав такие речи, принял их Скариан за дурную шутку, и так ответил:

Да можно ли такое устроить? Однако, коли сослужишь мне эту службу, вот тебе мое королевское слово: станешь ты самым знатным вельможей в моем королевстве. Но не верю я, что способен ты совершить то, чем хвастаешь. Возвращайся лучше туда, откуда пришел, а то как бы злоба твоя и обида на моих врагов мне же не навредила бы. Должно, лихой и негодный ты человек, а потому вряд ли судьба говорит твоими устами. Не знаю, благосклонна она ко мне теперь или враждебна? Что, ежели отвернется она от меня за грехи мои и отдаст победу врагу?

Услышав эти слова, не помедлил еврей с ответом и так сказал.

Глава 310

О том, что ответил еврей королю Скариану.

Долго томит нас судьба, прежде чем исполнить заветные наши желанья, и всегда посылает неудачи прежде удач. Известно твоей милости, что в этом мире многое ей подвластно, особенно же исход войн и сражений, и никакому мудрецу не под силу предвидеть опасности и невзгоды, уготованные нам судьбою. Потому нередко в битвах слабые сильных побеждают, а малочисленное войско одолеть может великую рать — ибо самому всемогущему Адонаю[617] угодно было встать на их защиту. Не послужит к чести и отваге рыцаря желание предусмотреть все опасности, что могут подстеречь его, не будет такому рыцарю почета, как не взойдет на вершину славы тот правитель, что в войнах побеждать умеет, но не велик душою. Ежели угодно будет твоей милости вникнуть в мои слова, поймешь ты, что не витаю я в облаках, но веду речь о деле надежном и верном. И дабы ты не сомневался, отдам я в твои руки трех моих сыновей, а коли изменю я слову — волен ты казнить их, предав мучительной смерти. Но помогу я тебе, коли окажешь мне одну услугу: есть у меня дочь, которую желал бы я выдать замуж за достойного человека, и даю я за ней приданого двенадцать тысяч дукатов. А в женихи ей выбрал я одного еврея, что приходит в твой лагерь продавать масло, он молод и хорош собою, состоит при начальнике стражи твоей милости. Коли поможет твоя милость мне выдать за него дочь, обещаю я провести людей твоих в город Тремисен, и вот каким образом: одна из дверей моего дома находится прямо в городской стене, за дверью этой я один слежу и один о ней знаю, через нее-то и впустим мы в город сотню тысяч воинов.

Услышав такую речь, задумался король и спросил:

Как же доставишь ты мне короля Тремисена и его дочь, если всем отлично известно, что стоит посередь города замок столь неприступный, что никому на свете туда не войти?

И ответил еврей:

Коли со вниманием выслушал ты мои слова, должно быть, заметил, что обещал я провести воинов не в замок, а в город, поскольку король более всего любит находиться во дворце, что построен в городе, а в замок прибывает лишь в случае крайней нужды. И можешь не сомневаться, господин, сумею я устроить это дело.

На том они сговорились, и еврей обещал принести щедрые подношения, коли устроится свадьба его дочери. Сей же час послал король за главным стражем, и, как прибыл тот пред королевские очи, спросил его Скариан:

Есть у тебя на службе еврей, что ходит в лагерь продавать масло?

Да, господин мой, — ответил страж, — служит он у меня, продает масло, а еще иногда чинит обувь.

Ступай и немедля приведи его ко мне.

Когда пришел молодой еврей, спросил его Скариан, из каких он будет краев.

Господин, — отвечал тот, — как говорил мне отец, с самых давних времен живем мы здесь, служа вашей милости, потому я — ваш верный подданный.

Слушай же, — сказал тогда король, — что скажу я тебе. Как есть ты мой подданный и слуга, а я желаю поощрять слуг моих, любить их и почитать выше других, вот что я задумал: быть свадьбе твоей и Иями, дочери Иакова — самого богатого купца-еврея во всей Берберии. Десять тысяч дукатов получишь ты за нее приданого, и я дам две тысячи — на золотые шпоры. И будь мне благодарен за то, что вспомнил о тебе.

А молодой еврей, притворяясь, что огорчен и разгневан королевскими словами, так отвечал, собравшись с духом:

Господин мой, известно мне великодушие вашей милости, знаю, что помните вы о подданных, заботитесь о них, возвышаете их. Мне же, человеку ничтожному, слишком много чести, что вспомнила обо мне ваша милость, за то целую я ваши руки и благодарю бесконечно. Но прошу я простить меня за то, что не смогу вступить в этот брак, даже если дадут за невестою вдесятеро больше. Давно уже добивается этой свадьбы отец девушки, но, как бы тяжко ни пришлось мне в жизни, не бывать этому. Лучше мне умереть, чем совершить такую ошибку.

Да о какой ошибке ты толкуешь? — сказал король. — Ты беден и ничтожен, а он — богат и пользуется уважением у всех евреев, что только населяют эти земли. Разве может тут выйти для тебя какое бесчестье или беда? Напротив - породнившись с ним, поднимешься ты высоко и станешь между господами, ибо нет ему равных в умении льстить важным людям и плести интриги. Одумайся и помысли, сколько может он для тебя сделать! Будешь потом на коленях целовать его ноги!

Да не допустит Бог, — сказал еврей, — чтобы в сердце моем поселилась подлость, да не отяготит навеки страшная эта ошибка мою душу! И дабы знала твоя сиятельнейшая милость, отчего я так упрямлюсь, и простила мне мои слова, расскажу я все по порядку. После того как схватили в великом городе Иерусалиме святого и справедливейшего из людей по имени Иисус, и связали его, и привязали к кресту, и на том кресте распяли, все евреи, что населяют этот мир, на три рода разделяются. Первые — это те, кто приговорил его к смерти: и сегодня легко их опознать в толпе — беспокойны они и суетливы, без конца пустословят и размахивают руками, нет им ни в чем веры и покоя, и неведом им стыд. Вторые — это те, что исполнили казнь, те, что били его, и связали, и распяли, и надели на голову его терновый венец. Те, что разыграли между собой одежды его, и хлестали его по щекам, и плевали в лицо ему. И их нетрудно отличить: никогда не смотрят они вам прямо в глаза, но тотчас отводят взгляд, и великого труда им стоит поднять глаза к небу, таков и тот, кто жаждет стать моим тестем. Третьи же ведут начало от царя Давида. И они были в тот день в Иерусалиме, но ни в чем не было их согласия, — исполнившись сострадания, собрались они в храме Соломоновом, дабы не видеть того ужасного злодеяния, что совершили над святым и справедливейшим из людей. И поскольку не было на то их согласия, сделали они все, что в их силах, дабы облегчить страшные его муки. Еще легче тебе будет отличить их: люди эти любезны и добросердечны, просты и покойны, любят ближнего своего и в разговоре никогда не отводят взгляда. И поскольку сам я принадлежу к этим последним, не след мне портить благородную кровь смешением с негодной кровью, которую вечное горе очернило, не хочу я запятнать род, что продолжат мои дети, — пусть наследуют они ту кровь, что дана мне от рождения. А дружбу водить с теми, кто к первым двум родам принадлежит, боюсь я больше смерти, и даже говорить с ними горько мне и стыдно.

Узнав о причине, по которой не хотел молодой еврей вступить в этот брак, порешил король не настаивать на своем, но все же попросил юношу дать отцу девицы благоприятный ответ. Тот ни в какую не соглашался. И тогда сказал король купцу, что согласен юноша вступить в брак, но только после того, как завоюют они Тремисен. Сам юноша при этом был нем как рыба и не дал никаких обещаний, но, поскольку разговор шел в его присутствии, поверил купец всему, что услышал.

После того сговорились Скариан и купец, что на семнадцатый день того месяца прибудут войска к Тремисену и в полночь, в полной темноте, войдут в город.

В назначенный день и час прибыл Скариан со своими воеводами под стены города. Еврей также не позабыл об обещании — велико было его желание выдать дочь свою замуж — и с большой осторожностью открыл дверь своего дома. Немедля вошел туда король, а за ним и все воины, и отправились они прямиком к королевскому дворцу. Здесь завязался жестокий бой, силой захватили они дворец, а войдя туда, поубивали всех, кого нашли — короля Тремисена, и сыновей его, и сына Эмира, что приходился женихом королевской дочери, и воинов, что встретились на пути, — никого не пощадил Скариан, кроме любезной его сердцу девицы. Затем попытался он взять штурмом замок, да не смог. И тогда, понимая, что опасно задерживаться в Тремисене, приказал Скариан людям своим остаться и охранять город, сам же вместе с девицею отправился прочь. Несчастная горько оплакивала смерть отца, жениха и братьев. Повелел Скариан заточить ее в неприступный замок, часть людей оставил у стен его, а остальных отправил в Тремисен на подмогу.

Страшная весть быстро дошла до Эмира и Тиранта. Овладело маврами глубокое уныние: порешили они, что все пропало, — большая часть королевства завоевана врагом, а король и господин их лежит в сырой земле. Потому поговаривали они меж собою, что лучше сдаться в плен Скариану, чем подвергать опасности свою жизнь, а коли придут они сами, пощадит их жестокий король.

Сказал тогда Тирант Эмиру:

Господин, неверно ваше решение. Стоит ли сдаваться в плен, когда не знаешь, какая от того польза? Коли сдастся ваша милость, совершит большую ошибку. Кто же тогда возглавит людей? Ведь есть у вас еще десять тысяч воинов, замки и крепости, что вам подвластны, не говоря уж об этом городе, в котором отлично сможем мы защищаться. А если решите вы, что нет другого пути, заключите с королем сделку: пусть вернет он вам все ваши земли в обмен на этот город и крепости, которые еще под вашей властью.

Подумал Эмир, что хорош совет Тиранта, однако ж не мог он оправиться от тяжелого удара — смерти короля и особенно своих сыновей. Между тем отправил Тирант в Тремисен своего человека, дабы разузнать, отчего так быстро, с такой жестокостью и безо всякой борьбы захвачен был город, в котором оставалось много воинов под началом храбрых и славных воевод. Эта мысль не давала покоя Тиранту, пока не прибыл к ним человек из Тремисена, спасшийся при захвате города, и не поведал о том, как убили семерых его сыновей у входа во дворец, разграбили дом и силой увели жену и дочерей. А еще рассказал он о том, как старый еврей предал Тремисен, и как повелел король Скариан забрать все добро его, а предателя схватить, раздеть и привязать к столбу, смазанному медом. А на следующий день исполнили королевский приговор: четвертовали того еврея[618], а останки бросили псам на съедение. И сказал тогда король: «Кто убережется от предателя?» Ведь так же, как одного господина своего, предаст он и другого, да и целый город, если хорошо ему заплатят.

Так узнал Тирант всю правду о том, как вошли Скариановы воины в Тремисен и заняли соседние селения, рассказали ему и о том, что увез Скариан королевскую дочь в неприступный замок Монт Тубер. Тогда выбрал Тирант десять человек, хорошо знающих окрестные земли, и, оседлав добрых скакунов, отправились они к тому замку. Заночевали они неподалеку в скиту, прозванном Старая Мечеть, устроив там засаду. Когда рассвело, взяли они в плен двух мавров из замка, дабы выпытать у них, где находятся королевские покои и как король проводит время. И рассказали мавры, что король с новой королевою живут в главной башне, и охраняют их покои шестьдесят рыцарей, в замке же множество стражников несут службу днем и ночью, а в городе, что окружает замок, стоит тысяча воинов. Узнав об этом, велел Тирант отпустить пленных, а сам вместе со своими воинами объехал замок, внимательно его осмотрев.

Вернувшись в город, велел Тирант сотне людей вооружиться кирками и мотыгами, привел их к мосту и приказал крушить его, едва завидят они врага. Воинам Скариана, без этого моста, пришлось бы идти целый день, добираясь до переправы, и день этот дорогого стоил, поскольку путь их шел через глубокие овраги, а также через города и селения, что были под властью Эмира. Город Тремисен лежал в трех днях пути от замка Монт Тубер, а Алинак, где стоял Тирант с войском, — в девяти милях. Тогда Тирант со всеми людьми прибыл под стены замка Монт Тубер. Завидев неприятеля, приказал Скариан всем вооружиться и выехал из замка, намереваясь дать сражение, однако Тирант и Эмир вовсе не собирались биться: объехали они вокруг города, захватили у жителей крупную и мелкую скотину и, погнав ее перед собою, вернулись в лагерь.

С тех пор часто наведывался Тирант с воинами под стены замка и даже оставался там по два-три дня, пока не кончался у них провиант. Однажды подъехал Тирант к воротам города, погруженный в горестные мысли: вспомнил он, что оставил в глубоком страдании Принцессу, а Усладу-Моей-Жизни — в бушующем море, и пришло на ум ему, что все, кто близок ему и дорог, как и сам он, — в мавританском плену, и бог весть, удастся ли вырваться из этого плена хоть когда-нибудь? Неужели так и не отпустят его мавры? Такие мрачные думы обуревали Тиранта, как вдруг увидел он, что вышел из городских ворот пленник-христианин, обливаясь слезами и испуская громкие стоны. Пленник этот был албанец, плакал же он оттого, что хозяин жестоко избил его кнутом, а теперь послал на огород в окрестностях города и велел перекопать его. Тиранту знаком был этот албанец, много раз приходилось ему говорить с ним, и казался он человеком надежным. Пожалел Тирант албанца и, подумав, что нужны ему теперь верные люди, позвал пленника и голосом, исполненным сострадания, повел такую речь.

Глава 311

О том, как пообещал Тирант пленнику отпустить его на волю.

Всегда враждебна жестокая судьба к несчастным, в особенности же к тем, у кого не хватает духу выносить напасти и страдания, что выпадают на их долю. Воспоминания о собственных моих муках наполняют душу жалостью к тебе, однако от тебя самого зависит, сможешь ли ты изменить к лучшему свою жизнь и заставить меня сменить жалость на уважение. По тому, как измучено твое тело, вижу я: человек ты сильный духом, ибо стремишься скрыть, как сильно страдаешь. А повстречался ты мне в минуту горьких раздумий о доле моей и укрепил меня в мысли о том, что сам я — всего лишь пленник. Неужто более боимся мы потерять то, что имеем, чем то, что надеемся приобрести, хотя, быть может, и не напрасно завлекает нас надежда? И, поразмыслив о том, ясно вижу я удел свой — неизбежную смерть, ибо давно уже нет со мною и, верно уж, не будет той, кому хотел бы служить; вижу я и тебя — истерзанным и униженным быть тебе в мавританском плену. Рвется на части и мучится сердце при виде твоих страданий. И ежели не уготована тебе казнь, то жизнь тебя ждет такая, что пострашнее самой смерти. А потому слушай: коли исполнишь ты то, о чем попрошу я, получишь свободу и станешь вольной птицей и будешь жить где захочешь. Но вот какое мое условие: позволишь ты отхлестать себя конской упряжью при всем честном народе, после чего подрежут тебе уши. А замыслил я все это, дабы с твоей помощью проникнуть в замок Монт Тубер, где находится сейчас король Скариан. И ежели удастся моя затея, станешь ты знатным господином, если ж нет — получишь свободу и славно заживешь, а уж я тебя не оставлю.

Не помедлив с ответом, так сказал пленный христианин.

Глава 312

О том, какой ответ дал пленник Тиранту.

Одному лишь Господу ведома воля моего сердца, слова же вашей милости так ободрили меня, что нет такого дела, что не исполнил бы я вам в угоду, в благодарность за милосердие и сострадание, что явили вы ко мне, презренному. Влачу я жалкую жизнь и ни перед чем не остановлюсь, дабы обрести отнятую у меня свободу, вас же глубоко я почитаю и одного лишь жду теперь — ваших приказаний. Знайте, что из-за любви пал я столь низко, ввергла меня она в великое искушение, и, коли не позабыл бы я обо всем на свете в любовных утехах, не терпел бы теперь такую муку. И потому кляну я эту проклятую любовь и мою наивность, что причиной явилась мучений, горя и слез, омрачающих мне жизнь. Но как бы то ни было, готов я вам подчиниться, не страшась опасностей и урона. У знал я вашу доблесть и благородство и готов не только служить вам, но и голову сложить ради вашей милости, не говоря уж о том, чтобы обрезать себе уши или понести любое другое увечье.

Поблагодарил Тирант пленника за эти слова и так сказал:

Клянусь честью рыцарской: не прикоснуться мне к еде до тех пор, пока не верну я тебе свободу.

Сей же час покинул Тирант пленника и отправился к Эмиру, дабы переговорить с ним, и выкупили они албанца за сотню дублонов, а на следующий день, как обычно, выехали из лагеря со всем войском и стали возле города, что окружал замок Монт Тубер. Между тем жители города, привыкнув к их постоянным наездам, не обращали на воинов никакого внимания, зная, что нет у них никаких орудий, ни пушек, ни бомбард, а коли задержатся они дольше обычного, тут же прибудет король со своими людьми. Потому многие жители города с разрешения короля и с согласия Эмира и Тиранта нередко приходили к ним в лагерь, ничего не боясь, и беседовали с воинами.

Однажды послал Скариан в неприятельский лагерь двух рыцарей с посольством, и передали они волю короля: ежели удастся сторонам договориться полюбовно, осыплет король Скариан милостями и щедро одарит Эмира и Тиранта. Однако же и Эмир и Тирант наотрез отказались от такой сделки, желая до конца мстить за смерть короля Тремисена и его сыновей. После переговоров, как обычно, предложили послам угощение, но в тот день, заранее сговорившись с албанцем, порешил Тирант осуществить свой тайный план, и вот что случилось.

После того как закончили трапезу, албанец незаметно подошел к тому месту, где хранили столовое серебро, и выкрал большой позолоченный кувшин. Но едва он попытался скрыться, страж, охранявший серебро, принялся вопить что есть силы, так что донеслись крики его до Тиранта, который в ту минуту беседовал с жителями города. Спросил Тирант, что за страшный переполох в лагере. И тут на глазах у всех пустился албанец наутек, но несколько воинов бросились ему вдогонку, схватили его и привели пред светлые очи Эмира и Тиранта. Страж, охранявший серебро, крепко держа албанца за волосы, так сказал:

Господин, прошу я вас назначить наказание для этого отъявленного вора, что посмел украсть у меня на глазах серебряный кувшин.

Попросил Тирант Эмира первым сказать свое слово, и сказал Эмир:

Вот мой приговор — повесить его.

Тирант же так возразил ему:

Господин мой, не время сейчас убивать людей, разве что врагов в смертельном бою. Прошу я вас смягчить приговор: пусть высекут его на глазах у всех и обрежут ему уши.

Так и поступили, и свидетелями тому были посланники Скариана. Как обрезали албанцу уши, повесили ему на шею украденный кувшин и повели по лагерю, и при этом нещадно хлестали его конской упряжью. А как повели его в третий раз, рванулся албанец и, развязав руки, бросился со всех ног под стены города. Альгвасил совсем было догнал его, но внезапно споткнулся и рухнул наземь, и в эту минуту люди, стоявшие на стенах, принялись палить из пушек, защищая беглеца, так что удалось ему вбежать в городские ворота. Жители города препроводили албанца в замок и, увидев нагого беглеца с обрезанными ушами, страшно избитого и истекающего кровью, король и королева преисполнились к нему жалости. Велели они принести албанцу рубашку и одежды, а король милостиво подарил ему украденный кувшин и оставил албанца при себе.

Тирант сделал вид, что страшно разгневан этим побегом, и просил передать Скариану, чтобы вернул ему вора, а коли не захочет король этого сделать, все воины Скариановы, что попадут в плен, будут убиты, а если и оставят им жизнь — обрубят руки или ноги, а может, нос и уши. И отвечал Скариан, что нипочем не отдаст албанца, а ежели угодно Тиранту начать жестокую войну, пусть только попадется он в плен — напомним мы ему об этом албанце и отделаем еще хлеще. Не стал Тирант более длить разговоры и вернулся со всем войском в город Алинак. А албанец, желая рассказать о себе, повел такую речь перед королем Скарианом.

Глава 313

О том, что поведал албанец королю Скариану.

Легче иных несчастных переношу я страдания, что выпали мне на долю, оттого что смутная надежда питает каждый день моей горькой жизни, и не смерти страшусь я, но боли душевной, ибо мутится рассудок, лишь помыслю, как изувечен я, обесчещен и опозорен. За тяжкие оскорбления и муки, за великий стыд поклялся я отомстить жестоко подлому и гнусному предателю Тиранту, который от жадности морил нас голодом. И, поверьте, коли виновен я в воровстве, лишь по крайней нужде совершил я его. Но если ваша светлейшая милость даст мне разрешение покидать замок и возвращаться, буду я доносить вам, о чем говорят, что замысливают и куда направляются ваши враги, дабы в один прекрасный день, когда отвернется от них судьба, могла бы ваша милость учинить над ними расправу, как над знатнейшим и светлейшим королем Тремисена.

И сказал тогда король:

Даю я на то согласие, можешь ты уходить и возвращаться, когда пожелаешь.

И приказал страже в любой час беспрепятственно пропускать албанца. Однако обуревали короля сомнения, решил он посоветоваться со своими рыцарями и рассказал им о разговоре с албанцем. И такой совет дали ему рыцари:

Господин, человека этого глубоко оскорбили свои же люди, и готов он сотворить что угодно, лишь бы отомстить им, разрушив их тело и душу, однако нелишне будет присматривать за ним.

Тем временем албанец, никем не замеченный, скрылся из замка через потайную дверь и, отправившись прямиком к Тиранту, рассказал ему о своем разговоре с королем. Тирант дал ему семь дублонов, три с половиной реала, немного серебряных монет, а также меч и корзину персиков. В городе нельзя было найти эти плоды, поскольку по приказу Тиранта опустошили все окрестные сады и вырубили плодовые деревья. Сказал Тирант албанцу:

Откроешь королю большую тайну, чтобы больше тебе доверяли. Скажешь, что велел я напечь много хлеба и через три-четыре дня прибуду с войском к городу.

Отправился албанец обратно в замок, король же принял его очень любезно. Албанец преподнес королеве корзину с персиками, и осталась королева довольна подарком, словно подарили ей целый город. Увидев сие, несказанно обрадовался Скариан, ведь с той поры, как оказалась королева во власти Скариана, ни разу не видал он, как она смеется, не видал даже улыбки на ее лице, а потому все чаще обращал он к ней такие слова.

Глава 314

О том, как утешал король свою даму.

О благородная госпожа! Несравненная красота и ясный ум твой великую любовь поселили в моем сердце. Не успел я ощутить даже благорасположения, что обыкновенно предшествует любви, ибо, лишь раз взглянув на тебя, увидел неоценимые твои достоинства и навеки попал к тебе в рабство. Нет мне больше жизни без благосклонности твоей, а потому молю тебя о милости: ты умна и благородна, осуши же слезы, возрадуйся и перестань мучить нас обоих, ибо король твой на все для тебя готов. Я молод, богат и могуществен, увенчаю я тебя королевской короною, дабы повелевала ты мною и множеством подданных, что припадут к руке твоей. А коли горюешь ты о смерти отца, братьев и жениха, утешься — так, видно, было им суждено, но знай, что не страшна твоя потеря, ибо жажду я быть отцом тебе, и братом, и мужем, и пленником твоим и еще всем, чем только пожелаешь. Вижу, нет тебе покоя ни днем, ни ночью, но поверь, что вечные слезы да муки — плохие спутницы для благородной королевы, а потому прошу тебя, госпожа моя: позабудь о страданиях, обрети утешение и покой, я же припадаю к ногам твоим и жду твоих приказаний.

Умолк король, в нетерпении ожидая ответа своей благородной госпожи. И немедля ответила ему опечаленная королева с покорностью и смирением.

Глава 315

О том, как горько печалилась королева, отвечая королю Скариану.

Что нож острый для меня твои утешения, ибо столько мук и страданий пришлось мне претерпеть в горькой моей доле, что оставила я всякую надежду на радостное избавление, и лишь рыдания облегчают мне душу, а потому выслушай простые мои слова, со слезами смешанные, и прими их на веру, ежели сможешь. А коли найдут в душе твоей отклик мои стенания, поймешь ты — недаром льются из глаз моих потоки слез, недаром нет мне покоя ни днем, ни ночью. Знаю, что могла бы ответить на любовь твою и жалость, но слишком тяжела теперь моя обида, потому прошу я: не обижай меня еще более и не лишай единственной отрады — должна я оплакать славного короля Тремисена, отца моего, чья жестокая смерть истерзала мою душу. И лишь тогда облегчу я мои страдания, когда не простыми слезами заплачу, но кровавыми. Сочли бы меня святою, последуй я за Ариадной или Федрой, Гипсипилой или Эноной[619], которые лишили себя жизни, положив тем самым конец своим мукам, — тогда поквиталась бы я с тобою, смертью своей отомстив за смерть отца. Но не хочу я множить примеры несчастья, ибо слишком много на свете обманутых и измученных женщин; не стану я кричать по всему свету о своей беде, да только жжет меня и мучит страшная боль, и не знаю, где тот клинок, которым убила бы я себя, коли могла бы тем самым воскресить отца! О несчастные братья, поглотила вас мрачная могила! Открылись все напасти бедным глазам моим, и нет мне без вас любви и счастья. К светлейшим и благороднейшим королям и принцам и к смиренным и верным служителям любви обращаю я горькую речь: полнится гневом душа, и нету мочи терпеть, не стихает боль, лишь растет с каждою минутой, оглашают темную ночь бесчисленные мои вздохи. Все потому, что чую я близкую смерть, потому что вопреки желанию моему должна я подчиниться тебе, потому что не справиться воле женской с мужскою силой. И как силою взял ты меня, сжалься теперь надо мною — пристало королям и правителям милосердными быть к несчастным и обездоленным, дабы явить благородство свое перед лицом Аллаха и перед всем светом.

И с теми словами ушла королева в свой покой, проливая обильные слезы и горько вздыхая.

Между тем албанец, преподнеся королеве свой подарок, показал королю Скариану деньги, полученные от Тиранта, и так сказал:

Господин, вот деньги, что удалось мне отобрать у одного из наших врагов, а коли часто буду я наведываться в их лагерь — еще и не такое смогу добыть. К тому же один из близких моих родичей состоит на службе при проклятом Тиранте и доносит мне обо всем, что тот делает. И вот о чем хочу я предупредить твою милость: как раз сегодня сообщил он, что велел Тирант испечь много хлеба и заготовить провиант, дабы в скором времени прибыть сюда. Есть еще у тебя время приготовиться, сбить его с толку и нанести смертельный удар, прибегни же к хитрости — немало пользы приносит она полководцам, всем известно, что ты славный король, а коли соединишь ты хитрость с отвагою, не будет тебе равных, и крепкою своей рукою сокрушишь ты всех врагов и станешь владыкой мира.

Весьма по душе пришлись Скариану эти слова, и так отвечал он албанцу:

Посмотрим, правду ли рассказал твой родич.

На третий день прибыл Тирант под стены города и расположился в обычном месте. У короля же не осталось сомнений в преданности албанца, и повелел он сделать его начальником караульного дозора, и дал ему в подчинение шесть верных людей, что давно служили в королевской охране. Когда пришла пора албанцу заступать на стражу со своим дозором, накупил он разных яств и вина и щедро угостил всех караульных. И так случалось каждый пятый день, когда наступал черед албанца и его караула охранять замок.

Через три дня Тирант вернулся в свой лагерь, затем вновь прибыл к замку, и наезжал он два месяца кряду, однако же не начинал сражения, зато постоянно вел переговоры с королем и как мог затягивал их, наперед зная, что никогда не суждено им сговориться. А Скариан не раз посылал албанца к Тиранту за фруктами и сладостями для королевы. И вот однажды албанец явился с окровавленным мечом в руке, гоня перед собою мула, груженного кувшинами с вином. Представ перед королем, так сказал он:

Господин, узнал я, что отправил Тирант в город много вина, дабы пополнить погреба, и решил это проверить. Выйдя на дорогу, увидал я, как отстал один погонщик, шедший за мулом. Тогда схватил я большой камень и ударил его так, что повалился он наземь, а потом палкой крепко отделал его, и, верно, навеки он остался на той дороге. А вот моя добыча — меч, мул да вино, подобного которому давненько я не пробовал. Молю тебя, господин, позволь мне держать здесь винный погреб и торговать этим вином, а как оно закончится, добуду я еще — куплю либо украду. И обещаю я, что понесет наш враг позор да бесчестье, будь уверен, все я для того сделаю.

Король остался тем доволен. Каждый день приходили мавры в погреб к албанцу, чтобы угоститься, а когда выпадало ему стоять в ночном карауле со своим дозором, велел он поднимать на сторожевую башню целый бочонок вина, и все стражники с большой охотою приходили к албанцу и пировали на славу.

Прошло уже довольно времени, с тех пор как начал Тирант наезжать к замку со своим войском и вести с королем переговоры, и наконец не осталось у Тиранта никаких сомнений в том, что албанец полностью вошел в доверие к Скариану. Тогда порешил Тирант, что настала пора отомстить, и выбрал для мести темную ночь, когда албанец и люди его стояли в карауле. Велел он изготовить железную коробку и положить туда горящие угли, а чтобы угли не остыли, проделали в коробке отверстия, куда задувал ветер. Тирант завернул коробку в кожаный лоскут, спрятал у себя на груди и вскоре передал албанцу, а тот, поднявшись на сторожевую башню, схоронил ее до поры до времени в углублении стены, воспользовавшись тем, что его товарищи распивали вино. Стражи тем временем сильно захмелели и принялись бить в большой тимбал[620] и веселиться, и продолжалось так до самой полуночи. Но вскоре их начал одолевать сон, поскольку албанец подмешал в вино снотворное зелье. Напившись вдоволь, повалились стражники наземь и уснули как убитые. Увидев, что второй дозор уже прошел и что стражники спят крепким сном, албанец взял коробку с углями и, прикрывая огонь своим плащом, зажег от углей хворостину и трижды поднес ее к отверстию в стене, выходившей в сторону Тирантова лагеря.

Увидев условленный знак, сей же час отправился Тирант к замку с небольшим отрядом, остальные воины остались в лагере под началом Эмира и ожидали в полном вооружении и в боевом порядке. От башни, где находился албанец, Тиранта и его спутников отделял глубокий ров с водою, а потому пришлось им пройти мимо другой башни, двигаясь с великими предосторожностями — пока стражи мерно кричали: «Все спокойно, все спокойно», они успевали сделать десять—двенадцать шагов и останавливались до нового крика часовых, албанец тем временем бил в барабан.

К счастью, удалось Тиранту и спутникам его приблизиться к сторожевой башне незамеченными. Здесь велел Тирант своим людям остановиться, сам же, подобравшись к подножию башни, принялся искать веревку, которую по уговору должен был спустить со стены албанец. Другой конец веревки привязал албанец к своей ноге на случай, ежели, не дай Бог, случится ему заснуть, однако ж не заснул он ни на минуту, поскольку все это время не переставая бил в барабан, а как почувствовал, что кто- то тянет за веревку, сразу понял, что прибыл Тирант с отрядом, и сбросил со стены веревочную лестницу, закрепив ее за башенные зубцы. Тирант первым поднялся по лестнице и, увидев спящих стражей, так спросил:

Что будем делать с этими людьми?

Господин, — ответил албанец, — оставим их в покое, вряд ли сумеют они помешать нам.

Однако Тирант сам пожелал в том убедиться, но, подошедши поближе, обнаружил, что все шестеро лежат в собственной крови с отрубленными головами. Тогда велел он подняться на башню всем своим ста шестидесяти воинам, одного из них приставили к барабану, остальные же расположились по всей башне. Как только все это проделали, албанец, а за ним Тирант направились к покоям начальника стражи. Увидев вошедших, тот в чем был вскочил с постели и, взявшись за меч, принялся было сопротивляться, да только Тирант так ударил его по голове алебардой[621], что раскроил ему череп и мозги вытекли оттуда. Жена его заголосила изо всех сил, и тогда албанец, стоявший рядом, сделал с ней то же, что Тирант с ее мужем. Тем временем люди Тиранта быстро разошлись по всему замку и заперли снаружи все покои, а спящие обитатели замка ничего не услышали, поскольку на сторожевой башне не переставая бил барабан.

Когда воины Тиранта поднялись на другие башни, стоявшие там караульные подумали, что пришел сменный дозор, и ничего не заподозрили. Между тем люди Тиранта, не дав стражам опомниться, быстро приблизились и сбросили их со стены вниз головою. Только один из них спасся, хотя и испугался до полусмерти: упал он как раз на барбакан[622], а оттуда полетел прямиком в ров с водою. Опомнившись от ужаса, завопил бедняга что есть силы и криками своими разбудил всю округу. Новость о случившемся сей же час облетела весь город, а в замке между тем мирно спали, ни о чем не ведая. Один только рыбак, что жил у подножия замка и удил рыбу в предрассветный час, услыхал, как что-то упало в воду со стены. Побежал он к своему дому, прилегавшему к замковой стене, и, поняв, что творится в замке неладное, завопил во всю глотку, и тогда проснулись наконец обитатели замка. Бросились они к дверям, но напрасно — крепкие засовы были на всех покоях. Король же с королевою и ее служанкой заперлись в главной башне.

Наутро приказал Тирант водрузить над замком знамена, палить изо всех пушек и веселиться. Между тем все иноземцы, что находились в городе, спасались бегством, но тут Эмир, поняв, что замок взят, а враги бегут, ринулся с войском им вдогонку и многих взял в плен. Затем велел он одним людям расположиться на барбакане, другим — в городе и в окрестных садах, сам же отправился в замок. Увидев, что никто из людей его не убит и даже не изранен, подивился Эмир такому чуду и решил, что само небо покровительствует Тиранту, ибо ничего нет для него невозможного на этом свете. И, обратившись к Тиранту, повел Эмир такую речь.

Глава 316

О том, как Эмир произносил Тиранту хвалебные речи, дабы тот согласился исполнить его волю.

Истинно достоин великой хвалы тот, кому нет равных в доблестях! Не найти мне слов, дабы описать, сколь высоко ценю я твой боевой дух. О рыцарь, рожденный на небесах! Достойные деяния твои красноречиво говорят о доблести твоей настоящей и будущей, по милости небес все на свете этом тебе подвластно, я же — твой вечный должник, ибо избавил ты душу мою от великой тяжести и мрачных дум, и повернулась ныне судьба ко мне лицом: с твоею помощью исполнит она заветное мое желание, и покарает тогда достойная месть злодея, что жестокой рукою погубил славного короля Тремисена, а с ним моего сына и наследника. Великую любовь питаю я к тебе, а потому уповаю на помощь твою и согласие — ведь до той поры не придет конец тяжким моим мукам, пока не заставлю я душу злодея-короля отправиться прямиком в ад. А королеву, что должна была стать мне невесткой, предам я смерти, и ничто тогда не помешает мне получить корону Тремисена. У тебя же, знатный и благородный рыцарь, прошу я прощения: по невежеству не оказал я тебе почестей, коих достойны твоя доблесть и благородство. Лишь теперь ясно вижу я, что сбудется твое предсказание и исполнятся слова, что молвил ты, упавши наземь: завоюешь ты эту землю, ибо славные дела ты уже свершил, ждут же тебя великие подвиги. Сейчас лишь об одном прошу тебя: следуй моей воле и помоги мне скорее покончить с этой войной. Сурово обходилась с нами судьба, но вот теперь сама она раскрыла нам объятья — пробил наш час. Да свершится немедля наша воля, потом придумаем мы ей оправдание и объявим всему свету — ведь на то и дан человеку язык, чтобы разъяснять свои поступки и желания.

Не помедлил Тирант с ответом и так сказал Эмиру.

Глава 317

О том, что ответил Тирант Эмиру.

Будь рыцарь хоть самого захудалого рода, не пристало ему злом платить за зло, ибо не дозволяют того правила рыцарского служения. Воистину благороднее и доблестнее тот рыцарь, что прощает врага, а не тот, что его убивает, особенно ежели враг не меньшей доблестью известен и не виновен в том зле, что свершил в пылу битвы, как этот славный король, до сей поры являвший нам чудеса воинской храбрости. И пусть не ослепляет тебя смерть твоего короля и господина — погиб он от руки Скариана в войне честной и справедливой. Лишь о том твердишь ты, что принял смерть твой король, мне же иное ведомо: как отправился я послом к Скариану, долго позволил он мне говорить и был справедлив и милостив со мною. И знаю я теперь, что не без причины пошел он на вас войною. На все воля Божья, и, должно быть, получил король и господин твой по заслугам. А коли волею судьбы оказался у нас в руках его враг, коему всего-то двадцать два года от роду, неужто не явим мы милосердие и лишим его возможности продолжить свой славный путь? Не только подвиги ратные украшают рыцаря, но более того — добродетель, ибо ею одною и держится этот мир. И еще молю тебя, господин мой: ты, одержавший великую победу, не будь жестоким к той, в которой течет королевская кровь. Иной удел у женщин — неповинны они в войнах и расправах, и должно отважным мужам, что стремятся к славе и власти, ограждать их от страданий, и никому не дозволено предать женщину смерти, ежели только не уличили ее в прелюбодеянии, как нам повествует Ветхий Завет. Прекрасно известно твоей милости, что безвинна королева и не заслуживает смерти, а коли совершим мы такое злодейство, всему свету о том станет известно и до конца дней не смыть нам обоим бесчестья и позора. Да не допустит Господь, чтобы за любые блага и сокровища обагрил я руки в безвинной крови этой благородной женщины или даже потворствовал тому, ибо недостойно сие рыцаря, который стремится своими деяниями добыть честь и славу. Невозможно мне уразуметь, как может твоя милость — славный полководец, человек высокого рода, полный великих достоинств, желать подобного злодейства! Не послужит твоей рыцарской чести то, что ты замыслил, ибо доблестному рыцарю пристало с любовью и милосердием приступать к деяниям своим — лишь тогда пребудет он навеки во славе и почете.

Так убеждал Тирант Эмира, и понял тот, что чуть было не совершил страшную ошибку, и дорогой ценой заплатил бы он за нее, понеся великий позор для себя и своей рыцарской чести. Сказал тогда Тирант:

Лучшее, что можем мы теперь сделать — взять в плен короля с королевою, ибо все их придворные уже у нас в руках.

И направились они к главной башне. Между тем король Скариан был уверен в скорой расправе — ведь от его руки погиб король Тремисена. Ожидая жестокой мести, ни в какую не желал он сдаваться в плен, ежели только не пообещают ему сохранить его голову, и горько сетовал на судьбу.

Оставим его в покое до поры до времени, — сказал Тирант, — голод быстро вернет ему разум. А пока что возьмем под стражу его рыцарей.

Обошли они весь замок и обнаружили в нем множество съестных запасов: пшеницы, кукурузы и проса хватило бы на целых семь лет[623], а из скалы бил чистый источник, так что и воды было вдоволь.

Лишь только наступила ночь, исполнившись жалости к королеве, прокричал король в маленькое оконце, прорубленное в башенной стене:

Эй, кто-нибудь! Видно, не дождаться мне от вас жалости, потому оставляю я пороки и обращаюсь к добродетели. Есть ли среди вас рыцарь, которому могу я сдаться в плен?

Господин, — сказал Тирант, — здесь сам Эмир Эмиров, доблестнейший рыцарь.

Нет, — сказал Скариан, — тебя хочу я посвятить в рыцари. Пусть никто не тронет меня до того времени, а как станешь ты рыцарем, сдамся я под твою власть.

Господин, — сказал Тирант, — своею рукой произвел меня в рыцари самый могущественный и достославный владыка, какой только есть в мире христианском, — король Англии. По всему свету гремит молва о его доблестях, ни в чем не сыскать ему равных, и, как луна сияет ярче звезд, так и этот король превосходит достоинствами всех христианских королей. А потому не стать мне второй раз рыцарем.

И тут признал король в Тиранте того посла, с которым некогда он долго беседовал, и так сказал:

Ты — тот самый рыцарь, что приезжал ко мне с посольством. Обещай же, что сохранят мне жизнь и смогу я поступать, как подобает рыцарю и коронованному королю.

И отвечал ему Тирант:

Будь уверен, что целый месяц с той поры, как окажешься ты в моей власти, не упадет с головы твоей ни один волос, даю тебе в том слово рыцаря.

Король с такой благодарностью принял слова Тиранта, словно отпускали его на волю. Спустившись с башни, остановился он на пороге ее, сжимая в руке меч, и, собрав все мужество, произнес такие слова.

Глава 318

О том, как король Скариан сдался в плен Эмиру.

Не виню я злодейку-судьбу за то, что принесла мне беду и несчастье, ибо наказан я за мои собственные грехи, но самого себя виню я, глупость свою и молодость — ведь позволил я незнакомцу и чужаку обвести себя вокруг пальца, и привело мое неразумие к позору и унижению. Разве не жалок рыцарь, убоявшийся смерти и позабывший о том, что самой природой назначено ему достойно умереть? Разве не подымет его во славе доблестная смерть над жалким этим миром? Ведь даже тому, кто победил во множестве сражений, приходит черед самому стать пленником. Теперь же, коли не хочешь ты, чтобы произвел я тебя в рыцари, пришли мне того мальчишку.

И указал он на кухаркиного сына — малое дитя пяти лет от роду. Когда мальчик приблизился к Скариану, поцеловал он его и вручил ему меч, отдавая себя во власть этого ребенка.

Теперь, — сказал король, — принадлежу я этому мальчишке, в вашей власти забрать меня у него и поступить со мной как вам заблагорассудится.

И сказал тогда Эмир:

Возьмите его, доблестный христианин, и заточите в надежную темницу.

Не будет угодно Господу, — отвечал Тирант, — чтобы своею рукою отобрал я короля у невинного дитя, попрекнут меня этим рыцари, превыше всего почитающие честь, душе же моей привычно покорять королей, но увольте меня от того, чтобы заключать их в темницу или убивать.

Да нет же! — воскликнул Эмир. — Сказал я это лишь затем, чтобы оказать вам честь и сделать любезность.

Позвольте, — сказал Тирант, — уступить честь эту вашему сыну, ежели только не прибережете вы ее для себя самого.

Эмир не стал более препираться и велел поместить короля в темницу и заковать в крепкие кандалы. Не по ираву пришлось это Тиранту, однако ж промолчал он, дабы не обидеть Эмира. Как заковали в кандалы Скариана, поднялись Эмир и Тирант в главную замковую башню и нашли опечаленную и горько плачущую королеву. Завидев обоих рыцарей, в ту же минуту признала их королева, и так велико было ее волнение, что потеряла она дар речи и долго не могла вымолвить ни слова. Наконец, придя в себя, со смирением и кротостью в голосе промолвила она такие горькие слова.

Глава 319

О том, как кручинилась королева, увидев Тиранта и Эмира.[624]

Появленье ваше — что ветер, раздувающий огонь в громадное пламя: чуть увидала я вас, накатила смертная мука, а в душе страшной болью отозвалась незажившая рана — и вновь стоят перед глазами славный мой отец, и братья, и суженый мой, которого я любила больше жизни. О, горе мне! Воскресни теперь бедный отец, вновь пришлось бы ему сложить голову! Отчего все беды да напасти, что только найдутся на этом свете, одному ему достаются, других же — будто стороной обходят? За что выпала мне такая доля? И чего еще желать мне, как не смерти? Положит она конец мучениям, дарует покой и отдохновение от презренного мира, полного слез и страданий, и повстречаюсь я вновь с теми, кого так любила, и вовек никто нас не разлучит! Ни за что я не пожелаю, чтобы воскресли мои близкие — возвратиться им в этот мир себе и вам на беду, а мне — на горе, ежели только бывает горе горше, чем то, что я терплю ныне. В тот страшный день, когда поняла я, что не увижу их боле, от великой печали потеряла я голос — ни говорить не могла, ни кричать, но, бия себя в грудь, исторгала плач и стенания. И знала: не услышат меня те, кто мне дорог, но слезы мои — мой прощальный привет, не суждено глазам моим их увидеть — но печалятся глаза, истекая реками слез, не достигнет их голос мой — но слезами моими молю я: услышьте! Сжальтесь же надо мною! Распустила я волосы, упали они мне на плечи, трауром одели мое тело. Тяжелы одежды, намокшие от горьких пролитых слез, дрожу я и гнусь к земле, словно тростинка на ветру. И молю я вас не о снисхождении, но об одной лишь милости: даруйте мне смерть, дабы скорее могла я повстречаться с отцом. Не томите меня мучительным ожиданием, приблизьте конец мой, ибо нет на свете другой женщины, что приняла бы столько мук. Так уж судила враждебная судьба — пришел теперь мой последний час и, испустив последний вздох, должна попрощаться я с жизнью.

Смолкла она и ничего больше не сказала. Увидев, как страдает горестная королева, принялись Эмир с Тирантом утешать ее.

Затем осмотрели они сокровища, что припрятал король Скариан в главной башне, и нашли там пятьдесят две тысячи марок золота, захваченные при взятии Тремисена и большей части королевства.

Тирант же велел привести к нему самых знатных женщин из города и отдал их королеве в услужение.

Тем временем король Скариан созвал воевод и, указав на дитя малое, которое произвел он в рыцари, сказал:

Коли так обошлась судьба со мною, узнайте мою волю: господин мой, которому сдался я в плен, беден, и ни гроша за душой у его родителей, а потому с вашего согласия охотно дарую я этому ребенку из моих сокровищ двадцать тысяч дублонов[625], и до конца дней жить ему припеваючи.

Прилюдно составил король о том письмо и вручил его двум алькальдам, а затем передал он в дар королеве Марагдине все свои земли и королевства.

Теперь, — сказал король, — исполнена последняя моя воля, а потому можете вы поступать со мною как вам заблагорассудится, я же спокоен буду в мой смертный час и с честью сойду в могилу. Однако прежде прошу вас: приведите ко мне хитрого злодея-албанца. От всей души прощу я его, ибо весьма он ловок и хитер, коли сумел повергнуть меня и лишить моего королевства.

Как привели к нему албанца, так сказал ему король:

Юноша, дорогого стоит верность твоя, и могуча твоя воля: без страха и пощады предал ты самого короля, и погубил его, и лишил всех богатств. Но неужто достоин я такого отступничества? Ведь и мне подло клялся ты в любви и верности, ответь же: что сталось с твоей клятвою, или не помнишь, как обещал ты, коварный христианин, преданно служить мне? А ведь я поверил тебе, не подозревая о жестокости твоей и низости. Увидел теперь твой воевода истинное твое лицо — нет тебе доверия, ведь, коли представится случай, предашь ты его, как предал меня, или учинишь что-нибудь похуже. Но что поделать, судьба всегда благосклонна к подлым злодеям. Я же прощаю тебя, ибо не сегодня завтра ждет меня верная смерть, однако ж, уповая на Магомета, наверное знаю я, что другой за меня отомстит, и не останется безнаказанным твое гнусное злодеяние.

Тирант остановил короля и так сказал ему:

Господин, пусть утешит тебя и ободрит добрая надежда. Война есть война, и тяжела доля воина: сегодня ты победитель, а назавтра — пленник. И более всех выпадают испытания на долю королей и знатных сеньоров, ибо дана им огромная власть, отбирают они добро у беззащитных и часто поступают несправедливо. Но справедлив Господь наш, и все ему ведомо, а потому лишь правому посылает он победу в битвах и войнах. Утешься же и не сетуй на злую судьбу — не ты первый, не ты и последний, кого она обманула.

Албанец же так отвечал королю:

Мой господин и полководец, не стоит длить ваши речи, ведь упрекает меня король в том, что другие поставили бы в заслугу — неужто не мог он уразуметь, что ничего, кроме зла да урона, не может желать христианин неверному? Я же ни о чем другом и помыслить не мог и на все готов был — лишь бы избавиться от тяжкого мавританского плена. К тому же ты, король, так скуп, что властью своею всю добычу военную забираешь себе без остатка, ни с кем не делясь. Посмотри, сколько золота добыл ты, грабя города и замки, — не от родителей твоих и не от родичей получил ты несметные сокровища, но присвоил то, что по праву принадлежало славному и доблестному королю Тремисена, которого против воли его лишил ты многих земель и владений, разграбил города, обесчестил девиц и женщин и безо всякой пощады предал жестокой смерти тех, кто не пожелал смириться с твоей подлостью. Берегись же, король, не угодны Господу подобные дела, и, коли помилуют тебя теперь воеводы, а ты не раскаешься в злодействе своем, недолго продлятся твои дни. Подумай же о том, что сам Господь направил меня, и пробудил мое сердце, и вложил в уста мои порицание великим твоим грехам, и был я орудием в Его руках, когда поверг тебя, отобрав владения и сокровища. Ежели только будет угодно Господу, готов я идти до конца и погубить тебя безвозвратно, и коли потребуется — всегда наготове мой меч, лезвие которого отточилось, снося головы подлых грабителей, не ведающих стыда. Скажи теперь, сколько золота ты нажил, облагая вассалов немыслимой данью, сколько получил ты, разорив селян? А воинам не платил ты ни гроша, заставляя их питаться манною небесной и приговаривая: «Воруйте и уносите все, что можете, больше мне нечем помочь вам». И ежели бы не великое милосердие Тиранта, из уст которого исходят лишь прощение да милость, гореть тебе теперь в адовом огне.

Тиранту стало жаль короля, который между тем спокойно выслушал тяжкие обвинения, произнесенные албанцем, Эмир же не проронил ни слова и дивился словам албанца. И тогда велел Тирант албанцу замолчать, дабы не мучить короля еще более.

Неужто, — воскликнул албанец, — не даст мне господин мой сказать истинную правду? Повинен этот король в трех смертных грехах и за каждый заслуживает смерти.

Каковы же эти грехи? — спросил Тирант.

Господин мой, — сказал албанец, — я скажу вам об этом. Первый грех — сладострастие, ибо взял он королеву силою, против ее воли. Второй грех — алчность, ибо это самый скупой из земных королей. А третий грех — зависть. И коли судить по строгости да справедливости — не сносить бы ему головы! Но судите вы по законам милосердия, потому только и жив еще этот король.

Тирант велел ему замолчать, дабы не усугублять страдания Скариана. Тогда албанец повел такую речь.

Глава 320

О том, как албанец умолял Тиранта произвести его в рыцари.

Истинное благо и слава мира заключены в рыцарстве, ибо тем мужам, что свершают великие рыцарские подвиги, достаются честь и почет, в страхе держат они врагов своих, побеждая в сражениях, завоевывают земли и королевства, подчиняя их своей власти, и, трепеща, склоняются пред ними народы, как перед Александром Великим, что славной рыцарской доблестью покорил большую часть мира. А потому молю я вашу милость, хоть и недостоин я этой чести, посвятить меня в рыцари, ибо уповаю я на милосердие Господа нашего — да позволит он мне свершить подвиги, которые загладят мою вину и добудут мне славу, доблесть же моя, не раз доказанная в боях, да устрашит врага. А коли решите вы, что свершу негодные дела, которых придется мне устыдиться, лишь на мою голову пусть падет позор. Прошу я вас решить дело в мою пользу и позволить мне принять рыцарский обет. Недаром говорил один великий философ: «Ежели рыцарь не помогает, священник не благословляет, еврей не дает в долг, а крестьянин не пашет, — грош им всем цена». Так помогите же мне, ваша милость, и да благословит вас за это небо.

Не помедлил Тирант с ответом и так сказал.

Глава 321

О том, что ответил Тирант албанцу.

Ни одно неправедное дело не остается безнаказанным — так поучают нас древние в своих книгах, а потому отвернется от тебя судьба, ибо уронил ты свою честь. Не по нраву мне укорять тебя да мучить, и нет мне охоты твердить о злодействах, что совершил ты своей кровавою рукой, но знай: не сотвори ты и сотой доли того, за что принял великий позор, и тогда отказал бы я тебе в просьбе, которую осмелился произнести твой язык. И закончим на этом наш разговор, не желаю я длить его.

Албанец же вновь обратился к Тиранту:

Мой господин, умоляю, объясните, чем же так я вас прогневал?

И отвечал тогда Тирант:

Албанец, служил ты мне верой и правдой, за что я тебе благодарен, и готов я щедро одарить тебя, но позабудь навеки об обете рыцарском — не желаю я сносить попреки от королей, герцогов, графов и маркизов и прочих именитых рыцарей. Что же до простодушной просьбы твоей — не снискать тебе славы и рыцарской чести, недостоин ты принять посвящение, ибо не каждый, кто пожелает, может служить высокому рыцарскому ордену, но лишь мужи благородные, тебя же всяк укорит тем, что осмелился ты оскорбить славного короля. Потому не стану я позорить мой орден, дабы не попрекали меня добрые рыцари. А согласись я на то — быть мне тогда сообщником в бесчестных твоих делах, тебе же вовек не загладить вину перед благородным королем. Поверь мне, лучше быть добрым оруженосцем, чем негодным рыцарем, и не гневить тех, кто и так завидует нашей счастливой доле. Вот тебе пятьдесят тысяч дублонов, ты их честно заработал.

И взял албанец золотые монеты, и отправился в свою родную Албанию.

После того велел Тирант переправить в Тунис двоюродному брату Эмира, который был наместником тунисского короля, сто тысяч дублонов, и просить его выкупить из плена сеньора д’Аграмуна и всех, кто прибыл с ним на галере. Наместник, в тайне ото всех, из любви к Эмиру, велел выкупить всех пленников у купцов и отправить к Тиранту. И когда повезли их невесть куда, потеряли несчастные всякую надежду оказаться на воле. А как увидали они своего Маршала Тиранта, не было конца их радости.

Тотчас же спросил Тирант сеньора д’Аграмуна, не знает ли тот, где Услада-Моей- Жизни, и услышал такой ответ:

Сеньор, ничего мне о ней не известно с того самого горестного дня, когда потеряли мы галеру из виду, должно быть, утонула девица в бурном море.

Сильно опечалился Тирант, и так сказал он:

Клянусь Богоматерью, все бы отдал я, лишь бы воскресить ее, и не пожалел бы я для нее всей крови своей.

Повелел Тирант одеть вновь прибывших в богатые одежды, дал им добрых скакунов и щедро одарил деньгами, им же казалось, что свершилось истинное чудо — будто воскресли они из мертвых. Между тем прослышали Тирант и Эмир о том, что люди Скариановы, бежавшие из Тремисена и окрестных селений, поспешают к замку Монт Тубер и стоят лагерем уже в шести милях от него, а родичам плененного короля разосланы послания по всей Берберии с просьбой прибыть к нему на подмогу. Узнав о том, велели Эмир и Тирант купцам доставить доспехи и лошадей, замок же укрепили пуще прежнего и снабдили провиантом.

И вот однажды на рассвете люди Скариана прибыли к городу, и завязался под стенами бой. Тирант, оставив Эмира и сеньора д’Аграмуна в замке охранять короля, выехал к городским воротам и велел отворить их, а возле самых ворот выстроить бастион. И еще приказал он держать ворота открытыми днем и ночью. Увидев, что вход в город свободен, бросились вперед воины Скариана, но тут встретили их защитники бастиона и столько врагов отдали богу душу, что мертвые тела закрыли вход в ворота. Великое множество нападавших осталось лежать на месте, у защитников же было довольно раненых, но мало убитых.

Мавры выстроились боевым порядком и каждый час возобновляли нападение — едва теряли силы воины, прибывала им подмога, и так до самой темноты. Ночью повелел Тирант привести в порядок рвы и бастион и изготовиться к новому сражению. Однако мавры, увидев, что не совладать им с защитниками замка и что потеряли они множество воинов, остановили бой, повелели собрать бомбарды по всему королевству и привезти их под стены города. Тирант между тем ранен был в ногу, как во многих других сражениях, и в голову — стрела пробила его забрало.

Почти на целый месяц утихли сражения под городскими стенами, а потому Тирант поднялся в замок для излечения ран, оставив воинов под началом сеньора д’Аграмуна. Тем временем мавры собрали по всему королевству и установили вкруг города более сотни бомбард. Принялись они что есть силы палить из них и убили многих защитников города. Тирант же не мог выехать из замка, дабы вмешаться в бой, однако ж придумал он, как заставить пушки замолчать: по его приказу схватили короля и его людей, крепко привязали к доскам и выставили на городской стене. Увидев это, многие мавры признали в пленниках своих родичей и стали требовать, чтобы огонь прекратили, другие же ни в какую не соглашались, и такой возник между ними раздор, что принялись они убивать друг друга. Тем временем король и пленники кричали со стены, взывая к милосердию, и именем Магомета заклинали не стрелять по ним. Тогда выбросили мавры белый флаг, а Тирант велел увести со стены короля и его людей. И порешили мавры отложить сражение, дабы не подвергать опасности жизнь короля, до приезда короля Бужии, приходившегося братом Скариану и шурином королю Туниса. И заключили они перемирие на два месяца, договорившись все это время неукоснительно соблюдать его.

И тогда многие родичи, рыцари и слуги принялись просить разрешения у Эмира и Тиранта войти в город и в замок, дабы переговорить с королем Скарианом. Те дали свое согласие, позволив пяти рыцарям каждый день беседовать с королем от восхода и до заката, а ночью возвращаться в свой лагерь. И узнали мавры, что множество королей прибывают им на подмогу: король Бужии, брат Скарианов, король Феса, король Менадор, король Персидский, король Таны, король Малой Индии, король Дамаска, король Жебера, король Гранады и король Африки[626]. Все эти короли приходились Скариану родней, у каждого было воинов не менее сорока пяти тысяч, а король Беламерин[627] примкнул с войском из восьмидесяти тысяч воинов к королю Туниса. И всей огромной ратью прибыли все помянутые короли под стены города и осадили его.

И случилось однажды, что послала королева за Тирантом и просила его прийти к ней в покои, дабы побеседовать с ним с глазу на глаз. Несмотря на незажившую рану, тотчас отправился к ней Тирант, не догадываясь, о чем поведет речь королева. Как только вошел Тирант в ее покои, усадила она его подле себя и с улыбкою на лице тихим голосом так заговорила.

Глава 322[628]

О том, как королева открыла Тиранту свою любовь.

Вновь различают свет мои глаза, и обращается взор мой к тебе, о владыка мира, коему подвластны земля, и небо, и все, что создано великим Аллахом; истинно стать тебе надо всем рыцарством, ибо достоин ты повелевать даже теми, кто честь почитает превыше всего. О благословенный рыцарь, да пребудет в веках твоя слава! Ответь же, доблестный Маршал, что омрачило чудный взор, отчего так хмуро и уныло твое лицо, прежде дышавшее бодростью да свежестью? Отчего поникла благородная голова и ослабело тело? Прекрасные кудри, искусно завитые самой природой, безжизненно повисли, и погас свет глаз, сиявших словно предрассветные звезды. А ведь в тот день, когда освободил ты нас из страшной темницы, ослепили меня эти глаза, словно молнии, и не могла я боле видеть моего жениха — стал он мне ненавистен, лишь только узрела я необыкновенную твою стать и благородство, лишь ощутило мое доверчивое сердце великую к тебе благодарность. Позабыв о женихе, всю любовь отдала я тебе, прекраснейшему из людей. Знаю: нет награды, достойной того благодеяния, что свершил ты для меня, а потому молю я Магомета одарить тебя свыше, ибо я могу дать тебе лишь саму себя, хоть и понимаю, что заслуживаешь ты большего. Умоляю, господин мой, соблаговоли принять эти земли и твою верную рабу в благодарность за великие труды твои. Лучше для меня стать твоей слугой, чем самой владычицею мира, ибо столь безмерны твоя доблесть и благородство, что более достоин ты всех благ и почестей, чем увенчанные короной принцы и государи, славе же твоей могут они лишь позавидовать. Пусть не прогневят тебя слова недостойной рабы: изо всех мужчин на свете одного лишь тебя хотела бы я видеть мужем и господином. И не будь я ныне пленницей, не убоявшись позора, на край света пошла бы за тобою. А коли не защитит меня твое благородство, где искать мне пристанища и кто положит конец моим страданиям? В тебе — моя надежда, в тебе либо в смерти, что покончит с моими муками.

Подивился Тирант признанию королевы и так отвечал ей.

Глава 323

О том, что сказал Тирант [629] королеве в ответ на ее любовное признание.

Коли был бы я свободен в чувствах, не посмел бы я отвергнуть такое признание, ибо дорогого стоят чудные эти слова и звучат они безмерной любовью, за которую готов я помогать вам, и служить, и почитать вас, как родную дочь. Но не властен я дать вам то, что уже отдано другой и ей лишь принадлежит, а потому немедля сознается ваш верный слуга в своем грехе: давно уже люблю я одну прекрасную девицу, она же отвечает мне взаимностью, и коли пришлось бы мне подло обмануть чувства той, что была со мною честна и благородна, не простил бы я себе такого злодейства. Лучше умереть, нежели совершить подобную низость, а коли сама мысль о том придет мне в голову, пусть Господь разверзнет землю подо мною и поглотит меня страшная могила. Велик ум ваш, госпожа моя, и известна любовь вашему сердцу, а потому не пожелаете вы для других того, чего не желаете для себя самой. И молю вас не обижаться на мои речи, ибо столь высоки достоинства ваши, что не сыскать вам равной во всем свете, и самые доблестные рыцари и принцы за великую честь и счастье почтут обладать вами и вашей красотою. И как слово истины усмиряет страсти, так ваши непобедимые и мудрые речи рассеяли мрак моего сердца, пребывавшего в невежестве, и проповедь ваша осветила ясным лучом мой разум и укрепила волю: отныне я верный и преданный слуга вашей милости и ради вашего блага не пощажу и самой жизни. Признался я в своем грехе, и от всей души должны вы простить меня, ведь сам Господь повелел мне хранить верность той, которая безмерно любит меня и чьи достоинства ничем не измерить. Обливается кровью мое сердце, и нет ему ни покоя, ни радости, пока не повстречается с той, что навеки его пленила. Даже совершенства вашей милости не в силах совладать с силой моей любви, и хотя всегда стремится любовь к одной лишь вожделенной цели, поверьте, лишь о том буду помышлять я, видя красоту вашу, ум и любезность, чтобы верно служить вам до скончания дней, и ни о чем ином. И дабы не впасть в заблуждение, не стану я больше рассказывать о моих чувствах, хотя и сильнее они тех страданий, что довелось мне претерпеть, но, как сказал один великий поэт, страдание гонит прочь мысли о любви. И еще одна есть причина, о которой не след нам забывать: ваша милость — мавританка, я же — христианин, а потому никогда не будет законным наш брак. Однако ж, госпожа моя, несмотря на эти речи, не теряйте веры в меня: пока душа пребывает в моем теле, буду я служить вам и, где бы ни был я, несравненная госпожа, подле вас иль вдали от вас, буду я помнить о моем долге.

И вот что отвечала ему королева со слезами на глазах.

Глава 324[630]

О том, что отвечала королева Тиранту.

Не в силах я поверить, что рыцарь, исполненный благородства и всяческих достоинств, жестоко отвергнет такую великую любовь, ведь знаешь ты, в какой опасности моя жизнь, стало быть, повелевает тебе долг чести немедля прийти мне на помощь. Денно и нощно гнетет меня мысль о том, сколь одинока я в целом свете, даже сотой доли моих страданий не могу открыть я теперь, душа же моя терзается страшною мукой — долго таила я любовь к тебе, ибо в великом страхе пребывало мое сердце, боясь признаться, что один лишь ты владеешь им безраздельно. Так знай, благоразумный рыцарь: коли не внемлешь ты этим словам, недолго продлятся мои дни, и скорая смерть моя станет наградой твоему неверию, а ежели не найду я в тебе утешения, жить мне в пределах небесных, утешаясь надеждой на то, что предназначены мы друг другу и в раю иль в аду суждено нам соединиться. А коли не убедит тебя искренность моих речей, помысли, сколь велика любовь, подобные слова породившая. Не нужно тебе смотреться в зеркало — не расскажет оно обо всех твоих достоинствах, взгляни лучше на свое отражение в глазах моих и поймешь тогда: как самого Аллаха тебя я почитаю, не боясь за то порицания единоверцев. Один лишь недостаток у такой любви — столь она безгранична, что все достоинства на свете соединила в одном тебе, а потому себя не мыслю я достойной любви моего господина. Но нет иной цели у любви, кроме наслаждения и счастья, а потому, как не надеюсь я на них, должны угаснуть мои чувства. Однако ж не отчаюсь я и тем лишь буду довольна, что до той поры, пока длятся мои дни, всю себя отдам я служению тебе и беззаветной твоей доблести, тебя почитая превыше всего на свете и тебе поклоняясь, ибо не дано мне отныне иного бога. Боишься ты, что не будет законным брак мавританки и христианина? Что ж, есть средство все уладить — примешь ты мавританскую веру, и быть тогда по-моему, а ежели не пожелаешь ты и скажешь, что выше христианский закон моей веры, буду я с тем согласна и многократно повторю эти слова перед всем миром, и сможешь ты испытать верность мою и любовь, как только пожелаешь. Потому, доблестный рыцарь, открой глаза и загляни в свое сердце, я же ни на миг не отступлюсь от моего обещания. Что же до любезной твоему сердцу девицы, сдается мне, выдумал ты ее, оттого что не люба я тебе и не хочешь ты меня в жены. Но даже если это правда, по гроб жизни не перестану я благодарить тебя за благодеяния, ибо как благородный и славный рыцарь берешь ты меня под защиту и покровительство в великой беде и несчастии. По законам рыцарским не должен ты оставлять попавших в беду, однако принимаю я помощь твою, как приняла бы от отца или господина, зная, что не можешь поступить иначе, ибо великодушен ты и благороден, за что целую я твои руки.

Тирант меж тем задумался о добром намерении королевы стать христианкою, и возрадовался он, и предстал перед его мысленным взором верный путь, по которому пойти должно, дабы прославить христианскую веру. И, желая направить на сей истинный путь королеву, порешил Тирант выказать любовь к ней, при этом ни в чем не уронив своей любви к Принцессе. Просияло от радости его лицо, и с любезною улыбкой так отвечал он королеве.

Глава 325[631]

О том, что ответил Тирант королеве.

За стенами нашего тела, глубоко в темнице воли нашей, за семью печатями таятся слова, и лишь Господу ведомо их значение, вырываются же они оттуда, дабы выразить намерения наши. Открою я вам, достославная сеньора, что люблю вас истинною любовью и желаю служить вам, но не так, как угодно вашей милости — чиста любовь моя, и чужды ей страсть и вожделенье, и проникнута она милосердием. И хотя влечет меня тот путь, где кипят страсти, ибо крепкие корни пустила любовь в моем сердце, но ни счастье, ни ожидание блаженства не заставят меня свернуть с пути истинного, что ведет к единой цели и высшему благу, а преграды и трудности, словно брызги, упавшие на раскаленные угли, лишь распаляют мое стремление, и там, где больному и испорченному вкусу чудится лишь сладость, я сразу распознаю горечь, ибо не дает мне рассудок забыться, и всегда помню я о данной клятве. Не суждено вам владеть мною, но в ваших руках все мои сокровища и моя воля, я же приумножу честь вашу и славу великими деяниями. И свершу я их с доблестью, свойственной мужам благоразумным, в отличие от множества глупцов, что не умеют прислушаться к голосу рассудка, ведь не след достойной женщине, что дни свои желает провести достойно, подвергать жизнь свою глупым опасностям. Да возжелают все люди достоинства и добродетели, и, достигнув их, станут они лучше. Тот же, кто ступил на путь добродетели, да не возжелает смерти, но возлюбит самого себя и достоинство свое больше жизни. Потому молю я вашу милость принять святое крещение в святой и истинной христианской вере, и да пребудет Господь с вами, и с Божией помощью, ежели жив я буду, сделаю я вас хозяйкой вашего королевства и дам вам в мужья молодого и доблестного короля. Не солгал я — не стать мне вашим супругом, ибо есть у меня суженая, лишь другом вашим могу я зваться, к тому же иного — лучшего супруга достойна ваша милость. И с Божией помощью, сеньора, исполню я свое обещание и дам вам в мужья достойнейшего человека, ведь затмили вы красотою и добродетелями всех женщин и девиц на свете, и на всей земле не найти рыцаря, что за высшее счастье не счел бы вашу любовь. Поверьте же, сеньора: коли суждено мне погибнуть в этой войне и оставить вас вдовою, в великой скорби и тоске пребывать вам и не найти ни в чем покоя и утешения. Потому лучше взять вам другого в мужья, ибо на роду ему написано жить дольше, чем мне, ведь жизнь моя — в ратном поле, а недаром говорят: кто на войну идет, однажды не вернется. И хоть сегодня, глядя на меня, печалятся ваши прекрасные глаза и проливают слезы любви, недалек день, когда засмеются они при виде какого-нибудь любезного рыцаря.

И на том закончил Тирант. Королева же утерла слезы и с легким вздохом так отвечала.

Глава 326

О том, что отвечала королева Тиранту.

О рыцарь, в столь юные годы стяжал ты славу по всему свету, и желала бы я стать твоей слугою и рабынею, дабы день и ночь глаза мои, иссушенные слезами безумной любви, могли лицезреть тебя, восхищаясь твоим благородством, ибо знаю, что доблесть твоя честь и победу искала и нашла в суровых битвах, а не богатство. А твои благоразумные речи столь убедительны, что немедля объявлю я тебе свою волю — истинно считаю я себя обязанной последовать за тобою. От многого, что выберет человек, может он отказаться безо всякого стыда, прежде чем станет о том известно, но, коли дал ты обещание, не отречешься, не понеся страшного позора. Потому, славный Маршал, готова я принять от тебя святое крещение, ибо ты есть цвет крещеного народа.

Узнавши добрую волю королевы, сей же час повелел Тирант принести ему золотую чашу и кувшин из сокровищ Скариана. Попросил он королеву снять с головы накидку, и рассыпались по плечам ее волосы, столь прекрасные, что, казалось, обрамляют они лицо ангела, а не земной женщины. Затем велел Тирант королеве стать на колени и, окропив голову ее водою из кувшина, так сказал:

Марагдина, крещу я тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа.

И с той поры стала Марагдина почитать себя доброй христианкой. Следом за нею четыре женщины, служившие ей, приняли святое крещение, и вели они жизнь святую и праведную.

Прознав о том, что приняла королева крещение, король Скариан попросил Тиранта прийти к нему и обратился к нему с такою речью.

Глава 327[632]

О том, как попросил Скариан Тиранта сделать его христианином.

Ведомо мне, что беды и напасти лишь укрепляют высокий дух и закаляют волю, а потому уверен я, что бесконечные муки и потери ниспосланы мне Аллахом, дабы испытать мое терпение и упрочить мою честь и славу. Что же до неудач в любви, многих мужей воспламеняют они и побуждают к еще более решительному натиску, и коли теперь не найти мне, благородному королю, защитника и покровителя в столь справедливых моих любовных притязаниях, истинно перевернулся мир и исчезли в нем славные рыцари. Доблестный Маршал, в руках твоих — державная мирская власть, меч и щит, коими защищаешь ты святую христианскую веру, и вот с какой просьбой обращаюсь я к тебе: видя, что приняла крещение моя госпожа и королева, желаю я последовать славному ее примеру и прошу тебя крестить меня в святой вере христианской, быть мне братом по оружию до той поры, пока живем мы оба на этом свете, и пусть друг твой мне станет другом, а враг — врагом. Коли по душе тебе мои слова, велика будет моя радость. Но прежде чем перейти в вашу веру, желал бы я получить наставления о христианском законе и узнать, что есть Святая Троица, дабы с истинным благочестием принять таинство крещения, потому расскажи мне все, что знаешь об этом. Однако, судя по твоим великим подвигам, более разбираешься ты в рыцарском искусстве и в ратном деле, чем в Священном Писании.

И так отвечал Тирант:

Ваша правда, господин, не слишком много знаю я об этом, однако расскажу я вам то главное, что понял еще ребенком: не угодно святой христианской Церкви и нет ей нужды в том, чтобы истинные католики объясняли христианский закон либо доказывали его правоту, ибо на веру должно принимать его. Недоступен он рассудку, и, чем более о нем мыслишь, тем меньше знаешь, и лишь тот в силах постигнуть его, кого сам милостивый Господь просвещает свыше. И хотя жизнь мою посвятил я ратному делу, следует мне разбираться не только в мирских делах, но и в небесных, однако ж не столь велика моя ученость, чтобы позволил я себе рассуждать о Святой Троице, ибо высока она и недоступна разуму и, как ни напрягай его, не постигнуть до конца сей небесной премудрости.

Однако, в меру своего разумения, принялся объяснять Тирант королю все, что знал о христианской вере, так как понимал ее правоверный и благочестивый рыцарь, король же весьма остался доволен его рассказом: проникнувшись истинным благочестием перед таинством святого крещения, с благодатной помощью Святого Духа так сумел он постигнуть законы христианской веры, как если бы с младенчества был в ней воспитан. И сказал он с беспредельной радостью:

Славный Маршал, не мог я и помыслить, что под силу рыцарю подобный рассказ о Святой Троице, поражен я твоим тонким умом и возвышенною речью, и более открыл ты мне в вашей вере, чем те монахи, что жили в моем дворце. Теперь с Божьей помощью многое знаю я о Святой Троице, а потому прошу тебя объяснить, что есть на свете высшее благо, и, как станет мне это ведомо, немедля приму я христианскую веру.

Узнав о воле короля, вот что поведал Тирант.

Глава 328

О том, что есть на свете высшее благо.[633]

Не было согласия меж древними философами в том, что есть на свете высшее благо. Иные полагали его в богатстве и говорили, что более всего богатство почитается людьми, а богатые удостаиваются славы и почета. Так считал Вергилий, написавший книги о том, как достичь богатства, а также Цезарь, помышлявший обрести все золото мира. Другие видели высшее благо в рыцарстве, ибо по всему свету свершают рыцари славные подвиги. Так полагал Лукан, немало писавший о том в своих сочинениях. Некоторые утверждали, что прежде всего должно сохранять здоровье, ибо оно продлевает человеческую жизнь. Среди таких был Гален, много наставлений оставивший на страницах своих книг о том, как заботиться о здоровье, а также император Константин, который готов был пожертвовать всей своей империей, лишь бы почувствовать себя в полном здравии. Многие полагали, что любовь есть высшее благо на свете, ибо дарует она человеку радость и веселье, так писал Овидий в своих книгах о любви, а также мессер Джованни Боккаччо, описавший любовь Троила и Гризельды, а также Париса и Елены[634]. Иные почитали выше всего добрые привычки и нравы, ибо они способны облагородить и возвысить даже человека презренного, таково было мнение Катона, оставившего нам сочинения о добрых обычаях. И многие восхваляли мудрость, ибо через нее дано человеку познать Господа, и самого себя, и мир, сотворенный Господом. Так писал Аристотель в своих трудах о мудрости, а царь Соломон, которого угодно было Господу просветить великой мудростью, однажды так сказал: «Благословенна мудрость, ибо она есть свет души, и стар и млад почитает ее, она дает мне хитроумие, дабы судить на глазах властителей тех, кто того заслуживает, и награждает меня беспредельной памятью, и истинное удовольствие дарует мне, позволяя направлять народы мои в их помыслах»[635]. Мудрость — вот к чему надлежит стремиться человеку, и дороже она золота, и серебра, и драгоценных камней. Многие тщатся достичь мудрости, но не все с одинаковой целью: те, что желают показать, будто лучше всех на свете, одержимы грехом гордыни, они алчут знаний, дабы возвысить самих себя, потому пуста и высокомерна их мудрость. Другие стремятся к мудрости, чтобы с ее помощью обогатиться, и движет ими иной грех — жадность. Пристало им заниматься врачеванием, дабы достичь всех мирских благ. Некоторые добиваются мудрости ради громких похвал, движет ими тщеславие, и изучают они то, что ближе их природе — устройство небосвода и движение планет, свойства элементов и прочие подобные материи. Но есть и иные — те, кто жаждет мудрости, дабы познать самих себя, и простерта над ними благодать Господня, и светел их ум, и приобретают они знания ради благой жизни во славу Господа, они есть цвет и плоды мудрости, уготована им слава небесная, а имя им — мудрецы. Вот и все, господин мой, что могу я поведать в ответ на ваш вопрос, а знай я более того, с охотою рассказал бы. Теперь молю вас принять святое крещение, я же намереваюсь служить вам и быть вашим братом по оружию.

И отвечал король, что весьма тем доволен и что ничего иного не желает он на свете с такою силой, как стать христианином, и молил он как можно скорее обратить его в христианскую веру. Тирант же так сказал ему:

Господин, прежде прошу я вас принести клятву в братстве по оружию, обратившись лицом к Мекке, как принято у мавров, но помните, что поклянетесь вы в другой раз, как только станете христианином.

И согласился король сделать все так, как его просили. Тогда, дабы испытать волю короля, спросил его Тирант:

Господин, угодно вам креститься при всем народе или тайно?

Неужто, — отвечал король, — думаешь ты, что хочу я обмануть самого Бога? Желаю я стать христианином на глазах всех моих людей, дабы подвигло их мое крещение к тому, чтобы последовать за мною. И прошу тебя немедля передать им это.

Тирант, понимая, какую пользу для святой христианской веры сие может принести, проявил необыкновенную сметливость и не мешкая отправил гонца-мавра к Скариановым воеводам, дабы передать его волю: приказывает король верным подданным своим сей же час прибыть к нему со всем войском. Мавры же довольны были исполнить королевский приказ, поскольку велел Скариан явиться к нему не для войны и без оружия, что они и сделали.

Глава 329

О том, как крестился король Скариан.

После того как королева приняла крещение, Тирант освободил Скариана из темницы и доставил в город, поскольку согласился тот немедля креститься. На самой красивой городской площади по приказу Тиранта возвели помост и богато украсили его парчою и атласом, и король в прекрасных одеждах взошел на него и сел в красивое кресло, обитое парчою, как подобает королю. В углу помоста стояла приготовленная для случая серебряная чаша с водою. И еще велел Тирант соорудить широкую лестницу, по которой могли подняться на помост те, кто желал принять крещение.

Воеводы Скарианова войска, стоявшего поблизости, тем временем покинули лагерь со всеми воинами и прибыли в город пешими и без оружия. У самых ворот воины пропустили вперед рыцарей и воевод, а сами вошли в город вслед за ними. Оказавшись на площади, где возвели помост, отвесили воеводы королю глубокий поклон и спросили, зачем угодно было ему позвать их. Король же громким голосом повел такую речь:

Приветствую вас, мои вассалы, родичи и братья. Узнайте же, что снизошло на меня милосердие Господне и снизойдет оно на вас, коли пожелаете. Просветило оно мою душу и разум, за что безмерно я благодарен этому доблестному полководцу- христианину, ибо вывел он меня из темницы на свободу и наставил на истинный путь святой христианской веры, потому знаю я теперь наверняка, что секта Магометова — лжива и порочна, а всех, кто верит в него, ждет верная погибель и вечное проклятье. Призываю я вас и приказываю, как есть вы мои добрые вассалы и братья, последуйте моему примеру и креститесь немедля. Доверьтесь же мне: обещаю я вам и клянусь, что, приняв святое крещение, спасете вы ваши души. Пусть те, кто последует за мною, останутся на месте, те же, кто не желает креститься, пусть уйдут, дабы дать место другим.

И, сказав сие, разделся король донага при всем народе, Тирант же подвел его к чаше и там крестил его, окропив голову его водою из кувшина, со словами:

Король Скариан, крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Следом окрестил Тирант почти всех пленников, что приходились королю близкими родичами. Затем пришел черед двух воевод, происходивших из знатных родов Абенсеррах[636] и Капсани, а вместе с ними приняла крещение вся их родня. Всего же в тот день окрестил Тирант своей рукою более шести тысяч мавров, другие крестились назавтра и в другие дни, пока почти все мавры не перешли в христианскую веру, и лишь немногие покинули город, не пожелавши принять крещение, и были то люди презренные и жалкие.

И тогда сказал Тирант королю:

Господин, когда ваша милость были мусульманином и врагом святой христианской веры, поклялись вы по обычаю мавританскому стать мне братом по оружию, потому прошу я вас теперь: поклянитесь мне в том же, как истинный христианин, дабы успокоить мою душу.

И согласился на то король. Тогда Тирант своею рукою написал на листе бумаги названия Евангелий, составленных четырьмя евангелистами, и положил его перед королем. Скариан же произнес такую клятву.

Глава 330

О том, какую клятву принес Тиранту король Скариан.

Я, Скариан, милостью Божьей король великой Эфиопии, как истый христианин и ревностный католик, положа руку на четыре святых Евангелия, клянусь тебе, Тирант Белый, быть твоим братом по оружию до тех самых пор, пока живем мы оба на этом свете, и обещаю, что другом буду друзьям твоим и врагом — твоим врагам. И даю тебе слово брата: все, что есть у меня иль окажется в моих руках, делить с тобою поровну, а ежели пошлет тебе суровые испытания враждебная судьба, дабы помочь тебе, не пожалею я никаких сокровищ и даже самой жизни. Да будет так, и пусть всегда пребудет со мной эта клятва, обещаю я свято исполнять то, чего требуют законы истинного и верного братства.

И Тирант дал подобную клятву, хотя, после того как поклялся Скариан по мусульманскому обычаю, уже принес Тирант клятву в первый раз. Затем обнялись они крепко и расцеловались, и все, кто после них становились братьями по оружию, делали сие, следуя их примеру.

Следом за тем вновь принялся Тирант крестить мавров, и так велико было число жаждущих принять новую веру, что недоставало Тиранту ни дня, ни ночи, чтобы окрестить их, пока не прибыл ему на подмогу из города Туниса один монах ордена Святой Мерсе[637]. Монах тот приплыл на торговом корабле, дабы выручить из плена христиан.

Родом он был из Ближней Испании, из города Валенсии[638], а город этот процветал, и гремела молва о нем по свету, населяли его храбрейшие рыцари, и всего там было вдоволь, а для полного изобилия недоставало лишь пряностей, остальных же товаров столько отправлялось по всему свету, что любой другой город мог позавидовать. Населяли Валенсию люди мирного, доброго нрава и приятные в общении, а тамошние женщины, не отличаясь особой красотою, очарованием своим, миловидностью и изяществом, а также приятными речами так пленяли мужчин, что с кем угодно могли поспорить в этом искусстве. Однако ж со временем предстояло Валенсии пережить страшный упадок, а причиной тому — великое зло, что поселится в ее обитателях, ибо будет она заселена многими разными народами, и, перемешавшись между собою, породят они лихое племя, и пойдет тогда брат на брата, сын на отца, а отец — на сына. Три бедствия предвещают этому городу пророчества Илии: первое придет от евреев, второе — от мавров, третье же — от новообращенных христиан, от них и претерпит Валенсия самую страшную беду и разрушение. И еще говорит Илия: оттого этот край благословен и благодатен, что солнечный диск, упираясь в рай земной, отраженным светом озаряет город и королевство Валенсию[639], что располагается прямо против рая, и доносит до него небесную благодать и изобилие.

Однако вернемся к вышепомянутому монаху. Прознав, что христианский полководец Тирант взял в плен Скариана и выкупил пленников, спасшихся после крушения галеры, поспешил он к Тиранту и принялся Христом Богом просить его отпустить с ним пленников-валенсийцев, дабы вернулись домой как можно больше жителей города. Увидев монаха, почувствовал себя Тирант счастливейшим из смертных и упросил его окрестить оставшихся мавров. И приняли тогда святое крещение сорок четыре тысячи триста двадцать семь мужчин и женщин, вступивших на путь спасения своих душ.

Прочие же, узнав, что перешел их король в иную веру, покинули его, с королем же остались только новообращенные христиане.

Молва об этом событии быстро облетела всю Берберию, и дошла она до слуха королей, что направлялись на подмогу Скариану. Пришли они в великий гнев и поспешили захватить большую часть Скарианова королевства, а сделав сие, отдали они те земли сыну короля Персии и немедля провозгласили его правителем и увенчали короною.

Тем временем каждый день гонцы приносили Скариану дурные вести о том, что теряет он свои земли и города один за другим, пока не осталось у него всего три замка. Вся вражья сила стояла под стенами этих замков, однако не желали их защитники сдаваться.

Едва принял Скариан новую веру, сразу стал просить его Тирант вернуть земли и города, принадлежавшие королю Тремисена, королеве Марагдине, владевшей ими по праву, и дал Скариан свое милостивое согласие, однако взамен просил он Тиранта отдать ему королеву в жены.

Господин, — сказал Тирант, — не внове мне ваша просьба, доверьте же мне это дело, и буду я терпеливо молить о том королеву, пока не согласится она, ибо наши законы не допускают, чтобы насильно склоняли кого-либо к браку.

Затем, оседлав коней, отбыли они из замка, оставив там сеньора д’Аграмуна. И был с ними Эмир, немало дивившийся тому, как удалось Тиранту окрестить столько мавров, которые почитали его за короля, и во всем слушались, и внимали вольным и ярким речам его более, чем словам короля и Эмира. И попросил Эмир Тиранта сохранить ему возможность быть мусульманином до той поры, пока сам он не ощутит потребность обратиться в новую веру. Тирант согласился, ибо старался всегда оказывать Эмиру почести и возвышать его, и ежели приходилось держать совет, сразу после короля предоставлял ему слово.

Скариан тем временем порешил отправиться в город Тремисен и возвратил тот город вместе с другими городами и замками Марагдине, провозгласив ее тремисенской королевой. А жители королевства почти все обратились в новую веру, и монах- валенсиец наставлял их в том, как жить по законам христианской веры.

И вот однажды, когда осознала королева, что владеет безраздельно землями и богатствами своего королевства, вновь решила она испытать Тиранта, посулив ему королевскую корону, для чего так с ним заговорила.

Глава 331

О том, как новоявленная королева молила Тиранта взять ее в жены.

Лишь ты один владеешь моими помыслами, потому не в силах я противиться себе самой: пришла пора открыться и поведать, с какою силой мучит меня любовь, что наполняет жизнь мою. Пусть донесут до тебя живые и правдивые эти слова нестерпимую боль, живущую в душе, которой нигде от любви нет спасенья. Неужто не понял ты, что сгину я со свету, коли помедлишь и не поможешь мне? Страшно и помыслить о том, что сызнова услышу я твой отказ, и вот что скажу тебе: и сотой доли моих страданий не открыла я, и полнится болью душа оттого, что не станет у меня воли рассказать о них, ибо горький привкус у любовных моих дум — не жду я от любви иной награды, кроме скорой смерти иль краткой жизни. Но не долго длиться моим мукам — рядом с тобою и во всем на тебя полагаясь достигну я вершин блаженства, а коли откажешь ты мне — на вечную тоску обречешь меня, и сгинуть мне тогда в пучине несчастья. Потому свята для меня эта просьба, ибо истинна она и справедлива. И не след нам страшиться гнева короля — во всем превосходит победитель побежденного, к тому ж не забывай, что для любви — не писаны законы, никто не указ ей, вольна она нарушить узы дружбы и даже веления неба. Иль не ведомо тебе, что ничего на свете нет сильнее любви, и все-то ей подвластно: мудрецов делает она глупцами, старикам возвращает молодость, богатых обращает в нищих, а скупцов — в расточителей, печальным возвращает смех и веселье, а беззаботных ввергает в уныние, навевая тоску? И так страшна ее сила, что случается отцу воспылать любовью к дочери, а брату — к сестре. Ты же можешь любить меня, никому не причиняя зла, ибо твоею волей и рукою стала я свободной и благодаря тебе владею моим королевством. Так уж повелось от века[640], что лишь к тем приходит любовь, чьи чувства чисты, а разум светел, и, не угасая, горит в них любовный пыл, а толстокожему пристала любовь ослиная — способен он любить лишь то, что зримо и телесно. Потому, благородный рыцарь, как силой чувств и светлым разумом всех ты превосходишь, заключаю я, что больше в тебе любви, чем во всех рыцарях, что живут на этом свете. А коли так полон ты любовью, молю тебя излить на меня хоть малую толику ее, ибо не желаю я на земле иного счастья и блаженства, как только почитать тебя и служить тебе, господин мой.

И замолчала она, и не произнесла более ни слова. Подумав, так отвечал ей Тирант:

Глава 332

О том, что ответил Тирант королеве.

Госпожа, вот что отвечу я: даже самый крепкий замок рухнет, коли выстроен он на песке. Столь заняты любовью ваши помыслы, что позабыли вы о давнем моем признании: не волен я отдать вам то, о чем просите, ибо другая владеет моим сердцем. Известно вашей милости, что истинная любовь не смотрит по сторонам, а взглянув на вас, оскорблю я смертельно ту, которая почитает меня больше жизни. Молю я ваше величество открыть глаза и ясным умом осознать, что не след страсти затмевать рассудок, а потому пусть питает ваше сердце новая надежда, ибо только с надеждой можно и должно жить. Не держите зла за эти слова — делами искуплю я жестокость речей, а верностью заменю вам отца и брата. Милостиво прошу я вас взять в мужья и спутники доблестного короля Скариана, поверьте — лучше быть женою того, кто без памяти вас любит, чем отдать свое сердце другому, не зная, пробудится ли он когда-либо для любви. Доставьте же радость мне и великую службу сослужите королю, и да пребудет в покое и благоденствии ваше королевство.

Видя, что не изменит Тирант своему слову и что не удалась ее уловка, так отвечала ему королева со слезами на глазах.

Глава 333

О том, что ответила королева Тиранту.

Истинно узнала я твое достоинство, и даже муки любви теперь мне в радость, ибо понимаю, сколь чист и прямодушен тот, кого я люблю. Твоя же любовь так высока, что пристала святому, а не смертному. Но не подумай, что успокоюсь я теперь, ведь суждено мне до самой смерти любить тебя, благоразумный и благородный рыцарь. И коли уготована мне печальная судьба и не стать мне твоей женой и рабою, буду я почитать тебя как отца, хоть и вовек не отплатить дочери за величайшие твои благодеяния. Потому молю я Господа Бога нашего, взывая к безграничной доброте Его, ниспослать тебе великие почести и благоденствие, коих не принял бы ты от меня, да и не в силах я дать тому, кто по праву может владеть всем миром, кому даже служить я недостойна, кто с помощью Божией спас меня от верной смерти. Теперь же, полагаясь на твое благородство, вверяю я тебе всю себя и мои владения, и готова я исполнить, ежели то в моих силах, любое твое желание.

Тирант, услышав любезные речи королевы, упал на колени на твердую землю и от всего сердца поблагодарил ее. И сей же час послал он за королем и за монахом, и на глазах у всего честного народа повенчали Марагдину и Скариана. А на следующий день отправились они к мессе, как подобает истинным христианам. После пышной королевской свадьбы Скариан на правах супруга Марагдины вступил во владения всем Тремисенским королевством, она же довольна была исполнить волю Тиранта. Скариан выше всех на свете ставил Тиранта и как мог старался угодить ему, а Тирант питал искреннюю привязанность к молодым супругам.

Между тем во время больших празднеств, устроенных по случаю свадьбы, вновь принесли гонцы дурные вести: страшную беду готовили мавританские короли Скариану, ибо порешили они, лишь только окажутся в их власти три последних замка, всей силою своею пойти на Скариана и на его христиан, дабы предать их жестокой смерти. Узнав о том, сказал Тирант:

Господин, время нам подумать, как спасти наши жизни. Посмотрим, сколько есть у нас воинов, способных принять бой.

Неужто, — воскликнул Эмир, — так высоко вознеслись вы, что возомнили себя владыкой мира? Довольно вам и того, что полонили вы этого благородного короля! Возвращайтесь на родину, а нам дайте жить в нашей вере. Те же, кто стал иноверцем, быстро позабудут о крещении, что называете вы святым, ведь, ежели явятся сюда мавританские короли со всею ратью, не пощадят они христиан. Нет нам другого путн, как вернуться к мусульманской вере — тогда лишь сохранят наши жизни.

Пришел король от этих слов в великий гнев и, выхватив свой меч, такой силы удар обрушил на голову Эмира, что вытек оттуда мозг и залил пол в королевском покое. И сказал Скариан:

Собачье отродье, рожденное в порочной вере! Получи награду за свою низость!

Тирант очень недоволен остался смертью Эмира и затаил обиду, однако же сдержался и ничего не сказал королю, дабы не разгневать его еще более. Кому-то в радость была гибель Эмира, кому-то нет, но всех заставила она крепко призадуматься.

Тогда велел Тирант людям выстроиться, дабы оценить силы войска, и насчитал восемнадцать тысяч двести тридцать вооруженных всадников и сорок тысяч пеших воинов. Распорядился Тирант всем выдать жалованье и сказал королю:

Господин, надобно нам огласить некий указ, дабы привлечь в войско побольше народу.

Король же, сознавая свою вину за смерть Эмира, повел такую речь.

Глава 334

О том, как просил король прощения у Тиранта, дабы загладить свою вину, и как они помирились.

Угодно было судьбе, чтобы совершил я тяжкий проступок, за который лишусь теперь любви и дружбы моего брата и господина! Поверь мне, доблестный брат, ежели не заслужу я твоего прощения, не жить мне на этом свете. Не вели же казнить меня, но смилуйся, прости ради дружбы и братства нашего, винюсь я в жестокой этой смерти, винюсь, что не сумел сдержать свой лютый гнев. Как услыхал я его глупые слова, помутился мой разум и, помимо воли, принесла рука моя беду. Жестоко кляну я себя за то, что оскорбил тебя этой выходкой.

И много подобных слов говорил Скариан со слезами на глазах, раскаиваясь в содеянном, ведь отлично понимал он, сколь велика обида Тиранта, питавшего истинную любовь к Эмиру. В конце концов так сказал король:

Брат мой и господин, повелевай мною и моими людьми, исполним мы все, что ни прикажешь.

Обрадовали душу Тиранта покорные и жалобные речи короля, подошел он к нему, обнял и расцеловал многократно. И братство их стало крепче прежнего, ибо искренне любили они друг друга, король же не только любил Тиранта, но и побаивался.

Лишь только восстановлена была дружба между ними, велел Тирант огласить указ, о котором говорил ранее, и касался тот указ титулов и привилегий. Перво-наперво приказал Тирант, чтобы всякий, у кого есть лошадь и оружие, именовался дворянином, а тот, у кого пара лошадей, мог называться дворянином знатного рода, а ежели кто имел трех лошадей, зваться ему дворянином и благородным рыцарем. И последние свободны были от королевских податей и ничего не платили за пользование своими землями, хуторами и усадьбами. И едва указ огласили, со всей Берберии начали стекаться благородные воины, и собралось их числом более двадцати пяти тысяч. То были люди, закаленные в суровых сражениях, отважно защищавшие в битвах свою свободу, многим помогли они завоевать земли и королевства, а потому возник между ними великий раздор и, как были они на лошадях и в полном вооружении, принялись биться да убивать друг друга.

Увидев сие, издал Тирант другой указ, и вот что гласил он: всякий знатный и благородный дворянин иль рыцарь, что убьет или ранит другого либо нарушит привилегии и указы, схвачен будет немедля, и безо всякого снисхождения и жалости отрубят ему голову. А коли удастся ему бежать, низко падет весь род его, а потомки лишатся дворянского звания и всех привилегий и почитаться будут как пленники либо простолюдины. И, убоявшись потерять свои привилегии, заключили воины мир между собою, и настал конец распрям и раздорам, а коли возникали они, то разрешались, как и подобает, по справедливости. И пришлось сие всем по нраву, и люди, населявшие королевство, как мужчины, так и женщины, души не чаяли в Тиранте и почитали его, словно короля, а когда проезжал он по дороге, кричали: «Слава тебе, благородный христианский Маршал!»

И вот, когда собралось уже довольно воинов, велел Тирант доставить в его стан лошадей из Туниса. Тех лошадей привезли на кораблях из Сицилии, как и сбрую и защитные доспехи, всего же числом их было четыреста сорок, и с этими добрыми и хорошо снаряженными скакунами мог Тирант и его воины безо всякого страха броситься в гущу вражеских всадников, коих насчитывалось более трех тысяч.

Однажды король и Тирант с отрядом покинули Тремисен и отправились в сторону вражьего лагеря, дабы посмотреть, много ли воинов движется на них и возможно ли обезопасить границы королевства. И, поднявшись на гору, что находилась в трех милях оттуда, при свете дня как на ладони увидали они вражескую рать. И разбили христиане лагерь на той горе в виду своих врагов. Те же послали людей с посольством к Скариану и Тиранту, и потребовали послы, чтобы немедля обратились все христиане в Магометову веру, а иначе не миновать им жестокой смерти. Тирант же, услышав такие речи, лишь рассмеялся. Не дождались от него послы другого ответа и затаили на него зло.

Тем временем все королевство Скариана уже находилось под властью мавров, и двинулись они на Тремисен. Сказал тогда Тирант:

Господин, покинул враг лагерь и назавтра в этот час уже будет здесь. Будьте в городе с половиною наших людей, я же с остальными выеду навстречу и проверю, идет ли враг боевым порядком, и, коли это не так, ждите меня с победою.

Тирант, брат мой! Негоже мне прятаться за стенами, пойду я вместе с тобою — подле тебя я желаю сражаться и умереть. А в городе оставим мы сеньора д’Аграмуна, дав ему все распоряжения.

Обрадовался Тирант такому желанию короля, и назначая главным в городе сеньора д’Аграмуна, так сказал ему:

Ожидайте моего сигнала в полном вооружении и лошадей держите под седлом, а как увидите на том холме возле реки красный штандарт с моими гербами, сразу ударьте со всей силы с правой стороны: там, на берегу, разобьют мавры лагерь, а река эта глубока, здесь-то и найдут они свой конец, однако ни за что не выступайте из города, пока не увидите мой штандарт.

Чтобы подойти к городу, должны были мавры перевалить через высокую гору, по которой струились быстрые реки. За ночь обошел Тирант со своими людьми вокруг горы и наутро завидел вдали вражеские полчища. С великой осторожностью завел Тирант своих воинов в густой лес и велел им спешиться и отдохнуть, сам же взобрался на высокую сосну. Оттуда наблюдал он за тем, как поднимались враги по склону горы и стали лагерем на берегу реки. С рассвета и до заката продвинулись мавры всего на две мили, а от их лагеря до города была одна миля путн по плоской равнине.

Увидев, что поднялись передовые отряды на гору и стали там лагерем, ехавшие позади всадники порешили остаться у подножия и расположились у ручья, протекавшего по чудесной долине. И было их числом сорок тысяч, а в случае опасности быстро подоспела бы подмога.

Тирант дождался, пока они спешатся, и, поняв, что половина вражьего войска не готова к бою, ворвался вместе с королем и всадниками прямо в людскую гущу, и так яростно рубили они мавров, что вся земля покрылась мертвыми телами, и, если бы не спустилась ночь и не сменили бы солнце звезды, поубивали бы они всех врагов до единого, однако в темноте многим из них удалось скрыться. Воины, стоявшие на горе, услыхали крики в долине, но и помыслить не могли, что осмелятся христиане на такую дерзость и подойдут к их лагерю.

Наутро, лишь только взошло солнце, король Менадор спустился с горы и увидел в долине незнакомцев. Не заподозрив в них людей Скариана и Тиранта, порешил он, что некие воришки-христиане промышляют вблизи лагеря, и послал к ним трубача. Трубач же передал королевский наказ: коли немедля не примут все, кто тут есть, мусульманскую веру, именем Магомета схватят их и сей же час повесят. И отвечал Тирант трубачу:

Скажи своему господину, что недосуг мне отвечать на его глупые речи. А коли он и в самом деле король и хватит у него духу спуститься с людьми в эту долину, покажу я ему, кого хотел он повесить, и до дна придется испить ему чашу страданий, о коих и не слыхивал он за всю свою жизнь.

Передал трубач ответ королю, тот же, придя в дикую ярость, что есть силы пришпорил коня и со всеми воинами бросился вперед. И завязался жестокий, тяжкий и кровавый бой, и долго длился он, и много полегло народу с одной и с другой стороны. Тогда отступил Менадор к горе и послал за своим братом, королем Малой Индии, прося его о помощи. А как прибыл брат, сказал ему Менадор:

Брат мой и господин, здесь в долине — крещеные христиане, и, поверь мне, не встречал я в жизни столь отважных воинов: весь день сегодня мы с ними рубились, и не удалось мне заставить их отступить, зато потерял я лучших людей и получил небольшую рану. Но не быть мне рыцарем, коли не убью я подлого предателя, их главаря. Отличишь ты его по зеленой камковой тунике, посередь которой есть герб с тремя звездами. На груди эти звезды золотые, а на спине — серебряные, а на шее носит он золотой талисман[641] с бородатым христианским богом, что переходит реку, неся на плечах младенца, должно быть своего сына, верно, этот маленький божок и помогает им в сражениях.

И сказал король Малой Индии кичливо:

Покажи мне его, и, клянусь, отомщу я за тебя, и пусть повесит он себе на брюхо десять божков, не спасут они его.

И, повернувшись к своим воинам, так заговорил он.

Глава 335

О том, как обратился король Малой Индии к своим воинам.

Друзья мои и братья, никому не сравниться с вами в рыцарской доблести! Всего дороже на свете честь, а потому прошу я вас всех последовать в этот час за мною, дабы смог я отомстить за позор, учиненный моему брату презренными христианами. Вопиют сердца и души наши против бесчестья, и нипочем не сладить с нами врагу. Тех, кого сражу я моею рукой, отдаю я вам, но не сумеете вы подобрать все мертвые тела, стольких христиан сегодня лишу я жизни.

Облачились мавры в золотом расшитые алжубы, сверкавшие на солнце, вскочили на коней и, спустившись с горы, с дикими криками ринулись на христиан. Жестокий завязался бой, и вскоре много лошадей скакало по полю без всадников. У Тиранта сломалось копье, тогда выхватил он топорик и принялся ударять направо и налево, убивая и калеча всех, кто попадался на путн. И тут два мавританских короля так приблизились к Тираиту, что один из них ранил его острием меча. И, почувствовав боль, сказал Тирант:

Король, похоже, смертельно ранил ты меня, страшной болью болит моя рана, но прежде чем попасть в ад, тебя отправлю я туда, а уж ты мне откроешь ворота!

С теми словами ударил его Тирант топориком по голове и пополам раскроил ему череп. Упал король под копыта скачущих коней, и, увидев сие, со всех ног бросились мавры подбирать его тело. И был то король Малой Индии, что накануне так хвастал своею силой.

Король Менадор, видевший смерть брата, отчаянно рубился и поубивал немало христиан, мавров же полегло меньше, однако многие из них уцелели оттого лишь, что изранен был Тирант и не мог биться во всю силу. Немедля после гибели короля Малой Индии известили о том других королей, и в первую очередь короля Бужии, ибо его почитали за главного и всеми он верховодил. Получив такое известие, все короли свернули шатры, отправились к месту сражения и темной ночью разбили лагерь у подножия горы.

Увидев огромную мавританскую рать, стали христиане держать совет. И решили они уйти под покровом ночи, поскольку Тирант мучился от тяжелой раны и не мог, как обычно, являть в сражении чудеса храбрости, подавая пример всем остальным. И покинули христиане долину, не замеченные маврами. Наутро мавры изготовились было к сражению, но не нашли врага. По лошадиному следу пустились они вдогонку христианам и скакали, пока не достигли города, где те укрылись.

Тогда приказал Тирант сеньору д’Аграмуну выступить им навстречу с половиной войска, и бросились они на врага, и много народу пало с обеих сторон. Однако маврам удалось взять верх, и стали они теснить христиан, те же отступали, отражая удары, до самого города, пока не укрылись за стенами и не заперли ворота. А мавры, оказавшись у закрытых ворот, принялись колотить в них наконечниками своих копий.

Теперь уже воинами в городе командовал король Скариан, умело распоряжался он людьми, и с великой отвагою защищали они город. На следующий день сам он выехал из ворот во главе отряда и смело пошел на врага. Долго длился тот бой, и многих поубивали, и вновь пришлось христианам отступить и вернуться в город. Тирант же очень страдал оттого, что не может сражаться вместе со всеми, и, видя, что каждый день теряют они людей, сказал королю:

Господин, сдается мне, что негоже так часто биться, никакого от этого проку, кроме смерти наших людей.

И решили не начинать более сражений, пока не излечится Тирант.

И вот едва Тиранту стало легче, стал он рваться в бой, хотя не до конца излечился от ран. Узнав о том, так укорил его Скариан.

Глава 336

О том, как укорил король Скариан Тиранта из любви к нему.

Неведомо мне, чего еще желает всесильная твоя рука, и, верно, впереди ожидает тебя главная победа, которую сам Господь ниспошлет своей милостью, однако вижу я: не терпится тебе немедля сразиться в бою. Но взгляни на небо — укрыто оно мрачными тучами, что предвещают бурю, губительную для земли: снега и ливни, град, и гром, и вселяющие ужас молнии. Лишь тот, кто ни во что не ставит свою жизнь, решится выходить на бой в такую непогоду. А потому, сделай милость, как не излечены еще твои раны и не покинула болезнь твое тело, подожди, пока минует ненастье, и в ясный день спокойно выйдешь ты на поле брани, дабы, по обыкновению, свершать ратные подвиги. А коли нет тебе нужды в моих советах, поступай как знаешь, однако ж долг мой — молить тебя избежать этого. Но, смирившись с печальной моей участью, буду я терпеливо ожидать, когда вернешься ты с победой, ибо одному лишь Господу ведомо, что станется со мною без тебя. А ежели случится с тобою то, что не угодно Господу, лучше умереть и мне, потому как жизнь моя обратится в муку.

И такими словами отвечал ему Тирант.

Глава 337

О том, что ответил Тирант королю Скариану.

Нет мне охоты говорить длинные речи и перечислять мои подвиги — не пристало рыцарям, наделенным умом, трубить о своих победах, однако не хотел бы я и приуменьшить мои ратные заслуги, ибо не ведает страха моя рука. Господу на небесах нет дела до малости людской, но не оставит он нас своей милостью и с его помощью вознаграждена будет наша доблесть.

И немедля велел Тирант принести ему доспехи и оружие, сел на коня и с большей частью воинов выехал на поле. С криками бросились им навстречу мавры, и завязался бой. И скажу вам, тот день и последующие плохими выдались для Тиранта. Увидев, что бегут его воины и нет силы вернуть их к бою, остановился он у реки, и как раз в ту минуту выехал на противоположный берег король Африки. Шлем его украшала золотая корона с драгоценными каменьями, седло на лошади было из серебра, шпоры золотые, а алжуба — из красного шелка и расшита крупным жемчугом, что добывают на Востоке.

Увидев Тиранта прямо напротив себя, подъехал король Африки к самому берегу и спросил:

Ты и есть тот самый Маршал-христианин?

Тирант же не отвечал ему, потому что не отрываясь смотрел он на свое войско, и предстало взорам его поле, усеянное мертвыми телами, штандартами рыцарей и знаменами христианскими, ибо отвернулась в тот день от них удача.

И громко крикнул Тирант, чтобы слышали его и мавры, и раненые христиане:

Трусы! И зачем только взяли вы в руки оружие? Жалкие горе-воины, покрыли вы себя позором и умрете ничтожной смертью, удел ваш — муки да бесчестье, никогда не помянут вас добрым словом!

Затем поворотился он лицом на восток, возвел глаза к небу и, сложив руки, так сказал:

О Господь всемогущий и милосердный! Неужто столь велики грехи мои, что в трудную минуту оставил Ты милостью своей верного слугу, что все силы кладет, дабы возвеличить святую веру Христову? Совсем один я, и никого нет со мною, с болью в сердце гляжу я на землю, покрытую мертвыми телами христиан и нашими знаменами. Что же станется со мною, грешным? Неужели я — виновник этого великого несчастья? Пошли же мне смерть, дабы не достигли ушей моих слова позора, ибо нет у меня другого ггутн, кроме смерти либо мавританского плена, коли отвернулся Ты от меня.

Как услышал король Африки горькие эти слова, сказал он своим людям:

Перейду я реку вброд и возьму в плен этого христианского пса либо убью его. А коли кликну я вас, придите мне на подмогу.

Переправившись через реку, с копьем наперевес во весь опор поскакал он на Тиранта и такой силы удар обрушил на него, что его собственный конь упал на колени. И пробило копье наручи Тиранта и нагрудник, а железное острие ранило его в грудь. Тирант лишь в ту минуту заметил короля, поскольку сильно горевал о смерти воинов и думами своими возносился к Принцессе. Вынул он тогда меч, поскольку давно уже сломалось его копье. Долго они бились, и храбро сражался король, но наконец заметил Тирант, что выдохся его противник, и тогда замахнулся для страшного удара, однако в это мгновение повернулся под ним конь, и не достиг удар цели, зато меч Тирантов напрочь снес королевскому коню голову, и повалился тот наземь вместе с всадником. Немедля люди короля бросились ему на подмогу и, как ни старался Тирант помешать им, подняли его с земли и усадили на другого коня.

Видя, что упустил он короля, сцепился Тирант с мавром, что находился возле него, выхватил у него копье и принялся разить им направо и налево: ранил он одного война, затем другого, третьего и повалил их наземь, потом достал он копьем четвертого, и пятого, и шестого, и всех их выбросил из седла, показав, сколь он искусен в битве. А как сломалось копье, вынул Тирант топорик и столь могучий удар обрушил на какого-то мавра, что всадил ему голову в плечи.

Увидев, что один воин явил такие чудеса доблести и столько людей убил своей рукою, подивились мавры и сказали:

О Магомет! Кто же этот христианин, что обратил в бегство весь наш лагерь? Не позавидуешь тому, кто на себе испытает его удар!

А в ту минуту сеньор д’Аграмун выглянул в окно замка и признал Тиранта по гербу на его тунике. Заметив, что бьется Тирант в одиночку с кучей мавров, громко закричал он:

Сеньоры, поспешите на помощь Маршалу, не то не быть ему живому.

И тогда выехал из замка король Скариан с немногими людьми, однако не успели они выручить Тиранта: преследуемый маврами, он отступал до самых городских ворот, хоть и не по своей воле — три раны получил он сам, а конь его сильно был исколот копьями.

Злая судьба преследовала христиан — не было им удачи в битвах, и проигрывали они одно сражение за другим, мавры же праздновали победу. И приуныли христиане, видя, как радуется враг их напастям. И сказал тогда Тирант:

По праву ликуют они, ибо обратили нас в бегство и заставили спрятаться за городскими стенами. Но более всего мучит мою душу, что не принял я смерть от рук славных рыцарей. Хоть и жив я теперь, да жалок и ничтожен, ведь ни один из вас так и не пришел мне на подмогу. И пусть все знают, что не долго продлится мой век, ибо не жить мне, коли перед глазами — полчища моих врагов.

Решил Скариан ободрить безутешного Тиранта и так сказал.

Глава 338

О том, как ободрил Скариан Тиранта

Великим мудрецам порой недостает ума, и потому утверждают они, что лишь божественному разуму доступно грядущее. Те же, кому недостало смелости, мучатся одним лишь предчувствием будущих мук, не заботясь о том, как предотвратить несчастье. Лучше меня знаешь ты: война есть война, и теряешь ты людей и терпишь поражения, однако ж потом вновь приходит твой час. Как истинный и верный христианин, более других должен ты уповать на помощь Господа, поскольку ниспослана тебе великая милость быть проводником святой веры христианской. Положись же на благоволение Господне, вернет он тебе утраченные силы и излечит, ибо никогда не оставляет щедротами верных слуг своих. А благородство твое и величайшая доблесть известны и нам, и нашим врагам, ни на минуту не усомнились мы в твоей славной победе, ведь доказал ты всем и повсеместно, что нет тебе равных в храбрости и чести и достоин ты владеть и повелевать целой империей. Окажи же милость и яви нам стойкий дух и рыцарскую отвагу, и доблесть твоя да придаст всем нам силы, и как есть ты ясное солнце, всех нас озарившее своим светом, с твоею помощью одолеем мы врага и одержим славную победу.

По сердцу пришлись Тиранту ободряющие слова короля, и так он отвечал ему.

Глава 339

О том, что ответил Тирант королю Скариану.

О достойнейший из смертных! Пусть не удивляется твоя милость, что кляну я свое несчастье, — не оттого я страдаю, что боюсь врага, но оттого, что из-за ран немедля не могу отомстить ему. Как брату моему и господину благодарен я тебе безмерно за ободряющие речи, и за величайшую преданность, и вдвойне благодарен за то, что хотел ты вернуть меня к жизни, ведь те деяния заслуживают самой высокой награды, к коим нас подвигла добродетель. А потому во всем располагай мною, жизнью моей и свободой — однажды потерявши, обрел я их благодаря тебе, и тебе принадлежат они, я же принимаю их в залог будущей славной победы, не за себя радуясь, но за тебя, ибо еще больше воссияет твоя слава и могущество, когда безраздельно будешь владеть ты тем, что более всего ценишь.

И пока так говорил Тирант, вошли в его покой три лекаря и сняли с него доспехи, и нашли у него множество ран, три из которых были очень опасные.

Между тем мавры поняли, что христиане скрылись за городскими стенами, и тогда снялись они с места и переправились на другой берег реки. И пригнали они с собою великое множество быков и верблюдов. Эта животные очень досаждали христианам, затрудняя их вылазки из города, поскольку лошади боялись быков, и трудно было въезжать и выезжать из ворот.

И однажды догадался Тирант, что готовят враги подкоп под замок, и, узнав о том, король и все остальные пришли в смятение. Тогда решил Тирант готовить ответный подкоп и приказал во всех нижних комнатах замка поставить медные тазы, дабы определить, где роют подземный ход, и вот каким образом: когда копают землю недалеко от пола или стен, звук ударов кирки о землю отдается в тазах, а ежели поставить их много, звон стоит очень громкий. И как только все устроили, стали ждать сигнала, чтобы рыть ответный подкоп.

И вот спустя несколько дней после того, как излечился Тирант от ран и мог уже носить оружие, одна девица, что жила в замке и помогала по хозяйству, замешивая тесто, вдруг услыхала, что тазы подрагивают и звенят. Тотчас бросилась она со всех ног к своей госпоже со словами:

Я не знаю, отчего они звенят, но, говорят, это не к добру: видно, быть беде и прольется чья-то кровь.

А госпожа ее была жена начальника замковой стражи и немедля пересказала это мужу, он же предупредил короля и Тиранта.

Тайно и стараясь не шуметь, направились они в комнату и убедились, что девица сказала правду. Тогда быстро вооружились защитники замка и устроили засаду по соседству, и не прошло и часа, как увидали они просвет. Мавры, что находились внутри прорытого ими подкопа, ничего не заподозрив, расширили образовавшийся лаз и стали выбираться через него в комнату. Дождавшись, пока наберется их человек шестьдесят, неожиданно ворвались туда воины и жестоко убили мавров, растерзав их тела. Между тем под землею находились еще люди, не подозревавшие о том, что их обнаружили, и велел Тирант закидать проход ядрами и поджечь запалы, и взрывали те ядра, пока не погибли все мавры, что находились внутри подземного хода.

К тому времени провизия в замке была на исходе и люди слабели от голода. Тогда решил Тирант дать сражение и так сказал королю:

Господин, я возьму половину оставшихся людей, а ваша милость возьмет остальных. И отправлюсь я вон в тот лес, а вы, едва взойдет солнце, выводите людей из Тремисенских ворот и, объехав вокруг города, смело атакуйте лагерь. Я же зайду с другой стороны, и увидим тогда, чья возьмет. И не сомневался бы я в нашей победе, ежели бы не быки — как ни проезжаем мы мимо них, всегда пугают они наших лошадей.

И тут вышел некий генуэзец по имени Алмедишер[642], один из каторжников, спасшихся с затонувшей галеры Тиранта, благоразумный и бывалый воин, и так сказал:

Господин наш и полководец, желаете вы, чтобы разбежались все быки, да так, что не остановить их ни сигналом, ни окриком? Мавры же бросятся вслед за ними, тут-то, сдается мне, и настанет час напасть на их лагерь.

Коли тебе, — ответил Тирант, — под силу так устроить и увести прочь отсюда всю скотину, клянусь именем Кармезины, сделаю я тебя знатным сеньором и пожалую города, и замки, и такие сокровища, что тебе и не снились.

А король сказал Тиранту:

Брат мой и господин, коли желает этот генуэзец устроить так, как говорит, дайте мне возможность в день, вами определенный, самому отправиться в лес с моими людьми, и, как увижу я, что поднимете вы знамя на самой высокой замковой башне, сразу же атакую лагерь.

Согласился Тирант и велел воинам подковать и седлать коней.

А генуэзец попросил принести ему козлиные бороды, и поместил их в казаны, и там перемешал с бараньим салом, и заготовил он таких казанов целых шестьдесят. Когда же было все готово к отъезду короля и его отряда, собрал Тирант людей на большой площади, взошел на высокий помост вместе с королем и перед всеми держал такую речь.

Глава 340

О том, как Тирант держал речь перед воинами, прежде чем отправились они на бой.

Благородные бароны и рыцари! Наступит завтра день, когда величайшей славой покроем мы себя и добудем великую честь, а потому обращаюсь я к вам, господин мой, и ко всем воинам с просьбою и напутствием: пусть каждый сердце свое и волю целиком отдаст во исполнение долга чести и доблести, ради свершения не слыханных доселе рыцарских подвигов, как и подобает мужам славным и достойным, и ежели дарует нам Господь свое благословение и с первой минуты потесним мы мавров — за нами останется поле битвы. Нескончаемая слава пойдет о нас по свету, коли удастся нам столь малой силою разбить многих королей и одолеть огромную орду нечестивцев! Что же до пеших мавританских воинов, не след нам их опасаться, ибо привели их сюда против воли. Станем же уповать на то, что не оставляет Господь своей помощью истинных поборников и защитников веры христианской, когда на их стороне право и справедливость. Потому призываю я: пусть высок будет ваш рыцарский дух во время сражения, и не оставите вы поле битвы, убоявшись смерти, ибо лучше умереть как истинному христианину, защищая свою честь и славу, чем жить в плену у неверных, терпя зло и бесчестье. Отбросьте же страх и направьте помыслы на то, чтобы вершить великие дела и храбро сражаться, и, ежели со смирением примете вы свою участь, ставши мучениками святой христианской веры, венчает вас Господь небесной славою, и пребывать вам в раю рядом со святыми ангелами.

Услышав из уст Тиранта такие слова, прослезился король и все воины слезами невыразимой радости, и наполнились души их надеждой и решимостью доблестно биться и самое смерть принять во имя святой христианской Церкви, как подобает добрым христианам.

В полночь отбыл король со своими людьми и расположился в лесу, не замеченный маврами. А еще до рассвета Алмедишер собрал все казаны с бараньим салом, приготовленные накануне, вынес их с первыми лучами солнца за городские ворота и поджег. И расставил он казаны в ряд, да так, чтобы ветер понес дым именно туда, где находились быки. Учуяв сильный запах, пришли быки в великую ярость и понеслись по полю прямо на мавританский лагерь, сшибая на своем пути палатки, калеча воинов и лошадей, будто гнались за ними полчища чертей, покинувших ад; к тому же бросались животные друг на друга, так что не осталось среди быков и верблюдов ни одного непокалеченного. Мавры, пораженные тем, что быки так разъярились, пытались пешими и на лошадях усмирить их и догнать. И не подумайте, что Тирант тому не удивлялся — никогда в жизни ни он, ни воины его ни о чем подобном не слыхивали. Мавры же очень огорчились большому урону, нанесенному быками, к тому же они нуждались в быках, верблюдах и буйволах, коих было более ста тысяч, чтобы перевозить орудия и повозки с провиантом, прибывшие для подкрепления войска.

Как только быки промчались, велел Тирант поднять над замком белый с зеленым флаг. Увидев это, выехал из-за леса король Скариан со своими людьми и поскакал прямо на вражий лагерь с громким криком:

Да здравствует народ христианский!

Тирант же и воины его, как и было договорено, ворвались во вражеский стан с другой стороны: и сошлись они в бою жестоком и тяжком, и всяк, кто мог видеть тот бой, рассказал бы, что яростно рубились противники мечами и ударяли копьями, не щадя друг друга, и скоро не стало видно земли — покрылась она мертвыми телами добрых рыцарей. Смешались в кучу мавры, христиане и лошади, и такой гул стоял вокруг, что казалось, немедля провалится все в преисподнюю. Тирант будто вихрь носился по полю: срывал он шлемы с голов и разбивал щиты, разил и убивал врагов, огнем разливалась ярость по жилам его, заставляя свершать немыслимые подвиги. И король Скариан славно бился, ведь был он добрый рыцарь, молодой и горячий. Среди мавров же немало нашлось храбрейших рыцарей, особенно отличался король Африки — разгневанный смертью брата, разил он христиан с жестокостью дикой, — а также король Бужии, отважнейший рыцарь. Лютый и страшный был тот бой, не знали противники жалости друг к другу, и лишь восхищения достойно их мужество. Что же до сеньора д’Аграмуна, так отважно он сражался, что одним видом внушал врагам ужас.

И случилось, что король Африки узнал Тиранта по его гербам и направил к нему коня, и сшиблись их кони так сильно, что от удара повалились наземь оба всадника. Однако Тирант оказался более проворным и первым поднялся, поскольку не желал умереть, и, подошедши к королю, который пытался встать, хотел было перерезать завязки его шлема, да не успел: бросилось на них множество мавров, и чудом не убили они Тиранта, ибо дважды оттаскивали его от короля и со всей силы швыряли на землю. К счастью, сеньор д’Аграмун, заметив, что Тирант в великой опасности, поспешил ему на помощь, и как раз вовремя: один мавр, бывший начальником лагеря, изготовился, дабы нанести Тиранту смертельный удар. Схватился с ним сеньор д’Аграмун, и принялись они рубиться, нанося друг другу страшные удары, один пытаясь защитить Тиранта, другой дабы убить его, притом оба были страшно изранены. И тут Алмедишер, сам едва державшийся на ногах от ран, увидев Тиранта и сеньора д’Аграмуна на волосок от смерти, завопил что есть силы:

Скорее на помощь, не то погибнет у всех на глазах славный Маршал, цвет и слава рыцарства!

И один из недавно крещенных мавров, не в силах более держать в руках оружие, так был он изранен, бросил меч и поспешил туда, где сражался король Скариан, и так сказал ему:

Господин, придите же на помощь Маршалу и вашему брату по оружию, на беду свою, попал он в гущу неверных, и удивлюсь я, коли удастся ему вырваться живым. Пусть спасет его ваша милость, ведь, коли погибнет он, конец нам всем настанет без его отваги и доблести.

И король Скариан, как истинный христианин, воззвал к своим воинам и с ними вместе великим усилием пробился сквозь ряды врагов к Тиранту. И в эту минуту увидел он, как король Бужии занес над Тирантом меч, намереваясь отрубить ему голову. Тот король приходился братом Скариану, и немедля признал его Скариан по гербам и по золотому нашлемнику в виде обезьяны[643], украшенному драгоценными каменьями. Поняв, какая опасность грозит Тиранту, сжал Скариан в руке копье и, рванувшись вперед, со всей силы ударил брату своему в спину, так что пробило копье доспехи и, пройдя сквозь сердце, вышло из груди рыцаря, и замертво рухнул тот наземь. С превеликим трудом удалось маврам подобрать тело короля. Превозмогая боль, вновь сели на коней раненые рыцари, и закипел бой жарче прежнего, и много воинов полегло с одной и с другой стороны.

И целый день бились они без устали и остановились, лишь когда наступила ночь, поскольку не различали друг друга в кромешной тьме. Христиане возвратились в город в великой радости — ведь за ними осталось поле битвы. И все знали, что в тот день настигла смерть трех королей: короля Бужии, павшего от руки своего брата, короля Жебера и короля Гранады, а король Дамаска и король Таны были ранены.

Ночью хорошо отдохнули воины и лошади, и еще до рассвета все христиане уже вооружились и ожидали в полной готовности к бою, и поразились мавры, что хотят христиане сразиться, ибо не успели еще предать погибших земле. И на второй день завязался бой кровавый и жестокий, и мавров полегло бесчисленное множество, да и христиан немало, однако на одного погибшего христианина приходилась мавров целая сотня, и вот почему: уступали мавры в оружии, к тому же выносливее были лошади христиан и укрыты защитными доспехами. Пять дней подряд шло сражение, и вот наконец, не в силах выносить смрад, исходивший от трупов, направили мавры послов к христианам с просьбой о перемирии. Король Скариан и Тирант рады были тому и согласились с охотою.

Каждый день по велению Тиранта служили мессу, и просил он короля и воинов всем сердцем внимать слову Божьему. И лишь только объявили о перемирии, Тирант стал на колени и сотворил такую молитву: смиренно молил он Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую Богоматерь, заступницу нашу, ниспослать ему милость, несмотря на великие грехи его, и помочь распознать христиан среди множества мертвых тел, что остались лежать на поле брани, дабы достойно предать могиле этих святых мучеников веры, отдавших за нее свои жизни, как подобает истинным христианам. И услышал Господь[644] сию молитву, сотворенную ради столь верной и благородной цели, и явил благодать свою: повернулись все христиане, лежавшие на поле, лицом к небу, и скрестились на груди их руки, и не исходило от них смрада, мавры же все повернулись лицом к земле, и тела их смердели, точно падаль. Узрев такое необыкновенное чудо, просил Тирант преподобного монаха записать сие для потомков, дабы узнали они о том, что уготован рай Господень всем погибшим во имя святой христианской веры. Павших воинов торжественно предали земле, а в том месте, где более всего сошлось и полегло народу, возвели на поле храм в честь апостола святого Иоанна.

Мавры же побросали своих покойников в реку, дабы отнесло их течением в родные земли, и к каждому телу привязали метку с именем, по которой смогли бы родичи опознать их и похоронить. Однако такое множество было мертвых тел, что перекрыли они реку, и пробили себе воды другое русло, чтобы продолжить свой путь по долине.

Затем поднялись мавры на гору, христиане же оставались в городе. И случилось так, что во время перемирия известили Тиранта о приезде маркиза Лусаны, состоявшего при дворе французского короля. Прослышав о том, что находится Тирант в Берберии, маркиз переоделся купцом, сел на галеру в порту Айгвес Мортес и отплыл на остров Мальорка, а оттуда переправился в Тунис. И тут рассказали ему о славных победах Тиранта и о том, что завоевал тот много земель, и порешил маркиз отправиться к нему. По пути узнал он о заключенном в ту пору перемирии и, остановившись в городке Сафра, послал к Тиранту с просьбой дать ему людей для сопровождения.

По приказу Тиранта выехала к маркизу тысяча вооруженных воинов во главе с Алмедишером. Мавры же заметили вооруженный отряд, и вослед ему отправили лазутчиков, которые донесли, что возвращаются в город маркиз и Алмедишер. Тогда по дороге устроили мавры засаду из целых десяти тысяч всадников, укрывшихся в лесу под началом короля Африки. Завидев христиан, выехали они из леса, и на полном скаку ринулись на отряд, и многих поубивали и взяли в плен, а те, кому удалось спастись, прискакали в город и пересказали все случившееся королю Скариану и Тиранту. И, услышав столь ужасную весть, дал Тирант следующий обет.

Глава 341

О том, как дал Тирант обет в том, что не заключит впредь мира и не даст врагу передышки.

Одного лишь себя кляну я за то, что по молодости и неразумию отдал приказ, не прислушавшись к голосу рассудка, и дал передышку неверным, когда подходила война к концу и уже держали мы в руках победу! Глупец, как мог я дать обмануть себя и поверить врагам, когда наперед было ясно, что не кончится это добром? Теперь же нестерпима мне одна мысль о том, что маркиз де Лусана в плену у неверных, а я тому виною. Согласился я на это горькое перемирие, в угоду вашим неразумным желаниям, против моей воли, ибо отлично понимал, сколько зла и урона сие может принести: всякий день прибывают к маврам пешие и конники на подмогу, и втрое теперь больше заклятых врагов, чем в те дни, когда столь близка была наша победа. И ныне не удивлюсь я, коли вновь наступят для нас тяжелые времена, ведь хуже нам потерять одного воина, чем маврам лишиться целой тысячи. А потому даю я торжественный обет: пока живу я на этой земле, ни с кем не заключать мира, не давать отдыха врагу, а ежели кто сделает это против моей воли, немедля покину я поле брани.

Король Скариан был сильно огорчен словами Тиранта, ибо знал за собой вину, и, со смирением в голосе, так отвечал Тиранту.

Глава 342

О том, что ответил король Скариан Тиранту.

Не так страшит меня смерть, что всех нас караулит, как мучит душу мою раскаяние за несчастье, случившееся по моей вине, и еще боле гнетут меня обида и гнев, что звучат в твоих речах. Об одной лишь милости прошу: пусть не услышу я из уст моего брата ничего, кроме слов любезных да приветливых, к которым приучил ты нас, я же знаю тяжелую вину за собою и молю тебя, господин мой и брат по оружию, простить мою слепоту. Ведомо мне, сколь ты благоразумен, и никогда боле не ослушаюсь я твоего совета, ибо все мы, сколько есть здесь нас, ничего не стоим без твоей доблести, и не под силу нам свершить благое и достойное дело без тебя. А потому взываю я к твоему благородству: будь же к нам милостив и не лишай своей защиты.

Услышав такие смиренные и благие мольбы, смягчился Тирант, наполнилась душа его сочувствием, и, желая утешить короля, обратился он к нему с такой любезной речью.

Глава 343

О том, что ответил Тирант королю Скариану.

Не в моих правилах быть жестоким с друзьями, даже врагов, нанесших мне тяжкую обиду, привык я прощать, когда взывают они к милосердию, так неужто не прощу я тому, кого почитаю более всех на свете, кому желаю служить верой и правдой? И будьте уверены, ваша милость, если не заберет Господь меня к себе, будет рядом с вами брат ваш, пока не завоюем мы Берберию, а коли имел бы я сотню жизней, все отдал бы, не убоявшись смерти, дабы с честью для вас завершился этот поход. И не стану я боле предаваться унынию, но вернусь в мыслях к ратным победам, что мне привычны. А поскольку потеряли мы много воинов и вдесятеро враги нас превосходят, добьюсь я победы, прибегнув к хитрости, ни в чем не уронив рыцарской чести.

Король Скариан доволен остался любезными словами Тиранта, и бесконечно благодарил его, и готов был следовать за ним в огонь и в воду.

Господин мой, — сказал Тирант, — поступим же так, чтобы не пострадала наша честь. Ваша милость отправится сегодня из города во главе четырнадцати тысяч конников туда, где находится королева. Пути туда шесть миль, и по дороге соберете вы всех мулов, ослов и ослиц и прочей вьючной скотины, какую только найдете, а также всех мужчин, женщин и детей. Оставьте в домах лишь убогих, рожениц, глубоких стариков да калек, остальных же — от шести годов и до восьмидесяти пяти — заставьте прийти сюда. И каждому мужчине и женщине дайте мула, осла или ослицу, и пусть каждый сошьет чепрак из белого сукна, а коли не хватит на всех скотины, пусть останутся без нее самые никчемные, а коли недостанет сукна, шейте чепраки из полотна либо из одеял любого цвета. А поверх алжубы пусть все наденут белую рубаху, и все женщины и дети, ежели таковые там будут, пусть соберут тыкв как можно больше, обернут их в белое полотно и несут высоко над головою.

Отдавши такой наказ, принялся Тирант уговаривать Скариана привести в город королеву, зная, что, лишь только она согласится, остальных женщин не придется долго упрашивать.

Немедля отбыл Скариан выполнять распоряжение Тиранта и со всеми предосторожностями покинул город, никем не замеченный. Тирант же отправил к маврам посла, наказав ему передать следующее: нарушили мавры перемирие тем, что взяли в плен маркиза и многих других христианских рыцарей, посему должно освободить их и вернуть по законам мирного договора:

Всех освободить до единого, а коли не захотите — на десятый день готовьтесь к бою.

Затем велел Тирант вырыть узкий и глубокий ров. И в назначенный день явился

король, которому удалось собрать сорок тысяч мужчин и женщин. Одетые все, как один, в белое, вошли они в город средь бела дня, дабы увидели их мавры, весьма подивившиеся тому, что столько народу прибыло к христианам.

И вот на десятый день явились мавры под стены города и дали сражение. Тирант сражался вместе со всеми, ни на минуту не выпуская из рук оружия. Расставил он на стенах и башнях четыре сотни вооруженных воинов для защиты города, король же с остальными конниками, надевшими на лошадей белые чепраки, выехали из задних ворот, обогнули стену и неожиданно ударили по врагу с тыла, да так, что множество мавров осталось лежать на месте. Женщин же увели из города под охраной двух сотен воинов, и выстроились они в ряд вдоль вырытого рва, и каждая держала в руке толстую палку, издали напоминавшую меч.

А под стенами кипел жестокий и страшный бой, и вскоре бесчисленное множество мертвых и раненых покрыло землю. Тирант бился коротким и толстым копьем1, разило оно без промаха, и не сладко приходилось тем маврам, кого доставали его удары. Долгий выдался бой в тот день, и великое множество неверных отправились в ад. До того как покинуть город, велел Тирант двум сотням лучших своих воинов оставаться на месте и не вступать в битву. И, увидев, что множество пало народу с одной и другой стороны и что король Скариан и сеньор д’Аграмун славно бьются, оставил Тирант поле битвы и поскакал туда, где ожидали его двести воинов. С ними вместе ринулся он в атаку на вражий лагерь и, ворвавшись туда на скаку, завопили воины что есть мочи:

Маркиз де Лусана, коли здесь вы, выходите немедля — идет вам в руки удача, ибо сам Тирант Белый пришел освободить вас!

Услышав такой призыв, подумал Алмедишер, что этот чудный глас раздался с небес. Собрали они с маркизом все свои силы, яростно превозмогая боль, и как были в кандалах, выбрались из палатки и направились к Тиранту. Немедля признал Тирант маркиза и приказал одному из людей своих посадить его в седло прямо в кандалах, а Алмедишера усадил на круп собственной лошади и отвез их в город, где сняли с них кандалы и дали доспехи и оружие. Сам же Тирант немедля возвратился в лагерь, принялся поджигать его с разных сторон и велел людям своим помогать ему. Когда весь лагерь объяло огромное пламя, вернулся Тирант на поле битвы и отважно бросился выручать короля и сеньора д’Аграмуна, нанося врагам смертельные удары, и никто не мог остановить его в стремлении к славной победе. Мавры бросили в бой всех воинов, дабы противостоять христианам, и чем дольше длился бой, тем жарче и страшнее становился, и вот уже целые горы мертвых тел мешали воинам биться. И в ту минуту, как поняли мавританские короли и воеводы, сколь мало осталось у них воинов, а лагерь полыхает огнем, увидали они христианских женщин, недвижимыми рядами стоящих вдали, ибо до той минуты не замечали их в пылу сражения. Сказал тогда король Туниса:

Сдается мне, что не с христианами мы бьемся, а с крещеными дьяволами, а может, сам Магомет наш перешел в христианскую веру — не верят глаза мои, что горстка людей так храбро и доблестно сражается целый день без передышки, и огромная наша рать не может с ними сладить! К тому же подожгли они наш лагерь, и полыхает он теперь огнем. А те воины, что стоят вдали, только и ждут, пока обессилит наше войско, чтобы броситься на нас с тыла и растерзать на куски. Думаю, нужно нам отступить, да не в лагерь, а за ту гору. Опасаюсь я не воинов, что бьются на поле, а тех дьяволов в белых доспехах — взгляните какого росту их всадники, в жизни не видывал я подобных великанов.

А думал он так оттого, что женщины держали над головами тыквы и казались огромного роста. И тут же отвечал король Африки, собравшись с духом.

Глава 344

О том, как заявил король Африки о своем намерении.

Нет мне нужды доказывать правоту моих слов, а потому поверь мне, король Туниса: страшная мука терзает душу мою и тело, и сильнее эта мука самого страха смерти. Известен ты здравым своим умом, а потому прошу тебя, объясни всем прочим, что снисходительно следует отнестись к моим речам, ибо исходят они из уст того, кто потерял брата в бою и ни о чем ином не помышляет, кроме мести. Ведь только убив знаменитого Маршала, доставит мне моя рука не меньшую славу, чем та, что сам он стяжал на моих глазах. И коли поможешь ты мне избавиться от него — освободишь душу мою от страшной этой тяжести. Но только теперь, немедля, без раздумий и сомнений! Забудь о том, что оскорбим мы тем самым других королей, ведь все силы мои сковало непомерное горе с того самого дня, как лишился я любимого брата, и назначено мне судьбою последовать за ним, ибо готовит она мне суровый удел, а потому чураюсь я отныне мирских наслаждений, и поверь, говорю я чистую правду, ведь умереть — значит воскреснуть во славе и величии.

На том закончил он свою речь, пришпорил коня и на полном скаку яростно ворвался в гущу сражающихся воинов. И случилось так, что лицом к лицу столкнулся он с маркизом де Лусана и с размаху ударил его, и так могуч был его удар, что повалился маркиз на землю вместе с конем, и быть бы ему убиту, если бы не сеньор д’Аграмун, случившийся поблизости. И в эту минуту появился на ратном поле христианский знаменосец, высоко над собою неся знамя, и ринулись христиане на врага, нанося ему страшный урон. Никто на свете не видывал столь яростных сражений — великие ратные подвиги свершали в тот день все воины, мавры также весьма отличались в бою, ибо много было меж них великолепных рыцарей, кои сражались и умирали с именем Магомета на устах. И множество коней носилось по полю, потерявши всадников, земля же укрылась телами мертвецов и раненых.

Уже перевалило за полдень, а бой все не прекращался, и прошло еще два часа, но так и не могли противники понять, чья возьмет. Между тем король Туниса, на голове которого был золотой шлем с изображением Магомета[645], узнал Тиранта по звездам на его тунике и сказал другим королям:

Хотите вырвать победу в этом бою? Идемте же все против того рыцаря, что так дерзко бьется, и убьем его, тогда все эти христиане у нас в руках.

И, собравшись вместе, поскакали короли к Тиранту, сверкая доспехами и дорогими украшениями. Как увидел Тирант, что окружают его короли, точно раненый лев бросился он им навстречу: еще не сломалось его копье, а потому ударил им Тирант короля Таны прямо в грудь с такою силой, что не помогли тому доспехи и замертво рухнул он на землю, а вслед за тем достал Тирант копьем короля Туниса и, пробив ему руку, свалил с коня. Оказавшись на земле, воскликнул король:

Дорого плачу я за твою глупость, король Африки, видно, конец пришел и бою, и жизням нашим — ничего, кроме смерти, не ждать нам от победителей.

И подъехали к тому месту король Скариан, маркиз и Алмедишер, и так доблестно и с такой отвагою они сражались, что удалось им отбить у мавров раненого короля Туниса и увезти его в город. Тирант же, на свою беду, выронил копье, и немедля мавры подхватили его, тогда достал он топор из седельной луки и хватил им по голове какого-то мавра, да так, что по самую грудь вонзил острие топора в тело. И сдается, не обладали таким ударом даже знаменитые рыцари былых времен, такие как Геркулес или Ахилл, Троил или Гектор, прекрасный Парис, Самсон или Иуда Маккавей, Гавейн, Ланселот, Тристан или отважный Тесей[646]. Поражены были мавры силой удара, и, увидев, что у большинства из них сломаны копья, повернули коней, затрубили в рожок и закончили на том бой. И стали они отступать на гору, а христиане рады были завершить бой, поскольку нуждались в отдыхе, однако ж гнали врагов до самой горы, дабы показать, кто вышел победителем в том сражении. И в первых рядах преследователей скакал Тирант, и бросался он именно туда, где таилась опасность, в неустанных поисках воинской славы.

Когда поднялись мавры на вершину горы, христиане вернулись в город, и весь народ — и мужчины, и женщины — так славил Тиранта:

Слава благородному рыцарю Тиранту! Благословен день, когда появился ты на свет, благословен тот час, когда ступил ты на эту землю, благословен тот день, когда дал ты нам святое крещение! Да угодно будет Господу, чтобы повелевал ты всем людом мавританским!

И с величайшими почестями и ликованием проводили его до самого замка. Там находился и король Туниса, раны которого уже заживали, и увидел тот король, как прибыла в замок королева Марагдина, а вместе с нею и множество женщин на лошадях, мулах и ослицах и с тыквами, обернутыми в полотно. И, прознав о великом обмане, учиненном Тирантом, пришел король Туниса в такое отчаяние, что своими руками сорвал повязки с заживших было ран и не позволил лекарям лечить их, ибо решил он умереть. И перед смертью так горевал король Туниса.

Глава 345

О том, как горевал король Туниса перед смертью.

Гремит по свету молва о благородстве и доблести славного рыцаря Тиранта Белого, и с этой минуты все берберские короли и рыцари низко склонятся перед ним — достигнет он высшей власти и повелевать будет целой империей, ибо сама судьба благоволит ему за высокий рыцарский дух и за необыкновенное хитроумие, а потому никому не дано превзойти его. Однако ж сегодня в этой битве были мы сильнее и сражались отважно, а победу над нами одержал Тирант не силою своей, но обманом и хитростью, переодев воинами своих женщин. Ведь в первом бою, потерявши короля, не потеряли мы мужества, а потому победили, второй же печальный бой проиграли лишь по недомыслию. А коли так мало смыслю я в ратном деле и по моей вине и по воле безжалостных христиан не вернулись сыновья к своим матерям, а мужья к женам, не заслужил я ничего, кроме смерти, и даже останки мои недостойны погребения. Не могу я видеть жестокость, творимую по моей вине, пусть лучше умру я, найдя конец моих славных дней, чем жить в мучениях, ибо ясно мне, что недолго осталось нам воевать. Воины Тирантовы послушны умелой его руке и искусны в бою необыкновенно, а воеводами ставит он лишь тех, кто умудрен годами, и никому из людей его в голову не придет скрыться с поля битвы, ибо надеются они не на проворство ног, но на силу рук своих, и вступают в бой с уверенностью в победе — ведь с ними рядом бьется сам славный Тирант! Но не скажу я того же о наших воинах, а потому повержены мы теперь и опозорены. Тирант, сумел ты победить ловкостью да хитростью в бою жарком, жестоком и кровавом; сумел измыслить обман и подучить других, удалось тебе спалить наш лагерь и одолеть огромную рать с помощью женщин, и пали духом наши воины и, растерявши все свое мужество, не решились даже вернуться в спаленный лагерь, но отступили незнамо куда. Знай же, Тирант: слышишь ты слова эти из уст того, кто всегда был несгибаем в бою и неподкупен.

Тирант преисполнился жалости к королю, видя его отчаяние, и молил его излечить раны, которые были вовсе не смертельны. Но сказал ему король:

Оставьте меня здесь этой ночью, посмотрим, удастся ли мне совладать с моим гневом, и пусть решит судьба — победитель я иль побежденный. И ежели преодолею я гнев мой — излечу мои раны, а коли нет — гореть мне в аду, где, должно быть, уже ждет меня наш Магомет, раз не помог он своим воинам одолеть христиан.

И собрал король всю кровь, что вытекала из его ран, и в полночь выпил ее разом, и так сказал:

Не в золотой могиле почить мне, но на сырой земле в могиле кровавой. Пусть же эта кровь станет последней каплей мрачной и горькой моей жизни.

С теми словами повернулся он лицом к земле и испустил дух, и унес душу его тот, кому отныне она принадлежала.

Немедля после смерти короля Туниса попросил Алмедишер Тиранта отдать ему тело покойного, и Тирант согласился. Тогда Алмедишер оповестил мавров о том, что умер король Туниса, и велел им прийти за его телом. Получив такое известие, горько оплакали мавры смерть короля, как не оплакивали доселе ни одного правителя, и послали в город пятьдесят своих лучших рыцарей. Прибыв к Тиранту, умолили его рыцари показать им тело короля, и велел Тирант Алмедишеру положить покойного в главной зале на возвышении и укрыть его красивым златотканым покрывалом, а подле него выставить караул из сотни рыцарей с обнаженными мечами. Затем впустили в залу мавританских рыцарей, и, подошедши к телу, сняли они с него покрывало. Узнали мавры своего короля и господина, и старший из них, собравшись с духом, повел такую речь.

Глава 346

О том, что поведал яшвританский рыцарь Тиранту.

Прочна великая слава, что стяжал ты во всем свете. Но истинную хвалу, выше которой нет награды на земле и на небе, услышишь ты лишь из уст людей добрых и непорочных, ибо чисты их помыслы и никаким злом не обременена совесть, и движет ими добродетель. О великий Маршал, лучший из достойнейших, выслушай же меня. Ты есть сияние во тьме и свет истины, великому владыке пристали твои деяния; ты просветил берберийских мавров и подвигнул их к тому, чтобы принять святое крещение, неизмеримо твое благородство, а достоинства столь высоки, что заслуживаешь ты высшей славы, и вовек не оскудеет она, коли продолжишь ты путь свой так, как начал. И чем больше заслуженных почестей оказываешь ты нашему покойному господину, тем выше милосердие твое и добродетель, ибо, почитая его, чтишь ты и самого себя, ведь того сопровождает честь по жизни, кто умеет оказывать ее другим. А сей великодушный и отважный король всей своей жизнию и деяниями явил нам пример великого мужества и силы духа, так же как и ты благородными начинаниями своими возвысил знатный свой род, и это такая же истинная правда, как и то, что все лучшее в мире зовется добродетелью, а все худшее — пороком. Отвернулась судьба от славного нашего короля и бросила его в плен, но, будучи крепок духом, не пожелал он доставить врагу удовольствие видеть его на коленях и порешил уйти из жизни, дабы избежать позора. Истинно королевские были достоинство его и стать, на роду написано было ему побеждать в суровых и жестоких битвах, покорять народы и стать владыкою надо всеми христианами, в Риме — назначать Папу, а в Вавилоне — султана, и железною рукою подчинить себе всю Азию, Африку и Европу, и достигнуть бы ему небывалого величия, не оборвись его жизнь так рано. О смерть-злодейка, жестокая и беспощадная! Как подло подкралась ты и повергла этого отважного короля! А ведь без него погибель ожидает и весь мавританский люд. Посему, друзья мои и братья, призываю я вас оплакать смерть нашего господина, а вместе с нею и страшную беду, что не замедлит пасть на наши головы.

И, ставши на колени на твердую землю, целовали они ноги короля и проливали обильные слезы, кляня великое свое несчастье. А как выплакали они все слезы, поднялся с колен старый рыцарь и сказал такие горькие слова.

Глава 347

О том, как горевал Мавританский рыцарь на глазах у Тиранта.

О Аллах, великий и могущественный, создавший небеса и землю! Как мог ты позволить, чтобы во цвете лет погиб несравненный наш король и доблестный рыцарь, достойный завоевать целый мир? Отдавал он все свои силы во имя святой веры мусульманской и пророка Магомета, коего чтит множество народов, и позволил ты полонить его тому человеку, что обманом, да хитростью, да дьявольскими кознями совратил стольких людей, заставив их перейти в порочную христианскую веру, и умертвил столько наших королей и воинов мавританских поубивал без счета? Помогите же мне, рыцари и товарищи мои, оплакать нашего короля, пусть прозвучат теперь ваши горькие слова и тяжкие вздохи, пусть леденеют души от страшных стонов, коими сопроводите вы в последний путь принявшего суровую смерть вашего господина, что надеждою был всего мавританского рыцарства. О святой пророк Магомет, защитник свободы нашей, сжалься и смилуйся над нами, не отдай нас христианам на поругание! Неужто не довольно судьбе, что проиграли мы жестокий бой и потеряли множество воинов, так пожелала она лишить нас того, кто опорой был всей Берберии! О король Туниса, Аллах да простит тебя и укажет тебе истинный путь, и да стать тебе надо всеми там, где окажется душа твоя и души твоих родичей!

И, повернувшись к Тиранту, так сказал он:

Полководец, глубокий траур сопровождает нас в беде, и мучит великий смрад, исходящий от мертвых тел, не преданных земле: объят им весь лагерь и полны им наши шатры, а пролитая мавританская кровь вопиет о славном короле Туниса. И куда ни кинешь взор — всюду плач и боль, и доносят уста один и тот же слух — о королях ли, о простых ли воинах: «Погиб... убит... изувечен...» Должно, уродился ты на планете Сатурн[647], проклятый христианин, не ведающий страха Божьего и человеческого. Сколько людей полегло по твоей прихоти, сколько крови королевской пролила твоя рука! Будь проклят тот день, когда ступил ты на эту землю, будь проклята галера, на которой занесло тебя сюда, и почему не пошла она ко дну в Саталлийском заливе[648] вместе с тобою и твоими людьми!

Рассмеялся Тирант в ответ на глупые слова мавра и так ответил ему:

Рыцарь, позабавили меня твои хулительные речи. Не стану я отвечать на безумные слова, что осмелился ты сказать мне в лицо в моем собственном замке, ибо ясно вижу, что помутился от гнева твой разум. И хотя заслужил ты, чтобы сбросили тебя с крепостной стены вниз головою вместе с твоими спутниками, не пойду я против своей чести и совести, ибо обещал вам жизнь, и не желаю, чтобы потерпели вы урон от христиан. А потому покиньте сей же час замок, пока не приключилось с вами худого.

И, не сказав более ни слова, вышел Тирант из залы и уединился в своем покое. Тогда мавры потребовали тело своего короля, дабы унести его с собою, Алмедишер же отвечал им, что за нечестивые их речи отдадут тело на съедение псам, коли не выкупят его мавры за двадцать тысяч дублонов. И согласились мавританские рыцари, поскольку желали предать покойного земле. А когда принесли тело короля в лагерь, от великого горя зажглись сердца мавров жестоким гневом, в единый миг схватились они за оружие, повскакали в седла и в ярости ринулись к городским стенам, оглашая поле гиканьем и дикими воплями. И сливались слова их в едином крике: «Смерть гнусному предателю, проклятому полководцу мерзких христиан, что стремится покорить наши земли!» Великие дела вершит согласие, а несогласие — губит дела благие, и страшная сила заключена в единении, и никакому врагу не устоять перед ним.

Вышел тогда вперед король Дамаска и повел такую речь.

Глава 348

О том, как изложил король Дамаска свое намерение.

Хорошо известно мне, что не приводят к добру безумные порывы, ибо неведом им голос рассудка. А ведь только рассудок уберегает мудрецов от грозных опасностей, принося с собою уверенность и покой. Разве не знают ваши милости, сколь часто низвергало безумие с трона великих правителей и бросало их в бездну несчастья? Сей Маршал, алчущий мавританской крови, жестокой своей рукою погубил людей наших более восьмидесяти тысяч с помощью предателей мусульманской веры, и каждый день зачинает кровавую бойню. Так станем теперь держать совет и обдумаем, как сладить с ним, вместо того чтобы немедля бросаться в бой. Не дадим же безрассудной ярости ослепить нас, не пойдем на врага наобум, ведь, даже если на нашей стороне будет великий Аллах, не покрыть нам себя победной славою, ибо кто в беспорядке вступает в бой — с позором отступает. А коли сумеем мы построить как должно наших воинов, сомкнув ряды двинемся на врага и, озаренные светом величайшего благородства и беспримерной отваги, сокрушим христиан и повергнем в прах, тогда покроем мы себя славою, если же поступим иначе — не миновать нам позора.

Но никто не одобрил намерения короля Дамаска, и даже слов его не дослушали до конца. И тогда заговорил король Тремисена, и вот что сказал он.

Глава 349

О том, как держал речь король Тремисена.

Легче легкого все, что таким невозможным и трудным всем нам видится, и яснее ясного то, что тщимся мы уразуметь и осмыслить: дадим мы бой и войдем в город, где засели жестокие враги, и вожделея мести, безжалостно предадим смерти проклятого короля Скариана, что восстал против Магомета и, отступившись от святой и справедливой секты его, принял нечестивую христианскую веру. А вслед за ним придет черед великого Маршала, знатного воина, и приговор ему все вы одобрите, ибо истинно воздастся ему по заслугам: до тех пор будут бить его железным прутом, пока мертвым не упадет он навзничь, целуя нашу благодатную землю!

Затем повернулся он лицом к городу и так сказал:

О проклятый город, полный высокомерия, прибежище гнусного Тиранта! Настал конец твоему благоденствию, и не знать тебе больше радости — содрогнешься ты от страшного разора, что сегодня тебя ожидает!

И тогда, собравши все воинское мужество, ринулись мавры на город, и завязался жестокий, яростный и лютый бой, бились они, не щадя себя, и неистово крушили все вокруг, словно дьяволы, покинувшие преисподнюю для страшной битвы. Тирант же, оглядев огромную мавританскую рать, старался предвидеть, куда ударит враг, строил воинов боевым порядком и расставлял на стенах так, чтобы сподручнее им было защищать город.

Между тем королева и другие женщины сели на лошадей и, как обычно, стали за рвом. И едва начался бой, выехал вперед король Скариан и бросился прямо в гущу вражеских воинов. Безо всякой жалости крушил он тех, кто попадался на пути его, и так отчаянно продвигался вперед, оставляя далеко позади своих людей, что вскоре оказался один в окружении мавров. И когда убили мавры под ним коня, упавши на землю, сотворил Скариан такую молитву:

О Пресвятая Дева, матерь Иисусова, носила Ты свое дитя в скинии целомудренного чрева и непорочною разрешилась от бремени! На Тебя лишь уповаю, как есть Ты заступница грешников, моли же Сына своего хранить меня, ибо возлюбил я Его и желаю служить Ему, как истинный православный христианин. О Господь милостивый и милосердный, смилуйся над нами, по доброй воле приняли мы святое крещение, дабы служить Тебе на благо святой христианской веры, ибо Ты, Господи всемогущий, все видишь, смотри же, в какой опасности ныне верные Твои слуги!

И случилось, что невдалеке сражались сеньор д’Аграмуи и Алмедишер, и увидали они стремительно несущийся вперед отряд воинов под синим знаменем, на котором изображен был рой золотых пчел. И, порешив, что желают эти люди убить самого Маршала, ринулись ему на подмогу сеньор д’Аграмун и Алмедишер, и чудом удалось им спасти короля Скариана от верной смерти — не появись они вовремя, несдобровать бы ему. Что же до рыцаря Алмедишера, весьма отличился он в том бою: своим копьем пробил он насквозь кольчугу одного мавра и замертво повалил его наземь, затем ранил второго, третьего, четвертого и пятого, и то же с ними проделал, что и с первым. Тирант же бился на другом краю поля. И вот подъехал к нему королевский слуга и громко крикнул:

Господин наш и Маршал! Отчего не поможешь ты лучшему другу своему королю Скариану, не ровен час, погибнет он от рук мавров!

Безо всяких расспросов повернул Тирант коня и, взявши часть людей, поскакал к королю. И нашел он его пешим, поскольку не давали ему мавры сесть на коня. Ударил Тирант и воины его по мавританским конникам и многих повалили наземь и убили, и горькая доля ждала тех матерей, чьи сыновья попались им под горячую руку.

А тем временем под стены подступали шестьдесят тысяч конников, и развевалось над ними красное знамя с изображением орлов. И велел тогда Тирант выехать на поле воинам, что давно стояли у ворот, но не вступали в сражение, ожидая его приказа. Красивый был тот бой и страшный. Король Тремисена сражался с храбрейшим и доблестным христианским рыцарем, долго бились они, и никто не мог взять верх. Увидел король Персии, как яростно они бьются, и бросился выручать короля Тремисена. Но не повезло ему — христианский рыцарь, звали которого Мельхиседек, всадил острие меча прямо ему в левый глаз. Застонав от страшной боли, упал король Персии на землю и так сказал:

О король Тремисена, возомнил ты себя великим правителем и мечтал покорить весь мир, но не по твоему велению творятся дела, а по воле Аллаха! Мне же дорого обошлась моя доверчивость. Горе мне! Найдется ли на свете другой правитель, которому выпало столько несчастий: на глазах моих погибли отец, и сын, и брат, и верных воинов моих без счета, а сам я повержен и даже не тешу себя надеждой, что явится кто-нибудь мне на подмогу.

Кровавый и жестокий бой кипел с рассвета до самой ночи, и лишь глубокая тьма развела врагов. Поутру осмотрели они поле и нашли на земле тридцать тысяч семьдесят два воина, и большинство из них уже испустили дух, а тех, кто еще дышал, коли были они христиане, исповедовали перед смертью, дабы могли они отдать душу Господу нашему Иисусу, мусульмане же молились над умирающими, дабы принял их души Магомет[649].

И достойна удивления снисходительность к врагу, что явил в тот день Тирант: как побежали мавры толпою в сторону своего лагеря, не велел он их преследовать и милостиво позволил добраться до своих шатров.

Подсчитав свои великие потери и поняв, что с каждым днем множатся их несчастья, держали мавры совет, а затем отправили к Тиранту послов с просьбой заключить перемирие на три месяца. И не желал Тирант соглашаться, однако король Скариан, сеньор д’Аграмун, Алмедишер и Мельхиседек сами заключили перемирие, поскольку много было раненых среди христиан. И сразу вышли на поле женщины, дабы собрать тела мертвых христиан и с почестями предать их могиле. И, увидев их из своего шатра, так сказал король Тремисена:

Что делают среди стольких мужчин эти женщины? Давно следует позабыть старый обычай и обращаться с ними как с врагами, сурово и безо всякой жалости.

А однажды ночью порешили мавры уйти, не дождавшись конца перемирия, и в предрассветный час, дабы никто не заметил, свернули лагерь и направились в сторону Фесских гор, чтобы отсидеться там и набраться сил для нового похода.

На рассвете дозорные со всех ног примчались к городским воротам и принялись колотить в них что есть силы, дабы известить Маршала о том, как в большой спешке покинули мавры лагерь. Тогда велел он людям своим вооружиться, и, едва солнце рассеяло ночной мрак, выступили христиане вдогонку, отправив впереди себя лазутчиков. И лазутчики догнали мавританские повозки и нескольких мавров убили. Тогда короли, спасавшиеся бегством, послали гонцов к Тиранту и вот что велели передать ему: посмели люди Тирантовы убить мавританских воинов, несмотря на добрый мир, что был заключен на тридцать дней, а потому надлежит ему искупить вину и расплатиться за убиенных воинов и за украденную одежду, а коли не пожелает он — уповая на Магомета, ославят его мавританские короли по всем городам и весям, по всем королевским дворам, дабы все правители, императоры, короли, графы и маркизы узнали о том, что король Скариан и Тирант Белый, христианский Маршал, совершили великое злодеяние, нарушив свое слово.

Узнав, о чем было мавританское посольство, призадумался Тирант о данном обещании, и порешил, не подвергая свою честь испытаниям, дожидаться конца перемирия, хотя, по здравому рассуждению, первыми нарушили его мавры, тайно покинув лагерь в неурочный час. Тогда велел Тирант расплатиться с маврами за одежду, а потом расплатился он и за воинов: за каждого убитого в тот день по десять пленных мавров выпустили на свободу. Очень обрадовались мавры и называли Тиранта лучшим из христиан, самым справедливым и благородным, ибо милосердны деяния его, а коли не совершает человек добрых дел, не кончатся добром его дни.

И немедля отправились мавры дальше и перевалили через суровые Фесские горы. Как увидел Тирант, что преодолели они перевал, принялся он завоевывать земли и королевства, что лежали по эту сторону гор. И как-то раз, когда немало дней уже миновало с той поры, сказал сеньор д’Аграмун Тиранту:

Сеньор, сдается мне, что сумеем мы быстро завершить наш поход. Велите мне с моими людьми отправиться за перевал и завоевать города, замки и селения, что лежат по ту сторону гор. Вы же, покончив с маврами здесь, двинетесь мне навстречу, и без особых трудов завладеем мы всей Берберией.

По душе пришлись Тиранту слова сеньора д’Аграмуиа, стал он держать о том совет с королем Скарианом, и порешили они немедля отправить войско в путь. И выступил сеньор д’Аграмун с десятью тысячами конников в полном боевом вооружении и восемнадцатью тысячами пеших воинов. Когда же перевалили они через горы, сообщили ему, что мавританские короли разъехались в разные стороны — каждый вернулся в свои земли. И, увидев, сколь мало воинов встречается на пути, стал он завоевывать один за другим города и замки — одни брал он силою, другие же сдавались ему добровольно. Был сеньор д’Аграмун могучий и отважный рыцарь, христиане же бились под его началом храбро и отчаянно во имя славы их правоверного Маршала, ибо знали, что дойдет молва об их воинской доблести до Тиранта.

Так с победами достигли они города, что назывался Монтагата[650], коим правила дочь короля Беламерина, погибшего в самом начале похода, со своим женихом. Прознавши, что приближается войско христиан, держали совет все жители и порешили передать сеньору д’Аграмуну ключи от города. И благодарно принял он ключи и пообещал маврам все, о чем те просили. Однако как подступили христиане под самые стены, одумалась королевская дочь и жених ее и передали они сеньору д’Аграмуну, что скорее готовы умереть, чем сдаться.

Узнав, что сыграли с ним злую шутку, велел сеньор д’Аграмуи осадить город со всех сторон. И однажды решил он дать бой, и был тот бой жаркий и неизмеримо жестокий. Тяжелую рану получил в бою сам сеньор д’Аграмун: как подъехал он к городской стене, стрела из арбалета угодила ему прямо в рот и вышла из затылка. Увидав, как раненый упал на землю, подумали христиане, что убит их славный рыцарь, на щите отнесли его в шатер, и в тот день прекратили бой. Придя в себя, сеньор д’Аграмуи поклялся отомстить за учиненный ему великий обман и за нанесенную рану и дал обет Господу и святым апостолам, что до той поры не снимет осаду, пока не завладеет городом, а все жители — и мужчины, и женщины, и стар и млад — не понесут кару от его меча. И немедля отправил гонцов к Тиранту, прося его прислать свои боевые орудия.

Тирант же, прознав, что его двоюродный брат серьезно ранен, велел отправить к нему на подмогу все орудия, и сам выехал во главе войска, и через некоторое время прибыл к осажденному городу. И, даже не сойдя с коня, велел он дать жестокий бой, и в том бою овладели они высокой башней, что служила минаретом и прилегала к городской стене. Но тут настала ночь, и приказал Тирант остановить бой до рассвета. А утром прислали мавры гонцов, дабы передать Тиранту от имени королевы и всех жителей, что готовы они сдаться, коли сохранят им жизни и позволят остаться в своей вере. И обещали они платить Тиранту дани тридцать тысяч золотых каждый год и отдавать ему всех пленников. Отвечал Тирант, что лишь его двоюродный брат решит их участь, ибо учинили ему великий обман, но, когда предстали гонцы перед сеньором д’Аграмуном, был тот непреклонен и ни в чем не пожелал уступить им. Тогда жители города отправили к нему королевскую дочь со множеством девиц, дабы уломать его, ведь известно, что любая просьба иначе звучит в устах женщины.

И здесь прервется наш рассказ, чтобы поведать о том, что произошло с Усладой- Моей-Жизни.

Глава 350

О том, как узнала Услада-Моей-Жизни о благоденствии Тиранта.

Как мы уже рассказывали, великою милостью Господней спасена была Услада- Моей-Жизни с затонувшей галеры и оказалась в городе Тунисе, где жила в доме дочери рыбака. Через два года та вышла замуж, поселилась невдалеке от Туниса и взяла с собой пленницу-христианку, которая вела жизнь благочестивую и тихую и проводила время за шитьем, поскольку, как и все греческие девушки, была обучена искусству вышивать шелком и золотом. И случилось так, что хозяйка поехала в город Монтагату за покупками, оставив дом на попечение Услады-Моей-Жизни. В городе она присмотрела какой-то товар, а потом явилась к дочери короля и так ей сказала:

Госпожа, привело меня к тебе известие о твоей скорой свадьбе, с которой я тебя поздравляю от всей души. Слыхала я, будто для приданого твоего вышивают мастерицы шелком да золотом рубашки и прочие вещи, что потребны девицам. У меня же есть молодая и смышленая рабыня, которую еще в детстве обучила я искусно вышивать. Взгляни, вот пример ее рукоделия. И коли заплатишь ты за нее двести дублонов, готова я расстаться с той, на кого потратила столько сил и времени.

Королевна, взглянув на вышивку, пожелала заполучить мастерицу и немедля обещала двести дублонов. Но сказала ей тогда рыбацкая дочь:

За эту цену охотно отдам я свою рабыню, но только умоляю твою милость об одном условии: скажи, что одолжила я ее всего на пару месяцев, ибо прониклась она ко мне большой любовью и, коли узнает, что продала я ее, иссохнет от тоски и отчаяния.

Так Услада-Моей-Жизни оказалась у королевской дочери и стала почитать новую госпожу. Вскоре после того осадили христиане город, и много появилось там пленников, взятых в сражениях, и в одном из них признала Услада-Моей-Жизни гребца, сидевшего на веслах на Тирантовой галере, когда разбилась она и потонула. И спросила его девица:

Не с той ли ты галеры, что потерпела крушение возле самого Туниса?

Верно, сеньора, — ответил пленник, — был я там и, уж поверьте, натерпелся страха и ужаса и думал помру, да выбросило меня волной на берег. А потом били меня нещадно, и продавали, и покупали, и принял я тогда немалую муку.

А что знаешь ты о Тиранте? — спросила Услада-Моей-Жизни. — Где умер он?

Господи помилуй! — воскликнул пленник. — Да он жив и невредим, стал он великим полководцем и храбро сражается, чтобы завоевать эти земли.

И тотчас рассказал он ей о том, что сеньор д’Аграмуи недавно был серьезно ранен. Она же спросила его:

А что же сталось с Усладой-Моей-Жизни?

Эта девица, — отвечал пленник, — о которой вы спросили, утонула в волнах, и в великом трауре пребывал по ней наш Маршал.

Услышав такие вести, решила Услада-Моей-Жизни устроить всем христианским пленникам побег, ведь Тирант был жив и находился так близко, что ни о чем ином не могла она и думать — только о побеге. Бедняжке не приходило в голову, что христианский Маршал, столь знаменитый славными победами, и есть Тирант, которого уж не числила она в живых, потому великой радостью она обрадовалась, узнавши, что именно Тирант своей рыцарской доблестью покорил столько земель в Берберии. И, упавши на колени, простерла Услада-Моей-Жизни руки к небу и вознесла хвалу и благодарность Господу за великое благоволение к Тиранту и к новообращенным христианам, отважно сражавшимся с врагами веры Христовой. И наполнилась душа ее уверенностью в скором избавлении от мавританского плена, и все перенесенные страдания в один миг обратились в ничто, едва появилась у нее надежда вновь увидеть Тиранта.

В тот самый день, когда королевна собралась идти к Тиранту, Услада-Моей-Жизни переоделась так, чтобы не быть узнанной. Когда госпожа ее предстала перед Тирантом в сопровождении пятидесяти девиц, не пожелал Маршал слушать ее, но велел отправляться к сеньору д’Аграмуну. Тот же обошелся с королевною еще хуже, чем с послами-горожанами. И, потерявши всякую надежду, пустились они в обратный путь, плача и горюя. И всю ночь все жители города, и мужчины и женщины, вздыхали и печалились.

А наутро Услада-Моей-Жизни попросила у королевны и знатных горожан разрешения выйти из города и самой отправиться к Маршалу, ибо такое могла сказать ему, что ни в чем не будет ей отказа. И так сумела она всех убедить, что согласились они отпустить девицу, к тому же никакой другой надежды не оставалось, а на размышления был у мавров всего один день. Нарядилась Услада-Моей-Жизни, как достойная мавританка, и подвела сурьмою глаза и брови, чтобы не быть узнанной. Ровно в полдень вышла она вместе с тридцатью богато одетыми девицами из города и увидала Тиранта подле его шатра. Но не стал говорить с ними Тирант и, завидев женщин, велел передать им, чтобы отправлялись к сеньору д’Аграмуну, поскольку сам он ничего не в силах поделать, и лишь во власти его брата решить казнить их иль миловать. И так отвечала Услада-Моей-Жизни:

Скажите господину вашему, что не след ему лишать нас счастья лицезреть его, а пуще того — слушать его речи, ибо прозовут его за то Маршал безжалостный и несправедливый. Ведь он же рыцарь, а мы женщины и девицы, а по законам рыцарского ордена надлежит ему заботиться о нас и помогать нам словом и делом.

Немедля передал Тирантов спальничий эти слова своему господину и добавил:

Ей-богу, господин, есть среди этих мавританок одна любезная девица, что прекрасно говорит на альхамии[651], и, коли желает ваша милость отблагодарить меня за верную службу, как только возьмем мы город, велите окрестить ее и отдайте мне в жены.

Ступай, — сказал Тирант, — и приведи их всех ко мне.

Представ перед Тирантом, женщины низко поклонились, а Услада-Моей-Жизни с улыбкою повела такую речь.

Глава 351

О том, как Услада-Моей-Жизни изложила Тиранту свое посольство.

Не можешь ты, славный Маршал, ослушаться веления своего благородного и великодушного сердца, ибо полно милосердия и щедрости твое величие, а потому не затаишь ты зла на невежественных обитателей сего испуганного города, которые на коленях и с надеждою тянут к тебе руки, и целуют ноги твои, моля о милости. Ведомо тебе, что сам Господь Вседержитель простер длани свои и раскрыл объятия для грешников, дабы простить им прегрешения и проступки, как бы велики они ни были, а как есть ты в этих землях наместник Господень, не отвергай же смиренной мольбы презренных, что постоянно взывают к милости Его и к твоей великой добродетели. Ибо самая страшная месть, что учинить может рыцарь врагу — поставить его на колени и заставить молить о пощаде. И надлежит простить того врага, как бы ни велика была обида, и тогда большей чести добьется рыцарь, чем ежели сто раз убьет обидчика. Да не оскорбят твою милость мои речи! Угодно судьбе, дабы вспомнила я о величайших твоих деяниях, славной молвы достойных, ибо твой отважный дух поверг и уничтожил великие тысячи турок в Греции, а затем, потерпев кораблекрушение, оказался ты в этом королевстве, ступив на землю Берберии дважды побежденным и дважды избежавшим смерти. Достойно защитил ты в наших землях честь свою и вместе с королем Скарианом преследовал постыдно бегущих трусливых королей, разбитых твоею победоносною рукою, что без устали сеет смерть среди мавров. Молю я твою высочайшую милость: во имя чувства, что питаешь ты к светлейшей девице, которую любишь и почитаешь, смилуйся же и пожалей владелицу этого города и всех его жителей, да не допустит великодушие твое, чтобы лишилась она всех благ и наследства, ибо знаю: милость твоя столь велика, что и помыслить невозможно, чтобы поступил ты иначе. Коли так высоки достоинства твои и добродетель и желаешь ты достичь монаршей власти, прикажи же сеньору д’Аграмуну заключить мир — так благоволит тебе судьба, что все, что ни прикажешь ты, исполняется на земле или на небе, ибо ты есть верный слуга Господень и хранитель святой христианской веры.

Не позволил Тирант ей больше говорить, гневом запылало его лицо, и так отвечал он девице.

Глава 352

О том, что ответил Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Искушенная судьба стремится склонить души людские к жестокости, а не к милосердию, а потому нет доверия тем властителям, что не желают взглянуть в глаза истине. Невозможно простить обиду, что нанесли вы нашим людям, ибо все еще не могут они подняться, страдая от жестоких ран и мучительной боли. Двоюродный брат мой, сеньор д’Аграмун, был послан мною в эти земли, вы же, учинив великое злодейство и предательство, невыразимой болью наполнили его сердце; по вашей вине устлано поле брани телами молодых наших воинов. Как же смеете вы молить о милосердии, коли вам самим оно неведомо? Считайте же часы, дарованные вам судьбою, не за горами ваш смертный час, торопитесь проститься с жизнью — никому не сохранят ее, лишь старикам девяностопятилетним да неразумным детям, не достигшим трех лет от роду. А теперь подите с глаз моих и не толкуйте о милосердии, ибо пробил час гнева: сурово накажут вас, и пусть послужит сие славным примером и назиданием потомкам, город же очистят от всякой скверны, ибо сами жители его презрели собственную честь.

И ничего больше не сказал он.

В страшную тревогу повергли Усладу-Моей-Жизни жестокие слова Тиранта, и, собравшись с духом, так возразила она ему.

Глава 353

О том, что возразила Тиранту Услада-Моей-Жизни.

Вся жизнь Ганнибала и Александра, стремившихся к всемирному господству, отравлена была ядом страшной гордыни, и умерли они плохой смертью. Навуходоносор, царь Вавилонский, не по праву занял престол, ибо происходил не из царского рода, но был незаконнорожденный сын без роду и племени. И как жаждешь ты разрушить этот, лежащий у ног твоих, город, так разорил он Иерусалим и сжег храм Соломонов, вывез из города всех иудеев и убил их и много еще совершил злодеяний, подобно тем, что ты ныне замыслил. Но в один миг распростился он с властью своей и величием[652]. И тебя ожидает та же участь, коли будешь упорствовать в жестокости своей и в несправедливом желании лишить нас всех благ, а королеву — ее наследства. Не отступишься ты от страшного своего намерения? А ведь царь Вавилонский сменил жестокость на доброту и целых семь лет провел в пустыне, в созерцании и умиротворении, раскаявшись в своих прегрешениях, но не последуешь ты его примеру, ибо одного лишь жаждешь — жестокостью насадить собственную власть, хоть и не подобает сие тому, кто стремится завоевать весь мир. Скажи мне, безжалостный Маршал, какие права имеешь ты на этот город? Может, получил ты их в наследство от твоего отца? Да будет тебе известно, что король, дочерью которому приходится наша госпожа, отвоевав город этот, заново отстроил его, ты же пришел сюда сеять насилие, как узурпатор права, тебе не принадлежащего. Думаешь, неведомо мавританке, что недостойно сие рыцаря? Думаешь, не знаю я, что сказал Господь ваш Иисус: «Блаженны миротворцы, ибо будут наречены сынами Божьими»?[653] А еще знаю я: в рождественскую ночь, когда родился Иисус, вот как пели ангелы на небе: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение!»[654] А ежели ты христианин, отчего же идешь ты против велений Бога своего? Нам же ничего иного не надобно, кроме славного мира, в мире видят женщины особую радость. И хотя есть у нас грозные защитники и каждый день рвутся в бой за нас умелые воины и славные рыцари, но не хотим мы еще больше зла принести твоим воинам, довольно и того, что мы натворили. Не пристало людям желать смерти себе подобным и проливать человеческую кровь, ибо тонки те нити, из которых соткана наша жизнь. И сдается мне по речам твоим, что более мыслишь ты о мирской славе, чем о небесной, а напрасно — ведь средство, продляющее жизнь, составлено из разных снадобий, но, лишь соединившись вместе, укрепят они нашу душу и возвысят. А вот что сказал святой по имени Августин[655], коего все вы почитаете за ученость и мудрость: недалек от греха тот, кто чужому греху потворствует. Угодны Господу мир и дружба, и достойно украшают они тех, кто исповедует любовь и добрую волю. И еще хочу я напомнить тебе слова святого апостола Иакова[656] о том, что сердце рыцаря всегда должно склоняться к милосердию, но не к жестокости. А Сенека провозгласил, что должен быть правитель благороден, коли достойно желает править государством[657]. Так будь же благороден с нами, на коленях молящими тебя, ибо прослывешь ты тираном, ежели не совладаешь с жаждой насилия, овладевшей тобою и твоими людьми. Город этот стоит у последнего предела отчаяния, презрели вы его и отравили ненавистью и оскорблениями, теперь же хотите предать страшным мучениям, лишить всех благ и ввергнуть в прежнюю нищету. Но помни: долго улыбалось тебе счастье и баловала судьба, но однажды отвернется от тебя удача, и несдобровать тогда тебе и сгинуть навеки, приняв неизмеримую муку, что выпадет на твою долю. Вот тебе совет мой: хоть велико искушение и прочна надежда одолеть этот несчастный город, оставь ненависть и заключи мир. А если настоящая опасность не страшит тебя, подумай об опасностях грядущих и прекрати войну, к тому ж негоже рыцарю идти с мечом против женщин. Знай же: лишь великим трудом добывают истинную славу, а потому громкая молва, что ходит о тебе по свету, возвысит тебя еще более, коли поступишь ты с нами благородно.

На том закончила она свою речь.

Не помедлил Тирант с ответом и вот что сказал.

Глава 354

О том, что ответил Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Девица, знай — не покаяться тому, кто, укравши коня, возвратил уздечку, не видать ему прощения. Возможно ли, чтобы мавританка, не знающая веры и закона, желала наставить меня на путь истинный, указуя мне, как поступать? И как смеют уста твои произносить слова наших святых, когда неведом тебе Господь и святые угодники и таинства алтаря? И коли не знаешь ты, не принявшая крещения, догматов христианской веры, что могу я разъяснить тебе? Одно лишь скажу вслед за святым Бернаром:[658] да осудят того, кто грешит по доброй воле, уповая на милосердие Господне. Сам я великий грешник, и горько мне, что порою совершаю зло, потому каюсь я в грехах моих, и молю о прощении Господа нашего Иисуса Христа, и следую заповедям его, и верю свято в то, во что святая матерь-Церковь верует, и за то дарована мне будет жизнь вечная, вас же ожидает вечное проклятие, ибо свою драгоценную кровь пролил Господь на кресте во имя искупления грехов и спасения душ тех, кто принял святое крещение. Вера христианская истинно славна пребудет, ибо распятие Христово смыло первородный грех прародителя Адама, и одной лишь капли чудесной крови Спасителя нашего достало[659], дабы спасти тысячи миров. И нету в том никакого сомнения, ибо и святой Петр, что отрекся от Господа[660], и святой Павел, огнем и мечом преследовавший и губивший христиан[661], и мытарь святой Матфей[662], и многие другие, коих иначе не назовешь, как великие грешники, чистосердечным и смиренным покаянием заслужили святое прощение и вечную райскую славу. И ты покаялась бы в грехах своих, коли приняла бы христианство, раз столько известно тебе о высокой и истинной вере. Что же до иных, то и Иуда, предавший Иисуса, и Люцифер, желавший стать равным Богу, и многие другие злодеи, погрязшие в пороке, не уповавшие на милосердие Господне, влачат страшную жизнь, не видя лика Божьего, и прибежище их — ад кромешный. Знай, девица, что и сам я раз в году умоляю о прощении Господа, создателя нашего, и исповедуюсь в грехах, и простит мне Господь, ибо каюсь я, вы же никогда не совершаете ничего подобного, и не посещает вас мысль о покаянии. А потому, покорив Берберию, все силы отдам я, дабы обратить вас на истинный путь, чтобы не было вам вечного проклятия, ибо не угодно Владыке Небесному посылать проклятие, никогда не карает несправедливо великая Его милость. А знаешь ли ты почему? Оттого, что разум и справедливость и есть воля Господня, никогда безвинно не осудит она крещеных христиан. В печали пребываете вы ныне, и причина ее — не зло, совершенное вами, но ужас перед тем, что вас ожидает, ведь близка расплата за раны сеньора д’Аграмуна, за убиенных воинов и за страшный обман, который вы учинили. И не нужно мне дани, вами обещанной, ибо славу ратную почитаю выше богатства, я — Тирант Белый из рода Соляной Скалы, рыцарь, а не купец, и никогда не забываю о том, что отдавать пристало рыцарю, а не брать. А коли хотите вы пленников ваших, по совести получите их в дар от меня и объясните же вашим рыцарям, что все милости, коими их осыпали, проистекают от моей природной доброты, а не от вашего заступничества. Не радуюсь я вашим бедам, но всего лишь желаю повергнуть моих врагов. А побеждать девиц привык я не на поле боя, но лишь в опочивальне, благоухающей мускусом и благовониями. Коли желаете вы мира и благоволения, ступайте к сеньору д’Аграмуну и подчинитесь его воле, послушание ваше да положит конец завоеванию сего королевства — назначен уже день для битвы, и быть ей назавтра. Готовьтесь же к ней, хоть и жаждете вы мира, что так надобен вам и жителям города, вот моя воля: достойны вы наказания, а не чести и награды, ибо всему свету известно, что сами вы нарушили соглашения, и договоры, и клятвы, похоронив всякую надежду на добрый мир. Но тот самый Бог, презираемый вами, одинаково наказывает всех за грехи их. Известно вам, чем завершилась первая война, таким же будет исход завтрашнего боя.

Немедля отвечала ему Услада-Моей-Жизни решительным голосом.

Глава 355

О том, что Услада-Моей-Жизни отвечала Тиранту.

Человеку свойственно соболезновать удрученным[663], в особенности тем, кто знавал лучшие славные времена, и утешать тех несчастных, что сами когда-то, познавши беду и невзгоду, нуждались в утешении и нашли его. Коли захочешь ты отыскать такого человека, не трудись понапрасну, ибо он — перед тобою. Столь благоразумному рыцарю, как ты, пристало пожалеть меня, вспомнив о тех, кто в былые времена тебе самому сослужил добрую службу. Однако ж вижу, ничего не желаешь ты видеть вокруг и вручаешь воле непредвиденного случая свершение больших и благородных дел, подвергая жизнь нашу великой опасности, и нет тебе заботы о том, что в единый миг рухнуть может то, что процвело годами. Ни от кого на свете не услышишь ты лучшего совета: замедли бег благоволящей к тебе судьбы и отврати опасность, тебе грозящую, ибо мудрый да не искусит судьбу, когда скользит она по ровному пути, ясна и благосклонна, и не станет понукать ее, ведь стоит отпустить поводья — полетишь в пропасть вниз головою. Долго и много могла бы укорять я тебя да наставлять, и не думай, что нет у меня ответа на твои упреки, — не из тех я, кто плачется в рукав да утирает слезы: я одна заклинала госпожу предстать перед твоей милостью вместе с девицами, дабы мольбами склонить к поддержке твой дух и усмирить жажду воителя. Коли станешь ты противиться, обращусь я с мольбою к Аллаху, услышит он меня и явит волю свою — и никогда тебе, негодному рыцарю, и всем людям твоим не удостоиться высшей милости и не узреть рая небесного. Коли не изменишь ты своего решения и, позабыв о рыцарском благородстве, предашь нас насилию, изгнанницею пойду я по свету, жалуясь на твою жестокость, и донесу плач мой до пределов Италии, Испании, Франции и Германии. И исполнится тогда воля моя: коли есть у вас, у христиан, закон, вернут нам свободу и не будут люди терпеть страдания из-за чьей-то неуемной гордыни, а сильные мужи с честью отправятся на смерть, защищая нас. Все повелители Востока, не в пример тебе, покрыли себя неувядаемой славою в честных боях и поединках. Вот как сказал о том поэт наш по имени Жебер:[664] баловень судьбы, привыкший к громкой славе, покинул полководец Помпей свою землю вместе с лучшими воинами, но не выпало ему с триумфом вернуться обратно: стал он искушать судьбу и дал волю неуемной жажде победы, а потому предан был хуле и позору и низвергнут с высоты величия в пучину презрения, а коли не гнался бы он взапуски с судьбою, не погубил бы навеки своей славы. А вот что говорит пророк Исайя:[665] в землях Берберии фортуна благосклонна и льстива, но мудрый держаться будет с ней настороже, не касаясь даже края ее одежды и не веря сладким ее обещаниям. Аристотель же так сказал: нельзя доверять изменчивой фортуне, что денно и нощно крутит быстрое свое колесо, и не в том беда, что слепа она, но в том, что ослепляет всех, кто попадается на ее пути, и выбирает стоящих на пьедестале высшей славы, дабы, преподнеся лживые свои дары, низвергнуть их в бездну мучений. И говорит Соломон в притчах своих: яд обладает сладостью меда, а смерть — это чаша, испить которую придется каждому. Потому молю вас, славный Маршал, как есть вы добрый христианин: достойною жизнию заслужите достойную смерть, ибо только смерть истинна, жизнь же — преходяща. И помните о смерти, а уж она о вас не позабудет, хотя и говорит Вергилий, что следует человеку любить жизнь и не страшиться смерти, а честь и слава явится по воле Божьей, как незваный гость иль вор, что не через двери входит в дом, но ищет потайную дверцу и через нее же ускользает, так уж устроен мир — ведь, где ни пей морскую воду, повсюду она солона. Оттого, великодушный и доблестный рыцарь, обо всем этом я толкую, что забочусь о душе твоей и не хочу, чтобы подобно Гектору, Ганнибалу и Александру и иным славным полководцам обрек ты себя на вечную муку. Однако вижу, не внемлешь ты моим речам и впустую трачу я силы, возражая тебе, упорно жаждешь ты явить страшную неблагодарность. Но вспомни, как поют в псалмах: «Горе рыцарю, что не ведает щедрости, и вдвойне наказан будет он, ежели позабудет о службе, что ему сослужили» — ведь о тебе сие сказано. Черной неблагодарностью платишь ты судьбе! И хоть обливается кровью мое сердце, смиренно буду молить я светлейшего короля Скариана, что выказал куда большую любовь к королеве, супруге своей, чем ты к светлейшей Принцессе. Слушай же меня, славный Маршал, ибо устами моими говорит теперь с тобою вещая пророчица. Помнишь ли тот день, когда покрыл ты себя славою рыцарской на празднествах при процветающем английском дворе? Как отважно ты бился, и одолел двух именитых королей и двух герцогов, достойных долгой памяти, и насмерть сразил знаменитого рыцаря сеньора Вилезермеса в честном поединке без обмана и уловок — завоевал ты в том бою великую честь, а он нашел печальную могилу. Помнишь ли, как в грозных схватках поверг ты Куролеса Мунтальбанского и брата его? Кого же на тех великих празднествах признали лучшим из лучших, кто вышел во всех боях славным победителем, как не твоя доблестная милость? А Филиппа, сына короля Французского, усадила на трон Сицилии великая твоя мудрость, и ныне он обладатель короны, королевства и прекрасной супруги — королевской дочери. Не позабуду я упомянуть и о том, как спасен был твоею милостью орден рыцарей Родоса, ибо, истощенные голодом, должны были сдаться жители острова в вечный плен великому султану, но причалил к острову твой корабль, и свершил ты рыцарские чудеса, не убоявшись опасностей, дабы спасти этот орден. О Тирант, господин наш, да продлит Господь жизнь твою, и увеличит твои богатства и знатность, и дарует тебе после смерти вечный рай, ибо достоин ты славы земной и небесной! Сам великий Император, что превосходит всех владык земных, едва донеслась до слуха его молва о твоей доблести, послал тебе письмо, пригласив в стольный град его Константинополь, и державной милостью своей вручил тебе маршальский жезл, и явил ты тогда перед вражеской турецкою ордою боевой дух и силу, и множество побед одержала над врагом твоя рыцарская отвага и мужество. Теперь скажи мне, славный Маршал, помнишь ли ту светлейшую Принцессу, краше и достойнее которой не сыскать во всем свете, что должна была наследовать корону Греческой империи после смерти своего отца? И помнишь ли родича своего, достойного рыцаря по имени Диафеб, которому милостиво пожаловал ты графство Сант-Анжел, а потом сделал его герцогом Македонским и дал ему в жены Эстефанию, императорскую племянницу? О род Соляной Скалы, по всему свету снискавший славу своей доблестью! Что сталось теперь со светлыми твоими сынами? Приняли они муку и горе и великую жестокость терпят в страшном плену у неверных, а Тирант Белый, что был им учителем, родичем и другом, цел и невредим стоит сейчас передо мною, но позабыл он обо всех и нет ему до них заботы. О, рыцари благородного рода Соляной Скалы, добрые родичи герцога Бретонского! Кто поможет вам и вызволит из плена? Отыщется ли избавитель, что освободит вас из неволи и дарует свободу? Но знайте: тот, за кого несете вы лишения, потеряв свое добро и наследство, предал вас забвению, потому — лишь смерть одна, что всех нас уравняет, будет вашей заступницей. Мне же, простой мавританке, ниспослан дар угадывать судьбу, и вот что чует сердце мое, обливаясь кровавыми слезами: вынесут на щите вперед ногами, точно мертвых после битвы, добрых и несравненных рыцарей, потерявших надежду и сгинувших в страшных лишениях. Горе вам! Плачьте и печальтесь, ибо позабыл о вас Тирант Белый! И не удивлюсь я, коли отвернется он от вас, ведь уже отверг он ту, чье имя я не открою, да только нет выше и достойнее ее на весь крещеный мир, и позабыл он о ней ради того, чтобы покорить эту проклятую землю, а вслед за тем позабыл он и о вас.

Поражен был Тирант услышанным и стал любезно просить мавританку открыть ему, откуда столько ей известно о его жизни, и вот как он ее расспрашивал.

Глава 356

О том, как расспрашивал Тирант Усладу-Моей-Жизни.

Растревожили мысли мои и ранили душу слова, что сказала ты, девица, и не верится мне, что ты — создание земное, ибо слишком много известно тебе о моей жизни. Может, ты — призрак кого-то из моих родичей? А может быть, злой дух, оборотившийся девицей, дабы уговорить меня пощадить сей город и его обитателей, что служат и поклоняются дьяволу, тогда как мое праведное намерение — заселить его истинными христианами, дабы воссияло здесь в благой славе и почиталось имя Господа нашего Иисуса Христа. Как бы то ни было, узнай, что прослыл бы я невеждой или слабоумным, коли позволил бы неведомой девице лживыми речами и пересказами поэтов, философов и мудрецов затмить мне разум и заставить изменить святому и доброму моему намерению. Придется тебе открыть свою тайну и рассказать, кто ты такая и откуда столько знаешь о моей жизни, дабы поверил я твоим словам, иначе и не жди, что отступлюсь я от задуманного. Рассказом о родичах разбередила ты в душе моей рану, что постоянно зудит и ноет, но нету правды в твоих словах — постоянно я о них помню и, уповая на безмерную доброту Господа, надеюсь и жду, что скоро направит он меня по пути, на который уже ступил я, и с Божьей помощью удастся мне вызволить их из плена. На том закончу я изливать мою боль, ибо не время теперь для того и не место, не расскажу я и о тех муках, что сам терплю, дабы поскорее стать свободным, хотя и кажется иным, будто это мне в радость. И хотя глубоко в душе сокрыта моя боль, не означает сие, что позабыл я о светлейшей Принцессе, — и не вспомню я о ней с упреком или укором, ибо даже страдания мои обратила она в счастье. Тебе же, девица, вот что скажу: велик твой ум и познания в нашей вере, одного лишь тебе недостает — святого крещения. Христом Богом заклинаю тебя — соблаговоли же поведать, откуда известна тебе моя жизнь. Предстала ты передо мной будто призрак и наполнила душу предчувствием, но не ужасным, а приятным и любезным сердцу, а потому жажду я узнать, что принесет мне твое появление.

Услада-Моей-Жизни, отбросив показной гнев, улыбнулась и, открыв лицо, так отвечала.

Глава 357

О том, что отвечала Услада-Моей-Жизни на расспросы Тиранта.

Ах, Тирант, хромает милосердие твое, а ведь выше милосердие самой справедливости![666] Следуй за королями-беглецами и разбей их, и воцарятся тебе на радость мир и согласие во всей Берберии, завоеванной тобою, нас же оставь жить в благодатном покое. Не возмути, храбрейший Маршал, того, чьей великой добротою высоко вознесся ты во славе и достоинстве, кто, взирая с небес на землю, видит грешников и знает о злодействе, которое подло и безжалостно стремишься учинить ты тем, кто любит тебя. Что до меня, то не демон я и не порождение ада, но творение Господне и желаю служить тебе, однако прежде хочу поведать о твоих заблуждениях всем повсеместно, дабы вновь не вспыхнула меж нами война, порожденная твоей монаршией гордыней, и не пришлось бы мне краснеть, рассказывая о твоих ратных подвигах. О, как желаю я, чтобы мой рассказ достиг ушей всех иноземцев по всему свету и жало моего языка вонзилось прямо в твое сердце, а острый меч моего гнева изранил твое тело! Скажи, не тот ли ты принц из рода Соляной Скалы, что некоей чудесной ночью сразился в замке Малвеи со светлейшею Принцессой, прекрасной Карме- зиной? И коли я еще в своем уме и память мне не изменяет, слыхала я, что ее высочество желала уступить твоим любезным просьбам и мольбам и, презрев святейшую свою невинность, оскорбив тем самым своих отца и мать, позволила тебе в неурочный час войти в ее опочивальню, и объявила тебя господином на веки вечные, и увенчала короною отца, короной Греческой империи! Случилось же все это не без помощи злополучной девицы по имени Услада-Моей-Жизни. Однако ныне ни во что не ставишь ты ни ту, ни другую, будто никогда судьба вас вместе не сводила, а ведь позабытая тобою светлейшая Принцесса добровольно заточила себя теперь в монастырь Святой Клары; полумертвая от горя, день и ночь повторяет она, точно заклинание, имя славного Тиранта, ибо в нем одном вся ее надежда. О Тирант, где же растерял ты свое благородство? Ведь известно, что турки завоевали всю Грецию и лишь осталось им покорить Константинополь и полонить Императора, и супругу его, и дочь — несчастную Принцессу, твою жену, которой обещал ты верность[667]. Как же поступишь ты, малодушный рыцарь? Ужели допустишь, чтобы попала она в руки мавров? Пока покоряешь ты земли, населенные неверными, покорят турки всю империю и жену твою! А знаешь, что сказал Тит Ливий? Четыре вещи дороже всего на свете:[668] имущество, честь, жена и жизнь. Дабы спасти честь — отдай жизнь и богатство, дабы уберечь имущество от расхитителей — отдай богатство, жену и жизнь; за жизнь свою отдай богатство, а за жену — не пожалей ни богатства, ни жизни, ни чести. Смотри же, несчастный, чего достиг ты: мавры покушаются на невинность твоей Принцессы и на всю империю, что могла бы быть твоею, но не за великие твои заслуги, а по воле небесной доброты той, что отвергла стольких принцев и королей, достоинством и знатностью превосходящих тебя, презренного рыцаря, потерявшего честь вместе с войском. А коли хочешь ты поправить дело, докажи свое превосходство и, как добрые предки твои, ради большого оставь малое, минутную выгоду оставь ради высокой чести. Разверни знамена африканские на Восток и увидишь, что благословен будет твой путь. И ежели просвещен ты мудростью, помысли ныне о превратностях судьбы, бросающей нас из радости в беду, из счастья в горе, а из почестей и славы — в отчаяние. Ведь знаю, что, покорив эту несчастную землю, отдашь ты ее во владение другому, ибо так высоко твое сердце, что не довольствуется оно малым. А если дарует тебе судьба счастье победы над этим городом, пропоют ли тебе славу, победитель побежденных? Пусть услышаны будут мои слова, и вот как скажу я: ты — неблагодарнейший из рыцарей на свете, и за черную твою неблагодарность пусть не пожелает тебя ни одна девица для услады, любви и утешения и избегать тебя будет до той поры, пока не изранено будет горечью твое сердце, и гнев отца и матери падет на тебя вместе с проклятием фараона[669], лишь ненависть питать к тебе будут женщины и девицы и не удостоят даже словом, после же смерти не видать тебе рая небесного. Ступай же теперь и вызволи многих родичей, томящихся в неволе, а свекра своего и несчастную Кармезину избавь от мук, голода и нищеты.

Услышав такие слова, ощутил Тирант голос любви в своей душе, и из самой глубины ее со всею силою вырвался отчаянный и горький вздох, ибо вспомнил он о той, которую любил больше жизни, и так велико было его смятение, что без чувств и без памяти рухнул он наземь. Увидев, что Тирант в столь жалком виде, а глаза его укрылись пеленою, порешили люди, что готов он отдать Богу душу, а тело земле.

И не на шутку разъярился король Скариан, от отчаяния полились из глаз его горькие слезы, и голосом, прерываемым рыданиями, так укорял он девицу.

Глава 358

О том, как король Скариан укорял Усладу-Моей-Жизни.

Девица, истинно достойна ты сурового наказания, в недобрый час явилась ты сюда со своими спутницами. Знай же, ежели умрет теперь этот рыцарь от твоей хулы, предадут тебя и всех с тобою пришедших жестокой, страшной и столь безжалостной смерти, какую только сумею я измыслить. О дитя скверны и изъяна, вошла ты в этот шатер, брызжа ядом, и отправится душа твоя в ад! Вместо того чтобы речами добрыми и мирными склонить Маршала к тому, что тебе надобно, на славу позлословила ты и сотворила великое злодейство, под мирным флагом пряча личину заклятого врага. А потому скоро и безо всякого промедления понесешь ты кару, достойную твоего преступления, по справедливости накажут тебя, ибо дала ты волю ненависти и гневу, желая любым способом извести Тиранта, словно кузнец, который если искрой не прожжет одежду, то дымом вытравит глаза. Неужто столь юная девица, явившись в наш лагерь, нас же повергла без боя, не копьем и не мечом — лишь ядом собственного языка? Скажи, должно быть, ты колдунья-отравительница?

Тут подоспели лекари и так сказали:

Маршал наш очень плох, и, сдается, недалек его конец.

И немедля повелел Скариан схватить девицу и крепко связать. Гневом засверкали глаза Услады-Моей-Жизни от такого обращения, и, пытаясь вырваться, так она заговорила.

Глава 359

О том, как укорила Скариана Услада-Моей-Жизни.

Не пристала жестокость королевскому достоинству, удел королей — не карать, но являть милость и добросердечие. Ты же молод годами и беден добродетелью, а как ты есть король и рыцарь, не подобает тебе быть жестоким мясником, в особенности коли речь идет о девице: честь рыцарская обязывает поддерживать и защищать девиц и проявлять к нам милосердие. Ни во что не ставлю я обиды, что вы мне теперь учиняете, ибо пробьет час — раскается в содеянном твоя милость и загладить захочет свою вину. Но дайте мне сначала приблизиться к Тиранту и положить голову его к себе на колени, как поступала я прежде, ограждая его от напастей, в те далекие времена, когда ты о нем и не слыхивал, и найду я средство воскресить его, ибо вижу, что не под силу сие вашим невеждам-знахарям. Потом может твоя милость поступать со мною как заблагорассудится: не страшна мне самая жестокая смерть, ведь одержала я славную победу, одолев простыми словами непобедимого рыцаря, подобного которому не сыскать во всем свете. Подтвердят великий султан и Великий Турок, что рыцарь этот могучею своей рукою поверг несметные тысячи воинов, чьих имен и не упомнить. Твоей же милости о том неведомо, но я-то знаю, что мог он стать властителем всей Греческой империи.

И тотчас села девица на землю, разодрала на своей груди алжубу и рубашку и, положив голову Тиранта себе на колени, склонилась обнаженной грудью над лицом его и голосом нежным и смиренным так заговорила.

Глава 360

О том, какую мольбу вознесла Услада-Моей-Жизни.

О неотвратимый, немилосердный и неизбежный рок, неумолимо вершащий людские судьбы! Отчего подвергаешь ты многострадальную мою душу и слабое женское тело таким тяжким мукам? Лучше окончить мне горькую жизнь, ибо нет у меня сил спасти несчастных жителей и владелицу многострадального этого города. Открой же глаза, великодушный Маршал и непобедимый рыцарь Тирант, и да будет твой взор милосердным, и да услышат твои уши мольбы несчастной девицы, что всем сердцем молит тебя смиренно и истово: вспомни, каким ты был, и пусть лучше от тебя приму я смерть, чем другой спасет мне жизнь.

В одном из ушей у Тиранта была незаживающая язва — напоминание о страшной битве с сеньором Вилезермесом, — прикосновение к которой вызывало у него нестерпимую боль, и, когда лишался он сил и терял сознание, немедля приходил в себя, едва кто-нибудь дотрагивался до его уха, что и сделала Услада-Моей-Жизни. Увидев, что Тирант открыл глаза и горько вздохнул, обрадовалась девица и с улыбкою обратила к нему приветливые слова.

Господин мой и Маршал, знаю, что мысли твоей милости теперь не здесь, но на далеком острове Раздумий, а желания бьются в душе, не находя выхода, но нет среди них жажды радости и наслажденья. Молю тебя, господин мой, не иди против своей природы и нрава, ибо свойственно тебе прощать и миловать, ты же в длительной осаде держишь наши жизни и от зари до зари бьешься под стенами города. Не хочу я, чтобы подвергал ты себя столь тяжким мучениям, и немедля помогу тебе прекратить их — начни прямо с меня. Взгляни: перед тобою беззащитная девица, чего же ждешь ты? Возьми острый меч, докажи силу могучей твоей руки и омой сталь в крови той, кто после Бога служить желает одному тебе. И не вспоминай о прошлом, недаром говорит Овидий: мимолетна любовь и нет в ней постоянства, мгновенно погаснув, с великим трудом она возгорится. А поэт Тобий сказал иначе: лучше грубая добродетель изысканного порока. Перед тобою неразумная девица, что говорит нелепости, а потому пусть искушенный дух твой определит мою вину.

И отвечал на это Тирант, собравшись с силами.

Глава 361

О том, что Тирант ответил Усладе-Моей-Жизни.

Девица, подобна ты пчеле, скрывающей в медоточивом рту ядовитое жало. Речи твои повергли меня в великое изумление, и желаю я немедля узнать, откуда известно тебе то, что приключилось со светлейшей Принцессою. Будь же милосердна, открой мне эту тайну, и, дабы лицезреть ее высочество, готов я сменить гнев к вам на милость, и останетесь вы мною довольны.

Великой радостью обрадовалась Услада-Моей-Жизни, услышав такой добрый ответ, и, желая открыть имя свое Тиранту, любезно ему отвечала.

Глава 362

О том, что отвечала Услада-Моей-Жизни Тиранту.

Всем известны правдивые слова великого философа Аристотеля: лучше проливать кровь измученного тобою врага, чем слезы собственного позора. И недаром сказал святой Иоанн Златоуст:[670] нет любви истинной у того, кто не дарует ее страждущему. Ведь лишь тогда уверены мы твердо, что любимы, когда любезный друг печалится о нашем горе. Порадуй же нас теперь, Маршал, и пусть радость развеет печаль, и позабудем мы о всех напастях, выпавших на нашу долю. А чтобы немедля постигнуть силу, коей обладает любовь, вспомни же о тех, что, полны смутных сомнений о грядущей жизни, избрали смерть, лишь во имя любви приносящей великую славу. И не только избрали они смерть, но собственной рукою, не терзаясь, лишили себя жизни, ибо в любви и в пришедшей вослед славе познали они наслаждение, затмившее скорбный ужас смерти. О господин наш Тирант! На коленях молю тебя, ради любви и благоговения пред Господом, которого любишь ты и почитаешь, сжалься над сокрушающимся этим людом, вспомни о греках, помянутых мною, и пусть пройдет пред светлым ликом твоим множество их, из беды спасенных твоею помощью, твоим велением. На тебя лишь уповаем, отец наш и защитник, вознесенный на трон милосердия и благости, исполни же обещание — любя, почитая и склоняясь перед светлейшей принцессой Кармезиной, чей образ стоит перед твоим взором, даруй во имя любви прощение свое всем тем, кто отныне будет благоговейно твердить имя ее. Поступи, господин мой, согласно своей природе, ибо к милосердию склоняет тебя твое благородство. И славно пусть закончится рассказ о доблести великого Маршала, чье великодушие так вознесло меня, что удостоилась я счастья прижать к своей груди того, кто, словно святой пророк наш Магомет, излил на меня небесную доброту.

Но в эту минуту в шатер ворвался сеньор д’Аграмун с обнаженным мечом в руке. Пребывал он в страшном смятении, ибо узнал от короля Скариана, что Тирант будто бы уже умер на руках у девицы. Увидев Тиранта на коленях Услады-Моей-Жизни, не стал он разбираться, жив ли Маршал, и вскричал вне себя от ярости и дикого гнева.

Глава 363

О том, как сеньор д’Аграмун решил убить Усладу-Моей-Жизни.

Что делает здесь эта колдунья, это дьявольское отродье? Кто допустил ее сюда? Не вы ли, что называете себя друзьями и слугами Тиранта? Недорого же ценили вы жизнь своего Маршала, коли нечестивая мавританка на ваших глазах убила его своими заклинаниями, а вы до сих пор не перерезали ей горло! Найдется ли жестокое наказание, достойное такой непоправимой беды? Но коли не хотите вы отомстить ей, сам я сделаю то, что мне не пристало, не посчитавшись с рыцарскими законами.

И, схвативши девицу за волосы, безжалостно пригнул он голову ее к земле и приставил меч к горлу, дабы лишить ее жизни. И тут Тирант, лежавший на коленях девицы, услышав ее жалостный стон, сжал лезвие меча обеими руками. Сеньор д’Аграмун, подумав, что меч уперся в тело девицы, вонзил его что есть силы и нанес Тиранту глубокие раны, так что едва не остался тот без рук, как сказали потом лекари.

Увидев, что родич обошелся с ним столь непочтительно и бесчестно, пришел Тирант в ярость и так сказал ему.

Глава 364

О том, что сказал Тирант сеньору д’Аграмуну, когда тот ранил его.

Жалкий рыцарь, уронивший свою честь! По малому разумению и великому невежеству своему совершил ты проступок, что не простится тебе до конца дней. Позволил ты страшной гордыне и спеси верховодить тобою, нанес мне тяжкое оскорбление и будешь за то сурово наказан. Вижу, получив свободу, стал ты не в меру расторопен, а потому молю я Господа ниспослать мне терпения, дабы выносить подле себя такого безмозглого рыцаря. Не постыдился ты ни меня, ни людей: нечего сказать, любезно обошелся ты с девицею и великое почтение оказал Маршалу. И коли не загладишь ты свою вину, занесу я над тобою меч моего гнева. Недаром отмечали люди, что главное твое достоинство — дремучее невежество, истинно это так, но помни, что судят о людях по их делам, дела же твои плохи и заслуживают наказания. И дабы долго не осквернять рот злословием, одно скажу тебе: будь проклят тот день, когда родился ты, ничтожный, позор нашего рода. Дурной умысел всегда чреват изъяном: и если бы позор, заслуженный в боях, назывался честью, покрыл бы ты себя рыцарской славою, а коли б честь добытая звалась стыдом, никто тебя не пристыдил бы.

Король Скариан велел сеньору д’Аграмуну немедля уйти прочь, и тот с охотою согласился: не поднимая глаз от стыда, поклонился он королю и Тиранту и поспешно покинул шатер, всем видом своим выказывая раскаяние в совершенном проступке, чем весьма смягчил Тиранта, который уж готов был сменить гнев на милость.

Тогда король Скариан, желая примирить родичей, обратил к Тиранту такую речь.

Глава 365

О том, как король Скариан просил Тиранта простить сеньора д’Аграмуна.

Высокое твое благородство, брат мой и господин, дает мне смелость просить тебя об одной милости: не суди строго досадный проступок сеньора д’Аграмуна — ярость помутила его разум, и страшно наказан он уж тем, что осознал свою вину и принял великий позор, а потому, думаю, не скоро отважится взглянуть тебе в лицо. Умоляю тебя простить его, ибо по недомыслию, а не со зла, противился он тебе, достойнейший. Испытай теперь же мою верность и прикажи совершить все, чего душа твоя желает, там и тогда, где тебе угодно будет, дабы, вознося хвалы тебе по всему свету, увеличил я число твоих подданных. Моей болью болят твои раны, ибо и беду твою, и радость почитаю я своими, а потому мучится ныне моя душа, зная, что близкий твой родич достоин твоего прощения.

Уступая мольбам короля Скариана, смягчил Тирант свой гнев и просветлел лицом и, приписав вину невежеству сеньора д’Аграмуна, с охотою простил его.

Затем повернулся он к девице и любезно просил ее поведать, была ли она пленницей в Константинополе, если ж нет, от кого узнала она о судьбе госпожи Принцессы. И так отвечала ему Услада-Моей-Жизни.

Глава 366

О том, как молодая мавританка открыла Тиранту, что она и есть Услада-Моей-Жизни.

Злосчастная судьба привела меня к концу моих дней, и истинно — не в силах я противостоять безмерной твоей воле. Делай же со мной, что душа твоя пожелает, коли хочешь — убей иль сделай рабынею, все в твоей власти. Но к чему тратить пустые слова, лучше обрадую я твою милость.

И, упавши на колени на твердую землю, так она сказала:

Господин мой и Маршал, придите же в себя и взгляните хорошенько! Верно говорят и справедливо: где нет любви, не будет и памяти. Ужели не узнаете несчастную и измученную Усладу-Моей-Жизни, что ради вашей милости перенесла столько страданий, боли и горя и сам мавританский плен?

И тогда будто пелена спала с глаз Тиранта, не дал он больше говорить девице, признав в ней Усладу-Моей-Жизни, и, ставши рядом на колени, обнял ее[671] и многажды поцеловал прямо в уста, в знак истинной любви и благодарности.

И когда они нарадовались встрече, распорядился Тирант устроить у входа в шатер высокий помост и устлать его парчою, а вкруг него постелить на земле красивые атласные покрывала. Услада-Моей-Жизни воссела на самом верху, в красной парчовой накидке, подбитой горностаем, которую велел Тирант принести ей, поскольку ее алжуба была вся порвана. А королевну усадили на нижней ступеньке, и все девицы из свиты ее расселись у ног ее на атласных покрывалах. Что же до Услады-Моей- Жизни, восседала она точно настоящая королева.

Тирант снял с нее алкина, и волосы ее рассыпались по плечам. И все вокруг прочили девицу ему в жены, такие высочайшие почести он ей оказывал. И кликнули по его приказу клич по лагерю, что каждый под страхом смерти обязан явиться к шатру, дабы поцеловать руку Усладе-Моей-Жизни. Затем велел Тирант кликнуть другой клич, дабы оповестить жителей города, и мужчин и женщин, о том, что дарует всем прощение и дозволяет жить в той вере, какую каждый выберет. И обещал Тирант, что под страхом смерти ни один воин из христианского лагеря и пальцем не тронет жителей города и не посягнет на их добро. Вскоре принесли обильное угощение и пригласили к столам всех, кто пожелает. И велел Тирант привести всех менестрелей и трубачей из лагеря и из города, и такой пир устроили они, какого никто и никогда не видывал в военном лагере, и длился тот пир восемь дней.

Уже на празднествах стало известно сеньору д’Аграмуну, что та, на чью жизнь он покушался, была Услада-Моей-Жизни, и от такой вести огорчился он еще больше своему проступку. И решился он просить у короля Скариана и королевы, которая ни на минуту не расставалась с Усладою-Моей-Жизни, совета и заступничества перед Тирантом, они же согласились с охотою. Тогда приблизился сеньор д’Аграмун к Тиранту в сопровождении короля и королевы. Раскаяние и боль были на лице его и в голосе, и вот что сказал он.

Глава 367

О том, как сеньор д’Аграмун умолял Тиранта простить его.

Ежели бы сие угодно было Господу, смерть предпочел бы я теперь: ведь сама судьба уготовила испытание моей доблести, я же не выдержал его и потерпел величайший позор, оскорбив вашу милость. И эдакая доблесть заслужила единственную награду — смерть, ибо любезней мне она жизни, отравленной воспоминаниями о моем низком поступке. И, зная, что хочет ваша милость наказать меня, одновременно вашего прощения умоляю и приговора. И как не пристало мне ничего скрывать от вашей милости, к стыду своему, вот в чем признаюсь: не ведал я, что предо мною Услада-Моей-Жизни, потому и совершила рука моя невиданное оскорбление — так заслужило мне недомыслие мое жестокую кару, победа же принесла лишь боль да горе и тоску. Потому хочу, чтобы знали вы: коли откажет мне в прощении ваша милость, намерен я отправиться на Запад, где смерть будет рядом со мною, и недолго продлятся мои дни, ибо там найдет меня мрачная могила, о коей теперь я мечтаю. Однако ж лелею я надежду, что не изгладится из вашей памяти великая любовь, что всегда питал я к вам, и, чем больше корю я себя за содеянное и каюсь в своем грехе, тем больше хочу доказать вам любовь мою, ибо связывают нас узы крови, а кровь — не водица. Ожидаю я решения — в вашей власти простить меня иль отпустить навстречу верной смерти.

Пока говорил сеньор д’Аграмун, ничем не выдал Тирант своих мыслей, однако же просветлело его лицо, ибо в душе благородство взяло верх над гневом, а любовь и щедрость сердца воззвали к милосердию, потому великой тревогой зазвучал голос Тиранта, полный сострадания, и вот как отвечал он.

Глава 368

О том, как помирились Тирант и сеньор д’Аграмун.

Неизмерима доброта Господа, прощает Он совершивших тяжкие грехи, и даже тем дарует великодушное прощение, кто пошел против Него, но покаялся. Что же говорить обо мне, великом грешнике? Ведь Господь не простит мне, коли не прощу я тебя! И вот как скажу я, брат мой: тебе следует жить, а мой удел — смерть, а коли порадуют благую душу твою мои речи, знай: одолела мой гнев твоя доброта. Коли не нуждался бы ты сейчас в утешении, утешал бы ты меня, ведь больно мне видеть в опасности кровные узы да дружбу. Но не хочу, чтоб кто-нибудь сказал, что из-за проступка перестал я любить тебя, и делами своими докажу я, что с каждым днем крепнет моя любовь к тебе на радость тем, кто желает тебе добра и чести. А потому открой глаза своего разума и одумайся, пусть рассудок движет тобою, пусть обуздает он дикое желание отправиться в иные страны — здесь свершишь ты рыцарские подвиги, что возвеличат твое положение, честь и славу. Не пристало тебе и не послужит твоей чести замысленное бегство, даже если ждет тебя вдали несметное богатство. Не след тебе бежать, коли хранишь ты верность истинной дружбе, а коли поступишь по-своему — пропадешь навеки.

Тут король и королева принялись просить Тиранта и сеньора д’Аграмуна примириться и жить в мире, дружбе и согласии. Так они и сделали, после чего все торжественно отправились к шатру Тиранта, подле которого на помосте сидела Услада- Моей-Жизни, и сеньор д’Аграмун обратил к ней такие слова.

Глава 369

О том, как сеньор д’Аграмун просил прощения у Услады-Моей-Жизни.

Когда взирает всесильный Господь с небес на дела людские, никого не минует Его справедливый суд: и грешнику и праведнику воздаст Он по заслугам. И хоть не сразу поразит Господь злодея, но рано или поздно падет кара на его голову. Одно лишь оправдание найду я великому моему проступку: угодно было враждебной судьбе ослепить меня собственным моим гневом, помутился рассудок мой, и не признал я вас, благородная девица, и тем отчасти могу я объяснить то, что случилось. Но ежели не простит меня высокое ваше благородство, во что не хочется мне верить, нищим бродягою отправлюсь я по свету, взывая всякий час о милости, и поставит меня чрезмерная любовь перед лицом безмерного страдания или скорой смерти, но не побоюсь я подвергнуть опасности мою жизнь. Однако ж поверьте: не по нраву мне, никакой обиды от вас не видавшего, знать, что после моей смерти назовут вас ее виновницей, но, коли не удалось мне хоть немного оправдаться в ваших глазах и заслужить прощение, ничего иного мне не остается, как отправиться навстречу смерти, обрекая вас на позднее раскаяние и на горький урок. Каюсь, не узнал я вас, но ведь самой судьбе так было угодно, а потому разве не заслуживаю я снисхождения? Пусть же простит меня неоценимая ваша добродетель еще и за то, что готов служить вам верой и правдой, ибо грядущие подвиги мои, ради вас свершенные, загладят мою вину, и, ежели могла бы ваша милость провидеть их ныне, не было бы у вас в том сомнения. Явились вы из вражеского стана, однако ж не жестокость являл я к врагу, но снисходительность. Суровы законы бога Марса, потому всего себя отдал я кровавым сечам, и, пролив свою кровь на африканских просторах, как истинный воин, добыл честь и рыцарскую славу. Обманом же, подобному тому, за который жители этого города поплатились своими надеждами, никогда и никого не оскорбил я. И если не вызовут у вас жалости справедливые мои извинения — притворитесь, что жалеете меня, ибо пристало милосердие вашей милости, спасшей жителей целого города, что лежит теперь у ваших ног, на вас одну уповая. Безраздельно владеете вы моей волей, и ради любви к вам больше никогда не оскорблю я сей город и жителей его, а узнав о вашем ко мне снисхождении, простят они мне мою жестокость и подлость. И не стыдно сказать мне, что возвысился я теперь в собственных глазах, ибо повергла меня высокая милость той, что без оружия сразила самого непобедимого рыцаря.

Не помедлила с ответом Услада-Моей-Жизни и так сказала.

Глава 370

О том, что отвечала Услада-Моей-Жизни сеньору д’Аграмуну.

Не пристали достойным и уважающим себя женщинам жестокость и жажда мести, и не угодно было Всевышнему наделить сим изъяном сердца гречанок, что же до вашей милости — хоть и желали вы убить меня, не держу я за вами большой вины, ведь вы меня не узнали. Лишь Маршалу, которому вверила я в ту минуту свою жизнь, нанесли вы оскорбление. Но признаюсь, коли удалось бы вам совершить задуманное, не устрашила бы меня смерть от руки храбрейшего из рыцарей, и за фобом ждала бы меня награда — венок мученицы за истинную католическую веру, ибо о том молила я Господа и, как вижу, суждено тому свершиться. Вам же не в чем виниться, никак вы меня не оскорбили, а если бы и случилось так, охотно бы я вас простила: сама готова я склониться перед великим вашим милосердием и доблестью, что позволили мне вымолить прощение для любимой моей госпожи и ее подданных. Готовы вы исполнить мои желания и утешить меня? Тогда лишь об одном просить я буду: отриньте печаль-тоску, откройте душу надежде и радости, ибо дарует вам скоро Господь любовь, о которой вы мечтаете. Сама же пока что я не знаю, на что решиться: стоять ли на своем и быть тем довольной или проявить благосклонность к вашим просьбам, дабы порадовать вас. Однако я стыжусь теперь того, что совершила, а потому вверяю себя вашему великодушию и надеюсь, что внемлете вы моим справедливым мольбам, как и обещали.

На том умолкла Услада-Моей-Жизни, увидев, что приближаются к ним Тирант и король Скариан. И сразу вслед за тем устроен был праздник, на котором мавры пели и танцевали и весь люд веселился на славу.

Когда прошел десятый день празднеств, жители Монтагаты во главе с правительницей-королевной преподнесли Тиранту ключи от города, отдавая себя в полное его распоряжение. Тирант же немедля передал ключи Усладе-Моей-Жизни, объявив ее хозяйкой города. Тогда с великими почестями усадили ее на коня и под звуки музыки и в сопровождении множества народа торжественно препроводили к королевскому дворцу и приняли там истинно по-королевски. А прежняя владелица покинула город вместе со свитою. Тирант же окружил Усладу-Моей-Жизни слугами, дал женщин и девиц в услужение, и целых восемь дней была она полноправною хозяйкой дворца, и города, и многих замков и городов, находившихся под ее властью.

На девятый день призвала к себе Услада-Моей-Жизни королевну и со светлой улыбкою на любезном лице возвратила ей все имущество. И вот как сказала она об этом.

Глава 371

О том, как Услада-Моей-Жизни вернула королевне город вместе со всем имуществом.

Великая добродетель, любовь и благородство, что явила ты, госпожа, к пленнице, истинно заслуживают награды, потому почитаю я своим долгом сделать для тебя все, что в моих силах. Надеюсь, оценила ты, как я трудилась с опасностью для жизни, дабы отвратить от твоей милости и жителей города жестокую и немилосердную кару, — и услышал Господь мои упорные молитвы, и помог мне. Не за позор, а за счастье почитаю я то, что была твоею рабыней, ибо истинно благородна ты, госпожа моя, и достойна великих почестей. И не подумай, будто возрадовалась бывшая раба, что в единый миг вознесшаяся на королевский трон: известно мне, что блага, коими меня одарили, были отняты у тебя, как случается на войне. Но тому я рада больше жизни, что своею рукою и от всей души вернуть могу то, чем завладела: протяни же ко мне руки и возьми ключи от этого города и от иных замков и крепостей, обрети свое наследство и власть — вновь всему здесь будь хозяйкой. Хоть и угодно было Господу, чтобы попала я в плен и стала рабыней, не думай, что ниже я тебя родом и происхождением. Посмотрим же теперь, отплатит ли той же монетой бывшей христианской пленнице благородная мавританская королевна: вернула я тебе все блага, что ты потеряла, порадуй же теперь мою душу и обратись в истинную веру вместе с твоими подданными, и знай: одна надежда видеть твою милость христианкой большей радостью полнит мою душу, чем ежели бы сделали меня властительницей всей Берберии.

И с этими словами Услада-Моей-Жизни вложила ей в руку ключи от города.

Видя такую любезность и щедрость, упала королевна на колени, заплакала обильными слезами и в порыве благодарности хотела было поцеловать ноги бывшей рабыне, но остановила ее Услада-Моей-Жизни и сама стала рядом на колени. При виде такого почтения смиренно заговорила королевна:

Нет нужды словами доказывать свое происхождение, ибо дела человека говорят сами за себя, а поскольку в делах явила ты великое благородство и щедрость, ведомо мне, кто ты и чего стоишь. Безмерно благодарю я тебя, госпожа, за любовь твою и милость, но нипочем не приму я от тебя ключи от города, ведь более меня достойна ты владеть им, я же всем тебе обязана, даже самой жизнию, а потому готова служить тебе столько, сколько ты мне служила, и за великое счастье почту быть твоей рабой до самой смерти. А коли хочешь, чтобы перешла я в твою веру — да будет на то твоя воля, по первому твоему зову с благоговением и любовью приму я святое крещение.

И так отвечала ей Услада-Моей-Жизни:

Госпожа моя, должно тебе взять ключи и власть, коих ты заслуживаешь. И, как согласна твоя милость принять крещение, отныне стану я почитать тебя как сестру. Молю тебя не отказываться более от власти твоей, коли не хочешь ты обидеть меня, все равно возвратится тебе то, чем ты владеешь по праву.

С покорностью приняла королевна ключи, дабы угодить девице, и возвратилась в свой дворец. Тем временем Услада-Моей-Жизни покинула город и отправилась прямиком в лагерь, где принял ее Тирант и все христиане с большими почестями. И рассказала она Тиранту, как вернула королевне за ее добродетель город и власть, Тирант же остался доволен, ибо довольна была сама Услада-Моей-Жизни.

Однако сеньор д’Аграмун, услышав новость, так сказал:

Не худо было бы меня спроситься! Дал я святой обет, так как же быть мне теперь?

И вот что отвечала ему Услада-Моей-Жизни.

Глава 372

О том, что отвечала Услада-Моей-Жизни сеньору д’Аграмуну.

О, ловкая обманщица судьба! Видно, искушает она тебя славою твоего отца, одержавшего великие победы во Франции над жестокосердными англичанами, приберегая лавровый венок для сына, пред одним именем которого трепещет враг, потому жаждешь ты теперь новых побед и удачи. Однако ж природа и положение обязывают держать слово — можешь ты обвинить и осудить, но не в силах пойти на попятный иль откреститься, вспомни же сказанное тобою: уже отпустил ты вину этому городу и отступился от зла, что хотел принести ему. Чего же ты теперь хочешь? После бурной радости и счастья прийти с карающим мечом? Думаю, недостойно сие такого рыцаря, как ты, всеми любимого, и тем самым совершишь ты еще больший проступок. Вспомни, что сказал Аристотель: удивителен союз любви и милосердия, ибо сообщает он должное величие достоинству мужчин и доброте женщин. Заглуши же гнев твой, ведь все жители города — друзья твои и слуги. Знай, что сказал царь Давид: злодею не дано благодарить, но вдвойне злодей тот, кто забывает о полученной награде, а добрый друг подобен запертому ларцу с пряностями — хоть и не попробуешь его содержимого, зато всегда насладишься ароматом. Но к чему множить назидания? По доброй воле простил ты врага, и этого довольно, я же, не в пример тебе, желаю жить по чести и совести, и не отобрать у меня чести, ибо достойно я трудилась, и не отобрать совести, потому что она чиста. Пусть другие судят иначе, но моими устами глаголет истина. Так чего же ты хочешь? И какой же обет ты дал? Что занесешь свой меч над каждым жителем этого города? Что ж, довольны будут горожане помочь тебе, дабы смягчить гнев твой, потешить волю и освободить совесть от презренной клятвы. И вот как поступим: сиятельный король возьмет меч твой за рукоять, а великий Маршал возьмет за острие, и пройдут под твоим мечом все жители города[672]. И тогда будешь ты освобожден от обета, и простятся тебе вины, и снимется с тебя бремя, я же специально приму сан, дабы благословить тебя и отпустить с миром.

На этих последних словах девицы все вокруг рассмеялись. И, не мешкая, поступили так, как сказала Услада-Моей-Жизни: все жители города прошли под мечом сеньора д’Аграмуна во исполнение его обета. Вслед за тем спросила Услада-Моей-Жизни королевну, не хочет ли она немедля креститься, как и обещала, на что та, не раздумывая, согласилась и сей же час благоговейно приняла она святое крещение, а вслед за ней еще тысяча триста мавров. Вскоре вся провинция стала христианской, а монах, приезжавший прежде за пленными, теперь по просьбе Тиранта прибыл в Берберию уже как папский легат, и все вокруг — и мавры, и новообращенные христиане называли его не иначе, как «христианский падре».

Прежде чем покинуть город, порешил Тирант выдать королевну замуж за Мельхиседека. А звали королевну мавританским именем Жуста[673], но после крещения не захотела она принять другое имя. И Услада-Моей-Жизни по просьбе Тиранта принялась уговаривать королевну согласиться на брак, и все прочие также ее молили, и в конце концов она уступила и дала свое согласие. И велел тогда Тирант устроить грандиозные празднества, приличествующие такому случаю. Надо сказать, что Жуста была величайшая праведница, достойная в делах и скромная в речах, бесконечно почитавшая Пресвятую Деву Марию. По велению благочестивой правительницы построены были в землях ее мужские и женские монастыри, сама же она отличалась великой добродетельностью, помогая страждущим и давая приют нищим скитальцам.

Лишь только закончились пышные свадебные празднества, Тирант вместе с королем Скарианом отправились на завоевание соседней провинции, принадлежащей брату тремисенского короля, и взяли они с собой Усладу-Моей-Жизни. Укрепив свою власть в той провинции, поставил Тирант правителем и военачальником храбрейшего рыцаря по имени Антиох, весьма отличившегося в сражениях. Антиох же был большим другом Мельхиседека, который теперь правил в Монтагате, и поскольку они проживали всего в трех милях друг от друга, нередко навещали друг друга, и оттого еще более окрепла их дружба.

Тиранту в радость и в удовольствие были беседы с Усладой-Моей-Жизни, и случилось, что однажды зашла у них речь о Принцессе и том положении, в каком пребывал Император. И укорила девица Тиранта тем, что, покоряя Берберию, в ратном пылу позабыл об обещании прийти на помощь Императору и его дочери. Тирант же отвечал, что, прежде чем двинуть войска, желал бы получить точные известия о том, что творится в империи, и попросил он тогда Усладу-Моей-Жизни рассказать, как сложилась судьба ее после того, как выбросило ее волною на берег с тонущей галеры, и какие несчастья пришлось ей претерпеть. И тут припомнила девица все муки и напасти, выпавшие на ее долю, и от жалости к себе самой горько заплакала, но вскоре осушила она свои слезы и так отвечала Тиранту.

Глава 373

О том, как поведала Услада-Моей-Жизни о своих злоключениях.

Не найти мне слов, чтобы передать те страхи и сомнения, терзавшие измученную мою душу, когда, нагая и босая, закоченевшая от невыразимого холода, оказалась я на берегу свирепого ревущего моря, изнемогши от борьбы с огромными волнами, что смыли меня с галеры. Одно лишь спасло меня: поминутно возносила я молитвы, уповая на милость великую Пресвятой Богоматери, зная, что никогда не оставляет Она в беде того, кто благоговейно чтит Ее. Ибо великая скорбь и страх сковали мою душу, и уж виделась мне моя могила, и вороны да грифы иль иные хищные птицы летали надо мною, дабы полакомиться мертвечиною, ведь, кабы не темная ночь — спасительница девиц да женщин, страшно подумать, какая беда могла со мной приключиться. В полном отчаянии, ниоткуда не ожидая помощи, брела я, озираясь по сторонам, в поисках какого-нибудь уголка, где могла бы укрыться, и, к счастью, несмотря на непроглядную ночь, увидала рыбацкую хижину. Войдя туда, нашла я две бараньи шкуры, связала их веревкою и надела на себя, дабы спастись от смертельного холода. И всю- то ночь не могла я сомкнуть глаз, кляня злую судьбу. Но прошу вас, сеньор Тирант, не бередите мои раны и не заставляйте воскрешать мои страдания: едва вспомню я о том, что вынесла по вине вашей милости, бьет меня дрожь и кажется, сто раз лучше принять мне смерть, чем вновь пережить все это. А известно вам, что гнев склоняет людей к жестокости, любовь пробуждает милосердие, терпение же усмиряет гнев. Потому лучше мне умолкнуть, чем вспоминать злоключения мои да напасти, и так уже изнемогли от них моя душа и тело.

Услышав такие горькие слова, опечалился Тирант и не дал ей дальше говорить, сам же постарался ласковыми речами успокоить девицу и порадовать, поскольку весьма сожалел о том, что пришлось ей претерпеть по его вине. И когда утешилась немного Услада-Моей-Жизни, такие слова сказал ей Тирант.

Глава 374

О том, как утешал Тирант Усладу-Моей-Жизни.

Неблагодарная судьба мучит твой разум, тоскою полня его и горькими раздумьями; неожиданно обрушивает она страшные напасти и насылает беды, нарушающие мирный поток дней и гнетущие нас. И хоть могла бы наша воля великим усилием отвратить сии удары, да только не дано человеческой мудрости их провидеть. И могла бы добродетель славных мужей разумными поступками рассеять мрачную тревогу, дабы уступила она место иным проявлениям духа, да только идет впереди лицемерная надежда — не спросясь является она к нам и приносит с собою мрак и несчастье. В глубине же ее таится отчаяние — побуждает оно нас к нечестивым поступкам, обрекая на ужасное и вечное проклятие. Так храни же душу свою и не позволяй поселиться в ней гневу, порождающему ненависть и ненасытную жажду мести; укроти и обуздай жестокие и вредоносные порывы, кои не только терзают душу, но безжалостными огненными языками своими сжигают твою плоть, в плен берут твой высокий и благородный разум, лишая его способности мыслить. Сей слепой и суетный гнев происходит от алчного и неуемного желания познать и обрести то, что находится во власти и велении самой судьбы и недоступно людскому разумению и воле. Потому оставь опасные стремления постичь непостижимое, ибо в страхе суждено жить тому, в ком поселилось сомнение, а те, кто стремится проникнуть в тайну, навеки распростятся со свободой помыслов своих и дум — в вечном плену и рабстве у страха пребудет их разум. Древние философы сторонились благ судьбы, свободна и чиста была их мысль, ибо суетным и тщетным полагали они само желание спорить с судьбою и получить то, чем лишь она безраздельно владеет. Недаром сказал один философ: великая глупость поднимать оружие на врага, не надеясь на победу над ним. Многим являет судьба свой радостный лик, пряча за лестью западню превратностей, дабы неожиданно бросить свою жертву в безбрежное море бедствий, где кет места надежде и неоткуда ждать помощи. И ни от кого не узнаете вы о том, чтобы когда-либо ниспослала судьба благодеяние, одарив счастливца сполна и навеки. По велению природы нагим выходит человек из чрева матери, а звери появляются на свет в одежде из шерсти, и этим же одеянием пользуются люди, дабы прикрыть свою жалкую наготу. Природа наделяет нас потаенными богатствами души, а открытые взору тленные земные блага дарует нам судьба, и здесь она вольна поступать по своему усмотрению, являя вечное непостоянство умысла. Мудрый Сенека в одном из писем сказал: все то излишне и ненужно, что приобретает человек, следуя своей воле и желанию, — преходящи эти блага и чужды нашей природе, ибо не являются дарами ее. И лишь тогда достигнем мы желанной гавани покоя и достойно преуспеем на всех поприщах[674], будь то мораль, политика иль теология, когда потребность в занятиях будет исходить из глубин души нашей, и тогда ощутим мы счастие, которое суть блаженство, ниспосланное свыше, ожидающее нас за пределами этой никчемной и горькой жизни. Говорит Боэций[675] в своей книге «Об утешении»: не отыскать блаженства, которое дарует сам Господь, но заслужить его должно добродетелью, как заслужили его праведники, уверенные в том, что обрели его навеки. Всё суета — говорит Соломон в книге, называемой Екклезиаст[676], и сказано сие о дарах судьбы, ибо пусты они и скоротечны. Надеюсь, дорогая сестра, внемлешь ты словам моим, а потому молю тебя: не давай волю яростному и нетерпеливому гневу, ибо все, что ты потеряла, забрала у тебя судьба, но не была она к тебе несправедлива, а лишь исполнила свой обычай: отнятое у тебя передала она другим, дабы владели им, как некогда ты владела. И не подумай, что навек она их одарила: нет на свете человека, мудреца иль глупца, ученого иль невежды, кто владел бы дарами судьбы без ее благоволения. Но если гнев твой так силен, что не в силах ты усмирить его, посоветую я тебе, как излечиться от сего недуга: одно лишь есть тут снадобье — забвенье, лишь оно смягчит волнения рассудка и снимет камень с души, ибо, как говорил мудрый Катон в своих писаньях, покалеченная душа не различает истины. Так осуши же слезы, и сдержи рыдания, и обрети то, что на самом деле потеряла, — себя саму; победи злобу терпением, а гнев — великодушием; берегись отчаяния, дабы не потерять свою душу, — ни за какие сокровища не обрести ее вновь; убоявшись Господа, уповай на благую надежду и победишь гнев свой и боль, а воля твоя пусть в согласии пребудет с милосердием и добротерпением. Ведь говорит аббат Симеон:[677] всяк должен приучить себя к терпению и быть начеку с судьбою, дабы в случае несчастья не поддаться тоске и отчаянию. Говорит святой Григорий:[678] глуп тот, кто сам не в силах выносить невзгоды, учит других, будто нет в мире справедливости, ибо переполнен он нетерпением. Давид же сказал, что, если терпеливо сносит человек мучения, воздаст ему Господь и получит он утешение, соразмерное тем страданиям, что послала ему судьба[679]. Подумай, нет на свете человека, не претерпевавшего в жизни великие напасти и беды, будь то короли или Папы, великие мужи и знатные женщины. Да будет дух твой стойким и добротерпимым, ибо хоть жалкая человеческая природа нетерпеливо стремится обойти превратности судьбы, достанет одной доблести для того, чтобы одолеть неуверенность и страх. А коли скажешь ты, что создала тебя природа женщиной — слабой и робкой, пусть дух твой будет сильным и мужественным, напоминая о благородстве твоего рода. Невзгоды, насылаемые судьбою, закаляют человека, ибо изрек Соломон: кто не страдал и не терпел — ничего не стоит. А один поэт так писал: благоволит судьба к стойким и отважным, но ненавидит и лишает милости своей малодушных и боязливых. Наша жизнь — служение или вечная битва, утверждал святой Иов[680]. Нет человека, на земле рожденного, что избегнет превратностей судьбы. Говорит славный апостол святой Павел: «Много раз я был в опасностях»[681]. Ежели бурное море таким испытаниям и мучениям подвергло тебя, не думай, что мне удалось избежать их: был я схвачен и закован в кандалы и много раз смотрел в лицо смерти в бесчисленных опасностях — взгляни, сколько отметин и ран на моем теле. Не в силах я перечислить все мои горькие злоключения, но страшнее всех бед — разлука со светлейшей сеньорой, той, которую люблю я больше всего на свете, — вот в чем страшная мука, невыносимая моя боль! В ничто обратились бы все страдания, ежели б только мог я лицезреть госпожу мою и несравненную ее красу! Однако не менее страдает мой разум от мысли, что по моей вине в мрачной тоске пребывает твоя душа, но знай — осмотрительность неподвластна слепой судьбе, сумеет она поправить прошлые несчастья и предотвратить будущие. Потому даю слово рыцаря, обещаю и клянусь вечным и славным Господом нашим Иисусом и тем крестом, что поцеловал я, принимая рыцарский сан, вернуть тебе все, что ты потеряла, и вдвое больше того, и приложу я к тому великое старание и усердие, ибо многим тебе обязан, а коли поступлю я иначе, проявлю величайшую неблагодарность, какой свет не видывал. А сердечная привязанность, что во мне ты пробудила, ускорит мои старания и приведет меня к цели. Любовь и заботы побеждают жестокость и немилосердность судьбы, мудрость же постигает обманные ее ходы и, неотвратимо отводя от разума гнев и мрачные помыслы, а также глупые и бесполезные выдумки, дарует ему покой и отдохновение.

Услада-Моей-Жизни подняла к Тиранту глаза, все еще мокрые от пролитых слез, и тихим голосом так ему отвечала.

Глава 375

О том, что Услада-Моей-Жизни отвечала Тиранту.

О страшная и горькая моя судьбина! На слезы да стенания и тяжкие раздумья обрекла ты меня, подвергнув невыразимым мучениям! Ни жестокий и безжалостный Плутон[682], бог вечной тьмы и ужаса, ни Мегера с Прозерпиною[683] и прочими адскими фуриями не мучили и не истязали так свирепо мою душу, как неблагодарная фортуна. К кому же обращу теперь глас мой, взывающий о справедливости? Ведь служила я судьбе верно и преданно и, с почтением склонившись перед нею, в надежде ожидала справедливой награды за свои муки и достойной платы за верную службу и усердие. Отплатила мне она черной неблагодарностью и вдобавок стала непримиримым врагом, ибо не так страшно было мне умереть, как лишиться чести и положения. Вот самое дикое разорение, что приносит смертному гнев судьбы, от которого нигде нет спасения — оказалась я на чужбине среди дикарей, вдали от родины, от друзей и родичей, а города мои, и замки, и все мое имущество разграблено жестокими неверными, ненасытными и свирепыми. О смерть, печальную память оставляешь ты по себе в сердцах людей, но прошу тебя, не пощади меня теперь! Ты есть венец всех несчастий этой мучительной и никчемной жизни, так положи же конец нестерпимой моей боли и невыносимой агонии! Кто же тот немилосердный и бесчеловечный, кто так безжалостно распоряжается молодой моей жизнию?

И когда говорила Услада-Моей-Жизни эти слова, душили ее слезы и рыдания, смешанные со стонами, и сердце готово было выскочить из груди, так сильно оно билось. Увидел Тирант, что готова девица проститься с жизнью, нежно обнял он ее и велел плеснуть водою ей в лицо и растереть руки, дабы привести ее в чувство. Девица склонила голову на грудь Тиранта, и было лицо ее грустным, бледным и безжизненным. Тирант же, не в силах сдержать горьких слез, тихим голосом повел такую речь.

Глава 376

О том, что сказал Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Горестные речи страждущих пробуждают в сердцах наших жалость, ибо человеку свойственно плакать вместе с теми, кто плачет, и сострадать тем, кто влачит дни свои в муках. Едва появившись, эта боль сопереживания смущает наши души и затемняет разум, а потому ослабевшая воля не может усмирить самые низменные порывы человеческой природы, которые рвутся наружу вопреки рассудку. В эти минуты путаются мысли, сплетая вымысел с явью, мукой терзаются сердца, и, сбиваясь с праведного пути, оступаемся мы и падаем столь низко, что лишь сам Господь может помочь нам подняться. А потому потребно, чтобы высокая мудрость и рассудительность, природою заложенные в нас, сдерживали пустые и глупые намерения и укрощали страсти, и низменное побеждалось бы возвышенным, а не наоборот, ведь в доме воцарится хаос, коли служанка будет приказывать госпоже! И если бы силы, управляющие нами и нашими душами, пребывали в согласии и порядке, не стали бы люди приписывать судьбе огромную власть над человеческой жизнью. А в несчастьях, выпадающих на нашу долю, не слепую Фортуну следовало бы обвинять, но себя самих, свои ошибки и неразумие, как пишет мудрый Катон. Поступками людей движет божественная Мудрость, а воля наша истинно пребывает в полном согласии с Небесным Промыслом, рассудок же считает напасти или удачи перстом судьбы, наказанием за грехи или платой за творимое добро. Не следует сгибаться под ударами судьбы — их направляет высший разум, ибо все мы во власти Божественного Провидения. О, извечная людская глупость! С ненавистью и гневом, впадая в великую тревогу, встречаем мы злоключения и напасти. А ведь человеческие судьбы и жизни есть совокупность наших собственных поступков, зависящих от расположения звезд на небе[684] и от движения планет, а также от быстротекущего времени. Вращение перводвигателя[685] определяет наши поступки, время же, сопрягаясь с величинами высшего порядка, влияет на наши судьбы. Но свободная человеческая воля, направляемая глубинной мудростью и знанием, не зависит от звезд и планет, а потому, усмиряя пустые и нелепые страсти, способна благоразумно облегчить превратности изменчивой судьбы. Даже если судьба еще не улыбнулась тебе и враждебен ее лик, благодарно склонись пред тем, что она предлагает. Великий император Александр говорил, что всегда принимал любые дары судьбы с охотою, потому и завоевал всю Азию и покорил многие города и земли. Благоразумия и упорства довольно, чтобы расположить к себе фортуну, в игре с изменчивой судьбой можно потерять многое, но выигрыш порою превосходит все ожидания. Господь невозмутимо взирал на твои невзгоды и мучения, ибо после того, как приняла ты их, суждено тебе было стать королевою двух королевств. Так не теряй же надежду обрести все твои земли и замки, занятые неверными, скоро станешь ты супругою доблестного короля и храбрейшего рыцаря, моего родича из знатного бретонского дома Соляной Скалы. И мужеством своим победит он жестоких неверных, врагов наших, и вернет тебе города, замки и все твое имущество. Я же обещаю вам обоим мое покровительство, и сколь необходимо располагайте мною, моими людьми и всем, что есть у меня. Недалек час, когда мы породнимся, тебя буду Л любить как сестру, а супруга твоего как брата. Оставь же вздохи и рыдания, дай отдых измученной душе, и пусть не будет места гневу в твоем сердце, ибо после тернистого пути, полного опасностей, вывела тебя суровая судьба на ясную и спокойную дорогу.

Услышав эти слова, так отвечала Услада-Моей-Жизни.

Глава 377

О том, что ответила Услада-Моей-Жизни.

Вожделения, терзающие сердце, не дают отдыха душе и покоя мыслям. Неуемные желания смущают разум, и, оказавшись во власти гнева или страсти, заблуждаются наши души, сердца же стремятся к дурному, презирая добро под влиянием пагубных инстинктов, к коим мы склонны с ранней юности. И тогда не различаем мы истину и ложь и, ступив на путь греха, становимся орудием мрака и тьмы, рассудок же наш молчит, не в силах спорить с телесной оболочкой. А все это лишь потому, что недостает человеку мудрости. И ежели даже мужчины, сильные и разумные, не могут противиться искушениям, что же говорить о женщине, которую сам Господь создал слабой и беззащитной? Но боль, сжигающая душу, тогда лишь стихает, когда прорвется потоком горючих слез, и, коли удастся мне теперь прервать мои рыдания и заглушить стоны, одержу я победу над женской слабостью. Не моя воля победит ее, но бесконечное доверие к обещанным вашей милостью благам. Высокое благородство и щедрость явили вы, преподнеся мне этот дар, и, хотя о нем я не просила, принимаю его теперь, низко склонившись в благодарном поклоне пред вашей милостью, ибо отвергнуть такой дар — значит глубоко оскорбить дарящего.

И, сказав сие, Услада-Моей-Жизни опустилась на колени перед Тирантом и хотела было поцеловать его руку, однако Тирант не позволил этого: поднял он девицу с земли и поцеловал ее в губы. Затем, усадив ее подле себя, так ответил Тирант.

Глава 378

О том, что сказал Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Любовь не знает границ, и все на свете ей подвластно. Без любви нет добродетели, лишь вместе с любовью приходит добродетель к человеку. Любовь рождена умом, и с той поры, как рассудок поселил ее в человеческом сердце, невозможно любить непознанное. Но истинна лишь та любовь, что восходит к милосердию, и это есть любовь к Господу и к ближнему своему. Добрая дружба способна породить любовь: верный друг — настоящее сокровище, ни в чем не следует ему отказывать, и само желание помочь другу есть высшее проявление дружбы, как безвозмездный дар, с радостным нетерпением принесенный ближнему, ибо тот любезен Господу, кто дарует с охотою и удовольствием. Опыт жизни открывает нам, что существует в мире глубоко спрятанная любовь или неприязнь. А святой Павел в Послании к Римлянам говорит[686], что любовь сильнее смерти, ибо позволяет она смиренно переносить любые невзгоды, позабыв о страдании. Добродетель подчиняется любви, ибо сама любовь и добрая воля проявляются в радении и благородных поступках. О славная девица! Нелегко мне вознаградить тебя за те мучения, напасти и беды, что выпали на твою долю по моей вине, стоишь ты больше, чем я могу предложить. Но молю тебя принять благосклонно мои дары — королевства Фес и Бужию. Хотя и отвоеваны они у врага, не править тебе там спокойно и мирно, ибо неусыпно желание неверных вернуть эти земли обратно. Потому разумно и необходимо, чтобы вступила ты в брак с храбрейшим и доблестным рыцарем, дабы помог он тебе достойно владеть твоими землями. Крутит свое колесо коварная Фортуна: уготовила она тебе три страшных года в плену и рабстве, чтобы теперь поднять так высоко, как и подобает столь благородной и достойной девице. Но помни: не будь неблагодарной, легко принимай дары Фортуны, дабы не вызвать ее гнев. Сказал мудрец — всему приходит свой час, и, если ныне угодно року вознести тебя, не отвергай даров судьбы, ибо не предложит она их вновь.

На том закончил Тирант.

И едва он замолчал, Услада-Моей-Жизни бросилась к нему, желая поцеловать его ноги, но Тирант не позволил этого. Взял он девицу на руки и принялся утешать, вновь сетуя на то, что не может достойно вознаградить ее за принятые муки. Однако ж, не в силах предложить девице большее, обещал Тирант до конца жизни не оставить ее своими заботами, ибо питал к ней великую любовь.

Не помедлив, так отвечала ему Услада-Моей-Жизни.

Глава 379

О том, что ответила Тиранту Услада-Моей-Жизни.

Великодушие сердца укрощает всесильную фортуну, а безмерная щедрость возвеличивает мужественные сердца. Великодушие есть высшая из добродетелей сильных мира сего, оно побеждает жестокие напасти и властвует над слабостью и трусостью, ибо даже жестокой судьбе не одолеть добродетельное сердце. О Тирант, не в силах мой неразумный язык описать и превознести великодушие вашей благородной души и мудрость, которой просветил вас Господь! Эта мудрость развеяла мои пустые и глупые сомнения и успокоила мучительные раздумья. Сказано в Евангелии: «Всякое дерево доброе приносит и плоды добрые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое плоды добрые»[687]. Добрые деяния есть проявление доброты души, а речи мудрецов способны рассеять мрак невежества. Мудрость распознает зло и отринет его, дабы не принесло оно вреда людям. Мудрец не совершит поступка, достойного наказания. Молю вас, сеньор, и уповаю на то, что светлый ум вашей милости не возмутится моими речами, ведь ничего на этом свете я не желаю, как только служить вам и повиноваться.

Не помедлил Тирант с ответом и так сказал.

Глава 380

О том, что сказал Тирант Усладе-Моей-Жизни.

Не так страшно гореть в адовом огне, как терзаться муками любви, коли сама судьба насылает их. Но мукам ада вовек не будет конца, любовные же терзания могут завершиться счастием и обретением долгожданного рая. Кто смеет сгибаться под ударами судьбы и не верить во спасение? Ты, Услада-Моей-Жизни, призывала смерть как высшее блаженство, а жизнь свою считала чередой злоключений, но вспомнишь ли ты о них ныне, проснувшись для желаний и радостей? Я же, Тирант, потому жив еще, что по воле Господа не остается зло безнаказанным, в несчастьях наступает передышка, а муки сменяются блаженством. Оттого, должно быть, угодны Богу моя удача и процветание, что за тоской и мраком непременно приходит веселие. День сменяет ночь, из-за туч выглядывает яркое солнце, и после трехлетнего плена воссияла твоя свобода. Не страшно тебе потерять богатство, ведь могла ты владеть Монтагатой, но вернула город хозяйке, хотя и была ее пленницей. Верно, достойна ты высокого положения, и слава о твоей доблести и благородстве тем больше, чем ревностнее служишь ты святой христианской вере. Потеряла ты своих родичей: судьба, что дала их, теперь забрала обратно, но и после смерти души их неустанно бьются за истинную веру, а потому не будет им осуждения и забвения. Возрадуйся же, смелая девица, и позабудь об опасностях, ибо обещаю я тебе отплатить сторицею за все страдания, выпавшие на твою долю: получишь ты любовь, имущество, положение и имя, породнившись с родом Соляной Скалы, и изо всех женщин Бретани стать тебе королевою. Знай же — пока со мною жизнь, богатство, сила, душа и честь, ты — их полноправная хозяйка, ибо не покидала ты меня в дни самых тяжких моих мучений.

Не успел Тирант закончить эти слова, в порыве благодарности склонилась к нему Услада-Моей-Жизни, дабы поцеловать его руки. Слезы стояли у нее в глазах, и вот что она вымолвила.

Глава 381

О том, что ответила Тиранту Услада-Моей-Жизни.

Желала бы я служить тебе вечно, ибо благородство и нежные твои слова пробудили в душе моей такую любовь, что даже жизни не пожалела бы я для тебя, Тирант, ведь достоин ты, господин мой, править не королевством или империей, но властвовать над миром, и склоняются пред тобою не только смертные, но и моря, и ветер, и сама судьба. Я же рада теперь тем мукам и несчастьям, что пришлось мне претерпеть. Они — ничто в сравнении с твоими, однако ж заслужили мне твое снисхождение. Всему свету известно высокое благородство Тиранта, меня же повсюду сопровождали твоя любовь и щедрость, так позволь, господин мой, припасть к твоим ногам, дабы поблагодарить за оказанные мне, недостойной, честь и почет. Хочешь ты породниться со мною, смешав мою кровь с кровью древнего рода Соляной Скалы, мне же довольно до конца дней рабою быть твоей и твоих родичей. Милостивые речи благородного Тиранта утешили мое исстрадавшееся сердце, однако ж молю освободить меня от замужества, ибо не в силах подчиниться законам брака, желаю я навек остаться с тобою, дабы исполнять твои желания, служа моему господину верно и преданно.

Долго убеждал Тирант Усладу-Моей-Жизни стать женой сеньора д’Аграмуна, подтверждая правоту своих слов назидательными примерами, и вскоре, поверив речам Тиранта, уступила девица его уговорам и так отвечала.

Глава 382

О том, как Услада-Моей-Жизни и сеньор д’Аграмун дали Тиранту согласие на брак.

Сокройтесь от меня — невинность, благоразумный стыд и страхи, ибо слух мой внимает словам Тиранта, сердце мое послушно приказам Тиранта, так возможно ли отказать ему в том, что принесет Усладе-Моей-Жизни высокую честь и истинное благо? Готова, сеньор Тирант, твоя раба и во всем послушна твоей воле.

И пока так говорила Услада-Моей-Жизни, снял Тирант с себя богатую цепь и надел ее на шею девице в знак предстоящей помолвки. Затем велел он принести парчовые одежды, шитые золотом, и одели девицу точно королеву.

Тогда послал Тирант за сеньором д’Аграмуном и просил его не отказать в просьбе, поскольку сам Тирант уже дал обещание. На что ответил сеньор д’Аграмун:

Сеньор Тирант, воистину удивлен я просьбой вашей милости, довольно было бы мне вашего приказа, нет вам нужды о чем-либо просить меня, прикажите же — и сделаю я все, что вам угодно.

Сказал тогда Тирант:

Брат мой, намерен я поставить вас королем в Фесе и Бужии и дать вам в жены Усладу-Моей-Жизни. Известно, что славный нашый род в долгу перед нею за страдания, которые она перенесла по нашей вине, и за искреннюю любовь, что она к нам питает, к тому же наделила ее природа великим умом и примерной скромностью. Истинно подойдете вы друг другу, ибо и так уже соединяет вас добрая дружба.

И отвечал тогда сеньор д’Аграмун:

Брат мой и господин, не было у меня намерения жениться, однако ж слишком много чести для меня, коли просит ваша милость о том, о чем я сам должен молить вас, и позвольте за то поцеловать руки ваши и ноги.

Встал сеньор д’Аграмун на колени, дабы сделать это, но не позволил ему Тирант: поднял он брата, взявши его за руку, и поцеловал в губы. И сеньор д’Аграмун долго благодарил Тиранта за пожалованные королевства и за будущую супругу.

Глава 383

О том, как состоялась помолвка Услады-Моей-Жизни и сеньора д’Аграмуна.

Весьма доволен был Тирант тем, что устроилась помолвка, и больше радовался ей, чем завоеванию всей Берберии. Велел он богато украсить королевский дворец в Монтагате расшитыми золотом и шелком полотнищами, и приказал явиться во дворец всем, что только найдутся в берберийских землях музыкантам, играющим на всевозможных инструментах. И еще распорядился Тирант доставить разных сладостей да изысканных вин для пышного празднества. Услада-Моей-Жизни появилась в великолепных одеждах и истинно походила на королеву. Ее торжественно препроводили в главную залу, где уже ожидали король Скариан, Тирант и много знатных рыцарей и баронов, а вместе с Усладой-Моей-Жизни появилась в зале и королева Марагдина в сопровождении многих женщин и девиц ее свиты. И устроили в честь помолвки грандиозные празднества с разными танцами и великолепным угощением. И все дни, что длились празднества, по распоряжению Тиранта всяк, кто ни прибывал во дворец, ел и пил в свое удовольствие, и восемь дней кряду не иссякали роскошь и веселье.

Лишь окончились празднества, повелел~ Тирант снарядить огромный корабль и нагрузить его пшеницей, дабы отправить в Константинополь на подмогу Императору. И, призвав к себе Мельхиседека, правителя Монтагаты, приказал ему отплыть на этом корабле в Константинополь с посольством и возвратиться с точными известиями о том, что сталось с Императором и империей и со светлейшею Принцессой. Объяснив, как должно действовать, дал ему Тирант верительные грамоты, богатые одежды и свиту. И, поднявши паруса, отплыли они в добрый путь при попутном ветре.

Глава 384

О том, как Тирант со всем воинствам отправился осадить некий город, где укрылись три короля.

Отправив корабль в Константинополь, доблестный Тирант отдал приказ сворачивать лагерь, поднять воинов и седлать лошадей, а затем распорядился грузить на повозки провиант и все прочее, потребное для похода, а также все орудия для обстрела городов, замков и крепостей, коих в лагере было великое множество: часть пушек оставалась от королей-беглецов, а другую привез с собою король Скариан для скорейшего покорения здешних земель. И отправился Тирант со всем воинством в сторону города, носившего имя Карамен[688], что находился на самом краю Берберии на границе с племенами чернокожих, которыми правил король Борно[689]. Отдал Тирант такой приказ, едва стало ему известно, что в городе укрылись трое из повергнутых королей-беглецов, тогда как остальные вернулись в свои земли. И двинулась в дальний поход Тирантова рать — множество пеших и конных воинов, по дороге покоряя города, замки и селения: какие брали силой, а какие добровольно сдавались под власть короля Скариана и Тиранта, вручая ключи и умоляя о милосердии. И охопгно и благодушно принимали они ключи, уверяя жителей, что не понесут те никакого урона, и не учинят над ними насилия, имуществу же их ничего не угрожает. Покоренному люду давались большие привилегии и освобождение от податей, а потому множество пеших и конников следовало за Скарианом и Тирантом. И, видя щедрость Тиранта, немало людей перешло в христианскую веру, тех же, кто желал остаться в вере мусульманской, не принуждали креститься и не чинили никаких препятствий, а потому молва народная повсеместно доносила о Тиранте, что он самый великодушный правитель на всем белом свете.

И так добрались они до помянутого города, где укрылись три короля. Приблизившись на расстояние двух пушечных выстрелов, христиане стали лагерем и осадили город, окружив его со всех сторон. Огромный этот город был прекрасно укреплен, окружен высокими стенами и глубокими рвами, провианта внутри имелось в изобилии, так же как и добрых всадников.

Едва разбили лагерь, призвал Тирант в свой шатер короля Скариана, сеньора д’Аграмуна, маркиза де Лисану, виконта де Бранша и многих других баронов и рыцарей, что прибыли с ним. Собравшись, стали они держать совет и со всеобщего согласия порешили отправить к королям посольство, выбрав послом некоего испанца, родом из города Ориолы. Звали его моссен Рокафорт, попал он в плен, когда мавры из Орана захватили его галеру, и позже был освобожден Тирантом. Сей рыцарь отличался большим умом и хитростью и некогда долгое время плавал на пиратском корабле. Велели ему внимательно осмотреть город, оценить, сколько там воинов и готовы ли они к сражению, и дали подробный наказ о том, что и как следует говорить и делать.

Глава 385

О том, как посол Тиранта изложил королям свое посольство.

Когда закончился совет, рыцарь приготовился исполнить свое посольство, оставил оружие, прежде велев снять его всем сопровождавшим его людям, и облачился в богатые одежды. Тогда отправили в город трубача, дабы просить охранную грамоту, и, немедленно получив ее, вернулся трубач в лагерь. Сей же час вошел посол со свитою в город и направился прямиком к замку, где ожидали короли. И были там король Феса, король Менадор Персидский[690] и король Тремисена, выбранный после того, как его предшественник был убит королем Скарианом. Новый король Тремисена приходился прежнему племянником, остальные же короли полегли на полях сражений.

Представ перед королями, которые собрались, дабы выслушать посольство, не поклонившись и не поприветствовав их, так сказал рыцарь:

К вам, что некогда были могущественными правителями, прибыл я с посольством от светлейшего и христианнейшего короля Скариана и великодушного Маршала Тиранта Белого, победителя многих сражений, дабы изложить их сиятельную волю: желают их милости, чтобы в течение трех дней оставили вы город Карамен и пределы Берберии, а иначе через три дня дано вам будет сражение, в коем, вне всякого сомнения, разобьют вас насмерть во имя процветания святой христианской веры. И коли хотите вы, чтобы продлилась ваша слава и почитали вас мудрыми королями, следуйте этому приказу. Помните же имя Тиранта, ненавистное вашему слуху, помните удар руки его, ненавистный врагам христианской веры, и не забывайте, что король Скариан велик и могуществен, а потому внемлите его воле, сжалившись над вашими народами, а за послушание сохранят вам жизнь.

Глава 386

О том, какой ответ дали короли послу.

Когда изложил рыцарь свое посольство, Менадор Персидский так ответил ему от имени всех троих королей:

Не думай, рыцарь, что, потерявши земли наши и людей, потеряли мы мужество и силу духа, ибо уповаем мы на пророка Магомета, который великой властью своею поможет нам и поддержит. И лишь оттого до сей поры не сделал он этого, чтобы прийти к нам на помощь в час суровых испытаний, явив великую святость и милосердие. На вас же падет ужасный гнев его, сурово осуждены и наказаны будете вы за несправедливую битву, ибо воюете в землях и королевствах, вам не принадлежащих. Передай же, рыцарь, предателю и отступнику королю Скариану, врагу Магомета и нашему, а также приспешнику его, Тиранту Белому, что из-за них не оставим мы этот город, а тем более нашу Берберию, но защитим ее от них и от всех тех, кто встанет на нашем пути. И что бы они ни делали, с помощью святого нашего пророка Магомета отплатим мы за учиненное нам великое злодейство, а всех этих сеньоров насильно вышвырнем из наших земель, поскольку нет за ними никакого права, ни закона. В любой час мы готовы к битве, и, дабы знали вы, какова наша власть и сила, завтра же ожидайте боя, ибо сами мы выйдем из города, вам на беду.

Как только произнес король Менадор эти слова, повернулся посол к нему спиною и, не попрощавшись, отправился в лагерь. Представ перед королем Скарианом и Тирантом, слово в слово передал он ответ короля Менадора, и тогда, не мешкая, собрал Тирант всех баронов, рыцарей и военачальников над пешими воинами и конниками. Когда все были в сборе, оповестил Тирант о том, что готовит враг битву назавтра, и велел на рассвете всем быть в седле и при оружии. И в ту же ночь приказал Тирант двум тысячам всадников стать вкруг лагеря и охранять его до полуночи, а двум другим тысячам сменить их после полуночи и до рассвета, дабы не застал их враг врасплох.

Едва рассвело, повелел Тирант взбодрить воинов, дать овса лошадям и распорядился выстроить отряды всадников боевым порядком. Командовать головным отрядом поставил он рыцаря моссена Рокафорта, дав ему шесть тысяч воинов. Вторым на поле выстроился отряд доблестного Алмедишера, и было в нем восемь тысяч воинов. Третьим выстроился отряд из десяти тысяч под водительством маркиза де

Лисаны. Командовать четвертым отрядом поставил Тирант сеньора д’Аграмуна, дав ему десять тысяч воинов. Пятым поставил он виконта де Бранша с десятью тысячами, а шестым с пятнадцатью тысячами воинов — короля Скариана. Седьмой, и последний, отряд стоял в запасе под началом Тиранта, и порешил он оставить там двадцать тысяч воинов. Так стали конники боевым порядком, ожидая, когда ударит враг.

Затем приказал Тирант выстроить пехотинцев и распределил отряды по тем краям поля, где должны они были вступить в бой. И в ожидании мавров такую речь держал Тирант перед воинами.

Глава 387

О том, какую речь держал Тирант перед воинами.

Готовы уже лавровые венки — близок и неизбежен миг нашей победы. Отважные рыцари! Лучшее ваше оружие — благородная воля и храбрость, а мечи и копья грозно наставлены на врага и повергают его одним видом своим. Великой радостью возрадуемся все мы, объединенные общим делом и усилием ратного духа, когда достигнем цели, ради которой и умереть не жалко! Вспомните же о славных предках своих, вспомните собственные бранные подвиги, гоните страх из груди, ежели в ком он поселился, ибо не угодно будет святому Провидению и не допустит оно, чтобы дрогнули ваши благородные сердца. В этой презренной жизни ценим ли мы что-нибудь больше, чем время, нам отпущенное? Так потратим же его на дела достойные, ведь тому, чей корабль прибило в заводь трусости, не достичь порта славы. Устремите же ввысь помыслы, ибо за честь сражаетесь вы, и нет ничего дороже в этой жизни; сражаетесь вы за наше благо и процветание, за свободу, славу и, что превыше всего, за святую христианскую веру, она же возвеличивает тех, кто ее восславил, защищает тех, кто ее защитил, и тех хранит, кто охраняет ее честь и покой. Пусть же длинной станет для вас короткая эта ночь, что полнится жаждой победы и отвагой, и закалится ваше благородство во вдохновенном бою, и не станете вы упиваться слабостью и страданиями врага, приняв их как должное.

Тем временем мавры с раннего утра выстроились боевым порядком, назначив своих военачальников. На переднем крае стал отряд в десять тысяч конников под водительством короля Тремисена, отважного рыцаря и смелого воеводы. Вслед за ним выстроились семь отрядов по десять тысяч конников каждый. А последний отряд из двадцати тысяч конников стоял в запасе под началом короля Менадора Персидского. Пеших воинов расположили по всему краю поля и назначили сотников и десятников.

Таким боевым порядком выстроились мавры на прекрасном поле возле города, и так двинулись они в сторону христианского лагеря, и сразу Тирантов лазутчик увидел их и донес эту весть Маршалу. Тогда приказал Тирант всем своим воинам — и пешим, и конным, — ожидавшим сигнала в полной готовности, двигаться навстречу врагу, дабы не отдать ему чести войти в христианский лагерь.

Едва два войска приблизились и стали в виду друг друга, неистово затрубили рога и трубы и такими криками огласилось поле, что, казалось, небеса обрушатся на землю. Тогда Тирант бросил в бой головной отряд, и так отважно ринулся вперед добрый рыцарь Рокафорт со своими воинами, что любо было глядеть.

А навстречу в первых рядах выехал король Тремисена, славно и отчаянно он бился, как истинный рыцарь. Отряд его начал было теснить христиан, и уж казалось, близка победа мавров. Смертельные удары обрушивал на головы врагов король Тремисена, никто не отваживался к нему приблизиться, и вот выехал он прямо на рыцаря Рокафорта, сильным ударом меча выбил его из седла и пронесся мимо. Едва успели воины подхватить упавшего рыцаря и усадить его на коня — так наседали на них мавры, и быть бы Рокафорту убиту, кабы не приказал Тирант ударить второму отряду: видя, что дело плохо, пустил он в бой Алмедишера и его людей. С невиданной мощью набросились они на мавров и заставили их немного отступить. Но тут второй отряд мавров вступил в сражение с дикой яростью — и скрестились мечи, поломались щиты и копья, пали наземь кони и всадники, земля же укрылась мертвыми телами мавров и христиан. Истинно два мавританских короля, что бились впереди всех — король Тремисена и король Феса, — были храбрейшими рыцарями, рубились они яростно, никого не щадя на своем пути, и поубивали многих христиан.

Увидел Тирант, что изменяет ему удача, а два мавританских короля, убивая его людей, рвутся вперед, вклиниваясь в ряды христиан. Все отряды уже сражались на поле, кроме отряда самого Тиранта, и тогда со всей силы ударил Тирант по врагу, и, прежде чем опомнились мавры, многие из них мертвыми остались лежать на земле.

Король Скариан бился с королем Феса. Со страшной силою сшиблись грудью их кони, и оба всадника упали наземь, но, тут же вскочив, схватились с дикой яростью, словно раненые львы. Едва лишь падал один из них, бросались к своему королю воины, дабы помочь, и завязался вокруг того места жаркий бой, и много полегло народу. Но случились там храбрейшие рыцари, сеньор д’Аграмун и маркиз де Лисана, и, к неудовольствию мавров, усадили на коня короля Скариана, мавры же увезли короля Феса. Тем временем, увидев, что побеждают христиане, мавры всей ратью ринулись в бой.

Выехал против них Тирант со своим войском, и смешалось все в пылу жаркой битвы, и послушали бы вы, как вопили мавры, не в силах сладить с христианским воинством! Король Менадор Персидский как бешеный пес ринулся в бой в своей отливающей золотом алжубе. Увидев Тиранта, направил он к нему коня и обрушил сильный удар ему на шлем — чуть не упал Тирант с коня наземь, но удержался, припав головою к конской шее. Поднял тогда Тирант голову и сказал:

Кабы не мой добрый шлем, убил бы ты меня. Но, клянусь Богом, никогда больше не поднимешь ты на меня руку!

Высоко поднял он меч и с размаху страшным ударом напрочь срубил королю плечо, так что замертво рухнул тот наземь.

Увидев, что король Персидский убит, отчаянно рванулись вперед мавры, и закипел жестокий бой, и вновь укрыли землю мертвые тела. И множество народу пало от руки Тиранта: с первого удара убивал он либо калечил всякого, кто попадался на его пути.

Угодно было судьбе, чтобы столкнулся Тирант лицом к лицу с королем Тремисена, с размаху ударил он его по голове и сшиб с коня, и, ежели бы не крепкий шлем, быть бы королю убиту. Увидев врага на земле, поскакал Тирант дальше, мавры же подхватили своего еле живого короля, посадили на круп лошади одного из воинов и отправили в город для излечения.

Долго длился бой, и, как ни старались мавры, все сильнее теснили их христиане, пока не обратили в бегство. Увидев, что враг бежит, крикнул Тирант:

Пробил наш час, храбрейшие рыцари! За нами победа, смерть неверным!

И бросились христиане вдогонку маврам, те же поспешили укрыться в городе. Как бы то ни было, в тот день полегло мавров на поле более сорока тысяч. Едва мавры добрались до города, велел Тирант вернуться в лагерь, чтобы не потерпеть урона от вражеских бомбард.

Как закончился бой, собрал Тирант людей и покинули они поле, где одержали славную победу, и вернулись в лагерь в великой радости, вознося хвалы Господу. В последующие ночи и дни распорядился Тирант выставлять усиленный дозор, дабы не напали враги неожиданно, а лазутчики зорко следили за всеми, кто выходит из города. Мавры же каждый день устраивали воинские состязания за частоколом, окружавшим городские стены. Тогда Тирант велел построить много стенобитных машин и расставить бомбарды, чтобы стрелять по городу.

Как только Тирант одержал эту победу, велел он снарядить галеру в порту Онэ[691] и назначил капитаном рыцаря по имени Эсперциус, родом из Тремисена, доброго христианина, человека пытливого и сведущего в торговых делах. И наказал ему Тирант посетить Геную, Венецию, Пизу и Мальорку, на которой пересекалось тогда много торговых путей, дабы нанять столько кораблей, галер, и каравелл, и иных судов, сколько потребно для размещения множества народу; найти людей, посулив им хорошее годовое жалованье, и отправить на кораблях в порт Контестина[692], что в королевстве Тунис. Выслушав все подробнейшие распоряжения, немедля собрался рыцарь Эсперцнус в путь и отплыл на галере.

И здесь прерывается рассказ о ратных подвигах, кон многие дни свершал Тирант и его воины под стенами города, дабы вернуться к посольству Мельхиседека, которого отправил Тирант в Константинополь.

Глава 388

О том, как посол Тиранта прибыл в Константинополь.

За считанные дни добрался посол Мельхиседек от берберских берегов до Константинополя на своей галере, поскольку погода и попутный ветер благоприятствовали путешествию. Едва вошла в порт его галера, сообщили о том Императору, и немедля отослал он одного из рыцарей разузнать, чей корабль прибыл, с какой целью и что везет он. Рыцарь отправился в порт и, ступив на корабль, побеседовал с Мельхиседеком. Узнавши все новости, вернулся он во дворец и подробно рассказал Императору о том, что галера приплыла из Берберии и по приказу Тиранта привезла пшеницу его величеству, а также рыцаря, прибывшего от Маршала с посольством.

Несказанно обрадовался Император такой вести, ибо находился он и люди его в крайней нужде, и вознес хвалу Господу за то, что не забыл его. Немедля повелел Император всем рыцарям, придворным и городским управителям отправиться в порт и сопроводить к нему гостя. Тотчас исполнили они приказание и прибыли к кораблю, дабы встретить Тирантова посла.

Мельхиседек сошел на берег в богатом парчовом одеянии, расшитом золотом и подбитом соболями, и в парчовой тунике, а на шее у него была толстая золотая цепь. Много людей сопровождало его, и все они были богато одеты. На берегу повстречали посла рыцари из императорской свиты, воздавая ему всевозможные почести, ибо все они только и мечтали, что о приезде Тиранта. После того торжественно препроводили посла во дворец прямо в покой Императора, где тот принял его вместе с Императрицею. Мельхиседек отвесил Императору глубокий поклон, поцеловал ногу его и руку, затем поцеловал руку Императрице. Они же приняли его очень учтиво, и лица их светились от радости лицезреть столь дорогого гостя. Мельхиседек вручил Императору верительную грамоту, тот же передал ее секретарю и велел прочесть. И вот о чем в ней говорилось.

Глава 389

О том, что говорилось в верительной грамоте, переданной Тирантом Императору.

«Ваше святейшее Величество! [693] Податель сего на словах дополнит краткое мое послание. Соблаговолите же оказать ему доверие и прием, ибо перед вами рыцарь, достойный всяческих почестей, умудренный опытом и прославленный своею доблестью».

Едва прочли письмо, повелел Император отвести послу достойные покои и передать ему все, что тот ни пожелает. А на следующий день созвал Император на совет всю свиту и рыцарей, городских управителей и знатных горожан. Как только собрались они все в главной дворцовой зале, послал император за Мельхиседеком, и тот явился в дорогих и красивых одеждах: в новом парчовом одеянии, подбитом горностаем, и с огромным золотым ожерельем, богато украшенным эмалью. Посол в совершенстве владел искусством красноречия, был человеком мудрым, и не было такого языка, на котором не мог бы он изъясняться. Войдя в залу, он поклонился Императору, тот же просил его сесть напротив, чтобы лучше слышать его слова. И едва воцарилось молчание, велел Император Мельхиседеку изложить свое посольство. Тогда посол поднялся и, вновь поклонившись, так заговорил.

Глава 390

О том, как посол Тиранта изложил свое посольство.

Светлейший господин мой, несомненно помнит Ваше Величество, как Тирант, по распоряжению вашей милости, снарядил галеры и отплыл отсюда с тем, чтобы силой оружия освободить рыцарей, попавших в плен к султану и к Великому Турку, и как помешала ему судьба исполнить вашу волю. И, должно быть, помнит Ваше Величество, как разыгрался на море ужасный шторм и не по своей воле пришлось выйти кораблям в открытое море. Целых шесть дней и шесть ночей боролись они с волнами бурлящего моря, пока не раскидало все корабли и не потеряли они друг друга из виду. Что же до галеры Тиранта, по воле небес прибило ее к берберским берегам в землях короля Туниса, и прямо возле берега, разбившись о скалы, затонула она, а вместе с нею и большая часть команды, те же, кому удалось спастись, немедля попали в плен. По счастью, Тирант оказался в плену у некоего рыцаря по имени Эмир Эмиров, прибывшего с посольством от короля Тремисена к королю Туниса. Охотясь в той местности, случайно набрел рыцарь на пещеру, где лежал Тирант, и, узрев необыкновенную красоту его и стать, увез его в свои земли и такой проникся к нему любовью, что сделал своим спутником и наставником на войне, которую вели тогда король

Скариан с королем Тремисена. И за величайшие рыцарские подвиги, совершенные Тирантом в той войне, даровали ему свободу и поставили командовать всею армией. Хитроумием своим Тирант взял в плен короля Скариана, а затем обратил его в нашу веру, и стали они братьями по оружию. Тирант дал ему в жены дочь короля Тремисена, тоже принявшую святое крещение, и ныне правит тот король Скариан и Тунисом, и Тремисеном. Да будет известно Вашему Величеству, что покорил Тирант всю Берберию, и, когда отплыл я с посольством, лишь один город еще не был под властью его, но, едва завоюет Маршал этот город, сей же час намерен он отправиться сюда со всеми своими воинами — двести пятьдесят тысяч бойцов готовы прибыть к вам из Берберии. С другой стороны, поддержит вас и король Сицилии всей своею силою, и уже отдал он приказ снаряжать корабли с провиантом, дабы прислать их в помощь Вашему Величеству. Об одном теперь молю я вашу милость: соблаговолите не гневаться за то, что так поздно идет к вам эта подмога, и поверьте — нет в том вины Тиранта. И пусть ободрится дух ваш и возрадуется, ибо поможет Тиранту милостивый Господь свершить великие подвиги, благодаря которым скоро исполнятся заветные желания Вашего Величества.

Глава 391

О том, как посол получил разрешение Императора отправиться к Принцессе.

Как только закончил посол свою речь, Император и весь его совет подивились и порадовались великой удаче Тиранта, который от пленника вознесся до властителя всей Берберии. Бесконечно восхищаясь его рыцарскими подвигами, так судили они: на всем свете не сыскать рыцаря, что сравниться бы мог с Тирантом в доблести и славе. Известия о Тиранте весьма всех ободрили и вселили надежду на то, что поможет Маршал одолеть турок.

Тогда посол, ставши пред Императором на колени, испросил у него разрешения пойти поклониться его дочери. Император дал свое согласие и велел Ипполиту сопроводить посла к Принцессе, которая, не имея никаких известий о Тиранте и не зная, жив он или умер, от горя заточила себя в стенах монастыря Святой Клары[694]. Не приняв пострига, соблюдала она строгие монастырские правила, как простая монахиня, и носила холщовые одежды.

Подойдя к воротам монастыря, Ипполит и Мельхиседек справились о Принцессе. И немедля сообщили ей монахини, что Тирант жив и что прибыл посол с вестями от него. Тогда Принцесса, сняв с лица монашеское покрывало, бросилась к воротам. Посол, увидев ее, отвесил глубокий поклон и поцеловал ее руку, Принцесса же, не помня себя от радости, припала к нему, и так велико было ее счастье, что рыдания стали у ней в горле, слезы хлынули из глаз, и долго не могла она вымолвить ни слова.

Наконец пришла она в себя и справилась у посла о том, что же сталось с Тирантом. Посол отвечал, что Тирант уповает на ее милость и благосклонность, что он в добром здравии и одного лишь желает — поскорее увидеть ее высочество, а потом добавил:

И передает он вам это письмо.

Взяла Принцесса письмо и прочла его, и вот о чем там говорилось.

Глава 392

О том, какое письмо передал Тирант Принцессе.

«Разлука, враг намерений влюбленных, подвергла линя испытаниям более тяжким, чем те сражения, что принял я от иных моих врагов, коих было нелюло. Едва исчезнул из виду чудный облик вашего высочества, такие бедствия обрушились на мою голову, что лишь благодаря усердным вашим молитвам удалось мне одолеть страшные напасти. Потому лишь вам и достоинствам вашим обязан я, недостойный, славою и нынешним моим процветанием, и принял я их как дар, ниспосланный вами. И ежели разлука обиду принесла с собою, поверьте, - не я тому виною, но лишь злая судьба, которую кляну я беспощадно. Ибо денно и нощно в несметных испытаниях, выпавших на мою долю, стоял передо мною ваш образ и лишь ваше имя произносил мой язык. Сколько сомнительных опасностей искушали взор побежденного! Но с честью я отразил их, ибо сам навеки сражен вашей любовью, чему свидетельство - это мое послание, а коли не написал я вам прежде, так только потому, что не волен был в своих поступках, однако ж не теряю я надежды на то, что смогу сделать все, насколько это в моих силах, дабы отблагодарить вас за справедливые молитвы, как заслуживают того великие ваши достоинства».

Принцесса осталась очень довольна таким письмом и, прочтя его, принялась расспрашивать посла, как идет завоевание Берберии. Тогда вновь изложил ей Мельхиседек свое посольство со всеми подробностями, как уже сделал он перед Императором. Велика же была радость Принцессы, когда узнала она о деяниях Тиранта и о славных его рыцарских подвигах, и ясно поняла она тогда, что лишь одному ему под силу вернуть Греческой империи былое величие и освободить жителей ее от страха и притеснений, нынешних и будущих. И, еще более обрадовавшись от мысли, что скоро прибудет Тирант, справилась Принцесса о том, жива ли Услада-Моей-Жизни. И поведал тогда посол о судьбе девицы, сказавши, что жива она и здорова и замужем за сеньором д’Аграмуном и что Тирант воздал ей величайшие почести и даже обещал короновать, как истинную королеву.

Всеми этими вестями Принцесса осталась очень довольна, ибо иного и не ожидала от Тиранта, зная, что поступать он может лишь согласно своей натуре, а в добродетелях нет ему равных на всем свете. Тогда рассказал посол и о том, как Услада-Моей-Жизни была рабыней его жены и как Тирант, уступив мольбам девицы, простил его жену и всех жителей принадлежавшего ей города Монтагаты, тогда как сеньор д’Аграмун готов был разорвать их на куски, и лишь ум да великая скромность Услады-Моей-Жизни спасли их всех от расправы.

Закончив свой рассказ, попрощался посол с Принцессой и отправился в свои покои.

Глава 393

О том, как посол Тиранта возвратился с ответом Императора и Принцессы.

Спустя несколько дней после того, как Император получил вести от Тиранта, порешил он, что следует отбыть послу немедля, и велел составить ответное письмо, где подробно описывалось то бедственное положение, в котором оказался сам Император и вся его империя.

Призвав к себе посла, вручил он ему письмо, а затем любезно наказал почаще напоминать Тиранту о нем, дабы вызвать сострадание к его сединам и к народам империи, пребывающим в страшной опасности, ибо заставят их враги отступиться от святой веры христианской; и дабы не забыл Маршал о стольких женщинах и девицах, коим грозит насилие и позор, а потому уповают они лишь на Господа да на помощь Тиранта. Получив такие наставления Его императорского Величества, испросил посол разрешения отбыть и удалился, почтительно поцеловав руку и ногу Императора, а затем и Императрицы.

Затем направился посол в монастырь, где находилась Принцесса, и сказал ей, что готов отбыть с разрешения Императора и желает узнать, не угодно ли будет ее высочеству отдать какое-либо распоряжение. Принцесса отвечала, что рада скорому отъезду Мельхиседека, ибо его доброта и благородство призваны склонить Тиранта к немедленному походу, который освободит их от крайней нужды и опасности. И просила Принцесса, чтобы свершилось сие как можно быстрее, ибо призывает к тому рыцарский долг, и дала послу письмо для Тиранта.

Окончив беседу, посол поцеловал руку Принцессе и попрощался, она же обняла его, оказав ему высокие почести. И, исполнив все, что повелел ему Тирант, взошел посол на корабль и велел поднять паруса и тронуться в обратный путь.

И здесь прерывается рассказ об Императоре, дабы вернуться к тому, что происходит с Тирантом.

Глава 394

О том, как Тирант покорил город Карамен силой оружия.

Отослав Мельхиседека послом в Константинополь, Тирант безуспешно пытался взять осажденный город и что только не придумывал для этого, и каждый день стреляли тяжелыми ядрами и метали камни из трабуциума[695] по толстым городским стенам, однако защитники города в мгновение ока заделывали все бреши и проломы. Ночью и днем вел Тирант на приступ своих воинов, но не удавалось ему прорваться в город, ибо осажденные короли были мужами отважными и мудрыми и великими знатоками ратного дела, а их конникам не было равных в бою: всякий раз, как совершали они вылазки из города, завязывалась под стенами жестокая стычка и гибло в ней множество народу с обеих сторон. Тем не менее мавры не осмеливались дать Тиранту сражение, поскольку армия противника как пешими воинами, так и конниками вдвое превосходила их силы. И вот уже целый год минул с тех пор, как начал Тирант безуспешную осаду.

Как-то раз решил Тирант держать рыцарский совет, и были на том совете король Скариан, сеньор д’Аграмун и многие другие рыцари и военачальники. И повел Тирант такую речь:

Сеньоры и братья, великий позор мы терпим и выказываем великую слабость: вот уж год, как мы держим в осаде этот город и не можем с ним справиться. Думаю, пришел час покорить его либо умереть.

И все согласились, зная, сколь сильно разгневан Тирант: ведь, не взяв города, не мог он отправиться на подмогу Императору и своей Принцессе. К тому же Услада-Моей-Жизни не упускала возможности попенять ему на это, упрекая в том, что его любовь к Принцессе слабеет с каждым днем.

За время осады в большой тайне повелел Тирант вырыть подкоп под город, и рыли его долго и с большим трудом, поскольку город, хоть и стоял на равнине, выстроен был на каменистой почве. И едва закончили подкоп, выбрал Тирант тысячу лучших воинов и поставил над ними моссена Рокафорта, славного и храброго рыцаря, к тому же ловкого и умелого, а оставшихся в лагере людей разделил на десять отрядов, назначив для каждого своего воеводу.

Выстроив всех воинов, приказал Тирант за час до рассвета идти на штурм города в десяти разных местах. Так и поступили: бросились бойцы на штурм, взбираясь по лестницам на стены, мавры же храбро защищались, и много христиан пало в тот день. Пока кипел бой, рыцарь Рокафорт направился в подземный ход с тысячей бойцов, и, никем не замеченные, вышли они из-под земли внутри города прямо возле ворот и поспешили открыть их как раз в ту минуту, когда прямо у того места сражался Тирант со своим отрядом. Увидев открытые ворота, немедля въехал Тирант в город, а тысяча моссена Рокафорта поспешила открыть другие ворота, через которые проник в город король Скариан со своими людьми.

Дикий гвалт и крик стояли в городе, воины Рокафорта спешили уже открыть следующие ворота, и новые отряды христиан ворвались в город, и смешались враги в жарком бою. Два мавританских короля выехали из замка верхом и бросились прямо в гущу битвы, а между тем воины рыцаря Рокафорта открыли уже все ворота, и множество христиан бились с врагом в городе.

Храбрый король Тремисена, видя, как истребляют его людей, отчаянно прорывался туда, где кипел жаркий бой и гибли мавры, — понимая, что не сможет ничем помочь, спешил он навстречу верной смерти, дабы не видеть мучений и позора, и в дикой ярости рубил мечом своим всех подряд. И добровольно сдался он в плен славному рыцарю Алмедишеру, не желая бежать с поля битвы, тот же, снявши с его головы корону, украсил ею острие своего меча.

Однако и после того, как взяли в плен их короля, не бросили мавры оружия и отчаянно сражались с врагом, от которого не ждали никакой пощады. Исчезла у них всякая надежда на победу, а потому не защищались они, но нападали, в смерти видя свое предназначение: кидались они вперед, словно разъяренные львы, и с удвоенной силой крушила врага их правая рука, так что многие христиане пали и были изранены. За каждую улицу шел отчаянный бой, и град камней сыпался на воинов Тирантовых с крыш и башен.

Рыцарь Рокафорт вскарабкался на одну из башен по обломкам разрушенной в боях стены и водрузил на ней штандарт короля Скариана и флажок с гербами славного Маршала Тиранта[696]. Едва увидел это король Феса, бившийся в окружении своих воинов, немедля отправился туда, дабы избавить взор свой от такого оскорбления, но, когда взобрался он на башню, встретил его маркиз де Лисана и сбросил с высоты наземь. Так закончил свою горестную жизнь король Феса. Увидев, что убит их король, страшным воплем огласили мавры город, отовсюду бросились к телу короля мавританские воины и, сбившись в кучу, отчаянно бились, словно пытаясь отмстить за смерть короля и отдать ему последние почести.

Но тут подоспел Тирант и король Скариан с людьми и, вклинившись в гущу воинов, безжалостно стали рубить врагов: не переставая бились они, пока не убили последнего, кто держал в руках оружие.

Тем временем виконт де Бранш покинул жаркую битву — не от страха перед опасностью, но видя явную победу христиан — и вместе со своими людьми решил объехать весь город, дабы выбить оставшихся врагов из домов и укрепленных башен. По своему усмотрению врывались туда воины, зажигали факелы, водружали христианские знамена и штандарты и оглашали город такими криками: «Да здравствует великий Маршал, да здравствует удачливый король Скариан, да здравствует благородный гнев, да здравствует народ христианский, что во хвалу и во славу Божию и ради святой веры христианской празднует славную и чудесную победу!»

Глава 395

О том, как посол Тиранта прибыл к нему из Константинополя.

Покорив город и предав смерти двух вражеских королей, в великой радости пребывал Тирант и чувствовал себя счастливейшим из смертных, ибо достиг того, чего так желал. С величайшей благодарностью вознес он хвалы и благодарения Господу нашему Иисусу Христу за ниспосланную победу и избавление от многих опасностей, затем повелел привести в порядок город после сражений, после чего все воины, что стояли вокруг лагерем, переселились туда и пребывали в большом довольстве, ибо этот город полон был всяческого провианта. А жители окрестных замков, городов и селений все, как один, вручили ключи Тираиту, умоляя его о милости, и все готовы были обратиться в христианскую веру и подчиняться приказам Маршала. Он же принял ключи с благодарностью и великодушием, позволил креститься тем, кто желал того, и даровал жителям многие привилегии и освобождение от податей, они же отвечали Тираиту любовью, ибо ничего, кроме щедрости, от него не видали.

И, пребывая в радости и покое, получил Тирант известие о том, что посол его, отправленный в Константинополь, живым и невредимым пристал на корабле к берегу в порту Стора[697]. Несказанно обрадовался Тирант такой доброй вести, а через несколько дней сам посол прибыл в город и явился к Тиранту, который радушно принял его. Поклонившись, передал посол письмо Императора, и немедля прочел его Тирант, и вот о чем там говорилось.

Глава 396

О том, какое письмо прислал Император Тиранту.

«До того самого дня, когда успокоили истомленное мое сердце славные и радостные вести, привезенные вашим послом, пребывало оно в немалом изумлении и смутной тревоге. Ваш же разум более печалился о превратностях собственной судьбы и урона для рыцарской чести, чем о горестях наших и напастях, посланных этой зелие, освобожденной великодушием вашего сердца и вновь ожидающей от него освобождения. Весть о вашем исчезновении развязала руки врагам, без страха пришедшим сюда, а коли доииа бы до нас весть о вашей смерти - отправиться тогда и нам в мир иной. Но не угодно было божественному Провидению позволить, чтобы свершилось такое страшное зло, хотя за грехи наши подверглись мы тяжким невзгодам: каждый день приносит потери, турки грабят богатства, принадлежащие империи, а под властью светлейшей короны остались лишь Константинополь и Пера да некоторые замки, что лежат по эту сторону реки, а потому не взяты еще врагом. Столь велика нужда наша в провианте и так мучительна вражеская осада, что нет сомнений в скорой нашей погибели, ежели только милосердие Господне не приведет пред очи наши славного Тиранта - последнюю нашу надежду. Не счесть, скольких достойных людей мы потеряли, а те, кому удалось выжить, не могут радоваться, ибо, павши духом, влачат жалкую жизнь в вечном плену у неверных. И дабы вызволить их из позора, и отмстить за смерть покойных, и ободрить живых, взываем мы к вам, Маршал милостью Божией, почитаемый нами как сын, и ради любви и чести, в коей пребывать вам вовеки, заклинаем вас именем распятого Иисуса: не оставьте же нас в великой нужде и муках. Вместе с нами взывает к вам драгоценнейшая наша дочь, с уст которой не сходит имя Тиранта, и вторит ей весь народ, ибо после Господа вы - единственная его надежда. А потому в сомнении и тревоге наш разум, ибо не знаем ныне, как пробудить вашу память, дабы сей же час привела она вас сюда. Плененные родичи и друзья ваши взывают к вам и требуют вас немедля, а те, кого прислал нам на подмогу магистр Родоса и король Сицилии, ожидают только, чтобы вызволили вы их из тяжкой неволи всем на радость. Завоеванная вами Африка да отпустит своего завоевателя, дабы смог он вернуть себе потерянную Империю, ибо ожидают вас деяния не менее важные, чем те, что вы уже свершили, хотя ничего не стоит вам завоевать весь мир, поверженный ниц пред вашим величием. Дрожит Великий Турок, в страхе пребывает Великий султан оттого, что ходит Тирант по этой зелие. Так последуйте зову вашего сердца и не мешкая придите к нам, ежели только жива в груди вашей прежняя любовь».

Глава 397

О том, как расспрашивал Тирант посла.

Прочтя письмо, проникся Тирант глубоким состраданием к Императору. Слезы навернулись ему на глаза от мысли, в какой страшной тоске тот пребывает, и вспомнил он о герцоге Македонском и о других родичах и друзьях, томящихся в плену у неверных, уповая лишь на его помощь. И еще подумал он о том, что долго и с огромным трудом завоевывал Греческую империю, а потерял — в одночасье, и предстояло ему потерять еще больше.

И просил он посла рассказать подробно обо всем увиденном, что тот и сделал. Справился Тирант о Принцессе, посол же поведал ему, как встретился с нею в монастыре Святой Клары и о том, что в разлуке с Тирантом посвятила она себя служению Господу, носит монашеские одежды и не снимает с лица покрывала в знак того, что ведет святую жизнь:

И, расспросив о том, что сталось с вашей милостью и о победах ваших, молила она меня, дабы не раз и не два призвал я вас не забывать о ней, особенно теперь, когда грозит им всем страшная опасность — неволя и мавританский плен. А коли когда-нибудь оскорбила она вашу милость, молила простить ей и не пенять на то, ведь ежели ваша милость милосердны и милостивы с врагами, то с нею, вам принадлежащей всем существом своим, поступите согласно натуре вашей, и, хотя она этого и не заслуживает, однако ж не ждет от вас иного, как есть вы оба одна плоть, и, коли немедля вы явитесь, она и все, кто с нею, припадут к ногам вашим и почитать будут как господина.

И многие другие слова ее передал посол, которые опущены в нашем рассказе. Затем передал он письмо Принцессы, и прочел его Тирант, и вот о чем там говорилось.

Глава 398.

О том, какое письмо послала Принцесса Тиранту Белому.

«Как узнала я о вашем письме и прочла его, безмерную радость и огролтое счастие ощутило исстрадавшееся мое сердце, слова ваши воскресили меня и заставили позабыть обо всем на свете. Едва не помрачился мой рассудок от великого утешения, слезы же текли бесконечною рекою, словно приключилась со мною беда, а не радость, кровь отлила от слабеющего сердца, силы оставили меня, и казалось всем, что готова я отойти в мир иной. Немало времени прошло, пока смогла я прийти в себя и возвратиться к жизни, чтобы послать вам в письме сей первый вздох моих уст, и, не в силах ничего объяснить вопрошавшим о моем состоянии, вновь вернулась я в ту келью, где заперла себя, дабы покаяться в проступках, которые вам так навредили. Величайшее отдохновение, радость и утешение пришли ко мне, когда, потерявши вас навеки, смогла я вновь возвратиться в этих смущенных строках к вашей милости, чья есть и пребуду тайная раба, вечно благодарная вам за мучения, из-за нее принятые, из коих избавили вас не мои недостойные молитвы, но ваше всепобеждающее мужество и доблесть. Не проклятия, но восхваления и восторга достойна судьба, приносящая благоденствие, а потому да будут благословенны те несчастия, что ведут к счастию. Наименьшее благо для вас, славный Тирант, - мое имя, ставшее причиной стольких мук, о коих вы мне написали. Но ежели любовь или крайность побеждаются благоволением, подчинитесь благой воле, я же прощаю вам, что поверили вы в лживые измышления обо мне, но с одним условием: немедля покинете вы африканскую зелию. И хотя эта пустынная зелия, как и я, осиротеет и иссохнет без вашей милости, перенеситесь же мыслями к короне Греческой империи, которая вас ожидает. На мою невинность, которую вы так желали похитить, посягают проклятые неверные, и быть мне, супруге вашей, их пленницею. Вспомните о почестях, которые оказала вам империя, и сам Император, и я, а потому прослыть вам неблагодарньш и бесчестньш, коли немедля не исполните вы то, что ожидает от вас христианский мир, - освободите нас от плена силой оружия. Будьте великодушны, в любви и чести явите милосердие и сострадание. Придите на помощь тем, кто, пребывая в невыразимых муках, готов отрешиться от веры Христовой. Не позабудьте о храбром рыцаре Диафебе и герцоге Македонском и о других родичах и друзьях ваших, томящихся в страшной темнице оттого, что пришли к вам на подмогу. Мне же что сказать вам, как доказать свою любовь? Поведать ли о том, как обманывала я себя и утешалась, любуясь вещицами, которые некогда вам принадлежали? Как думала, входя в свои покои: “Здесь сидел мой Тирант, здесь он спал, здесь он обнимал и целовал меня, на этой постели лежала я обнаженной в его объятиях”. И в этих мыслях быстрее миновали мучительные ночи и нескончаемые дни. Довольно теперь бессмысленных мечтаний - приди же, Тирант, и принеси с собою истинное утешение, и облегчи мои муки, и защити народ христианский».

Глава 399

О том, как Тирант впал в бесчувствие от великой любви и муки.

Едва прочел Тирант письмо Принцессы, охватило его глубокое отчаяние — так велики были боль и сострадание, которые испытывал он к Императору и Принцессе, изливавшей в письме свою скорбь; в тот самый миг перед глазами его промелькнули страшные и горькие бедствия, выпавшие на их долю, и увидел Тирант своего двоюродного брата, герцога Македонского, и других родичей и друзей и, не выдержав этой муки, лишился он чувств и словно мертвец рухнул наземь.

Страшный слух, что Тирант при смерти, пронесся по дворцу. Услада-Моей-Жизни, узнав о том, немедля бросилась к нему и, войдя в его покои, увидала его на постели. Тогда плеснула она в лицо ему розовой водою и дотронулась до язвы в ухе, и тут же открыл Тирант глаза, но долго еще не мог он вымолвить ни слова, ибо обычно заклятые враги — любовь и горе — на сей раз заключили союз и вместе истязали его сердце, ведь истинно великой любовью любил он Принцессу и не менее того родичей своих и друзей. Наконец, обретя дар речи, так воскликнул Тирант.

Глава 400

О том, что сказал Тирант.

О вы, что чрез муки[698] и страдания бредете по торной дороге любви: услышьте меня и скажите, ведома ли вам та боль, коею сейчас терзаюсь? Смертельно ранено несчастное мое сердце, одно только лекарство и один лишь лекарь может спасти его — та, что всех на свете милее, однако ж далека она от меня и сама теперь в страшной беде, а потому обоим нам грозит смертельная опасность. Не довольно было судьбе увести меня оттуда, где покрыл я себя великой славою: явив суровый нрав свой, пытается она подобраться к приюту моей жизни, лишив меня последнего утешения! О Император, как Бога почитаю я вашу милость, превозношу и люблю безмерно! О Императрица, носившая в чреве своем ту, что дороже мне самой жизни ! О Принцесса, чудное творение небесного Мастера! Ангел, сошедший на землю, весь я в твоей власти, ты — прибежище моего покоя и счастья! Ты — единственная и великая награда за мои муки. Кто же защитит тебя от притеснений и страха, ежели нет меня рядом? А тебе, Тирант, кто даст два легких крыла, дабы отправиться туда, где, должно быть, обретается безутешная твоя душа? Спуститесь же, облака небесные, подберите недвижное мое тело и унесите с собою, дабы окончить мне дни мои вместе с той, что владеет моей жизнью. А вы, бессмертные боги, коих призывают высокой речью: помогите мне и не оставьте своим покровительством, просветите и укажите дорогу скудному моему разуму, дабы верно направил он мою волю. О Господь мой, создатель и искупитель! Подъемлю я очи к небу и, простерши руки, на коленях молю Тебя смиренно: вечное и бесконечное Твое могущество да остановит врагов Твоей славы, дабы я, раб Твой, не оставленный Твоим величием, направляемый милосердной рукою Твоей, уповая на великую и всепобеждающую Твою силу, и с именем Твоим на устах, сумел бы защитить империю и союз христианский, а затем вместе с теми, кого спасет милосердие Твое, вознесу я, недостойный столь великой милости, хвалы Тебе, Господи, и деяниями своими преподнесем мы святости Твоей тот дар, что ожидаешь Ты от открытых Тебе душ наших.

Глава 401

О том, как Тирант пожаловал королевства Фес и Бужия сеньору д’Аграмуну и Усладе-Моей-Жизни.

Сказавши эти горькие слова, Тирант оповестил короля Скариана о том, что они отправляются в поход и пройдут через Тунис, дабы покорить Тунисское королевство. И перед отъездом пожаловал Тирант королевства Фес и Бужия сеньору д’Аграмуну и Усладе-Моей-Жизни. Затем велел он войску готовиться к походу и направился во главе множества конников к городу Тунису.

Едва лишь прознали жители Туниса, что движется на них король Скариан и Маршал Тирант с огромной ратью, послали они гонцов, дабы сообщить, что согласны стать их вассалами, ибо недавно лишились господина своего, а потому готовы во всем повиноваться христианским владыкам, лишь бы не понести от них урона. Довольны остались Скариан и Тирант такой новостью и мирно въехали в город, жители которого оказали им величайшие почести. И заставил их Тирант поклясться в верности королю Скариану, и отдал ему все города, замки и селения этого королевства.

И когда пребывали они в таком добром настроении, дошли до Тиранта вести о том, что в порт Контестина прибыло шесть больших генуэзских кораблей. Сей же час Тирант отправил туда Мельхиседека, снабдив его деньгами, и приказал оплатить провоз, нагрузить все шесть кораблей пшеницею и не мешкая отправить в Константинополь.

Мельхиседек отбыл, дабы срочно исполнить все приказания Тиранта, и уже через несколько дней груженные пшеницей корабли вышли под парусом в открытое море. Сразу после того, как по приказу Тиранта шесть кораблей отплыли к Императору, дабы пополнить запасы Константинополя, король Скариан вступил во владение королевством Тунис, и поклялись вассалы в верности королю своему и сеньору, как ранее произошло в королевстве Тремисен.

И когда, к великому удовольствию Тиранта, все это случилось, попросил он короля Скариана поддержать его и отправиться с ним и со всем войском, дабы отвоевать Греческую империю, покоренную и занятую султаном и Великим Турком. И с охотою согласился король Скариан, сказавши, что исполнит любую волю Тиранта и последует за ним куда угодно.

Затем велел Тирант сеньору д’Аграмуну — королю Феса и Бужии — отправиться в свои земли и собрать людей столько, сколько сможет, для этого похода. И с охотою немедля отбыл сеньор д’Аграмун в свои владения уже как король, облеченной властью. А король Скариан велел разослать письма всем рыцарям и воеводам, что только найдутся в королевствах Тремисен и Тунис, дабы явились они в назначенный день по его повелению в порт Контестина в полном вооружении и со всем, потребным для войны. Получив такие послания, немедленно и со всей поспешностью стали рыцари собираться в дорогу, и уже через три месяца прибыли они все в порт Контестина. Из королевств Тремисен и Тунис собралось сорок четыре тысячи конников и сто тысяч пеших воинов. Затем появился король Феса и Бужии — сеньор д’Аграмун, с двадцатью тысячами конников и пятьюдесятью тысячами пехотинцев, превосходно снаряженными для войны.

И пока собиралось воинство, вошла в порт галера рыцаря Эсперциуса, а за нею множество кораблей, галер и шхун, которые он нанял в Испании, Геиуе, Венеции и Пизе; и много еще других кораблей должны были прибыть позже. Эсперциус, сойдя на берег, отправился поклониться Тиранту и доложить о том, что удачно исполнил поручение: удалось ему нанять триста больших парусников, двести галер и множество мелких шхун. И весьма остался Тирант им доволен.

И сразу же приказал снарядить другую галеру, дабы отправился на ней Эсперциус с посольством к королю Сицилии, и согласился рыцарь с охотою, Тирант же дал ему наставления о том, что следует сказать королю. Тогда рыцарь взошел на корабль и отплыл в Сицилию.

А через несколько дней все корабли, и большие и малые, собрались в порту Контестина. Видя, что даже больше их, чем потребно для похода, призвал Тирант всех хозяев и заплатил им за год вперед, а затем тут же у берегов Берберии велел загрузить пшеницею и другим провиантом тридцать кораблей. А как только это сделали, собрал Тирант на чудесном лугу возле города Контестина всех своих воинов — и пеших и конных, — всех жителей города и весь прочий люд королевства, прибывший туда для своего удовольствия. По приказу Маршала посередь того луга возвели очень высокий помост, и взошли на него Тирант и король Скариан, король Феса и многие бароны и рыцари, так что не осталось на помосте места. Все прочие расположились вкруг помоста, и тогда, попросив всех умолкнуть, держал Тирант такую речь.

Глава 402

О том, какую речь держал Тирант перед воинами.

Прямо к опасному порту славы стремится корабль желаний, утопая в волнах бурного моря любви, ибо плыть по нему — великая мука, но погибнуть в нем — истинное блаженство для всякого смертного. Вас же, могущественные короли, стойкие рыцари и добродетельнейший люд, благородный нрав и сама натура ваша склоняет к великим деяниям. Поднимите же якорь и отправьтесь в чудесное плавание, во всем блеске вашей короны и славы: и еще более засверкает и прогремит на весь мир знатность рода вашего, и в ореоле прошлых ваших подвигов как знамя пронесете вы над собою надежду на верную победу, ведь ваши руки не ранить привыкли, но побеждать, глаза же потухнут, коли не вспыхнет в них боле ярость при виде кровавой сечи. А великое мужество ваше, алмазной скале подобное, не допустит слабости и не позволит повернуться к врагу спиною. Ободритесь же, и пусть всех нас укрепит единый дух и воля, ибо обещают они счастливый исход, желанную гавань и славные почести. С одной лишь целью говорит слова сии тот, кто вашу честь и благо почитает как свои — прошу я вас, молю и напутствую: пусть мысли и чувства ваши проникнутся важностью нашей миссии, ибо в великой опасности вера христианская, защищать и возвеличивать которую мы призваны. А сколь высока и бесконечна награда за сию защиту, откроется вам со всею праведной ясностью, когда услышите вы проповедь прибывшего к нам преподобного отца.

И, закончив свою речь, попросил Тирант подняться на амвон, устроенный посреди помоста, каталонского монаха из ордена Святой Мерсе, что был родом из Льейды и звался Жуан Ферре. Прибыв как папский легат по просьбе Тиранта, он прекрасно изъяснялся на языке мавров и был великим знатоком теологии. И прочел он маврам такую необыкновенную проповедь.

Глава 403

О том, какую проповедь прочли маврам по велению Тиранта.

Высокородные и доблестные короли, и вы, знатные и благородные бароны, и все, кто собрался здесь во имя истинной христианской веры, выслушайте же сейчас мои слова, плод долгих моих размышлений. Всякое разумное создание не в силах прожить без веры, ибо создал нас Господь, дабы узнали мы высшее благо и вкусили райского блаженства, однако не достигнуть его и не ощутить тому, кто не соединит себя прочными узами навеки с истинною верой, облачившись в ее одежды. Никто и ничто, кроме веры, не освободит человека от тлена и страшного первородного греха. И говорит нам о том великий Аврелий Августин в послании Ad Obtatum: [699] Nemo, inquit, liberatur a damnatione qui facta est per Adam nisi per fidem Jesti Christi, что означает: «Никак иначе не освободиться от проклятия, в которое вверг нас Адамов грех, как чрез веру Христову». Как и мы, ею одной спасались далекие предки наши, ибо древний закон никому не обещал вечной жизни, а потому те, кто жил во времена ветхозаветные, лишь уверовав, что Иисус был распят и умер, и на третий день воскрес, спасали свои души, свято веря в эти и в иные догматы, тогда лишь появившиеся, кои для нас существуют от века. И дабы не потерять великое благо — дарованное нам райское блаженство, которое глаза наши не могут узреть, уши услышать, а рассудок осмыслить, должны вы хранить одежды истинной веры как зеницу ока. А вы, замаранные магометанской сектой, готовьтесь к тому, чтобы отречься от нее и принять христианскую веру, ибо после отречения быть вам среди святых. Пусть же мерзость и бесчестье, творимые этой сектой, помогут принять такое решение. Есть ли что-нибудь более позорное и постыдное для человека, чем променять вечное блаженство на жизнь, проведенную в чревоугодии и похоти? А ведь именно такое блаженство обещает эта гнусная свинья, ваш пророк Магомет[700], против всякого здравого смысла, ибо чревоугодие и похоть суть свойства грубой и безмозглой скотины, а не человека. Лишь человек может достигнуть блаженства, как пишет Философ[701] в главе первой и десятой Eticorum [702] и Лактанций[703] в книге третьей и главе десятой Divinarum Institutionem [704], ибо тем человек и отличается от грубого животного. А поскольку похоть и чревоугодие свойственны могут быть и человеку и животному, не может в них быть заключено человеческое блаженство. Потому нет сомнения, что Магомет бесчестно вводит вас в обман, и зваться ему за это покровителем лжи и предательства. Однако истинная вера, которую олицетворяет Иисус Христос, король надо всеми королями и сеньор надо всеми сеньорами, заклеймив недостойные поступки, ведет христиан путем заповедей Господних, и лишь вера есть истинная дорога к Господу, ибо как говорит Давид: Viam mandatorum tuorum cucurri, что означает: «Потеку путем заповедей Твоих, когда Ты расширишь сердце мое»[705]. А еще читаем мы у Екклезиаста: Nihil Dulcius quam respicere in mandata Domini, что означает: «Нет ничего сладостнее, как внимать заповедям Господним»[706]. О душа! Скажи, ведомо ли тебе большее блаженство, чем то, что заключено в словах Евангелия: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, а ближнего, как самого себя»[707]. В сих словах — вся высота веры христианской, которая должна пылать как огонь в сердцах верующих, ибо говорит Иисус в Евангелии от Иоанна: Ignem veni mittere in terram, et quid volo nisi ut ardeat, что означает: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!»[708]. Потому христианина каждую минуту должна освещать любовь к Богу и к ближнему. Магометанская же секта не знает заповедей Господних[709], коим более всего должно следовать человеку, посему все те, кто слепо верит в законы Магометовы, идут прямой дорогою в ад, и лишь христианам, просветленным истинной верою, уготовано райское блаженство. По трем причинам христианская вера названа светом человеческого разума. Во-первых, рождена она от великого солнца, имя которому — Иисус. И как свет исходит от солнца, исходит от Иисуса вера, которая есть Бог, ибо, как говорит святой Павел в Первом послании к Коринфянам: hides nostra non est in sapientia hominum, sed in virtute Dei, что означает: «Чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией»[710]. Во-вторых, вера христианская освещает человеческий разум, разгоняя греховный мрак, ибо говорит Мудрец в главе шестой книги Proverbiorum: [711] Per f idem et penitemtiam purgantur peccata, что означает: «Верой и покаянием побеждаются пороки»[712]. И ежели вы, мавры, ныне примете святое крещение, будьте уверены, что в ту минуту, как омоются тела ваши святой водою, с совести вашей смыты будут все грехи, что до этой минуты вы совершили. А ежели, облачившись в одежды истинной веры, решите вы сопровождать моего сеньора Тиранта в его святом походе на Константинополь, который он готовит с благословения Императора и Принцессы, будьте уверены, что одно из двух вам удастся: коли погибнете вы в битве с Турком или султаном, уготован вам рай Господень. А коли выйдете победителями и спасете свою жизнь — на весь мир прогремит ваша слава. А вот и третья причина, по которой вера есть свет разума: освещает она то, что сокрыто от глаз, ибо являет христианам все догматы и многие другие тайны Господни, кои никаким сектам не ведомы. А потому все мы, здесь собравшиеся перед святым походом, возносимся в помыслах к светочу нашей веры Иисусу Христу, что ведет нас за собою, и выступим мы под флагом того, кто не проигрывает в битвах, и, без сомнения, под его водительством ожидает нас победа над султаном и Турком, и возвратим мы себе Греческую империю, занятую тиранами, и завоюем королевства Тунис, Тремисен, Фес и Бужия. И не только Господь на небесах возрадуется нашей победе, но по всему миру прославят ее те, кто о ней узнает.

И, сказав эти слова, закончил Жуан Ферре свою проповедь.

Глава 404

О том, как окрестили триста тридцать четыре тысячи неверных.

Едва закончилась проповедь, все те мавры, что не приняли еще христианскую веру, криками изъявили свое желание креститься. И повелел тогда Тирант принести на площадь большие кувшины с водою, а также чаши и иные сосуды, и созвал туда всех монахов и капелланов, какие только нашлись в округе, а было их немало, поскольку Тирант возвел множество монастырей и храмов в завоеванных землях и распорядился, чтобы со всего христианского мира прибыли туда капелланы и монахи. Тогда приняли святое крещение все те, кто отправлялся в поход, и те, кто оставался, всего же через три дня крестились триста тридцать четыре тысячи мавров — мужчин, женщин и детей.

После того как свершили этот обряд, отправился Тирант к королю Скариану и так сказал ему:

Господин мой и брат, вот о чем я подумал: коли согласны вы, прошу вас не плыть со мною по морю, но вернуться в ваше королевство Эфиопию и там собрать конников и пехотинцев, сколько сможете. А в Константинополь отправитесь вы по суше, я же подойду с моря со всеми этими воинами, и, ударив султана и Турка с двух сторон, устроим мы им побоище.

И отвечал король Скариан, что его горячее желание было отправиться вместе с Тнрантом, однако же согласен он вернуться, ибо понимает, какую огромную подмогу может собрать в своем королевстве.

Рассказ наш повествует о том, что был король Скариан очень высокого росту, крепок, силен и храбр необычайно, а лицом и телом черен, ибо являлся правителем негритянских племен Эфиопии, которые называли его Джамджам. Власть и могущество его простирались далеко, владел он людьми и сокровищами, подданные же любили его великою любовью. Королевство его было таким огромным, что граничило с Берберией и Тремисеном, а с другой стороны — с Индией и с землями пресвитера Иоанна[713], по которым течет река Тигр.

Узнавши волю Тиранта, король Скариан собрался в дорогу и велел седлать пятьсот скакунов и отбыть с ним пятистам конникам. Затем попрощался он с Тирантом, с королевою, с королем Феса и его супругою, а также с другими баронами и рыцарями и отправился в путь. Тирант добрую милю провожал его, а потом вернулся в город Контестина и отдал приказ седлать коней и готовить войско в поход.

И здесь кончается рассказ о Тнранте, который собирает людей и вооружение, дабы вернуться к послу Эсперциусу, направляющемуся на остров Сицилия.

Глава 405

О том, как посол Эсперциус прибыл на остров Сицилия.

Отплыв из порта Контестина, всего за несколько дней достиг Эсперциус на своем корабле берегов Сицилии, поскольку ветер и погода ему благоприятствовали. Узнал он, что сицилийский король находился в городе Мессина, и немедля отправился туда. Надев богатое парчовое платье и толстую золотую цепь, сошел он на берег в сопровождении красиво одетой свиты и направился к королевскому дворцу.

Оказавшись перед королем, склонился рыцарь в подобающем поклоне, король же, оказав ему почести, любезно справился о причине его приезда. И так ответил ему рыцарь:

Светлейший господин мой, прибыл я с посольством от Тиранта Белого.

И передал королю верительные грамоты. Едва прочитал король грамоты, распорядился он предоставить послу прекрасные покои и обеспечить всем, что ни пожелает, а затем велел отвезти на корабль говяжьего и свиного мяса и много свежего хлеба, дабы взбодрить команду.

Наутро, сразу же после мессы, собрал король совет в главной зале и попросил посла изложить свое посольство. Поднялся рыцарь и отвесил поклон, однако ж король попросил его сесть. И тогда так заговорил посол.

Глава 406

О том, как посол Тиранта изложил свое посольство.

Светлейший господин мой, известно вашей милости, что Тнрант Белый вел войну по велению Императора Константинопольского против султана и Великого Турка, и, должно быть, вы знаете, что собирался он выйти в море на десяти галерах, дабы направиться к городу Святой Георгий, где стояли лагерем его воеводы. Но угодно было судьбе, чтобы разыгрался шторм, и пришлось галерам выйти в бурное море раньше времени, ветер же дул в сторону Африки, потому отнесло их к берберскому берегу. Вскоре расшвыряло их волнами в разные стороны, а галера Тиранта затонула неподалеку от города Туниса. Здесь Тнрант попал в плен к воеводе тремисенского короля, но вскоре за великие рыцарские подвиги даровал ему свободу сам король Тремисена, и стал Тирант воевать на его стороне. Покорил он и завоевал всю Берберию, убил в сражениях восемь мавританских королей, а славного властителя огромной провинции чернокожих Эфиопии, самого могучего из королей — Скариана, взял в плен, обратил в христианскую веру и сделал братом своим по оружию и товарищем в битвах и отдал ему королевства Тунис и Тремисен. Когда же сообщили Тиранту, что султан и Великий Турок отняли у Императора все земли, им завоеванные, вознамерился он со всею ратью идти на Константинополь. Собрал Тнрант лучших воинов Берберии и вскоре отплывает на множестве кораблей. И умоляет он ваше величество присоединиться к нему со всем вашим войском, дабы помочь в завоевании Греческой империи, и нижайше просит он о такой милости, ибо питает к вам великое доверие, сам же он скоро будет здесь.

На том закончил посол. И немедля так отвечал ему король:

Рыцарь, несказанно обрадован я благоденствием брата моего Тиранта. Доволен я и счастлив предложить ему все, чем обладаю, и самого себя, коли послужит это ко благу его и к его славе.

Посол встал и сердечно поблагодарил короля. Закончив совет, велел король разослать письма баронам и рыцарям Сицилии, а также всей знати городов и селений королевства, дабы в определенный день прислали они своих поверенных в город Палермо, ибо решил он держать там общий совет.

И когда в назначенный день король и все им вызванные прибыли в Палермо и сошлись на совете, обратился король к собравшимся: просил он о подмоге сначала все королевство, а затем каждого в отдельности, и все с радостью согласились помочь, многие же готовы были немедля отправиться вместе с королем. Как закончился совет, эти последние сразу стали готовиться к походу, и в короткий срок собрались под началом короля четыре тысячи всадников на красивых скакунах, укрытых доспехами, к тому ж по королевскому приказу снарядили немало кораблей и заготовили провианта в избытке.

И здесь рассказ о короле Сицилии, по приказу которого снаряжают флот, готовят провиант, лошадей, доспехи и оружие, прерывается, дабы вернуться к шести кораблям с пшеницею, посланных Тирантом в Константинополь.

Глава 407

О том, как шесть кораблей с пшеницею, посланные Тирантом в Константинополь, в целости и сохранности достигли порта Валона.

Отплыв из порта Контестина с попутным ветром, всего за несколько дней достигли шесть кораблей порта Валона[714], что находится в Греции неподалеку от Константинополя, и здесь узнали люди Тиранта о том, что султан и Турок, отправившись на многих кораблях и галерах из Александрии и Турции, прошли пролив Святого Георгия[715] и осадили город Константинополь, ставши лагерем прямо под стенами его, кораблями же угрожая ему с моря. Император пребывал в глубоком унынии, а жители Константинополя бесконечно возносили молитвы Господу, моля прислать поскорее Тиранта и избавить их от плена. На Маршала возлагали они все свои надежды, прознав, что движется рать его под стены города.

Принцесса вернулась в императорский дворец, дабы поддержать отца, и призывала его ободриться духом и уповать на помощь Господню. Между тем защищали христиане город, насколько это было в их силах.

Главнокомандующим Император назначил Ипполита, который каждый день свершал все новые рыцарские подвиги, и кабы не он, взял бы Турок город еще до прибытия Тиранта.

Когда капитаны шести кораблей узнали, что флот султана стоит возле Константинополя, не решились они двигаться дальше и послали к Императору гонца с письмом, где извещали, что их корабли стоят на якоре в порту Валона, но не могут продолжить плавание, опасаясь флота султана, однако ж не замедлит явиться Тирант, который отплыл уже из порта Контестина и на всех парусах движется в Константинополь на подмогу Императору и, Бог даст, скоро будет вместе с ним. Затем снарядили они бригантину к Тиранту, дабы предупредить его о том, что осадили Константинополь войска султана и Турка.

Немедля отплыла бригантина на Сицилию и при благоприятной погоде за несколько дней достигла острова и вошла в порт Палермо.

Глава 408

О том, как Тирант отплыл со вселл своим флотом из порта Контестина.

Сразу после отъезда короля Скариана из Контестины распорядился Тирант собрать всех лошадей, доспехи и оружие, а также провиант, воинам же наказал готовиться к походу. Затем отдал он приказ грузиться на тридцать уже снаряженных кораблей с пшеницею, а сам взошел на борт вместе с королем Феса, королевой Усладой-Моей-Жизни и всеми рыцарями. Едва погрузились они на корабли, велел он поднять паруса, дабы отплыть в сторону Сицилии, и с попутным ветром скоро достигли они берегов острова.

Когда на бригантине, прибывшей из Валоны, увидали, что приближается флот Тирантов, вышел капитан ее из гавани, направился к кораблям и спросил, где же корабль Маршала. Поравнявшись с галерой, на которую ему указали, поднялся капитан бригантины на борт и поведал о том, что шесть кораблей с пшеницею не достигли Константинополя, опасаясь турецкого флота, а также об осаде, в которой находился город. Очень разгневали Тиранта такие новости. Однако направился он в порт Палермо и увидел там флот короля Сицилии, который начал палить изо всех пушек и трубить во все трубы при виде Тирантовых кораблей. Приказал Тирант сделать то же самое, и такой грохот раздался над морем, что казалось, небо низвергнется в морскую пучину.

Едва вошел в гавань флот Тиранта и стал на якорь, поднялся на корабль Маршала король Сицилии, и здесь, обрадованные встречей, обнялись они и расцеловались, затем король оказал почести всем баронам и рыцарям, находившимся на корабле, поцеловал и обнял короля Феса, и все вместе сошли они на берег. Тирант же отдал распоряжение своим воинам оставаться на кораблях, ибо назавтра собирался сняться с якоря. Было девять утра, когда сошли они на берег, и король Сицилии велел королеве прибыть прямо в порт — радушно приветствовала она Тиранта, короля Феса и особенно королеву, прознав, что та служила у достославной Принцессы. Из порта отправились все прямо во дворец в сопровождении множества девиц, женщин и прочего люда.

Во дворце ожидал их парадный обед. Король Сицилии взял Тиранта за руку, за другую взял его король Феса, а королева сицилийская взяла за руку Усладу-Моей-Жизни, и так вошли они в главную залу, богато украшенную шелками, золотым шитьем и устланную прекрасными коврами. В зале стоял большой буфет, полный до краев золотой и серебряной посудою, которую король Филипп, будучи человеком скуповатым, усердно собирал для своего дворца. Как вошли они в зал, хотел было король усадить первым и во главе стола Тиранта, однако ж тот не принял такой чести, и усадили первым короля Феса, а рядом с ним короля Сицилии, Тирант же сел против него, королева Феса рядом с ним, а подле нее — королева Сицилии. Заиграли тут трубачи и менестрели, и принялись гости обедать с большим удовольствием, вкушая великолепные и обильные яства.

Когда же унесли столы, Тнрант удалился вместе с королем Сицилии в его покои, а король Феса и обе королевы остались в зале и вместе с другими дамами и кавалерами стали танцевать и веселиться. Тем временем Тирант и король Сицилии решили обсудить дела.

Тирант поведал королю обо всех невзгодах, преследовавших его, и о том, как смилостивился над ним Господь и превознес его и ниспослал ему благоденствие, подарив великие победы, а также о том, как покорена была вся Берберия. Затем рассказал Тирант, в каком бедственном положении оказался Император, и предложил немедля выступить ему на подмогу. И так отвечал король Сицилии:

Брат мой, приготовил я уже все для того потребное, ждут своего часа лошади, доспехи и оружие, и, стоит только кликнуть клич — все конники будут здесь через два часа.

И так сказал Тирант:

Брат, прошу вас немедля кликнуть сей клич, и пусть под страхом смерти прибудут воины для молитвы, ибо нынче же ночью прошу я вас сняться с якоря.

Тут же призвал король своего камердинера, а тот велел трубачам идти в город, дабы собрать тех, кто должен был отправиться в поход, и все они вскоре прибыли. Между тем Тирант и король Сицилии вернулись в залу к королеве, дабы немного поразвлечься.

А королева Сицилии, уединившись с королевой Феса, повела с нею ласковый и доверительный разговор и принялась расспрашивать о Принцессе: о красоте ее и характере и о любви к Тиранту. И много рассказала ей королева Феса, не переставая превознося великие достоинства ее высочества, однако ж о любви Принцессы и Тиранта упомянула лишь вскользь с присущим ей благородством и скромностью. И дабы перевести разговор на другой предмет, стала она льстить королеве Сицилии, — а это уж она умела, — говоря, что после ее высочества Принцессы не встречала на свете дамы такой красоты и тонкого ума, как ее величество, и что она очарована ею и ее изысканными манерами, и много всякого такого сказала еще королева Феса, чем доставила королеве Сицилии огромное удовольствие.

После того как окончились танцы и веселье, наступило время ужина, отужинали они с великим удовольствием, а едва поднялись из-за стола, попросил Тирант короля Сицилии отправиться в путь не откладывая, и с охотою тот согласился. Тогда попрощались все с королевой и ее свитою. А король Сицилии назначил вице-королем двоюродного брата своей супруги, герцога Мессинского, славного и доблестного рыцаря, поручив его заботам королевство, королеву и свой дворец. И, покончив со всем необходимым, король, Тирант и все прочие поднялись на корабли, а как наступило время первой стражи, подняли паруса флот Тиранта и короля Сицилии и снялись с якоря. Господь послал им попутный ветер, и очень скоро приблизились они к Валоне, где стояли шесть кораблей, груженных пшеницею. И несказанно обрадовались люди на тех кораблях, завидев Тирантов флот.

Тнрант направил к ним бригантину, дабы передать такой приказ: немедля поднять паруса всем шести кораблям и идти вслед за флотом Тиранта. И тотчас сие было исполнено.

И здесь прерывается рассказ о флоте Тиранта, дабы вернуться к королю Скариану.

Глава 409[716]

О том, как король Скариан заставил креститься всех людей своего королевства.

Попрощавшись с Тирантом, отправился король Скариан в путь вместе с королевою, и вскоре достигли они своих земель — королевства Эфиопии, где подданные устроили своему повелителю торжественную встречу, королеве же воздали величайшие почести и преподнесли богатые дары. Не могли нарадоваться подданные Скариана тому, что король возвратился во славе побед, покорив множество земель.

Отдохнув несколько дней, призвал Скариан всех баронов и рыцарей своего королевства в Трогодиту[717], самый главный и большой город Эфиопии. И когда все собрались, объявил король общий совет и вот что предложил:

Бароны, собрал я вас, дабы поведать обо всем со мной случившемся, ведь известно мне, что в радость вам благоденствие наше. Знает ваша мудрость, как я, на беду мою, оказался в плену. Но полонил меня великий христианский Маршал Тирант Белый, доблестнейший и великодушный рыцарь, лучший и храбрейший из рыцарей, что только рождались на этот свет, ибо даровал он мне свободу и сделал своим братом по оружию и товарищем в битвах, а еще дал мне в жены дочь тремисенского короля с королевством в придачу, за что благодарен я ему больше, чем ежели бы сделал он меня владыкой мира. К тому ж пожаловал он мне королевство Тунис, и за это очень я ему обязан. Ныне же предстоит ему отправиться на завоевание Греческой империи для Императора Константинопольского, коего лишили власти Великий Турок и султан. И просил Маршал меня, как брата и слугу его, поддержать и прийти к нему с подмогою, а потому обращаюсь я ко всем вам: кто может, пусть отправится со мною на Константинополь, со своей стороны обещаю я плату и вознаграждение.

И все, как один, отвечали согласием, ибо за славную доблесть любили короля своего великой любовью и готовы были принять смерть за честь его, а для того отправились бы не только в Константинополь, но и на край света. Скариан от всей души поблагодарил подданных за явленную добрую волю и велел им возвращаться в свои земли, дабы готовиться к походу, а в назначенный день прибыть в тот же город и получить жалованье. К тому ж приказал он кликнуть такой клич по всем городам и селениям королевства: все пехотинцы и конники, все жители королевства и чужестранцы, что желают получить хорошее жалованье, прибудут пусть в город Трогодита.

И пока собирались в город воины, королева, будучи доброй и добродетельной христианкой, порешила сделать все возможное в своем королевстве для возвышения христианской веры. Еще отправляясь в путь из Контестины, взяла она с собою многих монахов и капелланов, а также двух епископов, замыслив возвести в своих землях церкви и монастыри, а потому, едва прибыв в город Трогодита, велела она проповедовать и обращать людей в новую веру, и многие жители — кто из преданности королю и королеве, а кто и проникнувшись благочестием, принимали святое крещение. Тогда королева повелела построить множество монастырей и возвести храмы, а короля убедила дать им хорошую ренту — так появились в том городе и в других христианские церкви, освященные епископами, а многие местные жители стали жить в монастырях, приняв святой обет, и увеличилось число монахов и капелланов, а епископы получили большие епископства и хорошую ренту, и всем, кто способен был на то, наказала королева странствовать по королевству, проповедуя святую христианскую веру и давая святое крещение всем, кто попросит.

В те времена жители Эфиопии не знали, что такое брак[718], женщины у них были общие, потому их дети знали мать свою, но не знали отца, и были они самым презренным народом на свете. Но с тех пор, как прибыла к ним королева, супруга Скариана, и обратила их в новую веру, стали они заключать браки между собою, и были то законные браки, освященные Церковью.

В землях Скариана, далеко на юге возле самого моря, есть одна высокая гора, которая беспрестанно извергает огромное пламя — и днем и ночью. Еще же в королевстве Эфиопия есть гигантские необитаемые пустыни, что простираются до самой Аравии, гранича с океаном.

Тем временем собрались все воины в городе, и распорядился Скариан выдать жалованье тем, кто попросит, ибо иные согласны были идти в поход безо всяких денег. Надо сказать, король Скариан владел несметными сокровищами, что собирали в его подземных рудниках, и множеством конных воинов, ибо после Великого Хана был Скариан самым богатым владыкой, и насчитал он вскоре двести двадцать тысяч конников, сильных и искусных в бою.

И вот король Скариан, будучи человеком во всем осмотрительным, отдал все необходимые распоряжения: назначил достойных управителей в королевстве, а также воевод и военачальников для отрядов конников и пехотинцев, кои также в немалом количестве собрались в городе, хотя и не было о них ранее упоминания, и, как было это сделано, определил он день, когда надлежало войску выступить в поход. Затем распорядился он приготовить множество повозок и вьючных животных, дабы перевозить провиант, палатки и орудия и все прочее, потребное для войны, а также быков и прочую скотину, чтобы прокормить войска в походе. Не менее его готовилась и королева: собрала она множество богатых нарядов, а также украшений из жемчуга и драгоценных камней, коих у нее было несметное количество, а также расшитые золотом одеяния. И велела готовиться в дорогу многим белым девицам и женщинам — уроженкам Туниса, а также чернокожим эфиопкам. Наряды же нужны были королеве, поскольку пообещала она Тиранту прибыть в Константинополь на свадьбу его с Принцессою, а также на свадьбу Услады-Моей-Жизни с сеньором д’Аграмуном, королем Феса, назначенную на тот же день.

И когда собрался весь народ, отправился король Скариан со своим войском из города Трогодита, и путь его пролегал по всему королевству до самой дальней границы его, пока не достигли они города Серас, что располагался возле земли пресвитера Иоанна. Там отдохнул король и войско несколько дней, и встречали их с большой радостью и великими почестями, ибо никогда прежде не видали жители тех мест своего короля, ведь от города Трогодита до города Серас было пятьдесят дней пути.

И здесь прерывается рассказ о короле Скариане, который с войском своим движется к Константинополю, дабы вернуться к рыцарю Эсперциусу, отправившемуся с посольством от Тиранта к королю Сицилии.

Глава 410[719]

О том, как улыбнулась удача рыцарю Эсперциусу.

После того как рыцарь Эсперциус получил ответ от короля Сицилии и увидел его приготовления к походу, попросил он разрешения отбыть и, попрощавшись с королем, отплыл на своей галере к порту Контестина.

Через несколько дней прибыл в Палермо Тирантов флот, однако ж угодно было судьбе, чтобы разминулся с ним Эсперциус: пристал он к берегу в Контестине спустя много дней, после того как отплыл Тирант, который к тому времени уже был возле берегов Сицилии. Расстроила Эсперциуса такая новость, и вновь снялся он с якоря и направил галеру в обратный путь. Однако ж в Палермо не нашел он никого, ибо за пятнадцать дней до того покинул город флот Тиранта. Узнав об этом, отплыл Эсперциус в порт Валона, но и здесь уже не застал он кораблей.

После того направил рыцарь свою галеру в Романский пролив[720], и там настигла его страшная буря, и волнами отнесло его к острову Ланго[721], возле которого затонула галера, а вместе с нею и большая часть команды. К счастью, Эсперциусу и десяти людям его удалось спастись, и побрели они по острову, надеясь отыскать какое-нибудь поселение, дабы отдохнуть и восстановить там силы.

Набрели они на старого пастуха, пасшего небольшое стадо, и спросили его, где найти селение. Пастух отвечал, что на всем острове нет никаких селений, кроме маленького хутора, где обитают четверо семейных пар, сосланных сюда с острова Родос за свои грехи, и живут они в страшной нищете, ибо остров этот заколдован и ничего на нем не раздобудешь. Тогда взмолился Эсперциус и просил Христа ради дать им что-нибудь поесть, поскольку весь прошлый день и все утро маковой росинки не было у них во рту, а за это обещал он помочь старику, чем только сможет. Пожалел их старик и пообещал разделить с ними свою нищету. Погнал он впереди свое стадо, и, приведши незнакомцев домой, поделился с ними чем Бог послал. Едва утолили они голод, принялся Эсперциус расспрашивать хозяина о том, кто же заколдовал этот великолепный остров и сделал его необитаемым.

Старик отвечал, что обо всем поведает, ибо показался ему рыцарь человеком добрым, и вот что рассказал он:

Господин, наверное, известно вам, что в давние времена этим островом Ланго, а также островом Крит владел правитель Гиппокрас[722], у которого была дочь необыкновенной красоты, которая и по сей день живет на этом острове в образе змеи-дракона[723] семи локтей в длину, и, поверьте, много раз я ее видел. Называют ее Владычицей Островов, а обитает она в сводчатом подземелье старинного замка, что высится вон на той горе, различимой отсюда. Показывается она два-три раза в году и, ежели не рассердить ее, не сделает вам ничего дурного. А заколдовала ее, превратив из прекрасной и благородной девицы в змею, богиня Диана, и лишь тот храбрый рыцарь, что решится поцеловать страшную змею прямо в уста, разрушит колдовские чары и возвратит девице прежний прекрасный облик. И вот однажды явился на остров рыцарь из Ордена Родосского, и был это отважный рыцарь, пришедший с твердым намерением поцеловать Владычицу Островов. Сошедши с коня, отправился он прямиком в замок, спустился в подвал, но, как увидал страшную змеиную голову, к нему склоненную, точно безумный бросился бежать со всех ног, змея же погналась за ним. Вскочил рыцарь на коня и попытался скрыться от ужасной змеи, однако ж, на беду, конь принес его к высокой скале, и упал он оттуда в море и сгинул в морской пучине. И случилось так, что другой юноша, ничего не слыхавший об этой истории, сошел с корабля на остров, дабы отдохнуть здесь и развлечься. Набрел он на замок, стал его осматривать и нашел в подземелье странный покой, где увидал некую девицу, что расчесывала волосы перед зеркалом, а вкруг нее по всей комнате лежали сокровища. Порешил юноша, что перед ним либо безумная, либо продажная женщина[724], развлекающая мужчин, которые приезжают на остров. Тут по тени на полу заметила девица юношу и спросила его, чего он желает. Отвечал ей юноша: «Сеньора, ежели вам угодно, желаю я служить вам». Тогда спросила девица, рыцарь ли он, и, узнав, что нет, так сказала: «Коли вы не рыцарь, не станете вы моим господином, вернитесь же к вашим товарищам, и пусть посвятят вас в рыцари, а завтра утром выйду я из подземелья и буду ждать вас у входа, и тогда поцелуете вы меня прямо в губы. Только ни в чем не сомневайтесь и не бойтесь, я не причиню вам зла, хотя и страшен будет завтра мой вид, однако ж я такая, какой теперь вы меня видите, но из-за колдовских чар явлюсь я перед вами в облике змеи. И ежели поцелуете вы меня, станете вы моим супругом и будете владеть всеми сокровищами и этими островами». Тогда вернулся юноша на корабль к своим товарищам, и произвели они его в рыцари. Наутро отправился он к замку, дабы поцеловать девицу, но едва увидел, как навстречу ему выползла страшная и уродливая гадина, объятый безумным страхом, со всех ног побежал к кораблю, и до самого берега гналась змея за ним. Когда же увидела она, что юноша уже на корабле и никогда не вернется, закричала она истошно, как человек кричит от горя, и вернулась в замок. Юноша же умер в ту же минуту. И всех рыцарей, что потом здесь появлялись, ожидала та же участь, однако ж, коли явится тот, кто решится поцеловать ее, нипочем не умрет он, но станет владыкою этих земель.

Задумался храбрый рыцарь Эсперциус, выслушав рассказ старика, и так спросил его:

Скажите мне, добрый человек, ужели все это правда?

И отвечал старик:

Сеньор, не сомневайтесь, рассказ мой — чистая правда, ведь все то, о чем я поведал, и еще более того, приключилось на моих глазах, да и ни за что на свете не солгал бы я вам.

Ничего не ответил Эсперцнус и вновь впал в глубокую задумчивость, и порешил он, что стоит попытать судьбу, ибо недаром занесло его на этот остров по воле Господа, к тому же не было у него другого выхода и возможности покинуть проклятое место, дабы вернуться к Тиранту. И замыслил он втайне от всех отправиться ночью в драконово подземелье, друзей же своих решил не посвящать в свой план, дабы не пошли они вместе с ним и не разубедили его, ибо был он отважный рыцарь, а потому желал испытать удачу либо умереть. Скрыл он свои намерения от товарищей и от старика, однако ж расспросил его, как пройти в замок, дабы не заблудиться, а затем вместе со всеми устроился на ночлег.

Эсперциус поспал совсем немного, а перед рассветом вышел из дому, сказавши, что хочет справить иужду, товарищи же его, ничего не заподозрив, вновь усиули. Взяв в руки крепкую палку, ибо не было при нем оружия, осторожно, стараясь не выходить на открытое место, отправился он в путь, чтобы товарищи, коли хватятся его, не увидели, куда он пошел, и так добрался он до подножия замка.

Солнце тем временем вышло и осветило ярким светом вход в подземелье. Увидев его, упал рыцарь на колени и благоговейно вознес молитву, взывая к безмерной благодати Господней и умоляя Господа не оставить его своим бесконечным милосердием и милостью, и охранить ото всяческого зла, и дать силы и отвагу, дабы не убояться дракона и спасти от страданий душу девицы, возвратив ее святой христианской вере.

Закончив молитву, осенил он себя крестным знамением и, поручив душу свою Господу, двинулся прямо в подземелье. Шел он вперед, пока глаза его различали свет, и, остановившись, громко закричал, дабы змея услыхала его. Тогда на звук человеческого голоса выползла змея с диким шипеньем. Едва услышал рыцарь страшный шум, объятый сильнейшим страхом, упал он на колени и принялся читать молитву. Но когда змея приблизилась к нему и увидал он прямо перед собою страшную гадину, едва не лишившись чувств, закрыл он глаза, чтобы не видеть ужасающего зрелища, и так стоял он на коленях, ни жив ни мертв, не в силах двинуться с места.

Тогда змея, увидев, что рыцарь недвижим и в ожидании, мягко и осторожно подползла к нему и поцеловала его прямо в губы[725], и тут же упал рыцарь наземь без чувств, а змея немедля превратилась в красивейшую девицу. Положила она голову рыцаря к себе на колени, стала растирать ему руки и так сказала:

Славный рыцарь, оставьте ваш страх, откройте глаза и взгляните, какое счастье пришло к вам.

Но рыцарь Эсперциус почти час не мог прийти в себя, и казалось, будто он при смерти, однако любезная девица растирала ему запястья и покрывала лицо его поцелуями, и через час вернулось к нему сознание — открыл рыцарь глаза и увидел, что покрывает лицо его поцелуями девица несказанной красоты. Тогда с великим усилием поднялся он на ноги и дрогнувшим голосом повел такую речь.

Глава 411

О том, как рыцарь признался в любви девице.

Так велики достоинства и совершенства, безупречно соединенные в столь прелестном созданье, что не в состоянии мой бедный язык описать даже малую их толику: полностью покорилась воле вашей моя душа и в блаженстве теперь пребывает, плененная этой красотою. Пламя истинной любви опалило мой разум с той самой минуты, как оказался я на этом острове и узнал о великой вашей красоте. Вместе с высокими добродетелями и достоинствами вашими укрепила эта красота дух мой, а любовь придала сил и отваги, дабы прийти сюда и свершить то, о чем вам известно. Ибо в тот миг, когда рассказали мне о змее, в душе узрел я лик ваш, явленный любовью, и так решил: умру, но избавлю вас от страшного наказания. Теперь же, узнавши я вас и ваше великое благородство, отдаю я вам себя полностью, ибо открыл в вас такие несравненные совершенства, каких до сей поры не знал ни в одной из женщин. Отныне желаю я вечно служить вам: и умоляю — повелевайте мною и всем, что есть у меня, и скажите, довольны ли вы тем, что я сделал? Ведь одна лишь красота ваша дарует мне жизнь во славе, а коли такую милость ниспослал мне Господь, есть ли на свете кто-нибудь счастливее меня? Бедны слова любви, и нет нужды повторять вам, что люблю я вас больше и сильнее, чем любой другой мужчина любил когда-нибудь женщину, и всегда будет так, пока презренная жизнь моя теплится в этом теле, и за пределами этой жизни, если только там есть такая же любовь. И знайте — всегда и везде исполню я ваши веленья. Впрочем, не нужно вам слов, ибо способны вы прочесть на лице моем и в глазах все, чего я жажду, но не могу сказать, а потому я умолкаю в надежде, что, сжалившись надо мною, одарите вы меня бесконечным счастьем.

И не успел прозвучать последний звук влюбленной речи Эсперциуса, так отвечала ему девица.

Глава 412

О том, какой ответ дала девица рыцарю Эсперциусу.

Доблестный рыцарь, вечности не хватит мне, дабы выразить словами мою великую благодарность за ваше благодеяние, а потому дополнит быстрый ваш разум то, о чем я умолчу. Однако ж сделаю я все, что мне под силу, дабы, служа вам верно и преданно, вознаградить вас за невиданный подвиг и беспримерное мужество, ибо подвергли вы опасности свою жизнь, чтобы избавить меня от невыносимой муки. И как известно мне теперь, сколь велики ваши достоинства и высока добродетель, вверяю я всю себя вашей воле, бесконечно благодаря Господа за то, что милостью его попала я в руки того, кому нет равных в доблести. И знайте: любовь моя к вам так велика, что превосходит все пределы, в земной жизни дозволенные, и подвигло меня к ней высокое благородство вашей натуры, так положитесь же во всем на меня, и заживете в счастье и блаженстве.

И, взявши рыцаря за руку, повела его девица в подземелье, в тот самый чудесный покой, где она жила. И был тот покой богато украшен, и было там сокровищ несметное множество. И предложила девица рыцарю все эти сокровища, а вместе с ними и себя.

Рыцарь же очень обрадовался таким дарам и, принимая их, не переставал благодарить девицу — обнял он ее и покрыл тысячей поцелуев. И, не желая тратить более времени на слова, взял рыцарь девицу на руки и положил на кровать, где и познали они истинный предел радостей любви.

Глава 413

О том, как рыцарь Эсперциус вернулся к своим товарищам вместе с благородной дамой, сердце которой он завоевал.

Немалую радость испытал удачливый рыцарь, завоевав сердце девицы. Утром, поднявшись с постели, вышли они из подземелья и рука об руку отправились к дому, где оставил рыцарь своих товарищей. Те же, подивившись, что видят его вместе с такой прекрасной незнакомкой, рады были уже и тому, что жив он и здоров, ибо опасались, что с ним что-нибудь стряслось. Но еще более обрадовались они, увидев, что ведет он за руку девицу редкой красоты. Приблизились к ней товарищи Эсперциуса и низко поклонились, ибо весь вид ее говорил о высоком происхождении и благородстве. И возблагодарили они милосердие Господне за дарованную ей милость. А любезная дама обняла их и оказала им большие почести.

Вошли они в дом пастуха, и здесь любезно поздоровалась девица с пастухом и женой его, и посулила им самые разные блага, и пребывали все в большой радости и в удовольствии. И велела она принести из подземелья одежду и сокровища, чтобы богато украсить дом пастуха.

Через некоторое время пристали к острову корабли, нанятые и посланные людьми из других краев, дабы заселить остров, и случилось это очень быстро. Построен здесь был пышный город, который назвали Эспертина[726], и много других городов, селений и замков. А еще возвели на острове множество церквей и храмов в честь, во хвалу и во славу Господа нашего и Пресвятой Богоматери, и дали всем храмам большую ренту, ради процветания служителей Господних. Что же до рыцаря Эсперциуса, жил он здесь со своею супругой и долго владел этим островом и прочими, поблизости находившимися. И родились у них наследники — сыновья и дочери, кои пребывали в достатке и благоденствии.

И здесь, дабы не быть многословными, прервем рассказ о рыцаре Эсперциусе и вернемся ко флоту Тиранта Белого, который направляется в Константинополь.

Тирант освобождает Греческую империю

Глава 414

О том, как Тирант отправил своего посланника к императору, когда находился со своим войском в порту Трои.

Когда Тирант был недалеко от шрода Валона, он отправил в порт галеру, чтобы приказать капитанам всех шести кораблей, груженных продовольствием, покинуть порт и следовать за ним. И корабли подняли паруса, вышли из порта и присоединились к войску. Дойдя до Византийского канала, флот повернул в сторону Жижео[727], одного из портов города Трои[728], и там войско встало, дожидаясь, покуда не соберутся все корабли.

Тирант же собрал совет, на который позвал короля Сицилии, и короля Феса, и других баронов и рыцарей, ибо была на то причина: до Маршала дошли вести, что все войско султана, насчитывающее более трехсот кораблей, малых и больших галер и других судов, стоит в порту города Константинополя. На совете решено было отправить на берег человека, знающего мавританский язык, чтобы он ночью вошел в Константинополь и предупредил Императора, что Тирант со своим войском находится в порту Трои, в проливе Святого Георгия, в ста или немногим меньше милях от Константинополя. А чтобы мавры ни о чем не узнали, буде захватят они посланника, было решено не давать ему с собой письма, но научить его, что следует передать Императору.

После совета Тирант велел позвать одного рыцаря, подданного Тунисского королевства, который был мавром и принадлежал к королевскому роду. Звался он Синежерус и был человеком знающим, умным, красноречивым, а также бесстрашным рыцарем. В Константинополе он находился в плену и знал все входы и выходы в городе. Тирант передал ему все то, что было необходимо сказать Императору и Принцессе, и вручил свою печать, чтобы Император смог довериться ему.

Этот рыцарь оделся по-мавритански, и ночью на бригантине доставили его на берег, в лье от войска мавров, которое стояло лагерем у города Константинополя. Тайком обойдя лагерь неверных, рыцарь отправился в сторону города, однако не смог избежать встречи с маврами и был остановлен дозорными лагеря. Но так как он хорошо говорил на их языке и сказал, что он из их войска, они его отпустили. Когда же он подошел к городским воротам, стражники, думая, что он подосланный мавр, схватили его. Однако рыцарь попросил, чтобы они не делали ему зла, и объяснил им, что он — посланник Тиранта и пришел поговорить с Императором. Стражники тотчас отпустили его и сопроводили к Императору, который в этот час только что отужинал.

Как только рыцарь Синежерус оказался перед Императором, он преклонил колени, поцеловал ему руки и туфлю и передал печать Тиранта. Император посмотрел на печать и узнал герб Маршала. Он обнял рыцаря и принял его с большим почетом, молвив, что несказанно рад его приходу. И тогда рыцарь Синежерус произнес такие слова:

Ваше Величество, я послан сюда Маршалом Тирантом Белым, который полагается на вашу милость и умоляет вас сохранять мужество, ибо скоро, с Божьей помощью, он избавит вас от всех ваших врагов. Кроме того, он просит вас, чтобы вы повелели приготовиться всей вашей коннице и приказали как следует охранять город, так как завтра на заре Маршал должен напасть на флот сарацин[729]. Он опасается, что мавры, увидев, что их корабли разгромлены, могут атаковать город, чтобы захватить его и, запершись в нем, вновь собраться с силами. Ведь Ваше Величество знает, что, если их корабли будут захвачены и путь назад им будет отрезан, им придет конец. И никто из них не сможет вернуться: сила войска Тиранта такова, что он может захватить их и уничтожить, и пусть Ваше Величество в этом не сомневается.

Несказанно обрадовали нас ваши слова, друг мой, — сказал Император. — Да хранит нас всемогущий и всемилостивейший Господь! Пусть будет так, как ты говоришь. Мы верим в силу и мужество Тиранта и в то, что, с помощью великого Господа, он исполнит наше общее желание.

Потом Император велел позвать Ипполита, который был предводителем его войска, и, как только тот пришел, произнес:

Сеньор маршал, вы уже знаете, что доблестный Тирант с огромным войском находится в порту Трои. Он собирается завтра на заре напасть на лагерь мавров, а потому необходимо, чтобы вы как можно быстрее собрали всех своих рыцарей, которые находятся в городе, а также всех коннетаблей и сенешалей пешего войска и приказали выстроить полки. Пусть каждый из них находится там, где следует, чтобы, если мавры захотят напасть на город, все были предупреждены и подготовлены.

Ипполит ответил:

Сеньор, великую радость доставило мне известие о приезде Тиранта. Его прибытием мы обязаны Божественному Провидению, ибо теперь, Ваше Величество, вы можете не сомневаться в том, что ваши враги будут уничтожены, а вся Греческая империя — освобождена и отдана в ваше подчинение. Вы же сможете вызволить всех тех рыцарей, которые находятся сейчас в плену у неверных, а также избавить всех христиан от грозящего им отречения от веры Христовой. Приказ же ваш будет исполнен немедленно, Ваше Величество.

И, получив разрешение Императора, Ипполит направился на главную площадь города и велел тайно собрать всю конницу, а также коннетаблей и начальников пешего войска. Как только они собрались, маршал произнес следующие слова:

Сеньоры, по своей великой милости и доброте было угодно Господу нашему избавить нас от ига наших врагов, так как доподлинно известно, что мой наставник и господин Тирант находится здесь, в порту Трои, с многочисленным войском и собирается завтра на заре напасть на корабли мавров. Поэтому необходимо, чтобы все вы были готовы. Сенешали пехотинцев пусть расположатся на крепостной стене, каждый на своем месте, и пусть никто не шумит, дабы сарацины ничего не заподозрили.

Это известие всех очень обрадовало, и все вознесли благодарность Господу Богу за оказанную им особую милость. Разойдясь, каждый присоединился к своему отряду и занял свое место. И в великой радости, но осмотрительно сохраняя тишину, провели они всю ночь, ожидая рассвета.

Глава 415

О том, как посол Синежерус отправился выразить свое почтение Императрице и Принцессе.

Исполнив поручение, посол Синежерус испросил у Императора разрешение выразить свое почтение Императрице и Принцессе, и Его Величество с радостью согласился. Посол отправился в комнаты Императрицы, где находилась также и ее дочь со своими приближенными дамами. Рыцарь выразил почтение Императрице, поцеловал руки ей и Принцессе и, припав на одно колено, повел следующие речи:

Благородные сеньоры, мой Маршал и господин Тирант Белый вверяет себя вашей милости и целует вам руки, обещая вскорости явиться самому, чтобы выразить почтение Вашему Величеству и вашему высочеству.

Когда Принцесса услышала, что Тирант находится совсем близко и скоро приедет, она так обрадовалась, что чуть не лишилась чувств. Но, хотя и была она взволнована, смогла сдержать себя и не проявить чрезмерной радости. Придя в себя, Принцесса вместе с Императрицей радушно приветствовала посланника, обнимая его и осыпая ласками. Дамы расспросили его о многом, и в особенности о том, кто едет вместе с Тирантом.

Посланник отвечал им, что вместе с его господином находится король Сицилии со своими людьми, а также король Феса со своими людьми и со своей женой по имени Услада-Моей-Жизни; кроме того, с ним едут все бароны Тунисского королевства и королевства Тремисен, а также многие другие рыцари из Испании, Франции и Италии, которые нанялись в войско Тиранта, привлеченные его великой славой. Одновременно сухим путем следует господин Эфиопии, доблестный и отважный рыцарь, товарищ Тиранта по оружию, великий король Скариан.

Рыцарь сей едет с многочисленным войском, конным и пешим, и везет с собой королеву, свою жену. Она с нетерпением ожидает увидеть вас, ваше высочество, много наслышав о вашей несравненной красоте. Ведь сама королева — одна из прекраснейших в мире женщин и исполнена всяческих достоинств.

Кроме того, поведал им Синежерус о том, как Услада-Моей-Жизни вышла замуж за господина д’Аграмуна, и сказал, что она надеется, что Их Величества Император, Императрица и Принцесса окажут ей честь и поздравят со свадьбой. Подробнейшим образом рассказал он им и о завоевании Тирантом Берберии, и о том, что все завоеванное и добытое тот разделил, не взяв ничего себе, и что каждый, когда видел его или слышал его имя, прославлял его. И о стольких доблестях Тиранта, восхваляя его, поведал посланник, что не хватит бумаги и чернил, чтобы все описать.

Когда Императрица и Принцесса услышали о стольких достоинствах и необыкновенных деяниях Тиранта, они были удивлены оказанной ему Божьей милостью и тем, что он был так почитаем и любим во всем мире. И от переполнявшей их радости и при мысли, что Маршал станет освободителем и защитником Греческой империи, они залились слезами, ибо уже потеряли всякую надежду на избавление и спокойствие, каждый день ожидая, что будут пленены, обесчещены и опозорены врагами веры. Дамы были несказанно довольны известием о прибытии королевы Эфиопии, и в особенности Принцесса, так как, услышав о том, что это — прекрасная и достойная женщина, захотела она обрести ее дружбу. Беседа продлилась до глубокой ночи — такое удовольствие дамам доставил рассказ посланника. Затем стали они готовиться отойти ко сиу.

Императрица осталась в своей комнате, а Принцесса направилась к себе. Посланник же, предложив ей руку, сопроводил ее. И тогда Принцесса спросила, почему он поцеловал ей руку три раза, на что посол отвечал, что имеет поручение от своего господина Тиранта, который умоляет ее быть снисходительной и простить его, ибо иначе он не осмелится предстать пред ней из-за ошибки, которую совершил, и глубокого чувства вины за нее.

Принцесса отвечала:

Рыцарь, передайте моему господину Тиранту, что там, где нет вины, не нужно прощение, и оно было бы излишним. Однако, если он считает себя виновным, я умоляю его загладить свою вину, явившись предо мной как можно скорее, ибо желаю этого больше всего на свете. Пусть же не медлит он и скорее исцелит меня. Ведь я так долго ждала и неустанно желала этого! Пусть не сомневается во мне Тирант: со мной будет он жить счастливо и сполна получит то, что так желал.

И, попрощавшись с Принцессой, посланник удалился в свои покои, в которых по приказу Императора было приготовлено все необходимое.

А в эту же ночь маршал Ипполит велел как следует охранять город, в особенности городскую стену, и никто до самого утра не ложился спать, опасаясь мавров, с одной стороны, и в великой радости ожидая боя, который Тирант должен был дать мавританскому войску, — с другой.

И в этом месте мы прекращаем повествование об Императоре, который велел хорошо охранять город, и расскажем о том, что случилось с Заскучавшей или, иначе, Одержимой Дьяволом Вдовой.

Глава 416

О том, как Заскучавшая Вдова покончила с собой из-за страха перед Тирантом.

Когда Заскучавшая Вдова услыхала, что Тирант должен приехать и находится уже совсем близко, столь велик был ее страх, что у нее чуть не случились судороги, и она сказала, что у нее сильно болит сердце. Удалясь к себе, она принялась стенать, плакать и бить себя по голове и по лицу, ибо в эту минуту считала себя погибшей и на самом деле думала, что Тирант велит жестоко казнить ее. Ведь она знала, что Тиранту известно и об Усладе-Моей-Жизни, и о маске садовника-мавра, и о великой жестокости, которую она сама совершила. И думала она, что не сможет показаться на глаза Принцессе, если та узнает о ее гнусном преступлении. В то же время Вдова теряла рассудок от обуревавшей ее великой любви к Тиранту.

Так, в раздумьях и спорах с самой собой, она провела всю ночь, не зная, что предпринять, ибо не осмеливалась никому открыться, чтобы испросить совета, ведь в этом деле каждый ей был бы врагом. Так обычно и случается: женщины, по природе непостоянные и изменчивые, когда понуждает их необходимость, долго думают, но выбирают решение самое неверное.

В конце концов, не найдя лучшего выхода и понукаемая страхом, Заскучавшая Вдова решила тайно покончить с собой, приняв яд, чтобы ее преступление не было открыто и узнано всеми, а ее тело не было сожжено или отдано на съедение собакам.

Поэтому взяла она мышьяк, который использовала для приготовления притираний для тела[730], бросила его в чашу с водой и выпила ее. Затем, оставив дверь открытой, она разделась, легла в постель и принялась кричать, что умирает. Девицы, которые спали в соседних комнатах, тотчас же поднялись, поспешили в покои Вдовы и увидели, что она при смерти и не переставая кричит.

Императрица с Принцессой также встали, и во дворце начался великий переполох, но никто не знал, в чем его причина. Поспешно поднялся Император, и, подумав, что либо вооруженные мавры ворвались в город, либо с его дочерью случилась какая-то беда, лишился чувств, и тогда послали за лекарями. А Императрица с Принцессой, когда узнали, что Император без сознания, оставили Заскучавшую Вдову и поспешили в покои Императора. Увидев, что отцу совсем худо, принцесса принялась рыдать, считая себя причиной его обморока. Но вскоре появились лекари и привели Императора в чувство. Придя в себя, он спросил, что за шум он слышал, чем он вызван и не ворвались ли в город мавры. Ему отвечали, что нет, не ворвались, но что у Заскучавшей Вдовы разболелось сердце, она кричит в голос и находится при смерти. Император повелел лекарям отправляться к ней и сделать все необходимое, чтобы спасти ее, и те тотчас же исполнили приказ. Но в ту самую минуту, когда они вошли в комнату, душа Вдовы уже отлетала в царство Плутона.

Когда Принцесса узнала, что Заскучавшая Вдова умерла, она принялась горько плакать, так как очень любила свою кормилицу. Она приказала, чтобы покойницу положили в красивый гроб и похоронили с великими почестями. Поутру Император со всей своей свитой, Императрицей и Принцессой, всеми членами городского совета и благородными людьми города сопроводили тело Вдовы в большую церковь Святой Софии, где ее с великой торжественностью и похоронили. После чего Император со своими людьми вернулся во дворец.

На этом мы заканчиваем рассказ о Заскучавшей Вдове и расскажем о том, какие слова произнес Тирант, обращаясь к своим рыцарям.

Глава 417

О том, с какой речью Тирант обратился к своим людям.

Иные великие предприятия не менее почетны и благородны, чем то, что задумали мы, но требуют меньших усилий, и это так же верно, высокородные и отважные рыцари, как и то, что собрались мы в этом прекрасном порту ради святого дела. Промедление — враг нашей чести: так вперед же, благородные рыцари, пусть кровь быстрее потечет у нас по венам! И дабы враги наши не пребывали в спокойной уверенности, укрепляя свою благоденствующую страну, поднимем оружие и воспрянем духом, сразим и низвергнем этот заблудший несчастный народ, который слишком много возомнил о себе; пусть сей народ, видя наши разъяренные души, не сомневается, что в действительности он ничтожен. Будем же готовы преследовать тех, кто уже дрожит в смертельном страхе, — и они побегут! Восславим нашу святую веру — и будет посрамлена нечестивая ересь! Убьем погибшие души — и наши будут жить в вечной славе! Наша слава и честь будут бессмертны, и мы не перестанем бороздить это широкое море, пока его бурные воды не наполнятся кровью наших врагов! И я обращаюсь к вам, высокородные короли, и смиренно прошу вас: цените свою честь превыше всего и не жалейте расстаться с самой жизнью, дабы служить примером тем, кто следует за нами с оружием. Пусть славная смерть и жизнь во славе будет им одинаково желанна. Итак, приступим к делу в добрый час и будем вознаграждены бессмертной славой.

Глава 418

О том, как Тирант захватил мавританские корабли.

После того как Тирант приказал высадить на землю посланника Синежеруса, чтобы тот предупредил Императора, повелел он всему войску приготовиться к бою и сказал, каким кораблям и галерам какие вражеские суда следует атаковать. Кроме того, приказал он капитанам кораблей, чтобы, как только они начнут атаковать флот мавров, их люди подняли великий шум, одни — трубя в горны, рога и анафилы, которыми Тирант велел запастись вдоволь, другие — стреляя из бомбард и страшно крича, чтобы до смерти напугать мавров.

После того как Тирант обо всем распорядился, велел он поднять паруса, и корабли осторожно и без шума вышли из порта. Покинув порт Трои на рассвете дня, они плыли весь день и всю следующую ночь. И наш Господь был так добр к ним, что весь тот день был облачным и туманным, так что никто из мавров, тем более из тех, кто находился в городе, не мог их увидеть. Войско подошло к кораблям неверных за два часа до рассвета, и никто из сарацин ничего не услышал. Яростно напали христиане на мавров, подняв ужасающий шум, трубя в горны, анафилы и рога, крича изо всех сил и одновременно стреляя из множества бомбард. Грохот стоял такой, что казалось, наступает Судный день. В довершение всего христиане зажгли на каждом корабле по десять заранее приготовленных костров, осветив все вокруг. Мавры, когда услышали страшный шум и увидели прямо перед собой освещенные корабли, были так испуганы, что не знали, что предпринять, так как их застали спящими и без оружия. Не стоило большого труда захватить все их суда, ибо сарацины не оказали никакого сопротивления — так они были растеряны. И началось такое побоище, что любо было посмотреть: всех, кого нашли на мавританских кораблях, лишили головы и никого не оставили в живых.

Те, кто бросился в море и добрался до берега, принесли злую весть султану и Турку. Когда мавры из лагеря узнали, что все их корабли захвачены, а люди убиты, они, слыша шум и видя множество огней, но не зная, кто на них напал, очень испугались. Вооружившись и оседлав коней, изготовились они к бою. Опасаясь, как бы с ними не сотворили то же, что и с их флотом, они встали у края моря, чтобы никто не смог высадиться на берег.

Тирант же, увидев, что все корабли мавров захвачены, был доволен больше всех и, с благоговением упав на колени, сказал:

Господи великий Боже, бесконечны доброта и милость Твои. Безмерно благодарен я за Твою доброту и оказанное мне благодеяние, ведь Ты позволил мне, не потеряв никого из своего войска, захватить триста вражьих кораблей, полных всяческого добра.

Эта победа была столь стремительна, что заря лишь занималась, а все корабли мавров уже были захвачены. Когда те, кто находился на стенах города, услышали шум стреляющих бомбард, звуки труб и крики, которые долетали со стороны порта, и увидели столько огней, то были изумлены: казалось, что воины со всего мира прибыли туда. Узнав, что это войско Тиранта напало на корабли мавров, все были необычайно обрадованы, но и обеспокоены тем, что мавры из лагеря могут начать штурмовать город. Весть же о том, что Тирант разбил вражеский флот, необыкновенно воодушевила всех осажденных.

А Император, когда услышал шум, тотчас же поднялся с постели и, сев на коня, с немногими, кто еще оставался в тот час во дворце, выехал в город, чтобы просить людей быть готовыми защищаться, если потребуется, и одновременно чтобы поддержать их дух и обрадовать горожан вестью, что вскоре каждому из них будет возвращено его добро и все то, что он потерял.

Мавры же так сокрушались о потерянных кораблях и так боялись нападения со стороны моря, что о штурме города и не думали. Ведь, оказавшись в окружении, они не могли вернуться в свои земли и уже считали себя либо погибшими, либо пленными. А посему они с особой тщательностью охраняли берег моря, чтобы ни один из кораблей Тиранта не смог к нему пристать.

Так как день выдался хороший и ясный, Тирант велел набрать команду для каждого из захваченных у мавров кораблей и поднять паруса. Покинув порт Константинополя, весь флот направился в сторону Великого моря[731] по проливу Святого Георгия и далее, чтобы затем повернуть к берегу, ибо Маршал считал, что, перекрыв маврам проход по земле и лишив их возможности к отступлению, он сможет добиться от них всего, что пожелает. Он сделал вид, что уплывает и уводит с собой все захваченные корабли. Когда же неверные увидели, что Маршал покидает порт, уводя за собой все их суда, они решили, что христиане уплывают, взяв с собой добычу, ибо получили они ее уже в достатке.

Тирант же весь тот день плыл по направлению к Великому морю, пока не стемнело и мавры не потеряли из виду его флот. Сделал это Маршал, дабы враги подумали, будто он уходит, и не препятствовали бы его высадке на землю. Когда уже стояла глубокая ночь, Тирант приказал повернуть в сторону берега.

А следует сказать, что город Константинополь очень красив, хорошо укреплен и имеет форму треугольника[732]. Есть там также морской рукав, который называется проливом Святого Георгия, и этот пролив окружает город с двух сторон, а третья сторона остается открытой. Одна из омываемых проливом стен обращена в сторону моря, другая — в сторону Турции. Третья же, не закрытая, — в сторону королевства Тарсия[733]. Тирант подошел к городу со стороны, не омываемой проливом, и ночью пристал к берегу в четырех лье от лагеря мавров. И в этом месте все люди Маршала высадились на землю, взяв с собой лошадей и оружие, а также необходимый запас еды, а корабли с остальным грузом оставили. И мавры не видели и не слышали их.

Облачившись во все снаряжение, оседлав коней и построившись, войско отошло от того места, где стояли корабли, на пол-лье вверх по течению большой реки, которая там протекала. Когда они дошли до каменного моста через реку, Тирант приказал остановиться и построиться вдоль берега. Таким образом, река оказалась между ними и их врагами, а сделано это было для того, чтобы мавры не напали на них ночью и не расстроили их планов. А свой шатер Маршал велел поставить прямо на мосту, чтобы никто не смог пройти по нему без его разрешения, а также приказал установить там множество пищалей, чтобы маврам была уготована хорошая встреча, если они только явятся. Ко всему прочему, он отправил в лагерь врагов своих лазутчиков, чтобы заранее знать, не собираются ли они напасть.

Когда все было исполнено, Тирант позвал одного пешего воина, велел ему одеться в мавританские одежды и отнести в город Константинополь письмо следующего содержания.

Глава 419

О том, что написал Тирант в своем письме к Императору.

«Ваше Величество, теперь у меня есть причина, чтобы с радостью написать это послание. Удача на нашей стороне, мой господин, ибо с Божьей помощью мы одержали победу над врагами Вашего Величества и захватили все корабли султана и Турка, которые стояли у города Константинополя, всего количеством триста штук. Все - полные добра, так как мавры не успели их разгрузить, а все сарацины, что на них находились, были безжалостно убиты. Я ожидаю указаний Вашего Величества, куда следует доставить груз с захваченных кораблей и тот, что мы везем с собой, ибо, с позволения Вашего Величества, я решил вернуть все наемные корабли их хозяевам. Четырехсот кораблей со всем вооружением, то есть тех, что мы получили в бою, а также принадлежащих королю Сицилии и другим нашим друзьям и поверителям, будет вполне достаточно, чтобы помешать маврам уйти либо получить помощь и провиант от кого бы то ни было, так как у них самих больше нет флота. Кроме того, хочу сообщить Вашему Величеству, что мы высадились на берег близ устья реки и разбили лагерь у каменного моста, и теперь мавры окружены со всех сторон - и с моря, и с зелии. Шатер свой я поставил прямо на мосту. Я уверен, что еще до того, как враги захотят снять осаду с города и бежать, им придется иметь дело со мной. Смиренно прошу Ваше Величество приложить все усилия, охраняя город, и быть все время начеку. И тогда, отчаявшись, мавры будут вынуждены сдаться, так как их провианта не может хватить надолго, а пополнить его неоткуда, ведь они окружены мною и с земли, и с моря. Также прошу вас сообщить мне, хватит ли в городе еды и на сколько, ибо того, что у меня есть, будет достаточно, чтобы обеспечить город на десять лет. И как только я получу ваш ответ, я тотчас же переправлю вам все корабли, груженные продовольствием. Поэтому прошу Ваше Величество передать, как мне следует поступить с наемньши кораблями и с грузом продовольствия и другого добра, которое вам может понадобиться. Любой приказ Вашего Величества будет мною немедленно исполнен. Если же вы имеете какие-либо опасения и вам будет угодно, чтобы я отправил вооруженных людей для защиты города, скажите мне об этом. Ибо я решил, с позволения Вашего Величества, как только корабли будут разгружены, хорошо их вооружить и приказать им встать напротив лагеря мавров, чтобы никто со стороны не пришел им на помощь и чтобы они сами не смогли отправить корабль и попросить помощи, а также чтобы нанести им как можно больший урон. Если мы сделаем это, думаю, Господь поможет нам в наших начинаниях. Ожидаю ответного послания Вашего Величества».

Глава 420

О том, как доблестный рыцарь Синежерус вернулся в лагерь Тиранта.

Написав письмо, Тирант отдал его человеку, которого он избрал для отправки в Константинополь. Имя его было Карильо, был он греком и уроженцем Константинополя и поэтому хорошо знал город. И ночью этот человек отправился в город по тайной дороге, поэтому никто из лагеря мавров не видел и не слышал его. А у городских ворот стражники его схватили и отвели к Императору, и Карильо приветствовал его, поцеловав руку и туфлю, и передал письмо от Тиранта. Император с великой радостью принял письмо и тотчас же прочел и остался в высшей степени доволен его содержанием. Он вознес благодарность Господу Богу за оказанную милость и велел позвать Императрицу и свою дочь Принцессу, чтобы показать им послание Маршала. Они также необыкновенно обрадовались, когда узнали, что Тирант захватил корабли мавров.

После того Император послал за Ипполитом, чтобы и ему показать письмо. Маршал Ипполит прочел его и сказал:

Вы помните, Ваше Величество, не один раз говорил я, что следует довериться Богу и верить в силу любви и расположения, которые мой наставник Тирант питает к вам, и что, если он жив, он вас не забудет. Поэтому, сеньор, будьте уверены, что с Божьей помощью он добьется победы над вашими врагами и поможет вновь обрести всю Греческую империю.

Император ответил:

Видит Бог, маршал, деяния Тиранта, которые он уже совершил и продолжает совершать, восхищают нас. Мы ему многим обязаны, и поэтому, клянусь вам своей короной, его ждет достойная награда, которой он и его родичи будут довольны. И прошу вас, маршал, как можно быстрее проверить все запасы еды в нашем дворце и в городе, чтобы мы могли сообщить Тиранту то, о чем он нас просит.

Ипполит немедленно покинул Императора и с другими людьми, разбирающимися в таких делах, тщательно все осмотрел. И они решили, что у них достаточно продовольствия на полных три месяца. Обрадованный, Ипполит вернулся к Императору и сказал следующее:

Ваше Величество, вы должны знать, что еды в городе хватит на три месяца, а если понадобится, — даже на четыре. Но не сомневайтесь, что еще до того, как еда кончится, Тирант прикажет, чтобы нам доставили еще, и снимет осаду с города, так что препоручите это ему.

Император велел позвать своего секретаря и приказал ему написать послание Тиранту, в котором подробно поведал о том, что решили он и его совет. Затем он позвал Синежеруса и сказал ему:

Рыцарь, прошу вас отправиться к Тиранту и отдать ему это письмо, а также на словах передать ему все то, что вы здесь видели сами.

Рыцарь ответил, что сей приказ будет исполнен.

Взяв письмо Императора, посланник Синежерус поцеловал ему руку и туфлю и, получив разрешение, покинул его. После этого он пошел попрощаться с Императрицей и Принцессой, которая находилась в своей комнате. Принцесса попросила Синежеруса передать своему господину Тиранту, что она его умоляет помнить о ней. Пусть он, зная, сколько мук и страданий ей пришлось пережить с тех пор, как она видела его последний раз, постарается, ради всего святого, приблизить мгновение встречи. Ибо если он этого не сделает, то она несомненно умрет от страстного желания его увидеть. Рыцарь отвечал, что приказ ее высочества он исполнит как можно скорее. Посланник поцеловал Принцессе руку, и она обняла его. Попрощавшись со всеми и облачившись в мавританские одежды, Синежерус покинул замок, взяв в товарищи Карильо, того человека, что принес письмо Императору. Они вышли из города в полночь, и, так как они шли по тем же тайным дорогам, по которым пришел Карильо, никто из лагеря мавров их не услышал. А на рассвете они подошли к мосту, у которого был разбит лагерь Тиранта. Дозорные их узнали и пропустили, и они направились прямо в шатер к Тиранту, который к этому времени уже встал.

Тирант необыкновенно обрадовался их приходу и спросил рыцаря Синежеруса, какие у него вести и как поживают Император и Императрица, а также его возлюбленная, Принцесса. И посланник очень подробно ему рассказал обо всем, что он видел и слышал и что сказал ему Император. А кроме того, он передал Тиранту слова Принцессы, изложенные выше. Когда Маршал их услышал, слезы потекли из его глаз, а лицо его преобразило чувство огромной любви и сострадания к Принцессе. И некоторое время он не мог произнести ни слова, думая о том, как страстно любит его Принцесса, и страшась, как бы ее желание как можно скорее его увидеть не стало причиной ее болезни. Когда же Тирант пришел в себя, Синежерус отдал ему письмо от Императора, и Маршал принялся читать его, а были в нем следующие слова.

Глава 421

О том, что было в письме, которое Император передал Тиранту Белому.

«Тирант, сын мой, премного обрадовало меня известие о вашем прибытии. Ия благодарен милосердному Господу, а также вам, ведь вы пришли нам на помощь, чтобы освободить нас, когда мы больше всего в этом нуждались и оказались в большой беде. И я молю Господа Иисуса Христа, чтобы он, по своей милости и доброте, позволил вам осуществить наше общее желание и чтобы я смог вознаградить вас за ваши великие труды. Спешу сообщить вам, что город хорошо охраняется благодаря усердию вашего доброго слуги и моего маршала Ипполита, который, после вас, является лучшим и наихрабрейшим рыцарем, когда-либо рождавшимся в этом мире. Ведь если бы не он, город, а также вся остальная Греческая империя уже были бы захвачены. И маврам, убитым руками этого доблестного рыцаря, нет числа. Кроме того, хочу сообщить вам, что, хвала Господу нашему Богу, город обеспечен едой и остальными необходимыми вещами на три месяца, а воинов, чтобы защититься от врагов, вполне хватает. Я боялся, что нам недостанет продовольствия и начнется голод, но теперь, слава Господу, я избавлен от этого страха, ибо такие времена не настанут. Но я не желаю, чтобы вы, доблестный рыцарь, подвергали себя опасности, а посему предоставляю вам вести сражения на ваше усмотрение. В вашей власти решать, что захватить, а что нет, ибо нельзя приказать вам биться против вашего согласия. Также хочу сообщить вам, что, по моему мнению, лучше было бы разгрузить корабли. Часть провианта прикажите оставить в крепости Синополи [734], которая хорошо укреплена, и там запасы будут находиться в безопасности, а вы сможете использовать их, когда это будет необходимо, для вашего лагеря и тех, кого вы захватите. Другую же часть прикажите сгрузить в Пере, так как она находится близко от Константинополя и отсюда можно доставлять еду в осажденный город. Велите, чтобы эту часть запасов охраняло пятьсот вооруженных людей. А оставшуюся часть вы можете приказать привезти сюда, в город, чтобы разгрузить суда и вернуть владельцам те корабли, которые пожелаете, в этом я целиком полагаюсь на ваше разумение. Хочу также дать вам один добрый совет: пусть все четыреста кораблей в строгом порядке подойдут и встанут у города. Тогда у мавров прибавится заботы: ведь им придется все время - и ночью и днем - следить, чтобы ни один из ваших кораблей не причалил к берегу, и отрядить для его охраны большое количество вооруженных людей. Одновременно им придется опасаться нападения как со стороны города, так и со стороны вашего лагеря, так что они окажутся в трудном положении.

Мне остается лишь добавить, что, если возникнет необходимость воспользоваться моей казной для оплаты наемных кораблей, отправьте ко мне галеру, или две, или сколько захотите, и мы вам пошлем столько денег, сколько понадобится».

Глава 422

О том, как мавры собрали совет и решили отправить посольство к Тиранту.

Когда султан и Турок узнали, что Тирант высадился на берег и разбил лагерь у каменного моста, они пришли в замешательство и уже считали себя погибшими, ибо не могли пройти ни по земле, ни по морю, не столкнувшись с ним. Оставшись же в окружении, они могли умереть от голода, так как провианта у них было всего на два месяца, ибо они не успели снять груз со своих кораблей. Осознав, какой печальный конец им уготован, они, как и положено настоящим рыцарям, никак не выказывая свой страх, собрали совет, чтобы найти выход из этого затруднительного положения и спастись. На этом совете были следующие короли: прежде всего король Алапе, а также король Сирии, король Трато и король Ассирии, короли Гиркании и Растена, а кроме них, сын Великого Караманя и принц Сиксы, а также многие другие благородные господа, чьи имена мы здесь не упоминаем, чтобы рассказ наш не слишком затянулся.

И на этом совете возник большой спор. Одни говорили, что надо напасть на город, так как, захватив его, можно будет запереться и находиться в нем долгое время, ожидая помощи, ибо они догадывались, что в городе достаточно еды. Другие говорили, что нужно дать бой Тиранту, который, будучи рыцарем отважным, не сможет отказаться от него, а в бою они смогут его разбить, так как у них большая и сильная конница и много пеших воинов. Если же они не смогут победить, то лучше умереть, как подобает рыцарям, а не быть захваченными, словно стадо баранов. И если судьба будет благоприятствовать им и они одержат верх, то смогут уйти или же продолжить осаду города, пока он не будет взят.

Третьи же считали, что будет лучше отправить посольство к Тиранту, чтобы заключить с ним перемирие с условием, что он позволит им уйти, а взамен они освободят всю Греческую империю и никто из них никогда не вернется в эту землю. Кроме того, они отпустят из плена всех захваченных христиан. В заключение совета все согласились, что это хорошее решение и что надо отправиться к Тиранту с посольством. А уж если он не согласится и не позволит им уйти, тогда они смогут использовать другие пути, а именно: сначала отважно нападут на город, и только если не смогут его захватить, выберут последнее средство — погибнут с оружием в руках, как подобает рыцарям.

Так постановил совет, а послами были избраны сын Великого Караманя и принц Сиксы, и были они мудрыми и красноречивыми рыцарями, умелыми воинами, знающими толк в военном деле. Им было сказано, чтобы они были начеку и смотрели, сколько у Тиранта людей и как он их расположил, а также даны указания, что следует говорить и делать.

И послы нарядно оделись, облачились в дорогие парчовые алжубы, и двести конников без оружия сопровождали их. Но еще до того мавры отправили в лагерь Тиранта глашатая, чтобы христиане предоставили им охранное свидетельство, которое и было дано. И тогда послы поехали в сторону лагеря.

Глава 423

О том, как Тирант велел сгрузить провиант и отпустил все наемные корабли.

Прочтя письмо императора, Тирант позвал маркиза де Лисану, своего адмирала, и сказал ему, чтобы он рассчитался с капитанами всех наемных кораблей и щедро заплатил тем, кому они были должны. Затем он велел разделить весь провиант, который был на кораблях, на три части и одну часть перевезти в крепость Синополи, другую — в крепость Пера, приказав также пятистам вооруженным воинам отправиться туда для ее охраны. Когда же это будет исполнено, корабли могут уходить. Кроме того, Маршал приказал как следует вооружить захваченные у мавров и другие, не наемные, корабли и с полным грузом провианта и других необходимых вещей отплыть в город Константинополь.

И как только они разгрузятся, пусть встанут напротив лагеря мавров, обстреливают их и всячески им вредят.

Получив приказ Тиранта, адмирал тотчас же пошел туда, где находились корабли, и рассчитался со всеми капитанами, заплатив им то, что был должен. А сверх этого каждый капитан, по приказу Тиранта, получил в качестве благодарности по тысяче дукатов, не считая того, что они взяли с кораблей, захваченных у мавров. Затем каждому было приказано плыть туда, куда требовалось отвезти груз, после чего они могли возвращаться в свои земли.

После этого собрали пятьсот вооруженных людей, которые должны были плыть в город Пера, все наемные корабли подняли паруса и поплыли, куда им было приказано. Одни — в сторону крепости Синополи, которая находится в пятидесяти милях от Константинополя по Великому морю, если плыть по проливу Святого Георгия. И там они оставили груз и поплыли своей дорогой. Другие же отправились в сторону города Пера, где были встречены с большой радостью. И здесь же остались пятьсот воинов.

А сенешаль города, который был рыцарем в высшей степени отважным, когда узнал, что это — люди Тиранта, очень хорошо их принял и удобно разместил. И все корабли были разгружены, а запасы отнесены в город. Горожане же очень радовались, так как еды им не хватало, и поэтому они вознесли хвалу Господу за то, что были избавлены от голода.

Как только груз был снят, корабли отплыли и направились каждый в свою землю.

Глава 424

О том, как Тирант отправил в Константинополь королеву Феса с остальными кораблями.

После того как маркиз де Лисана, адмирал Тиранта, отпустил наемные корабли, он приказал оснастить оружием все оставшиеся, всего числом четыреста тридцать пять, корабли, галеры, галиоты и малые галеры, и приказал также оставить достаточно провианта в лагере. Кроме того, он велел, чтобы на реке рядом с лагерем Тиранта стояли две хорошо вооруженные галеры и чтобы они были всегда наготове, если у Маршала возникнет необходимость отправиться куда-либо.

Когда все корабли уже были готовы отплыть, адмирал направился к Тиранту и сказал, что все его приказы исполнены. Тогда Тирант пошел к королеве Феса и, войдя в ее шатер, сказал:

Возлюбленная сестра, умоляю вас, окажите мне любезность и отправляйтесь в город Константинополь с кораблями, которые я посылаю туда, дабы утешить и поддержать ту, что похитила мое сердце, ибо сам я не имею возможности выразить ей свое почтение и опасаюсь, как бы из-за тоски по мне с ней не приключилось чего дурного. Сие же будет для меня хуже самой смерти. А вы знаете, что если я уеду отсюда, чтобы увидеть ее высочество, то подвергну великой опасности весь свой лагерь и в мое отсутствие могут возникнуть разного рода неурядицы. Вам же в городе будет лучше, и там вы проведете время приятнее и с большим удовольствием.

Не сдержавшись, прекрасная королева не дала Тиранту договорить и, обратив к нему приветливый взор, тихо молвила:

Возлюбленный брат, я считаю себя обязанной исполнить вашу просьбу, ведь вы по вашей доброте и щедрости так заботились обо мне и так меня почитали, хотя я этого совсем не заслуживаю. Неужели вы думаете, что я могла быть столь неблагодарной, чтобы забыть, чем вам обязана и что вы для меня сделали. Подумайте, возлюбленный брат, что если и в прошлом я была готова служить вам, то сейчас, зная о ваших достоинствах, — тем паче. И я думаю, что столь прекрасное тело, как у моей госпожи, может принадлежать лишь такому доблестному рыцарю, как вы, — источнику добродетели и благородства. Поэтому, брат мой и господин, если вам будет угодно, чтобы я исполнила любое другое ваше пожелание, скажите мне об этом: я готова сделать все, что под силу человеку, и, проживи я в сто раз дольше, я бы и тогда положила всю жизнь на это.

Тогда Тирант обнял ее и поцеловал в щеку, а затем сказал следующие слова:

Возлюбленная сестра, не знаю, как и благодарить вас за ту любовь, которую вы ко мне питаете, и нисколько не сомневаюсь, что вы сможете избавить меня ото всех печалей. И пусть Господь позволит мне вознаградить вас по заслугам за вашу любовь и доброту и сделать для вас вдвое больше, чем я делал прежде.

Королева захотела поцеловать Маршалу руки, но Тирант не позволил, а попросил, чтобы она приготовила все необходимое к отплытию. И королева ответила, что исполнит его приказ. Попрощавшись с ней, Маршал отправился в свой шатер и позвал адмирала, а когда тот предстал перед ним, сказал:

Адмирал, вот мой приказ: приготовьтесь и точно исполните то, что я вам повелел. А когда королева будет готова, тотчас же поднимайте паруса и отправляйтесь в путь.

И адмирал ответил, что все готово, и, попрощавшись с Тирантом, стал собираться в путь. На рассвете следующего дня Тирант и король Сицилии в сопровождении пятисот вооруженных людей проводили королеву и ее придворных дам до берега моря. Когда же она поднялась на корабль, они попрощались с ней и вернулись в лагерь. Адмирал велел поднять паруса всем судам и направился в сторону Константинополя.

Глава 425

О том, как послы султана и Турка прибыли в лагерь Тиранта.

Когда послы султана подошли к каменному мосту, где был расположен лагерь Тиранта, Маршал приказал одному из своих военачальников, чтобы тот в сопровождении пятисот вооруженных людей в стальных латах и верхом на рослых сицилийских лошадях, также покрытых доспехами, вышел им навстречу. Люди Тиранта встретили послов с великим почетом и сопроводили их до его шатра. По такому случаю Маршал велел разбить шатер из кошенильной парчи[735], ткани столь богатой и редкой, что больше такой нигде в мире в то время не было, а сделана она была в городе Париже.

Спешившись, послы вошли в палатку и увидели там короля Сицилии, короля Феса и Тиранта, а также многих других благородных сеньоров и рыцарей, которые их любезно встретили и приняли с почестями, достойными высоких гостей. Но Тирант не пожелал немедленно приступить к делу, а велел с удобством разместить посланников в красивых шатрах, которые он приказал для них поставить, и угостить в изобилии разнообразными кушаньями и дичью, а также всевозможными винами.

Когда же послы увидели пятьсот вооруженных людей с плюмажем на шлемах на итальянский манер и верхом на таких рослых скакунах, они пришли в восхищение. И еще четыре тысячи лошадей они увидели в лагере, также в доспехах, снаряженных как для боя. Увидев столь многочисленное конное войско в лагере Тиранта, они подумали, что все мавры, какие есть в этом мире, не смогут противостоять христианам, такой у них был порядок и такая великолепная конница. Еще они подумали, что зря явились, ибо Маршал никогда не захочет заключить с ними соглашение или договор, и что близок их смертный час. Так они рассуждали, ибо оттуда, где доблестный Маршал разбил свой лагерь, невозможно было живому человеку уйти и не быть схваченным или убитым. И решили мавры, что не смогут причинить никакого вреда лагерю Тиранта и даже не смогут дать Маршалу бой, если он сам этого не захочет, и что христиане сделали все, чтобы их враги умерли лютой голодной смертью.

Весь этот день и всю ночь отважные послы провели в горестных раздумьях, а поутру доблестный Тирант приказал собрать в своем парадном шатре славных королей и благородных рыцарей из лагеря к мессе. И, с набожным благоговением прослушав мессу, Тирант направил своих людей к послам, чтобы спросить, не угодно ли им будет прийти к нему и объяснить цель посольства. Эти слова несказанно обрадовали посланников, и со степенностью, какая под стать благородным сеньорам, они проследовали в шатер доблестного Маршала, который принял их с подобающей торжественностью. Тирант предложил им сесть напротив и попросил объяснить, с какой целью они прибыли.

Первым поднялся сын Великого Караманя, ибо был он более высокородным сеньором, и, поклонившись доблестному Тиранту, рассказал о цели их посольства в следующих словах.

Глава 426

О том, в чем состояла цель посольства.

Всем известна твоя мудрость, о великий Маршал, рыцарь и господин. Мы вынуждены признать, что в будущих боях можем потерять неисчислимое множество людей, но и многие из войска, которое здесь находится, погибнут, и тогда этот лагерь станет последним пристанищем для великого числа рыцарей. И если ты, о господин, будешь милосерден, то сможешь представить и увидеть как наяву: эта полноводная река изменит цвет, выйдет из берегов и зальет мосты, наполнившись человеческой кровью, которая, без сомнения, прольется и с одной, и с другой стороны. Если же ты вслушаешься, не позволяя ярости и гневу овладеть твоим сердцем, ты услышишь стоны, плач и крики смертельно раненных воинов, чьи души, отправляясь на небеса к вечным Планетам, взывают о пощаде. Не думай, что подобные речи и мысли унизительны для нас, смелых и воинственных сердцем, напротив, они делают честь тебе и таким, как ты, великим воинам. И чтобы предотвратить бесчеловечную резню, мы, посланники султана и Великого Турка, пришли к тебе и хотим спросить о твоем решении в этом деле, а также о том, не будет ли тебе угодно заключить с нами мирный договор на срок от трех месяцев и больше. А если ты пожелаешь, то и окончательный мир на сто один год, ибо наши повелители будут счастливы стать друзьями твоих друзей и врагами твоих врагов, вступив с тобой в братский союз. И тогда они освободят Греческую империю, отдав тебе в подчинение и владение все города, крепости, поселения, укрепления и земли, которые находятся в пределах Греции. Кроме того, они вернут столь желанную свободу всем пленным христианам, которые были захвачены нами, и пойдут на другие разумные уступки, если это не сильно затронет их честь. Если же ты не захочешь пойти навстречу нашим повелителям, то да сопутствует тебе удача! И тогда в час смертельной битвы будет тебе преподан жестокий урок мужества.

И на этом посол закончил свою речь.

Глава 427

О том, как Тирант собрал совет, чтобы дать ответ послам.

Эти слова немало воодушевили доблестного Тиранта, ибо он ясно увидел, что желанное счастье и славная победа уже близки. Однако, проявив разумную сдержанность, Маршал прервал переговоры и сказал послам, что ответ им будет дан очень скоро. Получив разрешение, послы в сопровождении рыцарей Тиранта с большой честью были препровождены в свой шатер.

Тирант же, как и положено доблестному Маршалу, на следующий день пригласил славных королей, графов и высокородных рыцарей к себе, чтобы после мессы держать совет о том, какой ответ следует дать послам. И все тотчас же явились в его королевскую палатку, так как бесконечно любили славного Тиранта.

После мессы каждый занял место согласно своему положению, и, когда настала тишина, доблестный Тирант начал свою речь:

Высокородные и славные сеньоры, братья мои! Вы знаете, что султан и Великий Турок прислали ко мне посольство с просьбой о заключении мира, и, думается, во многом из-за того сложного положения, в котором они оказались, ибо мы уверены, что мавры очень нуждаются как в еде, так и в других вещах, необходимых для человеческой жизни. Победив их, мы завоюем великую славу и Господь наградит нас, если мы освободим столько пленных христиан и вернем изначальную свободу тем, кто оказался в их власти и кому придется отречься от святой истинной веры. И сарацины содрогнутся от страха, услышав, сколько их людей пало или оказалось в плену, и благодаря нам имперская корона будет отомщена за нанесенные ей обиды и причиненные страдания. Такова будет месть за всех тех рыцарей, которые по вине мавров потеряли жизни в Греческой империи, а мир будет прочней, если все враги погибнут и будут низвержены. Так будет спокойнее для нас и лучше для благополучия греческой короны. Мое мнение таково: не следует заключать с ними ни перемирие, ни любое другое соглашение, но пусть сдаются нам на милость, не требуя сохранить им жизни и добро их. Лучшей услуги Его Величеству Императору мы не сможем оказать. А если они не согласятся пойти на это, пусть творят зло, если могут, ибо мы знаем, что они в нашей власти и их ждет голодная смерть. Правда, мы можем дать бой врагам, ибо мы сильнее их. Но, вступив с ними в сражение, мы совершим большую ошибку, так как, оказавшись в таком положении и отчаявшись, они могут уничтожить много наших людей и лишить нас всего, чего мы добились. И дабы избежать этого, для нас будет лучше поставить надежную защиту на их пути. Также очевидно, насколько для нас будет выгоднее разбить их, нежели позволить уйти. Однако, благородные рыцари и братья, я думаю так: никто из нас не должен принимать какого-либо решения, не посоветовавшись с Его Величеством Императором, чтобы в будущем, если что случится, нас не в чем было бы упрекнуть. Поэтому, благородные рыцари, я очень прошу совета у всех вас, своих братьев, какой ответ следует мне дать маврам, ибо я доверяю вашему благоразумию. Кроме того, нам надлежит получить одобрение Императора, и тогда каждому достанется своя доля и славы, и добычи.

И на этом Тирант закончил свою речь.

Глава 428

О том, что сказал на совете король Сицилии.

Лишь только закончил Тирант свою речь, король Сицилии повернулся в сторону короля Феса, приглашая его говорить первым, но король Феса ответил, что не сделает этого ни за что на свете. Затем король Сицилии предложил говорить другим государям и баронам, но все они уступили ему первое слово. И, обнажив голову, он сказал следующие слова:

Зерцало божественной мудрости, новое воплощение Соломона или его самого видим мы перед собой; то зажглась новая звезда, чтобы освещать путь не только нам, но и всем тем, кто прозреет благодаря этой мудрости. И, следуя по этому пути, мы найдем пристанище, в коем обретем спокойствие, мир и справедливость. Поэтому, доблестный Маршал, не просите у нас совета, ибо вы нам показали со всей ясностью, что надлежит делать. И лишь для того, чтобы доставить вам удовольствие, я решил высказать свое мнение, которое полностью совпадает с вашим. Я также считаю, что следует получить совет у Императора. И пусть Его Величество решит, что следует предпринять, ибо дело сие затрагивает его честь больше, чем кого-либо другого. Но я нисколько не сомневаюсь, что он придет к тому же решению, что и вы, так как оно наиболее благоразумно и достойно, а также надежнее сохранит мир и спокойствие Греческой империи. Все предложенное вами, доблестный рыцарь, столь согласно с военным искусством, что никто, знающий толк в рыцарском деле, не сможет вас упрекнуть, ибо вы, как и положено доблестному Маршалу, оберегаете своих людей от грозящей им опасности и ведете войну, которая приносит пользу вашим воинам, а врагу причиняет наибольший урон, и всегда награждаете и чествуете всех тех, кто идет за вашим знаменем. Мне нечего больше сказать, а если я что и забыл, скажут другие благородные сеньоры.

Глава 429

Что сказал король Феса от своего имени и от имени других баронов.

Когда король Сицилии закончил свою речь, другие бароны и рыцари стали упрашивать короля Феса говорить от имени всех присутствующих, дабы он согласился с королем Сицилии и подтвердил его слова. И когда на совете установилась тишина, выждав еще немного, повелитель Феса сказал следующее:

Постигшие нас беды и несчастья учат нас избегать того, что может принести вред, а также принимать необдуманные решения, ибо за ними приходит раскаяние. Поэтому, доблестный Маршал, все сказанное вами, — верно, но не мне судить о вашей правоте, и говорю я не от своего имени, а по настоянию этих высокородных сеньоров, которые попросили меня сказать за всех, так как у нас мало времени на раздумья, чтобы дать ответ послам. И дабы более не затягивать свою речь, скажу лишь, что я полностью согласен с ответом короля Сицилии: вы хорошо сделаете, если испросите совета у Императора, чтобы снять и с себя, и с нас возможные обвинения. Ведь дело это сугубо важное и решающее для Его Величества, так что, если что случится, вина ляжет на вас. Выступая от имени всех этих сеньоров, своих братьев, хочу я вам дать совет: следует как можно скорее отправить к Императору гонцов, чтобы быстрее сообщить ответ послам султана и Турка.

И на этом он закончил свою речь.

И доблестный Тирант ответил, что исполнит это, после чего все разошлись, и каждый вернулся к себе.

Глава 430

О том, как корабли Тиранта с королевой Феса прибыли в порт города Константинополя.

Когда корабли доблестного Тиранта отчаливали, направляясь в сторону славного города Константинополя, погода была благоприятная, а ветер — попутиый, поэтому в тот же день за два часа до того, как Феб завершил свой путь[736], они оказались перед славным городом. Как и подобает победителям, которые приходят на помощь нуждающимся, люди Тиранта в великой радости, стреляя из пищалей, трубя в горны, рога и трубы и дружно крича, приветствовали жителей прекрасного города.

Благородные горожане и простой народ, услышав радостные крики, забирались на городскую стену, чтобы посмотреть, как входит в порт столь долгожданная подмога, и увидели высоко поднятые знамена Его Величества Императора и отважного Маршала Тиранта. В городе радость была не меньшей, ибо все корабли были полны продовольствия, и повсюду звонили во все колокола в ознаменование чудесного спасения, дарованного Богом тем, кто уже потерял надежду.

Старый Император верхом на коне поспешил к берегу, так как был предупрежден, что с кораблями должна прибыть королева Феса, и он велел сообщить об этом Принцессе и Императрице. Принцесса как можно скорее, в сопровождении Ипполита, многих других рыцарей и благородных людей, а также своих придворных дам отправилась вслед за Императором. Ее высочество приказала Ипполиту подняться на корабль, где находилась давно ожидаемая сеньора, и сопроводить ее на берег.

Ипполит взошел на корабль и там встретил славную королеву, одетую в прекрасные одежды, которая очень любезно его приняла. Они радостно приветствовали друг друга, ибо в прошлом питали друг к другу большую любовь и были очень дружны. Затем королева спросила у маршала о своей госпоже, Принцессе. Маршал же отвечал ей, что она с нетерпением ожидает ее на берегу.

Затем одну из лодок убрали парчовыми тканями и предоставили ее королеве, которая села в нее вместе с Ипполитом и двумя нарядно одетыми пажами. И, вспенив веслами волны, они поплыли к берегу, вскоре достигли земли и оказались в приятном окружении благородных рыцарей и прекрасных дам.

Когда же Принцесса увидела Усладу-Моей-Жизни, свою служанку, которая стала королевой и возвратилась столь торжественно, она из почтения к ней спешилась. А королева бросилась к ее ногам, чтобы припасть к ним, однако ее высочество не дозволила сделать это, но множество раз поцеловала ее в уста в знак своей любви. Затем королева поцеловала ей руку, и Принцесса, подняв королеву с земли и взяв за руку, подвела ее к Императору. Королева поцеловала ему руку и туфлю, и Император принял ее в высшей степени любезно и с большой честью, и так же любезен он был с адмиралом и другими рыцарями, которые ее сопровождали. Покинув порт, все направились в императорский дворец, где нашли Императрицу, которая встретила королеву и ее сопровождающих с приятной и любезной улыбкой. И королева припала к ее ногам и поцеловала руки как подданная и служанка, а Императрица осыпала ее ласками.

Старый Император приказал Ипполиту разгрузить корабли, чтобы они могли как можно скорее вернуться к Тирангу, и Ипполит отвечал, что приказ будет исполнен и что они уже приступили к разгрузке. Вернувшись в порт, доблестный маршал, используя и портовые и корабельные лодки, разгружал суда всю ночь. И наутро, когда солнце еще не взошло, все корабли были разгружены, а вся пшеница, вина, масло, солонина, мед и овощи — все, что было необходимо осажденным, — находилось в городских погребах.

На заре Император велел пригласить к себе адмирала со всеми благородными сеньорами и рыцарями, которые сопровождали королеву, чтобы вместе с ним отобедать. Адмирал был необыкновенно рад приглашению. По этому случаю все надели праздничные одежды из парчи и шаперии и толстые золотые цепи. И в честь адмирала и его людей Императором был устроен пышный праздник, на котором подавалось великое множество блюд из дичи и изысканные вина. Множество танцев и игр украшало сие празднество, и приближенные к Императрице и Принцессе дамы провели этот день в приятном веселье и радости.

Когда наступила ночь, адмирал спросил у Императора, может ли он готовиться к отплытию, так как на заре он хотел отчалить от берега и, подойдя к лагерю мавров, всячески им вредить. Император отвечал ему:

Адмирал, все, что могли, вы для меня уже сделали.

И дал ему свое позволение. Адмирал же поцеловал ему руку и туфлю, и это же сделали другие рыцари и благородные сеньоры. И, воздав необходимые почести, все пошли попрощаться с Императрицей, Принцессой и королевой, а также остальными дамами, а затем отправились к морю и взошли на корабли.

И ночью в первую стражу флот покинул славный город и направился в сторону лагеря мавров. Подойдя к стоянке врага, все корабли разом выстрелили по лагерю из пищалей, так что среди мавров поднялся переполох и они схватились за оружие, думая, что их атакуют. И так враги пребывали в постоянном страхе и удрученности.

Глава 431

О том, что сказали друг другу Принцесса и королева Феса.

В ту ночь, когда королева Феса прибыла в город Константинополь, Принцесса пожелала, чтобы они спали вместе и могли поговорить в свое удовольствие. И когда они легли в постель, Принцесса произнесла следующие слова:

Любимая моя сестра и госпожа, все время вашего отсутствия моя душа была удручена, и на это было много причин, но о них я не могла поведать в письме. И прежде всего из-за того, что без вас, той, что я любила больше всех женщин на свете, жизнь моя стала невыносимой. К тому же я была уверена, что из-за меня и вашего желания услужить мне вы нашли смерть в бурном море. И в большей степени я чувствовала за собой вину, когда Тирант поступил со мной так жестоко — уехал и не сказал мне ни слова, а я не понимала, какова причина его столь ужасного пренебрежения ко мне. Все время, и день и ночь, проводила я в размышлениях, думая, что он лишь притворяется, что любит меня, и чуть не умерла из-за этого. Да и сама я желала себе смерти, ибо она лучше, чем тягостная жизнь без людей, которые были для меня отрадой и счастьем, но с которыми разделила меня судьба. Слезы беспрестанно лились из моих глаз, я плакала, горюя о своей беде. Мысль о том, что в отсутствие Тиранта может случиться несчастье, которое принесет лишения Его Величеству Императору, моему отцу, и всей империи, и мне, злополучной, ибо я могла стать пленницей неверных и потерять честь, приводила меня в крайнее отчаяние. Более того, я не могла понять, чем обидела доблестного Маршала или оскорбила и неужели заслужила столь жестокое наказание, которое могло привести к такой беде. Я не понимала причины своего несчастья, и это увеличивало мою скорбь. Однако, беспрестанно взывая к Богоматери, нашей преблагословенной ходатаице, которая никогда не отказывает молящимся ей, я отправилась в монастырь благочестивых кларисок[737], и там, в постоянной молитве, я просила Ее послать мне ангела утешения, который успокоил бы мою душу и мое тело, и умоляла смилостивиться над старым Императором, чтобы он в конце своей жизни не лишился империи и не оказался в плену. И Всемилостивейшая Дева, скорбя о нашей полной несчастий жизни, попросила за нас у своего Благословенного и Всемогущего Сына, который одарил нас такой благодатью, о которой мы не могли и помыслить. Радость переполняет мое сердце, когда я вижу, как вы, сестра, преуспели в этой жизни, и я испытываю огромную благодарность к доблестному Тираиту, который, когда меня не было, помнил и заботился о тех, кто служил мне. Но умоляю вас, возлюбленная сестра, объясните мне, чем я обидела славного Тиранта, который так жестоко покинул ту, что любила его больше жизни. Ведь вы знаете, никогда я и думать не могла пойти против его воли, ни одного слова поперек не сказала, лишь слова любви и радости. Ведь он похитил мое сердце и я любила его всей душой, ибо он достоин обладать такой нежной девицей, как я. Я полагала, что его любовь ко мне не менее сильна, чем моя к нему, и нет такой причины, которая могла бы его заставить так меня обидеть, но, видимо, я это напридумала, ибо невозможно даже себе представить, чтобы такой знатный и доблестный рыцарь, который превосходит остальных по доброте и учтивости, мог быть столь неблагодарным. Но ваше присутствие, моя возлюбленная сестра, утешает меня, и на вас я возлагаю свои надежды, памятуя о той поддержке, которую в прошлом вы мне оказывали. Я верю, что ваша несравненная доброта, которую я уже испытала на себе, избавит меня от удручающих мыслей и былых страхов и вернет мне веру в истинную любовь Тиранта. И не думайте, что я осталась прежней, такой, какая я была, когда вы меня покинули, ибо любовь настолько поработила меня, что я теряю рассудок, и мне кажется, что, если вскорости не увижу своего Тиранта, жизнь моя продлится совсем недолго.

Так закончила свои жалостливые речи высокородная госпожа, и слезы хлынули из ее глаз, и она принялась стенать и вздыхать — что вовсе ей не подобало. А добродетельная королева стала утешать ее, говоря ласковые слова. И когда Принцесса немного успокоилась, королева начала следующие речи.

Глава 432

О том, что сказала королева в ответ на горькие слова Принцессы.

Излишне было бы сейчас говорить то, что еще больше расстроит ваше высочество, ибо от одной только мысли, что мои слова могут принести вам еще большую печаль, моя душа плачет. Поэтому умоляю вас, благородная госпожа, не просите меня говорить нынче ночью: опасаюсь я, как бы мы не переполошили тогда всех, кто сейчас находится в этом дворце. А господин Император, ваш отец, проведет беспокойную и в заботах ночь. Но завтра в любой час, когда вы только пожелаете, я вам все расскажу, и не потому, что мне так захотелось, а потому, что боюсь, не выдержит ваша душа, когда услышите вы столь ужасающий рассказ. Однако, госпожа, одному вы можете радоваться: ни в чем нет вашей вины, и об этом я сказала доблестному Тиранту. И когда он узнал правду, он пришел в крайнее замешательство, и устыдился, и попросил меня передать вам, что он умоляет вас о прощении и признает свою ужасную ошибку. И вы, ваше высочество, должны простить его, ибо он был введен в заблуждение человеком, которому в высшей степени доверял, и о зле, который этот человек совершил, вы, госпожа, не знаете. Кроме этой просьбы о снисхождении, я больше ничего сейчас не скажу, но умоляю вас — возрадуйтесь, ведь, если угодно будет Божественному Провидению, все ваши страдания и страдания отца вашего, Императора, закончатся, ибо отважный Тирант приехал. И если бы вы только знали, ваше высочество, как он вас любит, вы были бы удивлены, ведь, когда он был рядом со мной, то говорил лишь о своей Принцессе, испуская стоны и вздохи, которые настоящие влюбленные испускают из глубин своей души. Поэтому, госпожа, вы имеете все основания, чтобы безмерно любить его, ибо я уверена, что никогда не было и не будет в будущие времена рыцаря, который бы любил девушку так, как он любит вас. Ведь все бессмертные подвиги свои, которыми он прославился в Берберии с тех пор, как уехал отсюда, и после того, как вновь обрел свободу, он совершил лишь для того, чтобы прийти вам на помощь и спасти Его Величество Императора и вас. Он преодолел все опасности, которые вставали на его пути, чтобы иметь возможность разделить с вами сладостное ложе. Неужели сейчас, когда всем заботам и злоключениям вашим приходит конец, вам, всегда такой мужественной, не хватит силы духа? Поверьте мне, госпожа, — ведь я никогда не подводила вас, когда вы нуждались в моей помощи: скоро я смогу привести Тиранта сюда к вам, чтобы он преклонил пред вами колени, ибо я знаю, что нет у него большего желания, чем желание служить вашему высочеству. Это я знаю наверняка, ведь, если бы не ваша любовь, ничто не заставило бы его приехать сюда, чтобы завоевать Греческую империю, так как у него была возможность взять в жены дочь короля Тремисена, девушку необыкновенной красоты и исполненную всяческих достоинств, и стать королем и повелителем всей Берберии. Пройдет совсем немного дней, и вы сможете увидеть ее, и приедет она лишь для того, чтобы выразить вам свое почтение, поскольку Тирант постоянно превозносил вашу красоту. А так как Тирант оказал ей много услуг и почестей, она считает себя обязанной ему и обещала присутствовать на заключении вашего с Маршалом брака. Итак, госпожа, неужели столь доблестный рыцарь, который отказался от такой девушки, владеющей столькими землями, не заслуживает того, чтобы обладать вами? Истинно говорю, заслуживает. И какой еще король или иной высокородный рыцарь на земле, завоевавший столько же земель, сколько Тирант, не захотел бы оставить их себе? А Маршал все раздал своим родичам, друзьям и слугам, и, чем больше он отдает, тем больше получает, ни в чем нет ему недостатка в награду за его доброту. Поэтому, ваше высочество, умоляю вас, оставьте горькие мысли и, если вы любите себя, забудьте о былых страданиях, ибо страдания отягощают душу и делают немощным тело, а женщины и девицы от переживаний теряют свою красоту. А так как слава о вас идет по всему миру, сейчас вы должны быть красивее, чем когда-либо, чтобы все те люди, разного достатка и положения, которые приедут сюда, чтобы посмотреть на ваше высочество, могли насладиться вашей красотой. Чтобы оценить ваши достоинства, вместе с Тирантом сюда едет множество королей, графов и высокородных сеньоров, а также множество королей, графов и баронов, которые сопровождают короля Скариана, и все они будут на празднике по случаю вашей свадьбы. И клянусь всем, что имею и надеюсь еще получить в будущем, я бы не хотела услышать от вас иное мнение, ведь во всем мире не найдется женщины или девушки, которая могла бы сравниться с вами по благородству происхождения и красоте, а также в других достоинствах. И так как ваше высочество является моей госпожой, я бы предпочла умереть, нежели услышать обратное.

И на этом она закончила свои речи.

Глава 433

О том, что ответила Принцесса королеве.

Очень огорчают меня ваши слова, рассудительная королева, — ответила Принцесса, — ибо человек, который страстно желает чего-либо и может насладиться желаемым, больше радуется в душе, нежели тот, кто не может добиться исполнения желания. Кроме того, нет ничего легче, чем потерять то, на что уже не надеешься, и оттого стремление, которое ты не можешь осуществить, но которое не проходит, причиняет ужасные страдания. И тогда обуревают тебя то гнев и досада, то заботы и мысли. Ведь когда устремления людей различны, то волей-неволей не совпадают и их желания. А душа, неотступно стремясь к желаемому и не обретая его, воспламеняется и тем больше страдает, чем дальше от нее то, чего она жаждет.

И поэтому, возлюбленная сестра, так как я знаю, что в прошлом, когда вы были у меня в услужении, получала я от вас добрые советы, к которым не прислушивалась, отныне и впредь буду я вам повиноваться.

Когда Принцесса закончила говорить, королева сказала следующее:

Если вы, ваше высочество, сделаете так, я обещаю, что вскорости ваше желание исполнится, и в большей мере, чем вы предполагаете.

В таких разговорах они провели большую часть ночи, и для Принцессы было огромным наслаждением вести беседу с королевой, так как много времени прошло с тех пор, как они видели друг друга в последний раз, и им было о чем поговорить. И королева сказала:

Сеньора, пора отходить ко сну, чтобы вы, ваше высочество, больше не расстраивались.

И так они и сделали.

Глава 434

О том, как Тирант направился в Константинополь, чтобы поговорить с Императором.

На совете, который доблестный Тирант держал с благородными королями, герцогами, графами и баронами, чтобы дать ответ послам султана и Турка, было решено посоветоваться с Его Величеством Императором. И мужественный Тирант подумал, что наконец-то осуществится то, чего он так сильно желал, и у него появится предлог, чтобы отправиться к той, что похитила его сердце, увидеть ее и поклониться ей. Так как, по его мнению, дело сие было сугубо важным и затрагивало его честь в большей степени, нежели кого-либо другого, он решил, что в одиночестве и втайне ото всех сам отправится в город, поговорит с Его Величеством Императором и узнает его волю и решение. Так будет лучше для мира и благополучия Греческой империи, а ему это поможет найти успокоение в объятиях своей госпожи.

И когда наступила темная ночь, Маршал поговорил с королем Сицилии и королем Феса, поручив им заботу о лагере, а сам сел на галеру и направился в сторону Константинополя, который располагался в двадцати милях от лагеря христиан.

Было десять часов ночи, когда доблестный Тирант оказался в порту и галера пристала к берегу. Он переоделся и, неузнанный, в одиночестве сошел на берег, приказав капитану галеры никуда не уплывать. И когда Маршал подошел к воротам города и попросил стражников пустить его, так как он — слуга Тиранта и пришел поговорить с Его Величеством Императором, они тотчас же отворили ему и провели в императорский дворец, но там ему сказали, что Император уже отправился почивать. Тирант направился к королеве Феса, которая в это время молилась во внутренних покоях. Увидев Маршала, королева тотчас же его узнала и поспешила обнять и поцеловать его, а затем сказала:

Господин Тирант, несказанную радость доставил мне ваш столь ожидаемый приезд сюда, и сейчас у меня есть причина, чтобы быть еще больше благодарной нашему Господу, который ожидает услышать праведные мольбы от меня, недостойной. Вы не можете даже себе представить, как ликует моя душа при виде вас, ведь мои страстные молитвы были услышаны и мое желание видеть вас здесь осуществилось, и грусть в сердце сменилась радостью. Думаю, что не мои заслуги, но ваши стали причиной того, что Господь явил свою милость. Когда произнесла я последние слова своей молитвы, будто руки ангелов или силы небесные заставили меня, отягощенную грустными думами, обернуться в сторону дверей, и там я увидела вас, сеньор, самого благородного, доблестного и достойного из ныне живущих рыцарей.

Пойдемте же, славный муж: наступил час награды за ваши доблестные дела, и теперь вы сможете насладиться в объятиях той, что вдохновляла вас на великие подвиги и сделает вас счастливым. И если таково будет ваше желание, я смогу помочь осуществиться тому, к чему вы так стремились. Но если сейчас вы поступите вопреки моей воле, клянусь, можете на меня не рассчитывать более и я при первой же возможности уеду в свои земли.

Тирант не позволил королеве продолжать и сказал:

Возлюбленная сестра, если когда я и не повиновался вам, умоляю, простите меня, и я обещаю вам и даю слово рыцаря, что все, что вы прикажете, будет исполнено, даже если мне придется принять смерть, ибо я знаю, что те ваши советы, к которым я прислушивался, всегда были хороши.

Ну тогда, — сказала королева, — посмотрим, что вы сможете сделать и что из этого получится, ибо вам предстоит вступить в непростой бой. И я не буду считать вас за рыцаря, если вы не выйдете победителем из этой схватки. Ждите здесь, во внутренних покоях, а я пойду поговорю с Принцессой и упрошу ее, чтобы она спала эту ночь здесь со мной.

И королева оставила Тиранта и отправилась в покои Принцессы, которая уже собиралась ложиться. Увидев королеву, Принцесса спросила:

Что случилось, сестра, и почему вы так торопились ко мне?

Королева же с радостью на лице, наклонившись к Принцессе, сказала ей на ухо:

Госпожа, не окажете ли вы мне такую любезность провести эту ночь со мной в моей комнате, так как я о многом должна поговорить с вашим высочеством. Из лагеря Тиранта прибыл на галере один человек, и он уже говорил со мной.

Принцесса, необычайно обрадовавшись, сказала ей, что придет к ней с большим удовольствием. Кроме того, она уже несколько раз спала в комнате королевы и привыкла. А чтобы не вызвать подозрений Императрицы и придворных девиц, они сказали, что хотят поговорить в свое удовольствие.

Принцесса взяла за руку королеву, и они пошли в ее покои, которые были красиво убраны и благоухали, так как королева заранее об этом позаботилась. Принцесса поспешила лечь в постель, ибо ей не терпелось поскорее услышать вести о Тиранте, а ее девушки помогли ей раздеться. Уложив принцессу, они пожелали ей доброй ночи, которая и впрямь стала для нее доброй, хотя она сама и не подозревала об этом.

Как только девицы ушли, королева опустила дверной засов и приказала своим служанкам идти спать, сказав, что сначала ей надо помолиться, а затем она ляжет, и никто из них ей больше не понадобится. И все девушки ушли в свою комнату, где они спали. Распрощавшись со всеми, королева направилась во внутренние покои и сказала доблестному Тиранту:

Славный рыцарь, раздевайтесь до рубашки и разувайтесь и идите к той, что любит вас больше жизни. И, как и положено рыцарю, шпорьте изо всех сил и забудьте о снисхождении. Не перечьте мне, я не приму ваши возражения, и не медлите, ибо, я клянусь своим королевским достоинством, если вы не сделаете то, что я вам сказала, никогда в жизни такой милости вы более не удостоитесь.

Тирант, услышав столь приятные для него слова королевы, преклонил колени и пожелал поцеловать ее ступни и руки, а затем сказал следующие слова.

Глава 435

О том, какие слова благодарности королеве произнес Тирант.

Госпожа моя и сестра, прочными цепями сковали вы мою свободу. То, что вы делаете, превратит меня в вашего пленника и заставит служить вам до конца своих дней, ибо никогда не смогу я сделать подобное для вас и навсегда останусь должником вашим. Вы мне вернули жизнь и блаженство, вы — сама доброта и радость моей жизни, вы позволили обрести рай моей исстрадавшейся душе. И если бы я отдал вам все, что имею, и все то, что смогу завоевать до конца отпущенных мне дней, это все равно было бы недостаточной наградой для вас. Я смогу отплатить вам, лишь любя вас истинной любовью, такой же, какую испытывали вы ко мне, оказывая мне такую милость. И я не умру, пока не сделаю для вас нечто подобное тому, что вы делаете для меня.

Сеньор Тирант, — сказала королева, — не теряйте времени даром, ведь потерянное время не вернуть. Раздевайтесь же скорее.

Тогда доблестный Тирант мгновенно скинул одежды и оказался разутым и раздетым до рубашки. Королева, взяв его за руку, подвела к постели, на которой лежала Принцесса, и сказала:

Сеньора, вот ваш счастливый рыцарь, которого вы так желаете. Проявите снисхождение, ваше высочество, и окажите ему радушный прием, как он того и ждет, ибо вы не должны забывать о всех бедах и злоключениях, через которые ему пришлось пройти, чтобы добиться счастья и вашей любви. Вы — само благоразумие, так обращайтесь же с ним почтительно, ибо перед вами — ваш муж. И не думайте ни о чем, кроме настоящего, ибо, каково будущее, не знает никто.

И Принцесса ответила:

Вы, сестра моя, обманщица! Не думала я, что буду так предана вами. Но я верю в добродетельность моего господина Тиранта, который исправит ваш проступок.

Не думайте, что, пока она говорила, Тирант оставался праздным, напротив, его руки делали свое дело. И королева оставила их и отправилась спать на софу, что стояла в комнате. Когда королева ушла, принцесса вновь обратилась к Тиранту, который уже вступил с ней в бой, и сказала следующее.

Глава 436

О том, как Тирант выиграл бой и силой оружия ворвался в замок.

Мой господин Тирант, пусть не омрачат вашу душу заботы, ибо несказанно рада я видеть вас. Наслаждайтесь долгожданным покоем, сеньор, но не вздумайте воспользоваться искусством воина, ибо сил слабой девушки не хватит, чтобы оказать сопротивление такому рыцарю, как вы. Взываю к вашей учтивости — не обращайтесь со мной так. В битвах любви надобно использовать не силу, но изысканную лесть и сладкий обман. Не будьте так настойчивы, сеньор, не будьте столь жестоки, ведь это не поле боя и не схватка с неверными. Не надо завоевывать ту, что уже побеждена вашей добротой, обращайтесь же по-рыцарски с несчастной девушкой. Отдайте мне часть вашей могучей силы, чтобы я смогла сопротивляться вам. Ай, сеньор! Неужели вам нравится то, что берется силой? Ай! Неужели любовь ваша позволяет вам причинять страдания предмету любви? Сеньор, остановитесь, заклинаю вашими благородством и добродетелью. Ах я несчастная! Не должно разить оружие любви, не должно разрушать, не должно ранить копье влюбленного! Будьте милостивы и проявите сострадание к бедной девушке! Ай, жестокий, лживый рыцарь! Я закричу! Смотрите, я закричу! Сеньор Тирант, неужели вы не сжалитесь надо мной? Вы не Тирант! Бедная я! Неужели это то, чего я так желала? О радость жизни моей, умерла твоя Принцесса!

Но не думайте, что жалостливые слова Принцессы заставили Тиранта прервать свою работу, и вскоре Маршал выиграл сладостный бой, а Принцесса сложила оружие и сдалась на милость победителю, будто лишившись чувств. Тирант же вскочил с кровати, думая, что убил ее, и поспешил позвать на помощь королеву.

Королева поскорее поднялась и, взяв пузырек с розовой водой, побрызгала ей лицо и натерла виски, и тогда Принцесса пришла в себя и, глубоко вздохнув, сказала.

Глава 437

О том, какие упреки любви высказала Принцесса Тиранту.

Хотя это и были знаки любви, но не с такой силой и жестокостью их следовало бы проявлять. И теперь, сеньор Тирант, я прихожу к мысли, что не добродетельной любовью любили вы меня. Неужели столь краткий миг наслаждения оправдывает столь дурное обращение с вашей Принцессой? Вы, по крайней мере, могли бы подождать дня свадьбы и заключения брака и уж затем по праву отворить бы врата моей честной целомудренности. Вы поступили не как рыцарь и обошлись со мной не как с Принцессой и этим несказанно меня огорчили, а праведный гнев и потеря моих карминовых покровов совсем отняли силы у моего ослабевшего тела. И думаю, что я, побежденная, окажусь в царстве Плутона, прежде чем вы, победитель, разграбите шатры дрожащих от страха неверных. Так что, вместо того чтобы сыграть мою свадьбу, вы отслужите по мне тризну.

Не стала более королева слушать удручающие речи Принцессы, но, обратив к ней сияющее радостью лицо, сказала:

Ах, бедная страдалица! Умеете же вы вызывать жалость к себе! Не может оружие рыцаря причинить вред девушке, и дай мне Господь умереть сей сладкой смертью, которой вы, притворившись, якобы умерли! А та болезнь, о которой вы говорите, пусть овладеет мною, если она не пройдет у вас к утру.

Принцесса, не совсем смирившись с потерей чести, не захотела отвечать на насмешливые слова королевы и промолчала. Тирант вернулся в постель, а королева отправилась спать. И всю ночь влюбленные провели вместе, посвятив себя тому приятному времяпрепровождению, которому обычно отдаются все любящие.

Глава 438

О том, как после заключения мира с Принцессой Тирант рассказал ей о всех своих приключениях, а затем о той удаче, которая выпала на его долю.

И ночью Тирант рассказал Принцессе в подробностях о всех злоключениях и преследованиях, которые ему пришлось пережить из-за любви к ней. А затем с огромным удовольствием он рассказал ей о своей удаче и победах, по порядку — о невзгодах, как они следовали одна за другой, и так же последовательно — о завоеваниях и победах. Но в конце он признался, что самым славным своим подвигом считает завоевание достойной Принцессы.

И Принцесса, которая уже почти воскресла, пришла в себя после сладостного безумия и, собравшись с силами, рассказала Тиранту о том, как она жила в его отсутствие и что ни разу за это время никто не видел, чтобы она смеялась или радовалась чему-либо: отказавшись от всяческих развлечений, в постоянной молитве, из-за своей любви обратившись к Богу, ведя лишь праведную жизнь, смогла она дождаться радостного известия о возвращении Тиранта. И многое еще было сказано и много нежных, украшенных любовными вздохами слов было произнесено, а между разговорами влюбленные множество раз познали наслаждение сладострастной любви.

Королева же, которая все это устроила, видя, что приближается день, подумала, что любящие, когда заняты своими утехами, забывают, что есть что-то, что может причинить им вред. И она поспешила подняться с постели, пошла к влюбленным и сказала, что ночь была доброй и дай им Бог доброго дня. И они также пожелали ей доброго дня, и королева увидела, что они были полны радости и в высшей степени довольны друг другом. Королева сказала Тиранту:

Повелитель Греческой империи, вставайте, ибо день уже наступил. Вам нужно идти, но будьте очень осторожны, чтобы вас никто не увидел.

Доблестный Тирант желал бы, чтобы эта ночь длилась целый год. И, множество раз поцеловав Принцессу, он попросил, чтобы ее высочество простила его.

И Принцесса ответила:

Мой господин Тирант, любовь велит мне простить вас, но с тем условием, чтобы вы как можно быстрее вернулись, потому что для меня жизнь без вас невозможна, ибо только теперь я познала, что такое любовь. И так как вы силой оружия захватили меня в плен, не откажите мне в помощи, ибо отныне я целиком принадлежу не самой себе, а вам. Однако, потеряв свободу, вас я сделала своим пленником, и отныне жизнь ваша стала моею, как и слава ваша и скорая победа над неверными. И потому радостно мне, что честь ваша приумножилась, ибо я отдала вам то, чем более всего дорожила.

Глава 439

О том, что ответил Тирант Принцессе.

Как только Принцесса произнесла исполненные любви слова, Тирант сказал в ответ:

Надежда, благо и радость моей жизни, как мне отблагодарить вас за то, что вы простили мне нанесенное вашему высочеству сладостное оскорбление, которое стало мне наградой за страдания? И я рад, что получил ее, применив силу, а не по доброй воле мне была она отдана, ибо теперь я ваш пленник. Гораздо большим наслаждением для меня будут сладостные объятия вашего высочества, чем смерть вдалеке от вас. И не стоит просить меня о том, к чему побуждает меня сила любви, ведь вы сами увидите, что война закончится совсем скоро, дабы я, ваш пленник, смог продолжить свое любовное служение вам.

И, нежно поцеловавшись, они расстались. Королева взяла Маршала за руку и провела к потаенной двери, которая вела в сад. Выходя, Тирант хотел поцеловать руки королеве, но она не позволила, сказав следующее:

Сеньор Тирант, довольны ли вы, получив то, что так желали?

И Тирант ответил:

Возлюбленная сестра, мне не хватит слов, чтобы описать то наслаждение, которое доставила мне моя госпожа, и ту благодарность, которую я испытываю к вам, ибо никогда не смогу оказать вам такой же милости, которую вы оказали мне. Но если Всемогущий Господь будет милосерден и позволит мне осуществить мое начинание, будьте уверены, что я смогу достойно отблагодарить вас и загладить свою вину перед вами.

Королева с поклоном благодарности отвечала:

Господин Тирант, столько почестей и благодеяний, которых я совсем не достойна, вы мне оказали, что, служа вам до конца дней своих, все равно останусь вашей должницей. И дай вам Бог преуспеть в вашем деле, как вы того заслуживаете и желаете сами.

Обменявшись любезностями, сказав друг другу множество учтивых слов, они расстались. Тирант отправился в покои Ипполита, а королева вернулась к Принцессе и легла в постель рядом с нею на место Тиранта, и они сладко спали до позднего утра.

Глава 440

О том, как Тирант отправился к Императору, чтобы поговорить с ним.

Велика была радость Ипполита, когда он увидел своего наставника и господина Тиранта, ибо он очень любил его. Ипполит припал к его ногам, желая поцеловать их. Однако благородный Тирант не позволил этого сделать, но поднял его с земли, обнял и поцеловал, и оба были необычайно рады встрече, так как не виделись с тех пор, как Тирант, волею судьбы, уехал. После радостного приветствия Тирант попросил Ипполита отправиться во дворец и сказать Императору, что он приехал и хочет поговорить с Его Величеством наедине.

Ипполит тотчас же пошел к Императору и сообщил ему о просьбе Тиранта. И Император ответил, что Маршал может прийти, когда пожелает, и что он будет очень рад видеть его. Его Величество верно решил, что Тирант приехал по делу сугубой важности, и ему не терпелось узнать, что случилось. Он велел Ипполиту передать Маршалу, чтобы тот скорее пришел и что он готов выслушать его.

Ипполит вернулся в свои покои и выразил Тираиту волю Императора. Переодевшись, оба они вышли из комнаты и неспешным шагом пошли в сторону дворца, где в своих покоях находился Император, который в этот час заканчивал одеваться.

Оказавшись перед Его Величеством, Тирант бросился к его ногам, желая поцеловать ему туфлю. Но благородный сеньор не позволил, но поднял Тиранта с земли и поцеловал в уста, Маршал же поцеловал Императору руку. Взяв Тиранта за руку, Император провел его в другую комнату и усадил рядом с собой. Из глаз Его Величества потекли слезы, как от чрезмерной радости, так и от мысли о своем поражении, которого, он хорошо это понимал, не потерпели бы греки, будь Тирант с ними. Затем с царственной торжественностью и одновременно с большим проникновением сказал он следующие слова.

Глава 441

О том, какие слова произнес Император по случаю приезда Тиранта.

Великий Маршал и возлюбленный сын наш, безмерно рады мы вашему приезду, ибо питаем к вам большую любовь, и в высшей степени благодарны вам за ту помощь, которую вы нам оказали, за надежду на скорое освобождение, которую мы вновь обрели лишь после вашего возвращения, за то, что, прославляя императорскую корону, вы способствуете нашему процветанию и делу нашей чести. Однако вы оставили лагерь, а стало быть, ваш тайный приход сюда не может не иметь веской причины. Наверное, вам необходим императорский совет или согласие, и мы готовы вам по-дружески помочь и поддержать вас. Ведь именно для этого мы и приняли вас, надеясь узнать, какова причина вашего появления здесь. Однако мы заканчиваем теперь говорить, полагая в будущем выразить как следует нашу радость от встречи с вами, прославленный Маршал.

Когда Император закончил свою речь, Тирант не заставил себя ждать и произнес следующие слова.

Глава 442

О том, какой ответ дал Тирант Императору.

Ваше Величество, вы должны знать, что обязаны моему приезду сюда тем, что мне следует сообщить вам о посольстве султана и Турка, которое они ко мне отправили, и дело это, разумеется, во многом касается и Вашего Императорского Величества. И посему я не счел себя вправе взять на себя смелость принять какое-либо решение и дать ответ, не получив на это позволения Вашего Величества и не зная, какова будет ваша воля. Поэтому я нижайше прошу вас, ваше императорское величество, дать мне мудрый совет, что мне следует делать, дабы в будущем не заслужить упрека, если что случится не так. Суть же посольства такова: султан и Турок просят о заключении мирного договора с вашим величеством сроком на три месяца или более, как вам это будет угодно. Если же вы пожелаете заключить с ними окончательный мир сроком на сто один год, они будут безмерно счастливы вступить с вами в братский союз, стать друзьями ваших друзей и врагами ваших врагов. И если вы согласитесь на это, то они вернутся в свои земли и освободят всю империю, вернув вам все города и поселения, которые были ими захвачены, как если бы вы никогда их и не теряли. Также вернут они свободу всем пленным христианам, которые сейчас находятся на их землях, — как султана, так и Турка. В случае же если Ваше Величество не пожелает пойти на это, я должен буду приготовиться к сражению, ибо, получив мой ответ, неверные сразу подойдут к моему лагерю, чтобы дать мне бой.

Император ответил так:

Доблестный Маршал, сын наш, питая к вам глубочайшее уважение, мы доверяем вашему благоразумию и мудрости и не сомневаемся, что вы сможете принять решение, наилучшим образом соответствующее интересам Греческой империи, и мы будем согласны с тем, которое было или будет принято вами. Однако, чтобы доставить вам большее удовольствие, мы соберем совет.

И великий Император приказал как можно скорее собрать совет, чтобы, узнав о его решении, Тирант мог вернуться в лагерь.

Тирант же, получив на то разрешение у Императора, отправился поклониться Императрице и прекрасной Принцессе. Он нашел их в покоях принцессы, так как девушка сказалась больной, а Императрица пришла проведать ее. Императрица необычайно обрадовалась Тиранту, приняла его с любезной улыбкой и осыпала его ласками, как и подобало случаю. Принцесса же оказала ему очень холодный прием, чтобы скрьггь то, что произошло накануне ночью.

Они говорили о многом, но в особенности Принцессу интересовало, не знает ли Тирант что-нибудь о том, когда должна приехать королева Эфиопии. Тирант ответил:

Предобродетельная госпожа, три дня назад я получил послание от короля Скариана, который попросил в своем письме оказать ему любезность не вступать в бой с маврами, прежде чем он приедет, ибо ничего он так не желает, как участвовать в сражении. Он заверил меня, что через две недели будет здесь.

Принцесса сказала:

Ничего бы мне так не хотелось, как увидеть эту королеву, сеньор Маршал, ибо от многих слышала я, что никто в мире не сравнится с ней по красоте.

Истинно так, сеньора, — ответил ей Тирант, — ибо не думаю, что, кроме вашего высочества, найдется в мире более прекрасная и достойная женщина. Она также желает встретиться с вашим высочеством, и более того: она приедет сюда лишь для того, чтобы воочию увидеть те ваши достоинства, о которых ей приходилось слышать.

В подобных беседах Тирант, Императрица и Принцесса в высшей степени приятно проводили время, когда в комнату вошла безутешная Эстефания, герцогиня Македонская, одетая во вретище набожных кларисок. В отсутствие славного и доблестного Диафеба, герцога Македонского, ее мужа, она нашла утешение в молитве и не появлялась на людях до того дня, который, по ее мнению, стал предвестником окончания ее бед.

С горькими причитаниями бросившись к ногам Тиранта, роняя горючие слезы, она произнесла следующие жалостливые слова.

Глава 443

О том, на что сетовала герцогиня Македонская у ног Тиранта.

Придите, высокородные сеньоры и целомудренные вдовы, утешьте покинутую герцогиню! Покройте ветхим саваном и черным покрывалом мою голову, политую обильными слезами, поддержите изможденное под гнетом несчастья тело бедной Эстефании! Помогите мне, сеньоры, говорите слова сострадания, издавайте печальные возгласы, поддержите мой ослабевший голос в горестном плаче! Просите со мной Маршала-победителя, взывайте к милости Тиранта, нашего единственного, кроме Господа, избавителя и защитника! Милости, сеньор Тирант, милости прошу я у вас! Проявите сочувствие, разделите боль, не мою, бедной и злосчастной, но того, кто для меня стал жизнью и счастьем! Пусть кровь быстрее потечет по вашим венам, сеньор! Ваш кузен стал пленником неверных и покинул герцогство Македонское, а меня оставил в одиночестве и тоске! Его страдания и плен для вас, сеньор, — жестокое оскорбление, и пусть мысль о тяжелых цепях и железных кандалах на его теле окрыляет вас и зовет к возмездию. Отомстите, сеньор Тирант, за нанесенное нам оскорбление, освободите Диафеба, и Эстефания станет вашей вечной должницей, ибо благодаря вам она вместе с мужем обретет свободу и вновь возродится для этой жизни.

Доблестный Тирант не позволил, чтобы герцогиня, коленопреклоненная, находилась у его ног, и, взяв ее за руку, он поднял ее с земли, обнял и поцеловал, говоря ей следующие слова утешения.

Глава 444

О том, какие слова утешения сказал Тирант герцогине.

Печальный опыт несчастий и великих мучений научил меня помогать тем, кто оказался в беде, и тем паче когда беда — общая. Поэтому, возлюбленная сестра, я отвечу так на ваши жалобные слова: умоляю вас, не плачьте и не горюйте больше, ведь о тех несчастьях и безутешной скорби, о которых вы мне говорите, я не забыл, и очень скоро я вам это докажу. Я обещаю и даю вам слово рыцаря, что не пройдет и месяца, как я, с Божьей помощью, освобожу герцога Македонского и всех остальных, и они явятся сюда, к вашей великой радости. Ведь для этого я и вернулся.

Услышав смиренные и любезные слова мужественного Тиранта, герцогиня Македонская бросилась к его ногам, желая поцеловать их, однако доблестный Маршал не позволил ей сделать это, но поднял с земли и вновь поцеловал. Затем, взявшись за руки, они сели рядом и рассказали друг другу о тех несчастьях, которые выпали на их долю.

В то время как Тирант вел любезные беседы с дамами и утешал герцогиню Македонскую, Император созвал совет и рассказал со слов самого Маршала о посольстве султана и Турка, отправленном к Тираиту.

И когда на совете услышали эту добрую весть, возникли большие споры и разногласия. Одни говорили, что Тиранту следует дать маврам бой и всех их уничтожить, ибо сила его войска велика и никто из неверных даже не осмелится более вернуться в эти земли. Другие считали, что не следует вступать в бой и подвергать опасности столько людей, так как мавры многочисленны и хорошо умеют сражаться, а оказавшись в безвыходном положении, могут представлять большую опасность для христиан. И что лучше держать их в окружении, а когда закончится продовольствие, христиане без труда захватят ослабевших от голода мавров или те сдадутся сами. Третьи думали, что будет лучше заключить с ними мир и позволить им уйти, а султана, Турка, всех королей и высокородных сеньоров взять в заложники и держать их в плену, пока все захваченные земли не будут возвращены, а все пленные христиане не будут отпущены на свободу. Потому что, если убить всех, вскоре у мавров появятся новые правители, которые бросят все силы на укрепление своих земель и будут отвоевывать потерянное, а это положит начало новой, еще большей войне, и не будет ей конца.

Когда были выслушаны все мнения, на совете решили, что надлежит делать, и Императору сказали следующее:

Ваше величество, совет пришел к такому мнению: ради спокойствия ваших вассалов и подданных и всей Греческой империи, во избежание гибели людей, коих умерло уже великое множество в войне за империю, мы советуем Вашему Величеству заключить окончательный мир с султаном и Великим Турком, и со всеми другими высокородными сеньорами, которые находятся с ними, но с тем условием, чтобы они сдались на вашу милость и стали вашими пленниками; и они не получат свободу, пока не выполнят все, что сами предложили. Остальные же мавры пусть уходят, но пешие и без оружия.

Таким решением Император был очень доволен. И на этом совет закончился.

Император отправился в покои Принцессы и там нашел доблестного Тиранта. Взяв его за руку, он усадил его рядом с собой в знак большой любви и выразил свою волю в следующих словах.

Глава 445

О том, что сказал Император Тиранту о решении, которое принял совет.

Тирант, сын мой, зная о ваших несравненных достоинствах и желая избавить вас, хотя бы отчасти, от ваших забот, я склоняюсь к тому, чтобы заключить с маврами мир, и хочу сообщить вам, что наш совет принял точно такое же решение. Однако следует проявлять большую осторожность и, доверяя вашему благоразумию и мудрости, вначале я хотел бы узнать о ваших намерениях, ибо, если вы посоветуете сделать иначе, я последую вашему совету и соглашусь с вашим решением.

Когда Император закончил свою речь, Тирант сказал следующее:

Ваше величество, вы, должно быть, знаете, что я, будучи в своем лагере, также созвал совет (а туда входит множество мудрых государей и рыцарей, которым я доверяю), чтобы они помогли мне решить, какой ответ дать послам. И весь совет согласился, что лучше всего будет сделать так, как вы, Ваше Величество, мне только что сказали. И думается, это знак Божественного Провидения, который должен укрепить всех нас в этом решении. А теперь я готов исполнить любой приказ Вашего Величества.

Когда Тирант закончил говорить, Император сказал следующие слова:

Милосердному Господу было угодно даровать нам победу, и я прошу вас как можно быстрее дать ответ послам. Это будет лучшая услуга, которую вы мне можете оказать.

Тирант ответил, что исполнит его приказание, и, попрощавшись с Императором, он покинул его и отправился к Императрице и Принцессе, чтобы поклониться и им. На прощанье дамы попросили Маршала, чтобы он сделал все возможное для освобождения Греческой империи.

Доблестный Тирант ответил так:

Сеньоры, Бог поможет нам, и это случится так скоро, как вы того желаете.

Он попрощался со всеми дамами, а королева проводила его до дверей комнаты и

сказала ему, чтобы, как только стемнеет, он пришел через садовую дверь в ее покои, где его будет ждать Принцесса. И Тирант ответил, что с огромным удовольствием выполнит ее приказание.

Доблестный Маршал, покинув дам, отправился в покои Ипполита и там ждал наступления ночи, чтобы осуществить свое намерение. И в назначенный час, переодевшись, он тайком пробрался в сад и прошел в комнаты славной королевы, которая вместе с Принцессой уже ждала его. Принцесса встретила его с огромной радостью, и затем все трое зашли во внутренние покои.

И Маршал с Принцессой проводили время в любовных развлечениях, играх и приятных беседах, пока не подошел час сна. Принцесса первая легла в постель, а королева отпустила всех девушек, пожелав им спокойной ночи, а затем пригласила доблестного Тиранта занять место рядом со своей госпожой, и Маршал был принят с еще большей любовью, чем накануне ночью. Королева же, заставив влюбленных занять места на ристалище и изготовиться к сладостному бою, оставила их и отправилась спать, надеясь, что они придут к согласию, а бою не будет конца.

Тирант всю ту ночь не сомкнул глаз, как и подобает доблестному рыцарю, ибо известно, что тот, кто проявляет доблесть в бою, проявит ее и в постели. На рассвете Маршал сказал Принцессе:

Госпожа моя и радость моей жизни, я вынужден покинуть вас, так как пообещал Его Величеству Императору сегодня на восходе солнца быть в своем лагере.

Принцесса ответила:

Господин и возлюбленный мой, очень огорчает меня ваш отъезд, и, коли было бы это возможно, никогда не отпустила бы я вас от себя. И раньше горе мое было велико, но сейчас оно в тысячу раз больше. Окажите мне любезность, сеньор, возвращайтесь ко мне как можно скорее, если не хотите сократить дни моей жизни, ибо жизнь без вас для меня невозможна. Если бы ваш отъезд не был необходим, чтобы защищать интересы Греческой империи и короны, ни за что не позволила бы я вам покинуть меня, ведь любовь настолько завладела мной, что кажется мне, что жизнь покинула меня. По своей воле никогда бы не отпустила я вас и делаю это лишь потому, что вынуждена.

Получив разрешение, Тирант тотчас же поднялся с постели и оделся, а затем, нежно целуя Принцессу и роняя горькие слезы, он распрощался с ней. Затем Маршал попрощался с королевой и, пройдя через потайную дверь в сад, отправился в покои Ипполита.

Ипполит, поднявшись с постели, провел доблестного Тиранта до ворот города, чтобы их ему открыли, и Маршал направился к морю и сел на галеру. Никто не услышал, как корабль покинул порт, а затем повернул в сторону лагеря.

Не минуло и часа после восхода солнца, как галера подошла к лагерю. Все уже знали, что Маршал вернулся, и король Сицилии с королем Феса, оседлав коней, в сопровождении своих рыцарей поспешили ему навстречу, а потом торжественно проводили доблестного Тиранта к его парадному шатру. Тот день был радостным для всех, ибо Тирант рассказал о решении Его Величества Императора, которым все были несказанно довольны.

Глава 446

О том, какой ответ дал Тирант послам султана и Турка.

На рассвете следующего дня доблестный Тирант пригласил к обедне королей и высокородных сеньоров, и все они в сопровождении множества рыцарей вскоре явились в его шатер. Прослушав мессу, маршал отправил за посланниками султана и Турка и предложил им прийти и выслушать его ответ.

Послы были в высшей степени довольны этим известием, и, одевшись нарядно на мавританский манер, в строгом порядке и в сопровождении многочисленных благородных рыцарей из лагеря Тиранта, степенно, как и подобает таким высоким посланникам, неспешно направились в шатер отважного Маршала. Перед тем как покинуть свой шатер, они приказали слугам оседлать лошадей и приготовиться к отъезду, чтобы, получив ответ Тиранта, сразу же вернуться к себе в лагерь.

Представ перед доблестным Маршалом, отважные посланники с большим почтением приветствовали его, а Тирант принял их в высшей степени любезно и с почетом, которого они заслуживали. Послы заняли место напротив Маршала, и Тирант, подождав немного, сказал им следующее:

Чтобы добиться успеха в жизни и иметь удачу в делах, надобно проявлять осмотрительность и дальновидность, так как, в соответствии с законами рыцарства, славы можно достичь, лишь преодолевая великие опасности. Мудрому и благоразумному человеку следует не раз обдумать свое решение, ибо так велит осторожность. Поэтому, доблестные бароны, не удивляйтесь, что вам так долго пришлось ждать ответа, ибо я решил вначале посоветоваться с Его Величеством Императором. Как вы прекрасно знаете, ваша жизнь полностью зависит от нас, и вы все — в нашей власти. Однако Его Величество, по своей доброте и милости, сжалился над вами. Зная о тех чудовищных жестокостях, которые вы совершили и могли бы еще совершить против Императора, его вассалов и подданных, Его Величество тем не менее проявляет высшее человеколюбие и снисхождение к вам и согласен смилостивиться и сохранить вам жизнь, но при соблюдении следующих условий: пусть султан и Турок, а также все короли и высокородные сеньоры, которые находятся сейчас в вашем лагере, сдадутся в плен на милость Императора. И будут они находиться в неволе столько, сколько понадобится, чтобы, как вы сами предлагали, были освобождены и возвращены нам все земли империи, которые они захватили. Также они должны вернуть свободу всем пленным христианам, что находятся сейчас во власти султана и Турка. Его Величество согласен отпустить всех остальных мавров вашего лагеря, но пеших и без оружия, и ручается за их безопасность. Император также готов заключить мир сроком на сто один год и вступить с султаном и Турком в братский союз, чтобы совместно выступать против мавров, но не против христиан. Это будет сделано сразу же, как только вы исполните то, о чем мы сказали прежде. Если же условия всемилостивейшего Императора не устраивают вас, приготовьтесь к смерти, и я обещаю вам и даю слово рыцаря, что никому тогда не будет оказано снисхождения.

Послы поблагодарили доблестного Тиранта и попросили его дать им три дня срока, чтобы они могли получить от султана и Турка ответ и вернуться. И сказали они, что Маршал останется ответом доволен. Тирант согласился, и доблестные послы, попрощавшись с ним и другими благородными сеньорами, сели на лошадей и покинули лагерь в великой радости, так как добились того, чего так желали, — ведь у мавров уже почти не осталось надежды на спасение и они уже были готовы умереть.

Приехав в свой лагерь, послы отправились к султану и Турку и в подробностях рассказали им, какой добрый ответ был получен от Тиранта. Султан и Турок остались очень довольны и были необыкновенно рады оказанной им милости. Кроме того, поведали посланники о великой щедрости, могуществе и величии Тиранта, о том, что он является одним из лучших рыцарей, живущих на этом свете, а также рассказали, с какими почестями и учтивостью они были приняты в лагере Маршала, какая честь им была оказана как самим Тирантом, так и его людьми, и рассказ их был долог. Услышав такое о доблестном Тиранте, все мавры были необыкновенно испуганы и радовались тому, что им удалось заключить договор на столь выгодных условиях.

На рассвете следующего дня мавры созвали совет, дабы решить, какой ответ следует дать Тиранту, и совет согласился исполнить все требования Маршала. Туркам ничего не оставалось, как сказать ему, что они готовы выполнить любое его повеление. Послы вернулись в лагерь Тиранта и были приняты с большой честью, ведь каждая из сторон — как победители, так и побежденные — желала мира и спокойствия.

Послы поведали Тиранту о решении султана и Турка, о том, что постановил совет, выразив волю всех остальных, и сказали, что мавры готовы исполнить любой приказ Маршала и ждут его распоряжений.

Тирант ответил посланникам:

Все, что я хочу, — это чтобы султан и Турок, а также все короли и остальные высокородные сеньоры сдались мне на милость, и тогда я позволю уйти остальным. Я обещаю и даю слово чести, что всем вам будет сохранена жизнь, подарена свобода и никому не будет нанесено никакого увечья.

Посланники выслушали ответ и, низко поклонившись, вернулись к себе. Они дословно передали, что сказал Тирант, и тотчас же все, кто должен был стать заложником, все титулованные особы и высокородные сеньоры, всего числом двадцать два, имена которых мы не будем перечислять, чтобы не затягивать повествование, оседлали коней. Но надобно сказать, что, подгоняемые чувством голода, потратили они на дорогу совсем немного времени. Представ перед доблестным Тирантом, мавры почтительно приветствовали его. Маршал же принял их очень любезно и с большой честью, а затем устроил для них богатое пиршество, на котором в изобилии подавались блюда, достойные таких высоких сеньоров, что лучше нельзя было сделать, даже находясь в большом городе. После пира Тирант приказал собрать всех пленников и разместить их на двух галерах, а затем присоединился к ним.

Галеры отчалили и вскорости подошли к Константинополю. Узнав о том, что его Маршал-победитель прибыл в порт со всеми пленными, Император очень обрадовался и, упав на колени, вознес благодарность Господу за Его милость и доброту в такой молитве.

Глава 447

О том, какую молитву вознес Господу Император.

Господи Великий и Всемогущий, Творец всего сущего, Царь всех царей и Повелитель всех правящих, нет предела могуществу Твоему. Тебе, Господи, возношу хвалу, Тебя славлю и Тебе поклоняюсь, Тебе, Боже, благодарность моя за награду, дарованную лишь по Твоей доброте и милости, ибо сам я, великий грешник, ее не заслуживаю. Велика доброта Твоя, Господи, ведь не только защиту и свободу даровал Ты мне, но и вернул трон, скипетр и державу и всю полноту власти, которой я обладал ранее. И хотя мои грехи, Господи, не давали мне надежды на спасение, Ты не отнял ее у меня, вознаградив за мою веру в бесконечную милость Твою. Ибо почитатели Слова Божьего и восхваляющие Имя Его, те, кто все силы кладет на борьбу с неправедной ересью, всегда будут получать защиту, помощь и поддержку от Господа вплоть до наступления Царствия Его на земле.

Закончив молитву, Император поднялся с колен и велел сказать Императрице и Принцессе, чтобы они привели себя в порядок, так как Тирант скоро прибудет, а вместе с ним — султан и Турок с двадцатью другими благородными пленниками. Прекрасная Принцесса была так довольна, что ее Маршал возвращается, торжествуя победу, что она чуть не лишилась чувств от чрезмерной радости. Немного придя в себя, она надела свои лучшие наряды, зная, что предстанет перед множеством именитых людей.

Его Величество приказал Ипполиту украсить дворцовую площадь, которая была очень большая и красивая, атласными шелками, а сверху натянуть разноцветные ткани, поставить с одного края площади высокое, украшенное золотой парчой возвышение для Императора. Рядом следовало разместить еще одно возвышение, которое было бы немного ниже первого, и покрыть его шелками, а напротив соорудить третье, и установить на нем поставец с золотой и серебряной посудой, которая у Императора имелась во множестве. Приказ этот был немедленно исполнен.

Глава 448

О том, как Тирант прибыл в город Константинополь со своими пленниками и с большими почестяии был принят Императорам.

Когда великий и доблестный Маршал прибыл в порт Константинополя, простой люд ликовал, так как стало известно, что Тирант возвращается с победой, взяв в плен самых высокородных сеньоров мавританского народа. Горожане радовались и возносили хвалу милостивому Господу за избавление от бед, которые им уже пришлось пережить и которых они со страхом ожидали в будущем. Все побежали к морю, чтобы воочию увидеть пленников, и в порту собралось бесчисленное множество народу, как мужчин, так и женщин, и все они на разные голоса кричали:

Да здравствует доблестный Маршал! Пусть ему сопутствует удача! Да продлит Господь жизнь тому, кто избавил нас от плена и бедствий!

Тирант же не покинул галеру, а ждал посланного Императором Ипполита, который в сопровождении большого числа рыцарей поднялся на корабль и сказал Маршалу:

Сеньор мой, я явился сюда сказать, что Его Величество просит вас сойти на берег.

Тирант ответил, что с радостью выполнит этот приказ, и велел тотчас же причалить и спустить сходни, а затем приказал пленным сойти с галеры вместе с ним. На берегу Тиранта встретили все члены городского совета и представители всех цехов, которые с почтением приветствовали его, а он приветствовал их в ответ. Все вместе они покинули порт и направились во дворец императора, за ними следовали остальные горожане.

Выйдя на большую дворцовую площадь, они увидели Императора, который восседал на троне, стоявшем на возвышении. По левую руку от него находилась Императрица, а по правую, немного ниже Императора, — Принцесса, в знак того, что она — наследница империи. На ней было блио из желтой камки, искусно расшитое ярко сияющими рубинами, алмазами, сапфирами и изумрудами. Широкая кайма одеяния была украшена крупным восточным жемчугом, а также листьями и цветами зеленой эмали, вид которых вызывал восхищение. Золотистые волосы были собраны на затылке и свободно распущены по плечам, а чело украшала диадема с плоским алмазом такой величины и блеска, что Принцесса казалась ангелом, а не человеческим существом. К нитке крупных жемчужин на прекрасной шее Принцессы был прикреплен бесценный рубин, который ярко переливался на ее груди. Накидка из черного бархата была также искусно расшита крупным жемчугом.

Увидев Императора, доблестный Тирант и его пленники преклонили колени, а затем направились к возвышению. Поднявшись, они вновь с большой торжественностью приветствовали Его Величество, и Маршал поклонился первым.

Затем Тирант подошел к трону и припал к ногам Императора, желая поцеловать его туфлю, однако Его Величество не позволил сделать этого, но взял Маршала за руку и поднял с земли, а затем поцеловал в уста, а Маршал поцеловал Императору руку. После этого султан встал на колени перед Императором и поцеловал ему туфлю и руку, и Турок, и другие высокородные сеньоры сделали то же самое. Его Величество милостиво и с любезной улыбкой принял пленников и приказал, чтобы их отвели на возвышение, стоящее рядом, что и было сделано.

Затем принесли столы, и каждый занял место согласно своему положению. Император пожелал, чтобы Тирант сидел рядом с ним, и за его столом обедали пять человек: Император и Императрица, Принцесса и Тирант, а также королева Феса. У каждого была своя тарелка и свой нож. Тиранта усадили напротив Принцессы, а обязанности мажордома исполнял Ипполит. Его Величество приказал, чтобы с пленниками обращались почтительно, ибо, хотя они не верили в Христа, но были сеньорами в высшей степени достойными и высокородными. Им в изобилии подали изысканные блюда и разнообразные вина, вкус которых привел их в восхищение. Пленники заметили, что христиане знают больший толк в еде, чем мавры.

После трапезы Тирант попросил разрешения у Императора отправиться в лагерь к неверным и переправить их всех в Турцию. Император с радостью согласился, и Маршал, попрощавшись с Императрицей и Принцессой, сел на галеру и поплыл в сторону мавританского лагеря, напротив которого расположился флот христиан.

Увидев корабли Тиранта, адмирал приказал трубить в горны, анафилы и рога и приветствовать Маршала громкими криками. Адмирал поднялся на галеру Тиранта, а затем спросил:

Что прикажете, сеньор?

Тирант ответил так:

Пусть все корабли причалят к берегу, а затем перевезут всех мавров в Турцию.

Адмирал сказал, что его повеление будет исполнено, вернулся к себе на галеру и

подал знак всем кораблям причалить к берегу, и весь флот немедленно подчинился его приказу. Маршал велел спуститься на землю мавру, рыцарю султана, который приплыл вместе с ним, и тот передал сарацинам, чтобы они не боялись и смело садились на корабли и что их перевезут в Турцию. И так как мавры страдали от голода, вернуться в Турцию было самым их заветным желанием, поэтому они тотчас же сели на корабли, оставив на берегу лошадей и вооружение, а также шатры и все добро. Другой берег располагался близко, и мавров перевезли через пролив Святого Георгия на другую сторону, а затем корабли вернулись. И вы можете себе представить, сколько же там было народу, если столько кораблей, малых и обычных галер и других судов, всего количеством четыреста штук, сделали десять таких переходов.

Когда же в войске Тиранта узнали, что мавры уплыли, все поспешили в покинутый лагерь, чтобы забрать брошенное добро. Христиане, перевозившие сарацин на корабле, вовремя сошли на берег, и им также перепала часть имущества. По правде говоря, лагерь тот был самым богатым из всех существовавших когда-либо, ибо все награбленное и наворованное в Греческой империи свозилось туда. И так как все добро находилось в одном месте, мавры потеряли все сразу. А участники того грабежа обогатились и жили в достатке до конца своих дней.

После того как мавританский лагерь был разграблен, Тирант приказал своим людям вернуться в лагерь христианский. Так и было сделано. Короли же Сицилии и Феса, а также некоторые бароны оставили лагерь мавров и, желая поклониться Императору, отправились сухим путем в благоденствующий город Константинополь, а корабли поплыли в сторону городского порта.

Глава 449

О том, как Император приказал заключить пленников в надежное место и приставить к ним охрану.

Когда пленные всласть отобедали, Император поднялся из-за стола и приказал Ипполиту отвести заложников на самый верх дворцовой башни, которая уже была готова к их размещению. Ипполит поднялся на возвышение и попросил пленников следовать за ним. Те, преклонив колено, поблагодарили Императора и, спустившись, последовали за Ипполитом в башню. Ипполит разместил султана и Великого Турка в очень хорошей и красиво убранной комнате, украшенной шелками и атласом, и с великолепной постелью.

Сеньоры, Его Величество Император повелевает вам, — сказал Ипполит, — оставаться в этой комнате и просит не сердиться, если с вами будут обходиться не совсем подобающим образом.

Султан отвечал ему:

Доблестный рыцарь, мы безмерно благодарны Его Ееличеству Императору за оказанную честь, ибо он обращается с нами не как с пленниками, а как с братьями.

Отныне мы — должники Его Величества, и обещаем, что, вновь оказавшись на свободе и вернув себе прежнюю власть, будем следовать любому его приказу. И, зная о великом человеколюбии и мудрости Императора, мы желаем стать его вассалами и слугами.

После этого Ипполит приказал четырем пажам никогда не отлучаться из комнаты, во всем угождать пленникам и исполнять любой их приказ. Так и было сделано. Затем он приказал надежным стражникам охранять башню.

Ипполит отвел остальных пленников в расположенные в других башнях красивые, убранные атласными и шелковыми тканями покои, и в каждом стояла большая постель и находились слуги, готовые прислуживать им, и все мавры остались очень довольны. Он приставил к ним стражу и велел во всем угождать заложникам и как следует охранять их, и мавры были удивлены оказанной им чести.

Император же с дамами пошел во дворец, приказав ничего не трогать на площади, так как от Тиранта он знал, что должны приехать короли Сицилии и Феса и многие другие высокородные сеньоры, чтобы поклониться Его Величеству. Он повелел своему мажордому заготовить по сему случаю разнообразной провизии и вкусной дичи. Ипполиту же он приказал приготовить дома в городе, в которых гости могли бы разместиться, и все подготовить к их приезду. И доблестный Ипполит, будучи рыцарем исполнительным, сделал все, что приказал Император.

Глава 450

О том, как приехали король Сицилии и король Феса, чтобы поклониться Императору.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как Император узнал, что Тирант с королем Сицилии и другими высокородными сеньорами направляется к нему. Когда они уже были в лье от города, Его Величество приказал Ипполиту, городским магистратам и представителям цехов, а также всем высокородным сеньорам и рыцарям, которые в это время находились в Константинополе, выехать им навстречу, а сам с немногими приближенными верхом поехал к городским воротам, чтобы здесь подождать и встретить гостей. Императрица, прекрасная Принцесса и королева Феса, а также все остальные дамы в честь приезда таких высоких гостей надели лучшие наряды и с радостным нетерпением ожидали их на дворцовой площади. Вскорости прославленные короли и доблестный Тирант подъехали к воротам Константинополя.

Увидев их, Император направил своего коня им навстречу. Когда король Сицилии подъехал к Его Величеству, то спешился вместе с другими, а Император, заметив это, также спешился. Доблестный Тирант представил короля Сицилии, и тот обнял Императора и преклонил колено, желая припасть к руке Его Величества. Император, однако, не позволил этого, но взял короля за руку и поднял с земли, а затем в знак высшего расположения трижды поцеловал его в уста. Доблестный Маршал также преклонил колено и поцеловал Императору руку, и Его Величество поднял его с земли и поцеловал в уста. Затем король Феса сделал то же, что и Тирант, и Император поцеловал его так же, как и Маршала. После этого к руке монарха припали все остальные рыцари и бароны, и Император каждого обнял и воздал каждому большие почести.

Все вновь сели на коней, и Тирант поехал первым, а за ним ехал Император, по правую руку от которого находился король Сицилии, а по левую — король Феса. И так они доехали до ворот дворца. Здесь Император остановился и сказал доблестному Маршалу, что Императрица, прекрасная Принцесса, королева и все придворные дамы ожидают их на дворцовой площади, чтобы с почетом приветствовать.

Тирант и король Сицилии с остальными гостями въехали во дворец и спешились, а Император поскакал к другим воротам и въехал через них, а затем поднялся на императорское возвышение на дворцовой площади. Затем короли с доблестным Тирантом и своими людьми вышли на площадь и увидели Императрицу, Принцессу и всех придворных дам.

В знак уважения к королю Сицилии и королю Феса Тирант пропустил их вперед, чтобы они могли поклониться Императрице и Принцессе, которые приняли их с приветливыми улыбками и оказали им всяческие почести. Затем короли по очереди обняли всех дам, Маршал и все остальные сделали то же самое. Король Сицилии подал руку Императрице, король Феса — Принцессе, Тирант — королеве Феса, и они торжественно поднялись на возвышение, где восседал на троне старый Император, а за ними последовали другие рыцари под руку с дамами. Все склонились в глубоком поклоне, а Император поднялся и с почтением приветствовал их, приглашая каждого занять место, соответствующее его положению. И рыцари долгое время беседовали с дамами, шутя и смеясь с ними.

Вновь прибывших гостей поразила красота сеньор, но в особенности они были восхищены прекрасной Принцессой, венцом добродетелей и зерцалом всяческих достоинств. А одета она была следующим образом: на ней была карминной парчи с золотой нитью юбка, кайма которой была искусно вышита крупными восточными жемчужинами, рубинами, сапфирами, изумрудами, а также эмалевыми изображениями листьев и цветов жасмина. Поверх юбки было надето платье французского покроя из черного блестящего атласа, подбитое карминным атласом, с четырьмя разрезами, обшитыми широкой золотой и серебряной тесьмой с украшениями из эмали. Рукава и накидка были обшиты такой же тесьмой, а златотканый пояс был усыпан сияющими крупными алмазами, рубинами, сапфирами и изумрудами. На ее груди переливался карбункул, висевший на золотой французского плетения цепи, а золотистые волосы были перевязаны лентой, украшенной чеканным золотом и эмалями, так что ликом своим Принцесса походила на богиню.

Сеньоры провели время в приятных беседах с дамами, и вскорости Императору сообщили, что обед готов. Накрыли столы, Император сел первым, затем — Императрица, а после этого Его Величество пригласил занять место за столом короля Сицилии. Рядом с ним усадил он Принцессу, с ней — короля Феса и его жену-королеву.

В тот день Тирант пожелал взять на себя обязанности мажордома, и хотя Император упрашивал его сесть вместе с ними, он отказался. Остальных же баронов и рыцарей отвели на соседнее возвышение, туда принесли блюда, и они всласть пообедали, наслаждаясь прекрасной музыкой, которую музыканты исполняли на самых разнообразных инструментах.

После того как столы убрали, начались танцы. Король Сицилии попросил Императрицу станцевать с ним, и добродетельная сеньора ответила, что хотя она и очень давно не танцует, но сделает это, чтобы доставить ему удовольствие. И они исполнили множество танцев, ведь Императрица во времена своей молодости замечательно танцевала. Затем прекрасная Принцесса танцевала с Тирантом и королем Феса, а король Сицилии — со славной королевой Феса, а после танцевали остальные высокородные сеньоры и рыцари с придворными дамами.

Площадь была заполнена простыми горожанами: одни смотрели на торжества, другие плясали. Празднование было пышным и полным веселья, все ликовали и радовались победе и долгожданному миру. Кроме того, по всему городу устраивали игрища, танцы, повсюду царила радость, и Его Величество Император повелел, чтобы праздник продолжался восемь дней. На заре все шли в церковь, слушали мессу и участвовали в процессиях по случаю торжества, затем обедали и вновь возвращались к танцам, играм и другим увеселениям.

Когда, в первый день празднества, поздно вечером танцы закончились, принесли ужин. Зажгли множество факелов, и все сели в том же порядке, что и ранее. После ужина сеньоры, попросив разрешения у Императора и дам, удалились в свои великолепные комнаты, достойные столь знатных баронов, и начали готовиться ко сну.

Доблестный же Тирант не захотел расстаться с королем Сицилии, и все дни, пока длилось празднество, они вместе ели и делили одни покои, и сделано это было, чтобы никто не догадался о том, что происходило между Маршалом и Принцессой. Все остальные уже названные нами гости занимали каждый свою комнату и все восемь дней провели в радости и веселии. Тирант же каждый день добивался любви от Принцессы и вел с ней долгие беседы, умоляя ее высочество вступить с ним в брак, так как опасности более не было и они смогли бы насладиться покоем в объятиях друг друга.

Принцесса так отвечала Тиранту.

Глава 451

О том, что ответила Принцесса Тиранту.

Тот, кто хочет отблагодарить кого-либо за оказанные милости, не должен задумываться о причине, по которой они были явлены, но постоянно помнить, сколь эти милости велики и значимы не только для нашей земной жизни, но и для жизни вечной, ведь каждый пытается заслужить ее. О достойнейший из смертных! Не следует просить меня о том, что я сама желаю больше всего на свете. Неужели вы думаете, что я могла быть столь неблагодарной, чтобы забыть о тех благодеяниях, которые вы мне оказали? И не стоит быть столь нетерпеливым, сеньор, стремясь обрести со мной высшее счастье, ведь я и так в вашей власти. Слава о вас и о ваших людях идет по всей стране, ибо вы смогли освободить всю империю, одержали победу над неверными и уничтожили множество королей и высокородных сеньоров мавританского племени. И никто иной, кроме вас, не заслуживает стать повелителем Греческой империи. Что же до меня, радость моей жизни, то я согласна вступить с вами в брак, к которому вы так стремитесь, и после этого вы займете императорский трон и станете Императором. Так решил Его Величество, мой отец, ведь сам он слишком стар, чтобы править страной.

Тирант не позволил, чтобы прекрасная сеньора продолжала свои речи, и, вежливо перебив Принцессу, произнес следующие слова:

Ваше высочество, я так взволнован, что мысли мои путаются, а красноречие покинуло меня. Но в любом случае я не смогу принять столь щедрое предложение. Всемогущий Господь не допустит такой несправедливости, да и сам я, покуда жив, не позволю, чтобы Его Величество Император отрекся от престола: ибо столь доблестный сеньор, исполненный стольких добродетелей, не заслуживает быть лишенным власти при жизни. Единственное, чего я хочу, — быть его верным слугой и стать ему сыном и мужем его дочери. И ничего более мне не надобно.

Как только Тирант произнес последние слова своей столь учтивой речи, прекрасная Принцесса залилась слезами. Затем она обняла Маршала и покрыла его лицо поцелуями. Спустя некоторое время она сказала:

Мой господин, счастье моей жизни, не может человеческая речь описать все достоинства и добродетели, которыми вы обладаете, и именно теперь я по-настоящему осознаю, что нет вам равных среди живущих на этом свете. И я молю Бога, который помогал вам во всех ваших начинаниях, чтобы хранил Он вас и защищал ото всех опасностей, встающих на вашем пути, чтобы продлил Он дни вашей жизни, и тогда вы сможете прославлять Господа и служить Ему, свершая дела, которые Ему угодны. И пусть позволит Он вам долгое время править Греческой империей, которая с Его помощью и вашими трудами была отвоевана. А я всю оставшуюся жизнь буду самоотверженно служить вам, ибо так велит мне мое сердце.

И так, говоря друг другу ласковые слова, они расстались.

Глава 452

О том, как Тирант попросил разрешение у Императора отправиться в поход, чтобы отобрать у мавров земли империи, и как до его отъезда Император выдал за него замуж свою дочь Кармезину.

Всю ту беспокойную ночь Тирант провел в мыслях о любви, с нетерпением ожидая, когда Феб осветит яркими лучами восток. Когда же наступил долгожданный час, отважный Маршал неспешным шагом направился к Императору и смиренно произнес следующие слова:

Мудрый господин, вы помните о том обещании, которое было дано вам султаном и Турком, а именно: вернуть в ваше владение все захваченные ими земли Греческой империи. Поэтому, Ваше Величество, если на то будет ваша воля, я как можно скорее отправлюсь в поход и заберу у мавров — силой оружия или мирным путем — все земли империи и даже сверх того. Если судьба будет благосклонна, сеньор, и удача будет сопутствовать нам, то вы, ваше величество, станете повелителем всего того, что принадлежало вашему предшественнику Юстиниану[738].

И на этом он закончил свою речь.

Император так отвечал ему:

Доблестный Маршал, сын мой, я вижу, что вы всей душой стремитесь укрепить и возвеличить нашу императорскую власть. И я никогда не забуду то, что вы сделали для меня и для всей империи, и за это буду благодарен вам до конца своих дней. Более того, я считаю, что если отдам вам всю империю, то это будет достойной наградой за ваши заслуги. Я хочу отречься от престола в вашу пользу и отдать страну в ваше владение уже сейчас, при жизни, а в придачу отдать вам в жены мою дочь Кармезину, если таково будет ваше желание. Ведь сам я уже слишком стар, чтобы управлять и тем более защищать империю. Вы же столь благородны и добродетельны, что будете для меня больше чем сын, и за совершенные славные подвиги должны быть награждены по заслугам. Прошу вас, не откажите мне в этой просьбе, иначе вы очень меня расстроите.

Услышав добрые слова Императора, Тирант бросился к ногам Его Величества и смиренно поцеловал его туфлю в знак большой любви. Затем он сказал следующее:

Ваше Величество, Всемогущий Господь скорее пошлет мне смерть, нежели позволит, чтобы я, ваш преданный слуга Тирант Белый, совершил такую неучтивость и допустил, чтобы вы отреклись от императорского престола при вашей жизни. Однако, если бы вы, Ваше Величество, были так любезны и дали мне то, что вы мне предложили в придачу к трону, я предпочел бы это десяти империям. И кроме этого, ничего мне не надобно, более того, не смогу я отблагодарить вас и за такую награду, даже служа вам всю свою жизнь.

Император учтиво поднял Тиранта с земли и поцеловал в уста, а Маршал припал к руке Императора. Затем Его Величество отвел его в покои Принцессы, которая, сидя на возвышении в окружении своих приближенных дам, беседовала и шутила с королем Сицилии.

Когда вошел благороднейший Император, все встали и склонились в глубоком поклоне. Взойдя на возвышение, Император сел сам, по правую руку от себя усадил он прекрасную Принцессу, по левую — доблестного Тиранта, а короля Сицилии — перед собой. Повернувшись к дочери, он с любезной улыбкой произнес:

Принцесса, вы знаете, какие неоценимые услуги были оказаны нам доблестным Маршалом и от скольких бедствий, забот и печалей он избавил нас. Вы знаете также, что он освободил империю и спас всю страну от притеснений и зла, творимых маврами. И так как я прекрасно осознаю, что даже всего, чем я владею, будет недостаточно, чтобы отблагодарить его за то, что он сделал для нас, я решил отдать ему самое дорогое, что у меня есть: вас, дочь моя. Я прошу и повелеваю вам стать его женой и во всем ему подчиняться, и лучшей услуги вы не сможете мне оказать.

И на этом он закончил свою речь. Прекрасная Принцесса, целомудренно потупив взор, смиренно и тихо произнесла следующие слова:

Ваше Величество, большая честь для меня, что вы, по своей доброте и милости и испытывая ко мне такую любовь, сочли меня достойной наградой доблестному Тиранту за неоценимые услуги, оказанные как Вашему Величеству, так и всей империи. Я же недостойна даже того, чтобы разувать его, ибо он — человек редкого достоинства и добродетели. Поэтому я хочу попросить Маршала, чтобы он взял меня к себе в услужение как рабыню, и я исполню любое его и ваше повеление.

Как только Принцесса закончила говорить, Император отправил за архиепископом Константинополя, чтобы он немедленно обвенчал ее с Маршалом. И вы можете себе представить, какую необычайную радость доставило всем согласие Принцессы, которая, как и Тирант, долгое время не могла произнести ни слова, пылая истинным чувством любви. Когда пришел святейший архиепископ, Император приказал ему повенчать его дочь с Тирантом, и его приказ был немедленно исполнен.

После венчания во дворце и во всем городе начался великий праздник. Там были: Император с Императрицей, король Сицилии Филипп, король Феса и Бужии сеньор д’Аграмун и его жена, королева Услада-Моей-Жизни; адмирал Тиранта маркиз де Лисана; виконт де Бранш; воспитанник Тиранта Ипполит; рыцарь Алмедишер; предводитель армады и повелитель острова Эспертина рыцарь Эсперциус; правитель города Монтагаты Мельхиседек, а также многие другие высокородные сеньоры и дамы и бесчисленное множество простого люда. На празднике был устроен пышный и по-королевски богатый пир, под стать столь знатной женитьбе. В изобилии были поданы яства из королевского теста, марципаны и другие изысканные сладости, а хорошо обученные слуги, прислуживающие за столом, были готовы услужить каждому. Посуда из золота и серебра была украшена эмалями и изысканной чеканкой, стены и полы покрывали редкостного великолепия и роскоши шпалеры, портьеры и ковры. Из дворцовых башен и из окон больших зал доносились звуки горнов, анафилов, рогов, тамбуринов, свирелей, губных гармоник, литавров — музыка была столь замечательной и веселой, что даже печальный пускался в пляс. Повсюду в замке музыкайты играли на клавицимбалах, флейтах, виолах, и слышалось пение, столь прекрасное, что оно казалось ангельским. Дамы и придворные танцевали в больших залах под звуки лютней, арф и других инструментов.

Никто и никогда не видел еще такого великолепного, пышного и роскошного празднества. И прибывшие гости, и все жители Константинополя были очень рады этой свадьбе, ибо верили, что доблестный Тирант, обладающий всеми достоинствами настоящего рыцаря, сможет сделать их жизнь счастливой. И торжества, как во дворце, так и во всем городе, продолжались еще восемь дней.

Император приказал дуть в горны и бить в литавры и объявить по всему городу, что отныне Тирант — его наследник и цезарь империи[739]. Его Величество приказал, чтобы все дали клятву, что после его кончины будут подчиняться Тиранту как Императору и господину. Так и было сделано, и с тех пор Тиранта называли принцем и цезарем Греческой империи. Оглашенный же указ звучал так.

Глава 453

О том, какой указ был оглашен по приказу Императора после того, как он выдал замуж свою дочь.

Слушайте все повеление нашего господина Его Величества Императора! «Вам, подданные империи, известно о бессмертных подвигах и славных деяниях отважного Маршала и доблестного рыцаря Соляной Скалы Тиранта Белого, который оказал неоценимую помощь всей Греческой империи и защитил нашу страну, освободив ее от гнета и притеснений врагов, захвативших наши зелии. Кроме этого, он всячески способствовал укреплению и возвеличиванию императорской власти, установлению мира и наступлению изобилия, богатства, радости и счастья. А посему, дабы наградить достойнейшего и добродетельнейшего из рыцарей за свершенные во имя Господа нашего и во имя процветания имперского владычества доблестные дела, к чему немало сил его, как телесных, так и духовных, бьио приложено, Его Величество решил уже при жизни отречься от престола в пользу вышеназванного славного Маршала и величайшего рыцаря империи. Однако тот, по благородству своей души и из уважения к почтенному возрасту и заслугам Императора, не захотел принять столь щедрое предложение и злоупотребить добротой Его Величества, но согласился стать его наследником, взяв в жены, как всем вам это известно, прекраснейшую и добродетельнейшую принцессу Кармезину, и отныне с Тирантом связываем мы все надежды на будущее процветание и благоденствие страны. Итак, слушайте все приказ Его Величества: великий Император повелевает всем вместе и каждому в отдельности считать цезарем империи, наследником престола и будущим правителем страны достойнейшего принца и доблестного Маршала Тиранта, который займет трон после смерти ныне здравствующего Императора. И дабы никто впредь не ссылался на незнание императорского повеления, Его Величество приказал утвердить и узаконить свою волю, всенародно огласив сей указ. Слушайте же все, дабы никто не говорил, что не слышал, и благодарите и славьте Его Величество Императора».

И все горожане в один голос воскликнули: «Да здравствует наш добрейший Император, да здравствует цезарь Греческой империи! Слава и честь нашему спасителю!»

Глава 454

О том, как Тирант покинул Константинополь и со всем своим войском отправился навстречу королю Скариану.

После того как был оглашен указ Императора об облечении доблестного Тиранта титулом цезаря, Его Величество собрал в своем дворце всех дам, королей и высокородных сеньоров. Туда же явился и новый цезарь, который был удручен и погружен в печальные думы, ибо обстоятельства вновь разлучали его с той, что была для него утешением и отрадой. И чтобы скорее получить то, чего он так страстно желал, заключив брак, Тирант решил немедленно отправиться в поход, чтобы вернуть императорскому престолу все земли, захваченные ранее, и поскорее предаться всем радостям супружества. Однако мысль о том, что ему вновь придется расстаться с Принцессой, огорчала его, ибо для Тиранта жизнь без возлюбленной была невозможна. Более того, устав от войны, он желал спокойствия и отдохновения и сетовал на судьбу, которая не всегда позволяет людям обрести желаемое.

До него дошли вести, что великий король Скариан с бесчисленным войском уже находится в землях Пинченаис[740], которые граничат с Грецией в десяти днях пути от Константинополя. Поэтому доблестный цезарь принял решение выйти королю навстречу еще до того, как тот доберется до города, и попросить у него помощи в деле отвоевания греческих владений. Окажись король ближе, он счел бы себя обязанным предстать перед Императором и поклониться ему, и празднества в честь приезда столь знатного гостя надолго задержали бы их в Константинополе.

Объявив о своем решении, доблестный цезарь с королями и другими высокородными сеньорами попрощались с Императрицей, прекрасной Принцессой и другими дамами и, получив на то разрешение у Императора, отправились в свои покои, чтобы собраться с силами. Когда наступила ночь, Тирант приказал султану и Велико му Турку написать верительные грамоты, которые в переводе на наш язык звучали так.

Глава 455

О том, какая верительная грамота была написана султаном.

«Мы, принц Баралинда, высочайший повелитель, в вере Магомета облеченный всей властью, владеющий несметной казной и другим добром, ради блага всей нашей страны, повелеваем всем правителям крепостей и городов, судьям, алькальдам, всем магистратам, а также всем остальным нашим подданным: всячески почитать нового цезаря Греческой империи доблестного маршала Тиранта и немедля исполнять любой приказ моего верного рыцаря, сына Караманя Великого, который epicmynaem по нашему повелению и от нашего имени, дабы вернуть нам свободу и избавить от плена. Писано в плену во дворце города Константинополя, в месяце Рамадане [741] седьмого года нашего правления».

И такую же или подобную верительную грамоту написал и Великий Турок, в которой он провозглашал себя покорителем Турции и отмстителем за пролитую троянскую кровь[742]. Доверенным лицом в этом письме, которое также содержало приказ о возвращении всех земель Греческой империи цезарю и наследнику престола Тиранту, был назван доблестный рыцарь правитель Сиксы.

Взяв верительные грамоты с собой, рыцари покинули благоденствующий город Константинополь, и прощание с Императором, Императрицей и Принцессой, своей женой, было для Тиранта и радостным, и горьким одновременно. Затем цезарь в сопровождении множества высокородных сеньоров и благородных рыцарей направился в свой лагерь. Войско было построено, и на рассвете следующего дня люди Тиранта покинули место стоянки у моста и поскакали в ту сторону, откуда, как они знали, к ним направлялся король Скариан. Королю было отправлено послание, в котором содержалась просьба стать лагерем сразу же по его получении и ждать прибытия Тиранта, который скоро присоединится к нему. И было в этом письме написано следующее.

Глава 456

О том, какое письмо было отправлено доблестным Тирантом королю Скариану.

«Славному королю Туниса и Тремисена, повелителю и принцу всей Эфиопии, а также нашему возлюбленному собрату по оружию.

Тирант Белый, рыцарь Соляной Скалы, Маршал, цезарь и наследник Греческой империи, с любовью шлет поклон, а также пожелания доброго здравия и процветания королю Скариану, своему дорогому брату и товарищу по оружию. Весть о вашем прибытии несказанно обрадовала нас, и мы будем счастливы встретить и принять вас с должными почестями, подобающими вашему достоинству. Мы нижайше просим вас остановиться там, где застанет вас это письмо, и встать лагерем, дабы дать себе и вашим людям отдых, ибо, хочу сообщить вам, нами была одержана победа над турками и неверными, и их судьба отныне в наших руках. Кроме того, вам доставит радость весть о заключении нами брака с Принцессой, который вернул мне надежду на счастливое будущее. Также хочу заверить вас в своих к вам расположении и любви».

Когда великий король Скариан получил письмо от цезаря, он несказанно обрадовался и подивился несравненной доблести и удаче славного рыцаря Тиранта, которому благодаря ратным трудам и рыцарским достоинствам удалось одержать победу над столькими знатными сеньорами мавританского народа. Подойдя к большому и благоденствующему городу Эстренес, великий король приказал своим людям стать лагерем, и так и было сделано. А надобно сказать, что город этот — необыкновенно красив и стоит на берегу большой реки, которая там протекает, и от него до Константинополя — пять дней пути. Гонец поспешил обратно к Тиранту, чтобы сообщить ему добрую весть о том, что король получил письмо и приказал своему войску разбить лагерь у города Эстренес.

Тирант же со своими людьми, снявшись с лагеря, направился в сторону прекраснейшего города Синополи. Там войско встало, и оба мавританских посла отправились к сенешалю города, чтобы от имени султана и Великого Турка приказать ему освободить Синополи и передать его в руки цезаря Греческой империи. Посланники предъявили сенешалю верительную грамоту, который с почтением принял ее, поцеловал и велел прочесть. Затем, услышав содержание послания, он сказал, что повинуется и с радостью исполнит приказ своего господина.

Когда цезарь получил ответ, он в сопровождении королей и других высокородных сеньоров вошел в город, чтобы вступить во владение им. И все христиане, и те, кто были ими раньше, но кого вынудили отречься от святой христианской веры, с почестями приветствовали его. А мавров всех до единого изгнали, и во главе Синополи Тирант поставил сенешаля-христианина. Когда доблестный цезарь уже был в городе, ему принесли и вручили ключи от десяти крепостей с поселениями, которые он принял в высшей степени благосклонно и с любезной улыбкой, а затем назначил в каждую крепость своих сенешалей и наместников, чтобы те приняли у их жителей клятву верности и изгнали оттуда всех мавров.

Затем цезарь покинул этот город и направился в другой, который назывался Адрианополь[743] и был не менее прекрасен, чем предыдущий. И этот город, а также множество крепостей и поселений, которые располагались в его окрестностях, были освобождены так же, как об этом было рассказано выше, а Тиранту были принесены богатые дары. И таким образом великое войско, направляясь в ту сторону, где, как они знали, их поджидал король Скариан, овладело множеством замков и поселений, которые сдавались на милость цезаря и которые мы не будем перечислять здесь, чтобы не затягивать наше повествование. Тирант со своими людьми шел шесть дней и наконец достиг того места, где встало лагерем войско короля Скариана, в полулье от города Эстренес.

Когда король Скариан узнал, что его возлюбленный друг и брат по оружию находится так близко, он с высокородными сеньорами своего войска оседлал коней и поспешил ему навстречу, и посреди пути они встретились. Оба собрата по оружию, а также короли спешились и в знак высочайшей любви обнялись и поцеловались, и радость от встречи была велика.

После приветствия Тирант сообщил королю Скариану, что с ним находится король Сицилии, которого он почитает своим братом, а также король Феса, и предложил ему считать их за братьев. Король Скариан поспешил подойти к королям Сицилии и Феса, обнял их, с любовью поцеловал и осыпал их ласками. Затем все вновь сели на коней и поехали в сторону города. Подъехав к королевским шатрам, Тирант и короли остановились у шатра королевы Эфиопии, и та приняла их в высшей степени радушно, с ласковой улыбкой на устах, и всех по очереди обняла и поцеловала.

Поприветствовав столь красивую королеву, Тирант отправил мавританских баронов, послов султана и Великого Турка, в город и приказал передать от его имени городским властям, что, если они не хотят отдавать город добром, пусть готовятся к бою, а также пусть знают, что, если будет битва, ни одному мавру в городе, ни старому, ни малому, не будет оказана пощада.

Посланники подошли к городским воротам и попросили, чтобы городской сенешаль вышел к ним и вступил с ними в переговоры. Стражники позвали сенешаля, затем открыли ворота, и тогда мавританские послы предъявили тему верительные грамоты султана и Турка. Сенешаль, как и подобало, принял их с глубоким поклоном, затем прочел и сказал, что готов исполнить приказ султана и Турка, как исполнял их повеления до этого, охраняя город.

Тогда заговорил сын Великого Караманя и сказал следующее:

Сенешаль, я приказываю вам своей властью сдать город и принести клятву верности великому цезарю Греческой империи. Кроме того, от имени цезаря и маршала Тиранта хочу вам сказать, что, если город не будет сдан добром, не ждите пощады.

На это сенешаль отвечал так:

Отважные и доблестные посланники, передайте благородному цезарю, что я счастлив подчиниться приказу своих грозных повелителей и, кроме того, готов подчиниться как цезарю, так и Его Величеству Императору.

После этого городской сенешаль в присутствии послов приказал немедленно открыть в городе все ворота. Когда доблестному Тиранту стало это известно, он вместе с королем Скарианом и другими королями и высокородными сеньорами войска оседлал коней и торжественно под звуки литавр, горнов, труб и тамбуринов въехал в город. Там ему были оказаны великие почести, принесены богатые дары, достойные его высокого положения, и цезаря и его спутников разместили в великолепных покоях.

Когда высокородные сеньоры вошли в город, Тирант приказал своим людям разбить шатры вблизи лагеря короля Скариана, и столько воинов было в этом войске, что даже третья его часть не смогла разместиться в городе. Однако и те, кто оказался внутри городских стен, и те, кто остался за ними, были приняты очень хорошо и снабжены как провиантом, так и другими необходимыми вещами.

Цезарь пожелал, чтобы король Скариан с королевой остались в городе на восемь дней и отдохнули после долгой дороги, ибо от владений короля до того места, где они находились, было более ста дней пути. А так как король Скариан желал поскорее вступить в бой, который Тирант собирался дать султану и Турку, он каждый день совершал длительные переходы, все время посылая гонцов Тиранту с просьбой подождать с битвой, пока он не подойдет. Из-за этого как люди, так и лошади его войска очень устали и нуждались в отдыхе.

И в городе Эстренес принц Тирант и доблестный король Скариан с королевой провели в радости и веселии восемь дней, наслаждаясь отдыхом и беседами, которые они вели между собой. Доблестный Тирант рассказал им о всех своих славных подвигах, которые он совершил после того, как покинул Берберию, о всех своих победах над маврами, а также о том, как Император по своей доброте и милости отдал ему в жены свою дочь Кармезину и назвал его принцем и цезарем империи и наследником престола. Кроме того, поведал Тирант обо всех договорах и соглашениях, заключенных с султаном и Турком, о том, что они пообещали и поклялись вернуть всю империю и с остальными высокородными сеньорами мавританского народа сдались в плен и стали заложниками, и что для того, чтобы вновь обладать и вступить во владение землями, городами, крепостями и поселениями, захваченными султаном и Турком у Греческой империи, Тирант покинул благоденствующий город Константинополь.

И поэтому, сеньор и брат мой, я прошу вас оказать мне содействие и помощь, на которую очень рассчитываю, и надеюсь, что вы будете со мной до конца этого похода и разделите мои заботы. И тогда, с Божьей помощью, и общими усилиями мы совершим задуманное, ибо сила наша велика и никто не сможет оказать нам достойного сопротивления. Кроме этого, нижайше хочу попросить вас отправить госпожу королеву в город Константинополь, так как я знаю, что моя возлюбленная Принцесса ничего на свете так не желает, как увидеть ее, и в Константинополе королева в высшей степени приятно проведет время, ожидая нашего возвращения из похода.

Король Скариан отвечал на это так.

Глава 457

О том, как был доволен король Скариан, что королева отправится в Константинополь.

Повелитель Греческой империи и брат мой! Я не могу найти слова, чтобы описать, как возрадовалась моя душа, когда я узнал об удаче, которая выпала на вашу долю. Знайте, не следует меня просить: как ваш подданный, вассал и слуга готов я подчиниться любому вашему приказу. И даже если вы решите спуститься в преисподнюю, ее ужасы не испугают меня и я последую за вами. Ведь нет никого в мире, кому я был бы обязан больше, чем вам, больше даже, чем своему отцу, который зачал меня. И тем более я последую за вами сейчас, когда речь идет о деле вашей чести. Я хочу, чтобы отныне вы приказывали мне и моей жене королеве, и мы исполним все, что вы пожелаете, ибо нет у нас большего желания, чем служить вам и исполнять любое ваше повеление.

Доблестный Тирант, услышав от короля Скариана столь почтительные слова, от всего сердца поблагодарил его. Они порешили отправить прекрасную королеву в город Константинополь, и для этого были снаряжены пятьсот воинов, а свиту составили множество богато разодетых благородных сеньоров и рыцарей. Попрощавшись со всеми, королева пустилась в путь, и ее муж, король Скариан, Тирант и остальные сеньоры и короли сопровождали ее, пока не отъехали на лье от города. Затем они попрощались, королева направилась в сторону Константинополя, а Тирант с сеньорами вернулся в город.

Глава 458

О том, как Тирант со своим войском покинул город Эстренес.

Когда славная королева Эфиопии покинула город Эстренес, доблестный Тирант сказал королю Скариану:

Сеньор, брат мой, настало время и нам уезжать отсюда, ведь люди ваши уже достаточно отдохнули, а я тороплюсь скорее вернуться к той, что стала отрадой моей жизни, ибо душа моя плачет, когда ее нет рядом, и я хочу поскорее вновь увидеть ее и избавиться от тоски и печали. Не знаю, правда, будет ли судьба милостива и удастся ли мне совершить задуманное.

На эти слова король Скариан отвечал так:

Сеньор, брат мой, я молю Всемогущего Господа, чтобы он позволил вам осуществить то, к чему вы так стремитесь, ибо, без сомнения, вы этого заслуживаете, а я буду рад помочь вам исполнить ваше желание как можно быстрее.

И тотчас же оба славных сеньора повелели, чтобы войско снялось с лагеря, и каждый построил своих людей. Затем они оставили город, направились в провинцию Фракия и дошли до города под названием Эстранжес[744]. Город этот был окружен мощной стеной со множеством высоких и красивых башен, и его вид вызывал восхищение.

Цезарь со своим войском стал у города и направил посланников султана и Турка передать городскому сенешалю, чтобы он добровольно сдал город либо готовился к бою. Увидев, что послы направляются к воротам, сенешаль оседлал коня, выехал из города и поспешил им навстречу, чтобы с должным почетом встретить их.

Посланники сказали сенешалю то, что им было поручено, и он ответил на это, что не желает ссоры с цезарем, готов подчиниться и будет рад услужить ему и что все городские ворота будут немедленно открыты. Он отправил в город гонцов с этим приказом, а затем вместе с послами направился в лагерь Тиранта. Представ перед цезарем, он спешился, поцеловал ему руку и стопу и сказал следующее.

Глава 459

О том, как сенешаль города Эстранжес вручил цезарю ключи от города.

Слава о тебе, пресветлый принц и отважный Маршал, приумножает боевой дух тех рыцарей, которые с любовью служат тебе, ибо Всемогущий Господь, святую веру которого ты защищаешь, помог преуспеть тебе в делах, и в рыцарской доблести нет равных тебе в этом мире. Я — вассал и верный слуга Великого Турка, который по великой доброте своей назначил меня, недостойного рыцаря, сенешалем этого города, и я, ради мира и спокойствия его жителей, охранял его до сегодняшнего дня. Теперь мой господин приказывает, чтобы я сдал город на милость самого Императора, и полагается на меня, ибо я дал ему клятву верности. Поэтому я отдаю и вручаю тебе ключи от города и умоляю, чтобы ты сделал меня своим вассалом и верным слугой, ведь, кроме Бога, нет в мире лучшего сеньора, чем ты. Кроме того, я хочу принять святое крещение и перейти в вашу веру со своей женой и детьми, чтобы быть верным слугой императорской короны.

Тирант так отвечал ему:

Мудрые и благоразумные люди всегда получают желаемое, и потому они всегда должны помогать тем несчастным, которые не столь удачливы в этой жизни, в избавлении от бед и обретении счастья. Сенешаль, мне известно о твоей доблести, а также мудрости и благоразумии, и поэтому я принимаю ключи от города, а тебя самого беру в вассалы, чтобы ты мог верно служить мне. Кроме того, я оставляю за тобой должность сенешаля этого города, чтобы ты мог охранять его для Его Величества Императора и его наследников, а также обещаю, что, если судьба будет ко мне добра, я сделаю тебя знатным сеньором.

Как только цезарь закончил свою речь, мавританский сенешаль, который, коленопреклоненный, стоял у ног Тиранта, вновь поцеловал ему руку и стопу, а затем с волнением в голосе сказал:

Сеньор, я премного благодарен тебе за ту милость, которую ты по доброте своей мне оказываешь, хотя я этого совсем не заслуживаю. И я молю Господа, чтобы он защитил тебя и продлил дни жизни твоей, дабы ты смог обратить в святую католическую веру всех мавров, живущих на этом свете, и, став императором, долго и благополучно царствовал.

Доблестный Тирант приказал своим людям оставаться у городских ворот, а сам с королем Скарианом и другими королями и высокородными сеньорами вошел в город, и горожане-греки ликовали, встречая его. Цезарю были предподнесены богатые дары, и каждому из баронов отвели богатые покои, а у тех, кто находился в лагере, не было недостатка в провианте.

На рассвете следующего дня сенешаль города предстал перед цезарем и нижайше попросил окрестить его. Тогда Тирант приказал епископу, который был с ним, вновь освятить главный городской собор, который мавры превратили в мечеть, и приготовить купели для крещения. Епископ выполнил повеление цезаря, освятил церковь и приказал установить в ней красивый алтарь с изображением Пресвятой Богоматери.

После освящения собора доблестный Тирант в сопровождении короля Скариана и других королей и высокородных сеньоров, а также сенешаля города направился туда, и большая часть горожан-мавров последовала за ним. Затем началась месса, которую не каждый день увидишь, ибо там были певчие из хора Тиранта и из хора короля Скариана, мессу отслужил сам епископ, а музыка была столь прекрасна, что мавры подивились и поняли, сколь совершенна христианская вера.

По окончании мессы Тирант приказал окрестить первым сенешаля города, а его крестным отцом попросил стать короля Скариана, и тот с радостью согласился. И мавру было дано благородное имя сеньор Жоан Скариан. Затем окрестили его жену, и Тирант был крестным отцом, а нарекли ее Анджела. Потом окрестили всех пятерых сыновей маршала, и после обряда Тирант всех их посвятил в рыцари, ибо самому младшему из них было двадцать лет. Каждому цезарь дал коня и оружие, и каждый из них стал отважным и доблестным воином. Затем крестили других мавров, и через обряд крещения в тот день всего прошло две тысячи мавров, ибо они решили последовать примеру своего сенешаля, который слыл среди них в высшей степени мудрым человеком.

После этого в христианскую веру были вновь обращены те греки[745], которых вынудили от нее отречься, и они поклялись цезарю в верности как лицу, облеченному доверием Императора. А тех мавров, что не захотели принять святую веру Христову, изгнали из города. И надобно сказать, что в городе этом родился великий философ Аристотель, которого почитают как великого святого.

Остановившись в городе, чтобы отдохнуть и набраться сил, принц Тирант отправил мавританских посланников в близлежащие земли, и все города, крепости и поселения той провинции послали своих синдиков, чтобы те вручили цезарю ключи и поклялись в верности. И в каждый город, поселение или крепость Тирант назначил своего маршала.

Покинув город Эстранжес, христиане направились в сторону Македонии[746] и вскорости оказались у города под названием Олимпиус. Название этого города идет от названия горы Олимпус[747], которая находится неподалеку и является одной из самых высоких на этом свете. В Олимпиусе Тирант и его люди были приняты так радушно и хорошо, как нигде прежде, ибо горожанам было известно, что цезарь — двоюродный брат их герцога и сеньора Диафеба, и по этой причине город был сдан добровольно и с большой радостью. А так как сенешаль города был греком, которого вынудили отречься от христианской веры, Тиранту были преподнесены несметные дары и бесценные сокровища из сих благословенных и сказочно богатых земель. И все герцогство Македонское было возвращено под власть Императора всего за несколько дней.

Покинув Македонию, принц Тирант направился в сторону города Трапезунда[748], который сдался сразу же, ибо могущество цезаря было таково, что внушало ужас всем маврам, живущим на этом свете, и, чтобы противостоять ему, надобно было иметь не менее четырехсот тысяч воинов. Поэтому ни в одной из земель не было такого города или крепости, которая бы отважилась на бой с Тирантом. И все земли провинции Трапезунд через месяц были во власти цезаря.

В город Трапезунд из Александрии были перевезены все рыцари, плененные султаном, всего числом сто восемьдесят три, и среди них находился герцог Македонский Диафеб. Остальные же нашли смерть в бою либо умерли в плену, и число погибших было велико. Взяв в плен султана и Турка, Тирант направил в Александрию с малой галерой одного из рыцарей султана, который передал мавританским военачальникам грозный приказ их повелителя: доставить к цезарю пленников-христиан сухим путем. Так пленники оказались в Трапезунде, где были встречены с большой радостью.

Доблестный принц Тирант спросил, кто из них герцог Македонский, и тот вышел вперед. Вид герцога был столь жалок, что никто не признал его: борода отросла до пояса, а волосы — до плеч, он сильно исхудал, спал с лица и был бледен. Одет он был в желтый бурнус, а голова повязана синего цвета куфией[749]. Все остальные рыцари выглядели столь же жалко.

Подойдя к цезарю, герцог Македонский бросился к его ногам, желая поцеловать их, но Тирант поднял его с земли и поцеловал в уста, а из глаз у него полились горькие слезы. Скорбно вздыхая, голосом, полным жалости, сказал он следующие слова.

Глава 460

О том, какие слова утешения и истинной любви сказал Тирант герцогу Македонскому.

При виде вас плачет душа моя, а глаза не могут удержать слез сострадания, кровь стынет в жилах, а сердце мое переполняет любовь. Печали и заботы, которые вы сносили с таким смирением, оставили свой след на вашем лице, и я умоляю вас простить меня за то, что вам пришлось пережить. Так было угодно Господу нашему — наказать нас за грехи и заставить покаяться, но мы ни разу не усомнились в могуществе Его и милости, и за это Бог вознаградил нас и позволил одержать победу над врагами и вновь обрести империю, а вас избавил от плена. И нет большей радости для меня, чем вновь видеть на свободе вас и всех тех, кто был пленен неверными. И вы возрадуйтесь, мой кузен, ибо жива герцогиня и шлет вам сердечный поклон, возьмите это письмо, которое она для вас написала.

Герцог отвечал ему, а из его ввалившихся глаз текли горькие слезы:

Сеньор Тирант, когда мы увидели вас, то испытали не меньшую радость, чем души обреченных и праотцев наших, томящихся в аду[750], когда сам Спаситель явился туда. Наши голоса взывали о помощи, и вы услышали нас. Да будет благословен ваш приход, мой кузен, ибо ваше появление — отрада и счастье для наших исстрадавшихся сердец! Вы, слава нашей святой веры, защита и отмщенье для всех христиан, вернули нам жизнь и свободу, разрушив стены темниц и разбив наши тяжелые оковы. Все печали и заботы, выпавшие на нашу долю, — ничто по сравнению с радостью, которую мы испытываем сейчас. И если нам когда-нибудь впредь придется принять муки за вас, мы примем их с радостью, ибо нет у нас иного желания, чем служить вам, ведь вы — надежда нашего благополучия.

Затем герцог прочел письмо своей жены, в котором было написано следующее.

Глава 461

О том, что герцогиня Македонская написала в письме герцогу, своему мужу.

«И радость и грусть обуревают мое сердце, и потому чуть жива ваша Эстефания. Когда вы вернетесь и моя исстрадавшаяся душа вновь обретет радость, вы увидите, как побледнело мое чело, ибо муки, заботы и печали стали моими верными спутниками с тех пор, как я вас потеряла. Страдания иссушили мою душу и ослабили ум, и потому с трудом я пишу и не могу найти нужных слов. Преклонив колени и лелея узы, которые связывают нас, прошу я: будьте милосердны и, получив свободу, поспешите ко мне, чтобы избавить меня от мучений, ведь миг промедления может стоить мне жизни. В силах доблестного цезаря освободить вас, но лишь ваше появление, сеньор, избавит меня от тягостного заточения и, услышав ваш голос, я вновь смогу возродиться к жизни. О своих печалях я промолчу, лишь о ваших буду говорить, ибо причиной моих стала любовь, и я рада терпеть и большие муки, лишь бы вас освободить от забот и страданий, ведь столь славный сеньор заслуживает лучшей доли. И кто сможет сдержать слезы, видя, как доблестный герцог оказался пленником неверных и порабощен этим низким народом? И найдется ли хоть одно черствое сердце, что не разорвалось бы от жалости и боли, зная, как плохо с вами обращаются, зная, что вы повержены в нищету и душа ваша скорбит? И не думайте, сеньор, что я, по своему неразумению, не могу представить себе вас, хоть и столь далеки вы от меня. Я вижу вас, сеньор: волосы отросли и спутанны, борода покрывает ваше прекрасное лицо и спускается на грудь, на которую столько раз клала голову ваша герцогиня. А еще я вижу: глаза ваши впали, тело ослабело, а лицо покрыто бледностью, однако поступь ваша и стать выдают в вас благороднейшего сеньора. Но я вижу безысходную скорбь в ваших глазах, и у меня сжимается сердце, и я в кровь раздираю себе лицо и рву свои спутанные волосы, чтобы самой почувствовать, как вы страдаете. Я разделяю ваши муки, и скорблю, и роняю горькие слезы, но ни за что на свете не откажусь от этой доли. Я вижу, мой господин: худое желтое одеяние ваше залито слезами, голова, достойная императорской короны, повязана синего цвета кефъе - и плачет моя душа, и горе поселяется в моем сердце. Стремясь разделить вашу участь, сеньор, я, несчастная, беспрестанно ношу жалящую власяницу[751], которая язвит мое тело, а сверху - грубое вретище, ибо горе и слезы мои - искренни, и, стеная, я все время молюсь за вас. Крепкие цепи, которыми сковали вас, и меня лишили свободы: на ваших ногах - тяжелые кандалы, а я хожу босая, вы - пленник, и я решила отречься от мира, посвятив свою жизнь молитве и поклявшись, что не покину эту благочестивую обитель до тех пор, пока вы, сеньор, не призовете к себе свою герцогиню, которая принадлежит вам не только душой, но и телом, ибо любовь и узы священного брака связывают нас. И только в ваших силах освободить меня и вернуть к жизни. Так придите же, сеньор, придите, моя надежда, отоприте двери моей темницы, о скипетр владений моих и венец славы на моей голове! Придите, герцог Македонский, придите, о Диафеб, отрада моих печалей, и вновь засияет солнце, и прогонит мрачные тени и темную ночь из моей жизни!»

Горькими слезами плакал герцог Македонский и громко стенал. И причиной слез его были и долгожданная свобода, и встреча со своим кузеном Тирантом, но в особенности — письмо герцогини, которую он очень любил.

Глава 462

О том, как все остальные пленники предстали перед принцем Тирантом, чтобы поклонитыя ему.

Вскоре после этого перед доблестным Тирантом предстал маркиз де Сан-Жорди, и, припав на одно колено, он от всей души поблагодарил цезаря за то, что вновь обрел свободу. Тирант с любезной улыбкой и с почтением поднял его с земли и поцеловал в уста.

Затем к цезарю подошел герцог де Пера, брат маркиза, а также приор ордена Святого Иоанна, а после них подошли по очереди все остальные рыцари. Тирант принял их с любовью и каждому воздал почести по заслугам.

Герцог же Македонский отправился поклониться королю Скариану, королю Сицилии и королю Феса, и каждый из них принял его с большим почтением, ибо он заслуживал его, а кроме того, являлся двоюродным братом принца Тиранта.

Цезарь приказал немедленно переодеть всех рыцарей, которые приехали вместе с герцогом Македонским, что было тотчас же исполнено, и каждый был одет и смог привести себя в порядок согласно своему положению. Тирант дал сеньорам оружие и лошадей, лучших, что у него были, и бывшие пленники остались очень довольны. И цезарь всячески заботился о них, ибо очень радовался их освобождению, и хорошо их кормил, чтобы они скорее поправились и набрались сил, ибо сеньоры очень ослабели от голода.

Доблестный Тирант направил к герцогине Македонской гонца с письмом со словами утешения, так как она очень горевала из-за того, что ее муж герцог был пленен, и ни разу не участвовала в тех праздниках, которые в великом множестве устраивали в городе Константинополе. Поэтому цезарь решил порадовать Эстефанию вестью, что герцог вскорости сможет присоединиться к ней.

И так, проводя время в празднествах и веселии, Тирант оставался в том городе до тех пор, пока герцог Македонский и все его спутники не набрались сил для предстоящего пути.

Глава 463

О том, как королева Эфиопии прибыла в Константинополь и какие почести ей были оказаны.

Покинув город Эстренес, славная королева Эфиопии провела в дороге столько приятных дней, сколько было необходимо, чтобы добраться до благоденствующего Константинополя.

Так как старый Император знал, что она должна приехать и находится уже недалеко от города, он приказал своей дочери Кармезине, чтобы она встретила ее. И добродетельная Принцесса, обрадовавшись доброй вести, надела свои лучшие одежды и выехала из города в сопровождении королевы Феса, герцогини Македонской, ста придворных дам и ста придворных девушек, которые были одеты столь богато и необычно, что вид их вызывал восхищение. Кроме того, сеньору сопровождали множество благородных сеньоров и рыцарей.

Торжественная процессия выехала из города и проехала лье навстречу гостям, так как Принцесса с нетерпением ожидала встречи со славной королевой, будучи наслышанной о ее необыкновенной красоте. К тому же она знала, что Тирант испытывает большую любовь к королю Скариану и его супруге, поэтому решила оказать гостье самые высокие почести.

Еще до того, как пуститься в путь, Принцесса приказала разбить в лье от города богатый шатер из карминной парчи, искусно украшенный вышитыми изображениями разнообразных животных и птиц. У шатра Принцесса спешилась и со всеми своими дамами вошла внутрь. И вы можете представить, каких размеров был тот шатер, если даже после этого в нем смогли разместиться также и королева Эфиопии со всеми придворными дамами и девицами.

Расположившись в шатре, Принцесса послала вперед рыцарей, которые и встретили королеву. Они с должным уважением и низко поклонившись приветствовали ее, и королева любезно и с почтением также приветствовала их. Затем они вместе отправились к тому месту, где был разбит шатер.

Славной королеве сообщили, что внутри ее ожидает Принцесса, и королева поспешила сойти с лошади и вместе со своими придворными дамами и девушками вошла в шатер. Принцесса поднялась и степенным шагом прошествовала на середину его, а королева, подойдя к ней, опустилась на колени. Но добродетельная сеньора, взяв ее за руку, подняла с земли и в знак высшей любви трижды поцеловала, а затем усадила рядом с собой.

Высокородная Принцесса была необыкновенно умна и рассудительна и знала множество языков, которые смогла выучить, общаясь с чужестранцами, приезжающими ко двору Его Величества Императора для обсуждения вопросов войны и мира. Кроме того, она хорошо владела латынью, ибо изучала латинскую грамматику и поэзию. Королева же Эфиопии, пообещав Тиранту отправиться в Константинополь и быть гостьей на торжествах по случаю заключения брака Маршала и Принцессы, также изучила латинскую грамматику и с изяществом изъяснялась на сем языке. И как это принято среди учтивых дам, говоря друг другу любезные слова, Принцесса и королева начали беседу.

Принцесса была поражена необыкновенной красотой королевы и сказала, что никогда прежде такой не видела и что по пригожеству она сама не может даже сравниться с гостьей. В ответ королева Эфиопии возразила, что красота Принцессы, более ангельская, чем человеческая, испугала ее, ибо в целом свете нельзя было найти человеческое существо, в котором было бы столько прелести и изящества.

Сеньоры еще какое-то время говорили друг другу подобные любезности, а затем две богини, из коих каждая была не в силах отвести взгляд от собеседницы и получала наивысшее наслаждение, созерцая такую красоту, сели на коней и пустились в путь, и все остальные дамы последовали за ними. Прекрасная Принцесса пожелала, чтобы королева Эфиопии заняла почетное место справа, но гостья не согласилась.

Принцесса взяла королеву за руку, и так они ехали до города, а у городских ворот они увидели Императора и Императрицу, которые, сидя верхом на лошадях, встречали их. Королева подошла к Императору, желая припасть к его руке, но Его Величество не позволил и с любовью обнял сеньору. Затем королева подошла к Императрице, чтобы и ей поцеловать руку, но императрица также не позволила ей это сделать и в знак высшей любви трижды поцеловала гостью в уста. И все остальные с большим почетом встречали королеву.

Затем все направились к императорскому дворцу, и первыми ехали Император с Императрицей, за ними следовали Принцесса и королева Эфиопии, после них — королева Феса и герцогиня Македонская, затем — все остальные дамы, а следом за ними шло бесчисленное множество простых горожан. Подъехав ко дворцу, все спешились и вошли внутрь. Королеву отвели в прекрасные и богатые покои, украшенные золотыми и шелковыми тканями, чтобы она могла отдохнуть и привести себя в порядок, как это принято у благородных дам. Гостье предоставили все, в чем она нуждалась, и даже более того, а всем тем, кто прибыл с королевой, как сеньорам, так и дамам, отвели прекрасные комнаты.

На следующий день Его Величество, желая воздать должные почести гостье, пригласил ее отобедать в большом зале дворца, и королева, надев прекрасные одеяния, со всеми своими дамами предстала перед Императором. Его Величество усадил королеву рядом с Императрицей, рядом с ней усадил он королеву Феса, затем — герцогиню Македонскую, а напротив королевы Эфиопии села Принцесса. В противоположном конце зала, напротив императора, обедали благородные сеньоры и рыцари, приехавшие вместе с королевой, а с другой стороны — дамы и девушки, как императрицы и принцессы, так и королевы Эфиопии. В зале звучала восхитительная музыка, которую музыканты, сидевшие на возвышении, исполняли на самых разных инструментах. И все всласть пообедали, а прислуживали за столом множество рыцарей и благородных людей, которые были одеты в богатые туники с изображением имперского герба, сшитые из шаперии и из парчи, и на шее у каждого была толстая золотая цепь. В тот день обязанности мажордома взял на себя доблестный Ипполит, и был он столь изыскан и учтив, что вызывал всеобщее восхищение.

Когда унесли столы, начались танцы. На королеве Эфиопии было прекрасное одеяние с юбкой из зеленой парчи, широкая кайма которой была столь искусно вышита рубинами, алмазами и изумрудами, что нельзя было отвести взгляд. Сверху было надето платье из черной камки, украшенное золотом, серебром и эмалями, а в золотую цепь, висевшую у нее на груди, были вправлены крупные рубины и алмазы. Голову королевы — волосы которой казались настоящими золотыми нитями — венчала диадема из крупного жемчуга и других драгоценных камней, сиявших нестерпимым блеском, а чело украшала бесценная подвеска. В роскошные наряды были одеты и все ее придворные дамы и девушки, как белые, так и чернокожие, ибо королеву сопровождали и те, и другие: белые сеньоры происходили из королевства Тунисского, а черные — из королевства Эфиопии, но все они были дочерьми высокородных сеньоров.

Всех при дворе поразила необыкновенная красота королевы, и придворные, дивясь, говорили о необыкновенной добродетели Тиранта, который отказался от столь прекрасной сеньоры из-за любви к Принцессе, так как знали, что королева просила его взять ее в жены и стать повелителем королевства Тунисского и всей Берберии.

Когда до Принцессы дошли эти разговоры, она сделала все возможное, чтобы раскрыть присутствующим истину. Ибо когда сих дам видели по отдельности, все говорили, что они одинаково красивы, но когда они находились рядом, красота королевы меркла рядом с прелестями Принцессы настолько, что все могли оценить разницу.

И в тот день прекрасно одетые дамы танцевали с учтивыми сеньорами, и, когда танцы были в самом разгаре, в зал спешно вошел гонец, который сказал, что у него вести для герцогини Македонской. Гонца подвели к сеньоре, и тогда он, преклонив колени, протянул ей письмо, которое у него было с собой, и сказал:

Сеньора, награды прошу у вас, ибо я принес радостные вести: герцог Македонский — на свободе и, вместе с остальными освобожденными пленниками, находится с цезарем в городе Трапезунде.

Герцогиня не смогла сказать в ответ ни слова и, из-за чрезмерной радости лишившись чувств, упала, что вызвало большой переполох среди танцующих, ибо все немедленно прекратили танцевать и поспешили принести розовую воду, которой окропили лицо сеньоре. Герцогиня пришла в сознание, но еще в течение часа не могла говорить, не выпуская из рук полученное письмо. Когда же она окончательно пришла в себя, она наконец открыла послание цезаря и прочла его, а были в нем следующие слова.

Глава 464

О том, что было написано в письме, отправленном принцем Тирантом герцогине Македонской.

«Памятуя о Вашей печали, я все силы свои положил на то, чтобы вы вновь смогли обрести радость. Сеньора герцогиня, возлюбленная сестра моя, пусть страдания и кручина покинут ваше сердце! Возрадуйтесь доброй вести: ваш герцог, мой кузен, которого я люблю больше, чем кого бы то ни было, - на свободе, счастлив и здоров, и честь его восстановлена. Он не заставит себя ждать и вскорости возвратится, ибо увидеться вновь - ваше с ним общее желание. Отбросьте же печаль и разделите радость с вашим супругом, ведь есть семь причин, по которым должны ликовать ваши с ним души: избавление от плена, обретение свободы и радости, доброе здравие, восстановление чести, скорое возвращение, богатство и победа, счастливая и радостная жизнь, что ожидает вас в будущем. Герцог сам будет лучшим посланием, а я написал свое лишь для того, чтобы снискать ваше расположение. Я не отправил письма ни Императору, ни кому-либо еще, ибо нет в этом нужды, ведь пройдет совсем немного времени, и мы сможем на словах поведать Его Величеству о том, о чем могли бы написать, и наш приезд обрадует тех, кто желает нам добра и благополучия».

Прочтя письмо, славная герцогиня велела принести тысячу дукатов и вручила их гонцу, который от души поблагодарил сеньору и покинул ее очень довольный и радостный. После этого герцогиня встала, подошла к Императору и, опустившись перед ним на колени, вручила ему письмо. Император прочел послание и, обрадовавшись счастливой вести, приказал, чтобы во всех городских церквах били в колокола.

По случаю приезда королевы Эфиопии и освобождения пленников-христиан в городе царило веселье. Простые люди ликовали и веселились от души, ибо знали, что наконец наступает долгожданный мир и что жизнь их будет счастливой и спокойной. Но Всемогущий Господь наказал их за грехи, и это благословенное время продлилось недолго.

Цезарь же, с почестями приняв герцога Македонского и его спутников, затем распрощался с ними, так как они покинули город Трапезунд и направились в сторону благоденствующего Константинополя. И, проведя в дороге столько дней, сколько нужно было, чтобы добраться до города, они достигли своей цели и были приняты с большими почестями и с радостью Императором, и Императрицей, и всеми дамами. Особенно была рада возвращению славного герцога Македонского его жена-герцогиня, которая любила его больше жизни. И по случаю приезда пленников празднества при дворе Императора возобновились.

И в этом месте, чтобы не затягивать повествование, я прекращаю рассказ о приятных придворных праздниках, которые Его Величество Император устроил в честь королевы Эфиопии, прославленного герцога Македонского и остальных баронов и рыцарей, и расскажу о славных деяниях доблестного принца Тиранта и короля Скариана, которые вернули Греческой империи земли, принадлежавшие ей ранее.

Глава 465[752]

О том, как цезарь, покинув Трапезунд, захватил множество провинций, которые ранее принадлежали империи.

После отъезда герцога Македонского и его спутников из города Трапезунда, доблестный принц Тирант повелел своему войску как можно быстрее сняться с лагеря, и то же приказал и король Скариан. Войско было разделено на эскадры, и каждую возглавлял военачальник, и так, в строгом порядке, одна эскадра за другой, они отправились в сторону Бендина[753], и было от того места, где они находились, до этих земель шесть дней пути. И когда цезарь со своим войском достиг его, Бендин, подчиняясь приказу султана и Турка, сдался.

Затем цезарь и его наместники приняли клятву верности, и Тирант назначил своих сенешалей управлять городами и крепостями той земли. После этого цезарь пошел далее, и захватили они всю провинцию Благаи[754], а также земли Брины, Фоши и Босины, и каждая из этих земель представляла собой большую провинцию с многочисленными городами, замками и поселениями. И все они добровольно сдались Тиранту, так как ранее находились в подчинении империи и, испытав гнет мавров, хотели вновь вернуться под ее власть.

Затем цезарь покинул эти провинции и захватил многие другие города, а именно город Аркадию, город Меджеу и город Турину[755].

После этого он отправился в королевство Персию[756], которое захватил силой оружия, ибо то государство не было владением султана и Турка, и там был свой король. Тирант захватил и подчинил великий Таурис, город в высшей степени замечательный, в котором было великое множество товаров, затем — город Бутерну и город Сенорейан[757], через который протекает великая река Физон[758] .

И многие другие города Персии захватил и подчинил он, которые в этой книге мы не будем перечислять, а те, что мы назвали, — самые большие и важные. И многие другие провинции и земли завоевал отважный Тирант, присоединив их к имперским владениям, и поход его был столь успешным и победоносным, что и не расскажешь, ибо благодаря его стараниям и рыцарской доблести он смог вернуть все земли Греции и Малой Азии, завоевать всю Персию и весь Салоник (иначе говоря Галипол), и Морею, и Арку[759], и мыс Арки, Валону. Кроме того, велел цезарь, чтобы его флот покинул Константинополь, и приказал захватить острова. И флот повел адмирал Тиранта, маркиз де Лисана, рыцарь в высшей степени доблестный и мудрый, который смог вернуть все острова, ранее принадлежавшие империи, а именно: Калистрес, Колхос, Ортиже, Тесбрие, Нимочу, Флаксен, Меклотапасе[760] и многие другие, названия коих мы не будем здесь упоминать, чтобы не затягивать наше повествование.

Глава 466

О том, как адмирал, торжествуя победу, вернулся в Константинополь, и Император, дабы наградить его, выдал за него замуж дочь герцога де Пера Элизеу.

Завоевав и подчинив острова, ранее принадлежавшие империи, одни миром, другие силой оружия, доблестный адмирал со всем флотом, торжествуя победу, вернулся в город Константинополь. И когда корабли входили в порт, те, кто находился на них, стреляли из пищалей и на множество голосов приветствовали благословенный город. Простые горожане забирались на городскую стену, чтобы увидеть, как флот подходит к берегу, и радостно встречали победителей. Адмирал в сопровождении множества рыцарей и нарядно одетых благородных сеньоров сошел на берег и отправился поклониться Императору. Его Величество любезно и с большой радостью принял их, и каждый из вновь прибывших поцеловал ему туфлю и руку.

Император оказал адмиралу маркизу де Лисане великую милость, назначив его своим мегадуком[761] и правителем островов, которые находились во владениях империи, определив ему и его наследникам ежегодную ренту в сто тысяч дукатов. Также император выдал за него замуж воспитанницу императрицы и единственную дочь герцога де Пера, прекрасную Элизеу[762]. Отец этой девицы, вдовец, долгое время добивался руки Принцессы, но, когда появился Тирант, получил отказ.

Доблестный адмирал вновь поцеловал Императору туфлю и руку и от всего сердца благодарил Его Величество за оказанные милости, и был он более доволен тем, что берет в жены столь прекрасную даму, нежели рентой в сто тысяч дукатов. Император велел немедленно обвенчать адмирала и Элизеу и устроить при дворе пышное празднество с танцами, к тому же прошло всего несколько дней, как в город вернулись бывшие пленники — славный герцог Македонский и отец невесты герцог де Пера, ее дядя маркиз де Сан-Жорди, а также приор ордена Святого Иоанна Иерусалимского и многие другие рыцари и высокородные сеньоры.

Прекрасная Принцесса оказывала знаки любви и уважения обеим королевам и все дни проводила в веселии и танцах, став украшением праздника. А Его Величество Император, дабы наградить тех высокородных сеньоров и рыцарей, что побывали в плену, отдал многим из них в жены благородных и красивых девушек, каждая из которых была в услужении либо Императрицы, либо Принцессы. И все бывшие пленники получили большие земельные наследные владения, которые обеспечили им достойную жизнь. После обряда венчания решено было продолжать свадебные торжества до того дня, когда принц Тирант вступит в благословенный брак с Принцессой. Однако не может смертное существо достичь высшего счастья и благодати в этом мире, и судьба распорядилась иначе: ведь Бог создал человека не для земной славы, а для райского блаженства. Но доблестные рыцари не думают об этом и каждый день свершают славные деяния, достойные вечной памяти, какие совершал славный принц бесстрашный Тирант Белый, завоевавший благодаря своему рыцарскому искусству и мудрости столько земель и обративший в святую веру Христову бесчисленные народы Берберии и Греции. Однако не смог он осуществить свое заветное желание и достичь той цели, к которой так стремился.

Глава 467

О том, как одолел Тиранта недуг, из-за коего он и скончался.

Нет для меня более тягостного труда, чем запечатлевать уставшей рукой на чистом листе истину о незнании человеком своей судьбы, но воспоминания о славных деяниях Тиранта доставляют мне еще большую боль, ибо не смог он обрести награду за них. Однако мое повествование должно послужить примером для потомков, чтобы они не полагались на фортуну и, стремясь достичь счастья и благополучия, не потеряли тело и душу, беззаботно следуя по пути, полном опасностей, понукаемые безрассудством и необузданным честолюбием, ибо тщеславные и надменные люди в погоне за славой лишь понапрасну растрачивают свою ничтожную жизнь.

Итак, вновь обретя земли империи и завоевав многие другие сопредельные провинции, цезарь, торжествуя победу, возвращался в город Константинополь. Его сопровождали великий король Скариан, короли Сицилии и Феса и многие другие государи, герцоги, графы и маркизы, а также бесчисленное множество рыцарей (которые отправились за ним, дабы участвовать в пышном празднестве, что должны были устроить к его приезду, и из уважения к королю Скариану, но в большей степени — из-за торжеств по случаю свадьбы Тиранта, ибо никто не хотел их пропустить). Император, который был предупрежден о возвращении цезаря, приказал подготовиться к большому празднику и велел разобрать часть городской стены, длиной в двадцать шагов[763], чтобы доблестный принц мог въехать в город на колеснице победителя.

Когда Тиранту оставался день пути до Константинополя, он остановился в городе под названием Адрианополь, так как Император передал ему просьбу задержаться там до тех пор, пока ему не скажут двигаться дальше.

В этом городе доблестный цезарь проводил время в радости и увеселениях и часто гулял с королем Скарианом и королем Сицилии по берегу реки, которая протекала у городской стены. И во время одной из прогулок заболел у него бок, да так сильно, что его на руках пришлось отнести в город.

Тиранта уложили в кровать, и шестеро лекарей, из самых лучших в мире, что сопровождали его, а также четверо, что находились на службе у короля Скариана, дали ему множество лекарств, но не смогли облегчить страдания и помочь ему.

И тогда Тирант понял, что его смертный час близок, и захотел исповедаться. Тотчас же позвали духовника, который сопровождал цезаря. Духовник из ордена Святого Франциска был человеком очень набожным и ученым, магистром теологии. Тирант исповедался священнику во всех своих грехах, покаялся и приготовился к смерти, ибо боль была очень сильной и, что бы ни делали лекари, становилась все сильнее.

Когда цезарь исповедался, король Скариан приказал своему гонцу немедля отправляться к Императору и сообщить ему, что цезарь совсем плох и врачи не могут ничем помочь ему. Поэтому король нижайше просил Его Величество, чтобы тот прислал своих лекарей, и как можно скорее, так как опасался, что они не успеют прибыть вовремя.

После исповеди цезарь велел принести Тело Христово и, глядя на него с благоговением, роняя слезы, вознес множество молитв, среди которых была и такая.

Глава 468

О том, какую молитву вознес Тирант, глядя на Corpus Domini. [764]

О Спаситель рода человеческого, Господь Великий и Всемогущий, Хлеб нашей жизни, бесценное и несравненное Сокровище, Заступник и Поручитель всех грешников! О Тело и Кровь Господа моего[765], о безвинный и кроткий Агнец, отданный на заклание ради нашей вечной жизни! О Ясное Зерцало, отражающее свет бесконечной милости! О Царь всех царей, о Повелитель всех тварей земных! Господи Всемогущий и милостивый, велики благодать и благость Твои! Как смогу я, смертный грешник, отблагодарить Тебя за бесконечную любовь и доброту, мне оказанные? Ты, о Господи, во искупление моих грехов не только сошел с небес на землю, обретя плоть в утробе Пресвятой Богоматери Девы Марии и явившись затем миру

Богочеловеком, чтобы терпеть лишения земной жизни, принять жестокие страдания и мученическую смерть на кресте, но и оставил Тело свое, чтобы оно служило мне духовным лекарством и исцелило мою грешную и больную душу. И за это, о Господи, Тебе благодарность моя. Благодарю также, о Господи, за то, что помог преуспеть мне в этом мире и избавил от множества опасностей, и смерть, которую Ты посылаешь во искупление моих грехов и мне во спасение, я принимаю со смирением и признательностью, ибо такова воля Твоя. И сейчас я нижайше прошу Тебя: Боже милосердный, пошли мне раскаяние во всех моих прегрешениях, дабы смог я получить Твое прощение. Господи, сохрани меня в вере моей, ибо христианином я жил и христианином хочу умереть. Уповая на бесконечную милость Твою, молясь в сокрушении сердца, оплакивая свои грехи и прославляя Твое Имя, прошу: прости мне все мои прегрешения и не лишай меня надежды на вечную жизнь в раю во славе и блаженстве.

И, сказав сии слова, Тирант, заливаясь слезами, принял Тело Господне, а все, кто находился в комнате, сочли, что не рыцарь, а святой человек Божий прочел эти столь благоговейные молитвы пред Corpus. Облегчив душу, Тирант позвал своего писаря и в присутствии всех продиктовал свое завещание, которое звучало так.

Глава 469

О том, какое завещание оставил Тирант.

Никому не дано избежать смерти, и хотя не суждено человеку знать, когда она наступит, мудрые должны предвосхищать будущее, дабы, покидая сей бренный мир, они могли приготовиться к встрече с нашим Создателем и распорядиться всем тем, чем владеют. И потому я, Тирант Белый из рода Соляной Скалы и Бретонского дома, рыцарь ордена Подвязки, принц и цезарь Греческой империи, сокрушенный смертельной болезнью, но во здравом уме и ясной памяти, в присутствии благородных сеньоров и моих братьев по оружию - короля Скариана и короля Сицилии, а также моего кузена короля Феса и других королей, герцогов, графов и маркизов, желаю выразить свою последнюю волю и во имя Господа нашего Иисуса Христа повелеваю записать данное завещание.

«Назначаю своими душеприказчиками и исполнителями моего завещания Принцессу Греческой империи и мою супругу добродетельную и благородную Кармезину, а также моего возлюбленного двоюродного брата Диафеба, прославленного герцога Македонского, которых прошу осуществить мою последнюю волю.

Завещаю сто дукатов своего достояния, чтобы мои душеприказчики употребили их по своему усмотрению на богоугодные дела во спасение моей души. Кроме того, прошу и поручаю им переправить мое тело в Бретань в церковь Святой Богоматери, где покоятся все, кто принадлежит роду Соляной Скалы, ибо такова моя воля.

Желаю также, чтобы каждому из моих родичей, кто будет при моей кончине, было выдано по сто тысяч дукатов моего достояния. Кроме того, я оставляю каждому из моих слуг и тех, кто состоял в услужении в моем доме, по пятьдесят тысяч дукатов. Единственным своим наследником остального имущества, которое с Божьей помощью приобрел я сам и получил по милости Его Величества Императора, а также своим правопреемником я назначаю своего слугу и племянника Ипполита из рода Соляной Скалы, который должен занять мое место и иметь те же права, что и я, и пусть распоряжается он ими по своему усмотрению».

После того как Тирант продиктовал свое завещание, он попросил писаря записать краткое послание для Принцессы, а написано там было следующее.

Глава 470

О том, что Тирант велел написать в кратком прощальном послании Принцессе.

«Смерть так близка, что медлить нельзя мне более, и в завершение своего земного пути я хочу лишь, о добродетельная сеньора, оставить для вас мои последние горестные и печальные слова прощания.

Неугодно было судьбе, чтобы я, недостойный, обрел вас - награду за все мои труды. Но не так страшился бы я смерти своей, если было бы позволено мне умереть в ваших объятиях. Умоляю вас, о высокородная сеньора, сохраните же вы свою жизнь, чтобы в награду за мою великую любовь к вам вы помнили обо мне и молились за мою грешную душу, которую, скорбя, возвращаю я своему Создателю, Тому, кто подарил мне ее.

Так распорядилась судьба, и я не смог вновь увидеться и поговорить с вами, надеждой и спасением моей жизни, и посему, желая заверить вас в своей любви и сообщить о том, что конец мой близок, я решил написать вам сие краткое послание, ибо времени у меня осталось мало, а невыносимая боль не позволяет мне продолжать далее. Последнее, о чем хотел бы я униженно просить вас, - позаботиться о моих родственниках и слугах.

Припадая к вашим стопам и целуя ваши руки, ваш Тирант вверяет вам свою душу».

После смерти Тиранта

Глава 471

О том, как Император отправил к Тиранту герцога Македонского и Ипполита с лекарями и как Тирант по дороге в Константинополь скончался.

Составив завещание, принц Тирант попросил короля Скариана, короля Сицилии и короля Феса переправить его, пока жизнь не покинула его тело, в город Константинополь, ибо ничто так не угиетало его, как мысль о том, что он может умереть, не повидавшись с Принцессой. Ибо Тирант свяго верил в то, что, едва увидев ее, будет спасен и вновь вернется к жизни.

И все решили, что следует отвезти Тиранта в город, ибо видели, как он сильно этого желает. Лекари согласились, так как знали, что цезарь умирает, и сочли, что радость, которую ему доставит встреча с горячо любимой Принцессой, принесет большую пользу, чем любые лекарства. Тиранта немедля положили на носилки, которые осторожно понесли на плечах. Его сопровождали все короли и другие высокородные сеньоры и лишь пятьдесят воинов. Все же остальные остались в городе Адрианополе.

Когда гонец доставил Императору письмо короля Феса, тоска и горестные думы овладели Его Величеством. Втайне ото всех он отправил за своими лекарями, а также за герцогом Македонским и Ипполитом и показал им письмо короля Феса. Его Величество попросил их не медлить и как можно скорее отправляться к Тиранту. Герцог Македонский и Ипполит покинули императорский дворец и вместе с лекарями отправились в путь, никому ничего не сказав, так как Император боялся, что, если Принцесса узнает о болезни Тиранта, она лишится чувств и жизнь ее окажется в опасности.

Когда герцог Македонский, Ипполит и лекари Императора были уже в половине дня пути от Константинополя, они встретили Тиранта. Сеньоры спешились, а носилки опустили на землю. Герцог Македонский подошел к цезарю и сказал ему:

Сеньор, кузен мой, как вы чувствуете себя?

Тирант ответил:

Кузен, какая радость, что я смог увидеть вас до своей кончины, ибо жизнь еле теплится во мне. И поэтому прошу вас и Ипполита поцеловать меня, ведь это будет наше с вами последнее прощание.

Герцог и Ипполит, заливаясь слезами, поцеловали Тиранта. Затем Тирант попросил их молиться о его душе и позаботиться о его супруге, Принцессе, и любить ее больше, чем его самого. Герцог отвечал ему:

Кузен, господин мой, как может столь отважный рыцарь, как вы, так падать духом? Доверьтесь милости Господа нашего, ибо он по своему милосердию и великодушию вам поможет и позволит вскорости обрести здоровье.

И когда он говорил эти слова, Тирант громко закричал:

Иисус, сын Давидов, смилуйся надо мной! Верую[766], исповедаю, каюсь, уповаю, к милости взываю! Дева Мария, ангел-хранитель, архангел Михаил[767], помогите мне, защитите меня! Господи Иисусе, вверяю Тебе душу свою.

И когда он сказал эти слова, душа его отлетела, а прекрасное тело осталось на руках герцога Македонского.

Поднялся столь громкий крик и горестный плач, что не могло не сжаться сердце от жалости, — так все любили принца Тиранта.

Долго плакал, стеная, король Скариан, а затем позвал короля Сицилии, короля Феса, герцога Македонского и Ипполита, а также некоторых других сеньоров, и, отойдя в сторону, они держали совет о том, что надлежит делать. И все решили, что король Скариан с остальными будет сопровождать тело Тиранта до города, но внутрь входить не будет, так как ему так и не удалось представиться Императору, а являться перед ним, когда случилось такое горе, неуместно. Кроме того, было решено забальзамировать тело Тиранта, чтобы затем отвезти его в Бретань.

Они покинули место, где скончался Тирант, и с телом его направились в сторону города Константинополя. Когда они достигли цели, была уже глубокая ночь. У городских ворот король Скариан простился с королем Сицилии, королем Феса, герцогом Македонским и Ипполитом и со своими людьми отправился в свой город в глубокой скорби, ибо король Скариан любил Тиранта, как никого другого. Оставшиеся же отнесли цезаря в один из городских домов, где лекари его забальзамировали.

После этого Тиранта одели в парчовый камзол и упланд со знаками императорской власти, подбитый собольим мехом, а затем отнесли в главную городскую церковь, а именно церковь Святой Софии. В церкви соорудили высокий большой катафалк и покрыли его парчой, а сверху поместили богато убранное золотой тканью ложе с балдахином из такой же ткани. И на это ложе положили опоясанное мечом тело Тиранта.

Когда же Император узнал, что Тирант мертв, он в глубоком горе, скорбя о смерти Тиранта, разорвал на себе императорское одеяние и, сойдя с трона, сказал следующие слова.

Глава 472

О том, что сказал Император, оплакивая смерть Тиранта.

Сегодня потерял я свой скипетр, а непобедимая корона моя предстала моему взору поверженной на землю. Отнялась моя десница, и верная опора страны нашей сломлена тобой, о злая фортуна! О несправедливая смерть, украв одну жизнь, ты открыла ничтожным неверным бесчисленные пути спасения! Ты убила Тиранта, чтобы завладеть и жизнью Императора Константинополя. Я умер, но пусть вечно живет слава об отважном Тиранте. О чины небесные[768], возрадуйтесь, принимая душу доблестного рыцаря, который присоединится к избранным, заслужившим награду! И вы, принцы тьмы, радуйтесь, если дано вам радоваться, ибо умер тот, кто каждый день возвышал христианскую веру. Вражьи державы, вы также радуйтесь, ведь умер непобедимый Тирант, которого не смогли одолеть все неверные мира в бессильной ярости. Теперь побежден он смертью, а вы ликуете. Лишь я, покинутый Император, буду скорбеть на этом печальном погребении. Так пусть же солнце скроется с наших глаз, пусть заволокут его густые туманы и тучи, чтобы светлая луна не смогла отражать его свет, пусть мир погрузится в мрачную тьму и облачится в черные одеяния. Пусть ветер сокрушит твердь земную[769], содрогнутся и упадут высокие горы, реки остановят свое течение, а чистые ключи смешаются с землей! Пусть в знак своей скорби их поглотит Греческая земля, печальная горлица, покинутая супругом Тирантом, а морские рыбы пусть покинут воды великого океана! В столь скорбный час вы, о прекрасные сирены[770], пойте о тех великих несчастьях, что свершаются на земле! Пойте, оплакивая смерть того, кто лучшим был среди живущих! Пусть звери жалобно воют и навсегда умолкнут птицы, пусть уходят они в необитаемые леса! К себе я призываю смерть, чтобы смог я отправиться в царство Плутона и принести туда сию горестную весть, дабы Овидий сложил прекрасные стихи о моем Тиранте. Снимите с меня золоченые одежды, унесите из замка богатый пурпур, оденьте меня в жалящую власяницу. Пусть все облачатся в черные траурные одежды, пусть, не смолкая, бьют все колокола, пусть все оплакивают эту потерю, столь страшную, что не хватает мне слов рассказать о ней.

Горестно причитая, провел Император большую часть ночи, а когда наступил день, он направился в церковь воздать Тиранту последние почести и все приготовить для похоронного обряда, достойного столь великого сеньора.

Принцесса очень удивилась, когда увидела, что ее девушки и все остальные в замке горько рыдают, и спросила, в чем причина их слез. Решив, что умер ее отец Император, Принцесса поспешила подняться и, не одеваясь, выглянула в окно. Она увидела герцога Македонского, плачущего и рвущего на себе волосы, Ипполита и многих других сеньоров, которые раздирали в кровь себе лицо и бились головой о стену.

Заклинаю вас именем Господа, — сказала Принцесса, — скажите мне правду. В чем причина вашей скорби?

Ей ответила вдова де Монсан, и сказала она следующее:

Сеньора, эта печальная весть неизбежно достигнет вас: Тирант перешел из этой жизни в лучшую и уплатил долг природе. В полночь его отнесли в церковь, чтобы провести погребальный обряд по христианским законам, как и подобает. Там же находится Император, который скорбит и оплакивает его смерть, и никто не может его утешить.

Принцесса обмерла: она не плакала и не могла произнести ни слова, а лишь издавала горькие стоны и вздыхала. Спустя какое-то время она сказала:

Принесите мне платье, что отец приказал сшить к моей свадьбе и что стоило так дорого. Ведь я так и не надела его.

Ей тотчас же принесли платье, и Принцесса оделась. И тогда вдова де Монсан сказала:

Как вы можете, сеньора, в день смерти столь доблестного рыцаря, который служил Его Величеству Императору и вам, надевать свадебное платье? Все остальные облачились в печальный траур, и никто не может сдержать слез. Вы же, ваше высочество, в большей степени, чем кто-либо, должны были бы горевать, дабы всем служить примером, а вы так нарядились. Никогда я не видела и не слышала, чтобы такое делали.

Не беспокойтесь, досточтимая вдова, — отвечала Принцесса, — когда придет час, я смогу послужить достойным примером.

Затем Принцессу причесали, и она вместе со своими дамами в скорби покинула замок и поспешила в церковь, где находился Тирант.

Принцесса поднялась на высокий катафалк, и, когда она увидела возлюбленного, сердце ее чуть не разорвалось от горя, но гнев на несправедливую судьбу укрепил ее дух. Она поднялась на ложе, где покоился Тирант, из глаз ее потекли горькие слезы[771], и, упав на тело, она принялась безудержно плакать, а затем произнесла такие скорбные слова.

Глава 473

О том, что сказала Принцесса, плача над телам Тиранта.[772]

О фортуна, ты — чудовище, беспрестанно меняющее свой лик! Без устали вращаешь ты свое вечно движимое колесо[773], без конца несешь несчастье грекам! Ты явила всю силу своей несправедливости, о завистница храбрых и враг слабых! Побеждая и низвергая сильных духом, ты получаешь наслаждение! Разве недостаточно было тебе смерти моего брата, которого так долго оплакивала вся империя, облачившись в траур? А теперь ты все решила разрушить? Тот, кого сразила ты, был опорой моей жизни, надеждой всей страны и утешением для моего старого отца. Этот скорбный день — последний день жизни Тиранта — стал последним и для всей империи, и для благополучия нашего королевского дома. О, злая моя доля, о, горькая судьба, почему не позволили мне, несчастной, служить этому славному рыцарю? Так позвольте же покрыть его тело поцелуями, дабы унять боль моей скорбящей души!

И безутешная сеньора принялась осыпать хладное тело поцелуями с такой силой, что сломала себе нос, и кровь потекла столь обильно, что залила глаза и все лицо Принцессы. И все, кто видел, как она страдает, не мог сдержать слез жалости. Затем Принцесса сказала:

Раз уж судьба распорядилась, чтобы случилось такое несчастье, душа моя не сможет более радоваться, и я хочу отправиться на поиски того, кто был моим Тирантом, в сии благословенные места, где обретается его душа, чтобы найти ее. Истинно говорю, хочу быть с тобой в смерти, раз уж при жизни не смогла послужить тебе, тому, кого я так любила. О дамы и девушки мои, не плачьте! Сохраните свои слезы для будущих несчастий, о которых вскорости придется скорбеть вам: хватит того, что я тоскую и роняю слезы, ведь горе это — мое. Ах бедная я! Плачу я и стенаю: где мой Тирант? Вот он, передо мной, мертвый и залитый моей кровью. О Тирант! Прими мои поцелуи, мой плач и рыдания, возьми эти слезы, ведь это все, что мне осталось отдать тебе. Стала желанной смерть для меня, и нет во мне страха перед ней. Тирант, верни мне рубашку, что я подарила тебе, когда была счастливой, чтобы затем положили ее, покрытую ржавчиной твоего оружия и омытую моими слезами, в нашу общую могилу.

Сказав эти слова, Принцесса потеряла сознание и упала на тело. Ее поспешили поднять, и лекари, дав ей сердечные капли и другие снадобья, привели сеньору в чувство. Очнувшись, она вновь упала на мертвое тело и, сама чуть живая, принялась целовать Тиранта в холодные губы. Она рвала на себе волосы и одежды, раздирала в кровь кожу на груди и лице, и горе ее было самым глубоким среди всеобщей скорби. Распростершись на теле Тиранта, она целовала мертвые губы, а ее горячие слезы смешивались с холодными слезами Тиранта. Дар речи оставил ее, ибо она не находила достаточно скорбных слов, чтобы описать свое несчастье. Дрожащими руками она открывала глаза Тиранту и прижималась к ним губами, а затем — своими глазами, наполняя слезами глаза возлюбленного. И казалось, что мертвый Тирант оплакивает горе живой Кармезины, роняя горькие кровавые слезы, ибо та, что рыдала над ним, выплакала уже слезы обычные, потеряв того, кто ради нее самой потерял жизнь. Слова Принцессы были столь жалостливы, что могли раздробить драгоценные камни и алмазы и сломать сталь, а говорила она следующее.

Глава 474[774]

О том, какие еще слова произнесла Принцесса, плача над телом Тиранта.

Нет таких слов, что смогли бы описать всю мою скорбь, и это еще больше заставляет страдать меня, и даже если бы все части моего тела, потеряв форму, превратились в слова, не смогли бы они выразить ту боль, что завладела мной. Много раз, когда печаль поселялась в моем сердце, ничтожный ум мой предвидел несчастья, что готовила мне судьба, и знал, что им виною — моя злосчастная доля. Душа моя рыдает, горькие слезы безудержно текут из моих глаз, обжигая разбитое сердце. Не думай, о моя душа, что долгое время ты будешь вдали от Тиранта, ведь и я буду погребена вместе с ним, ибо для двух душ, которые любовь объединяла при жизни, кара или награда — одна на двоих. Два мертвых тела[775] будут, обнявшись, лежать в одной могиле, а мы сами окажемся в раю и будем вместе пребывать в блаженстве.

Затем Принцесса сказала:

Кто смилостивится надо мной и отнесет мою душу туда, где душа Тиранта? О, горе мне! Дано мне было родиться под злосчастной звездой! День моего рождения стал днем несчастья, солнце затмилось, помутнели воды, и нестерпимый зной иссушил землю. Моя мать, почувствовав ужасную боль, подумала, что пришел ее смертный час. О, если бы я умерла в тот злосчастный день, не скорбела бы так сейчас моя плачущая душа! О Царь Небесный, Всемогущий Повелитель рая, прошу Тебя, смилуйся: не дай осуществить своих намерений тем, кто захочет помешать мне умереть.

Император, удрученный жалостливыми словами своей дочери, сказал:

Дочь моя никогда не перестанет скорбеть и плакать, ведь теперь лишь о вечной жизни думает она. Поэтому, рыцари мои, отведите ее во дворец добром или силой и заприте в покоях.

Так и было сделано. Отец в отчаянии шел рядом с дочерью и говорил:

Все несчастные и скорбящие, видя, как вы рыдаете, роняя горькие слезы, и слыша ваши горестные крики и плач, разделяют страдания ваши, и каждый может сказать: умер тот, кто был столпом рыцарства! А вы, дочь моя, хозяйка всего того, что у меня есть, не убивайтесь так, ибо ваши страдания — смерть для меня. Не надо так горевать, ведь беда часто настигает того, кто ее призывает. И хотя вы так казните себя, нет ни в чем вашей вины. Осушите слезы, и пусть все увидят улыбку на вашем лице.

Принцесса ответила:

Ах, сеньор, неужели вы, отец мой, зачавший столь несчастную дочь, думаете таким образом утешить меня! Тот, кто нынче умер, должен был стать моим утешением! Ах, бедная я, не могу удержать слез, что, как кипящая вода, жгут меня!

Несчастный отец, видя, как страдает дочь и остальные сеньоры, и не в силах превозмочь душевные муки, покинул покои. Принцесса же села на кровать и сказала:

Подойдите, мои верные служанки, помогите мне раздеться, будет у вас еще время, чтобы поплакать. Снимите сначала мой головной убор, затем платье и все, что на мне.

Она легла на кровать, а затем сказала:

Я, инфанта и наследница всей Греческой империи, вынуждена будить скорбь в душах всех, кто находится рядом со мной, вызывать сожаление о смерти доблестного и славного рыцаря Тиранта Белого, который оставил нас в горе, и чашу этого горя я выпью до дна. О мой Тирант, скорбя о твоей смерти, мы наносим себе раны на груди и на лице, чтобы сильнее почувствовать, до чего мы теперь обездолены, ибо ты был защитой и нам, и всей империи! О меч доблести, великое горе уготовил ты нам! Не думай, Тирант, что забыла я тебя, и, покуда жизнь теплится во мне, буду оплакивать я твою смерть. Так поддержите же меня, мои дорогие девушки, в горестном плаче то недолгое время, что еще продлится моя жизнь, ибо не могу я долго оставаться с вами.

Плач и скорбные крики были таковы, что слышались повсюду в городе. И любой при виде Принцессы, которая была чуть жива, проклинал злую судьбу за то, что она ввергла всех в такое несчастье. Лекари сочли, что в Принцессе проявились все признаки надвигающейся смерти, ибо она так скорбела по Тиранту, что у нее горлом шла кровь.

Когда Императрица узнала о том, как плохо дочери, она была очень обеспокоена и поспешила в ее покои. Увидев Принцессу в таком состоянии, несчастная сеньора была столь удручена, что поначалу не могла произнести ни слова, затем, придя в себя, она сказала следующее:

Снизойди к нижайшей просьбе моей, сжалься надо мной и над самой собой, умали заботы, что терзают душу мою и заставляют меня горько вздыхать и скорбно лить слезы.

О дочь моя! Разве этого с нетерпением и надеждой ждала я? Разве о такой свадьбе я, твой отец и весь народ с радостью мечтали? Неужели наступил день бракосочетания императорской дочери? Где брачное ложе, что стелют девушкам в счастливый день их свадьбы? Почему не слышны праздничные песнопения? Скажите, дочь моя, неужели так желают радости невесте, неужели так благословляют отец с матерью свою дочь, выдавая ее замуж? Ах, бедная я, несчастная, лишь боль осталась в моей душе, лишь тоска и горечь, и, куда я ни погляжу, повсюду царят скорбь и горе! Несчастный Император лежит распростертый на земле. Все дамы и девушки со спутанными волосами, с лицами, залитыми кровью, с обнаженной и израненной грудью ходят по дворцу, издавая страшные крики, и все видят, как глубока их скорбь. Рыцари и высокородные сеньоры — все в горе, все плачут и причитают, заламывая руки, и рвут волосы на голове. О, горький день скорби! Монахи всех орденов с болью вопиют, и никто из них уже не может петь. Скажите мне, что же это за праздник, на котором никто не веселится? Немногие могут произнести слово, чтобы их лица не исказила боль. Ах, несчастная мать, породившая такую дочь! Умоляю вас, дочь моя, пусть радость вернется к вам, утешьтесь и успокойтесь, тогда и ваш скорбящий отец и несчастная мать, что с такой любовью вырастила вас, тоже утешатся.

Императрица не смогла произнести более ни слова, ибо боль в ее душе была слишком велика.

Глава 475

О том, что ответила Принцесса своей Матери-Императрице.

Если бы не надежда на то, что я вскорости умру, — отвечала Принцесса, — я бы сама лишила себя жизни. Как вы можете просить, Ваше Величество, чтобы я успокоилась и не печалилась более? Ведь я потеряла своего мужа и господина, рыцаря, которому равных не было на этом свете. Того, кто еще в ранней молодости со свойственным ему бесстрашием завоевал множество земель, слава о ком будет жить века и даже тысячелетия и о чьей доблести свидетельствуют его победы. Того, кто не боялся пролить свою кровь на поле брани и кто отомстил за оскорбление греков своими славными деяниями с оружием в руках. Того, кто без устали преследовал бывших победителей и освободил от них всю Грецию, того, кто ради нас принял и выиграл столько битв. Того, кто вызволил из плена столько баронов, рыцарей и высокородных сеньоров, вернув им прежние владения и почет. Того, кто избавил нас от забот и печалей, потому как никто не мог противостоять ему. Того, кто разгромил войска наших противников и взял в плен повелителей всего народа мавров. Зачем столько слов? Не должна я бояться смерти и не должна извиняться за то, что стремлюсь воссоединиться со столь доблестным, не имеющим себе равных рыцарем, с тем, которого я оплакиваю и о смерти которого скорблю. Ничего не боюсь я, ведь не может бояться тот, кто ничего более не ждет. О, горе! Пусть все видят скорбь мою, ибо нет на этом свете женщины или девушки более несчастной, чем я. Близится к концу мой жизненный путь, и вскорости предстоит мне встретиться со смертью. Позовите моего защитника и господина — отца моего, чтобы смог он увидеть смерть своей дочери и не забывал ее.

И когда пришел несчастный отец, принцесса попросила его лечь с одной стороны рядом с ней, а императрицу — с другой, так, чтобы она сама была посередине, и сказала следующие слова.

Глава 476

О том, как Принцесса препоручила свою душу Господу и пожелала прилюдно исповедаться [776] в своих грехах.

О боязливое сердце, оставь сомнения и исполни волю мою. Помоги мне найти слова, чтобы смогла я выразить свои скорбные мысли и восславить доблестного Тиранта Белого, что отвагой и добродетелью, искусством и умением превосходил всех рыцарей, и не было равных ему. И лишь королевской крови недоставало сему рыцарю[777], чтобы быть венцом всяческих добродетелей и достоинств. Так оставим же тщету этого мира и сделаем то, что и подобает делать, ибо знаю я, что моя душа стремится оставить тело, дабы воссоединиться с душой Тиранта. И поэтому прошу — позовите скорее моего духовника. (А духовником ее был настоятель монастыря Святого Франциска, магистр священной науки теологии и в высшей степени добродетельный человек.)

Когда священник пришел, Принцесса сказала ему:

Святой отец, я хочу исповедаться во всех своих грехах в присутствии тех, кто здесь находится, ибо, раз уж не испытывала я стыда, когда грешила, не подобает мне стыдиться, каясь прилюдно.

Затем она сказала:

Я, недостойная грешница, взывая к Господу Нашему, Матери Его Пресвятой Деве Марии и ко всем небесным святым, хочу покаяться перед вами, святой отец, во всех своих прегрешениях, что допустила я против Господа Нашего Иисуса Христа. Но сперва хочу сказать я, что признаю все догматы христианской веры и твердо верую во все священные таинства святой христианской Церкви. В вере этой я жила и хочу умереть, и в час своей смерти, готовясь предстать перед своим Богом и Создателем, как и прежде, я отрекаюсь ото всего, что противно ей. Отец мой, каюсь, что я, недостойная, совершила грех, взяв деньги из казны моего отца без спроса и не имея на то его разрешения, и отдала их Тиранту, дабы он прослыл самым богатым и щедрым сеньором во всей империи. И за это, Ваше Величество Император, я прошу простить меня, и пусть все то, что Ваше Величество собирался мне оставить, возместит нанесенный мною казне нашей ущерб. Я прошу прощения у Господа Нашего, а у вас, святой отец, — отпущения, ибо всем сердцем раскаиваюсь в совершенном. Также, отец мой, тяжело я согрешила, позволив своему супругу Тиранту овладеть девством своим до благословения союза нашего святой Церковью, в чем я раскаиваюсь и прошу прощения и снисхождения у Господа Иисуса Христа, а у вас, отец,— отпущения. Кроме того, отец мой, каюсь в том, что недостаточно любила своего Бога и Создателя и не служила Ему так, как должна была, и большую часть своего времени проводила в праздности и суете, бесполезных для моей души, в чем я раскаиваюсь и прошу прощения у Господа, а у Вас, отец, — отпущения. Также каюсь в том, что была недостаточно послушна отцу своему и матери и оказывала им меньше почета и уважения, чем могла бы, а иногда осмеливалась ослушаться их приказания. Этим я повредила душе своей и раскаиваюсь, прошу прощения у Господа и у них, а у вас, отец, прошу отпущения. В остальных грехах своих, свершенных мною в мыслях и на деле и о которых я не помню сейчас, я хотела бы покаяться, если мне хватит времени или же вспомню я о них. Я взываю к милости Господа и прошу, чтобы он по своей доброте и во имя искупительной жертвы Своей простил меня, А у вас, отец, прошу отпущения, ибо по доброй воле и в сокрушении сердца раскаиваюсь в том, что не должна была совершать.

Затем духовник принял предсмертную исповедь Принцессы и отпустил ей все ее грехи, ибо была папская булла, по которой все императоры Константинополя и их потомки перед смертью могли получить разрешение от вины. И эта милость была получена ими от Римской империи за то, что они свершили для Церкви.

После отпущения грехов Принцесса попросила, чтобы ей принесли Тело Христово, которое она приняла с набожным трепетом, и все, кто находился в комнате, были поражены твердостью ее духа и решимостью и тронуты теми молитвами, которые она произнесла перед Corpus. Не нашлось такого человека, даже с самым ожесточенным сердцем, что не ронял бы горькие слезы, слыша ее слова.

Облегчив душу, Принцесса велела позвать императорского писаря и, обратившись к своему отцу, сказала следующее:

Отец, господин мой, с позволения Вашего Величества я хотела бы составить завещание и сделать последние распоряжения (ибо Принцесса владела большим графством, которое называлось Бенаши[778], а также множеством драгоценных платьев и украшений).

Император ответил ей:

Дочь моя, дозволяю делать все, что вам угодно, ведь, если я потеряю вас, я также расстанусь с жизнью и со всеми благами этого мира.

Принцесса поблагодарила его от всего сердца. Затем она обратилась к писарю, повелев ему составить завещание, которое звучало так.

Глава 477

О том, какое завещание оставила Принцесса.

Поскольку все мирское преходяще и непостоянно, и никому, рожденному во плоти, не дано избежать смерти, мудрые люди, зная об этом, должны предвосхищать будущее и заботиться о грядущем, дабы, когда подойдет к концу их жизненный путь и прежде, чем покинуть этот бренный мир, они могли позаботиться о своей душе и, ликуя, вернуться к своему Создателю. И потому я, Кармезина, дочь Его Величества Императора Константинополя и Принцесса Греческой империи, сокрушенная смертельной болезнью, призывающая смерть, но будучи в здравом уме и ясной памяти, в присутствии моего отца, Его Величества Императора, и моей матери, Ее Величества Императрицы, и с их согласия желаю выразить свою последнюю волю и именем Господа Иисуса Христа повелеваю записать данное завещание:

«Своими душеприказчиками и исполнителями моего завещания я назначаю прославленного герцога Македонского Диафеба, а также его супругу Эстефанию и прошу их осуществить мою последнюю волю.

Заклиная спасением их души, прошу вышепоименованных душеприказчиков позаботиться о том, чтобы мое тело было погребено с телом Тиранта и там, где распорядился Тирант, ибо раз уж при жизни нам не дано было быть друг с другом, пусть в смерти тела наши будут вместе до скончания века.

Кроме того, я повелеваю, чтобы мое графство было продано, равно как и все мои платья и драгоценности, а вырученные средства пусть пойдут на устройство свадьбы каждой из моих придворных девушек, согласно занимаемому положению каждой на благоусмотрение моих душеприказчиков. Во спасение же моей души пусть последние потратят столько из моего достояния, сколько считают нужным по своему усмотрению. Единственной наследницей прочих своих благ, а также своей правопреемницей я назначаю свою мать Ее Величество Императрицу, которая получает те же права, что имела я, и наследует всю империю вместо меня, и пусть распоряжается всем по своему усмотрению».

После того как Принцесса распорядилась своим состоянием и приготовилась к смерти, она попрощалась со своим отцом Императором, множество раз поцеловав ему руки и уста, а также со своей матерью и смиренно попросила у них прощения и благословения.

О бедная несчастная я! — воскликнула Принцесса. — Так горюет из-за меня Император, что жизнь едва теплится в нем. С одной стороны, смерть Тиранта призывает меня, с другой — отец мой не позволяет мне уйти, и никто из них не может победить.

А несчастный отец, заливаясь слезами, видя, что его дочь при смерти и едва говорит, слыша ее горькие слова и скорбный плач всего дворца, ошеломленный и чуть живой, хотел встать с постели, чтобы уйти, но упал без чувств. Его подняли и на руках отнесли в соседнюю комнату и положили на кровать, и там он скончался еще до того, как закончила свои дни его дочь Кармезина.

И столь громкий крик поднялся после того, как Император умер, что не мог он не достичь ушей Императрицы и Принцессы. Императрица в смятении бросилась к супругу, но смерть уже настигла его.

И вы можете себе представить, каково было несчастье сеньоры, ведь она видела смерть мужа, дочери и зятя! А горе, воцарившееся во дворце, я не берусь описать. Столько несчастий сразу произошло в тот злополучный день!

Помогите мне сесть и послушайте, что я скажу вам, — промолвила Принцесса. — Вы все знаете, что по смерти моего отца Императора я наследую трон Греческой империи. Мои рыцари, вы присягнули Его Величеству и теперь вы и со мной связаны клятвой верности. А посему повелеваю: принесите сюда тела моего отца и Тиранта.

Рыцари были вынуждены исполнить ее приказ. Принцесса велела поместить Императора справа от себя, а Тиранта — слева, так, чтобы быть между ними. Она постоянно наклонялась к своему отцу и целовала его, но чаще целовала Тиранта. Затем Принцесса сказала:

Ах, бедная, несчастная я! Великая любовь, которую питала я к Тиранту, стала жестокой болью! О душа Тиранта, явись на наш императорский праздник, молю тебя. Твоя любовь поможет мне умереть, и тогда смогу освободиться я от тоски и горя, что владеют моей душой!

Затем слабым и скорбным голосом она воскликнула:

О жестокосердная, злая смерть! Обрати против меня свое оружие, ибо Тирант — тот, кто был моей жизнью, — рядом со мной! Я паду, но смерть так желанна мне! Несчастья ослабили мое тело, я теряю рассудок, и уже закончились бы мои страдания, ибо любовь призывает меня, но страх не дает мне уйти. Так смотрите же, влюбленные рыцари, берите пример с меня, разве я не счастливая? По правую руку от меня — Император, по левую — лучший рыцарь на свете! Смотрите, с такими спутниками с радостью покину я этот бренный мир. И после смерти моей люди скажут, что вела я безгрешную жизнь, ибо не захотела наслаждаться ее радостями. Приди же скорее, смерть, готова я со смирением принять тебя. К Тебе вызываю, Господи, Промыслителю вселенной, ведь все во власти Твоей. Смилостивься, сотвори с Тирантом чудо, что сотворил Ты с Лазарем[779], проявив беспредельное могущество, и если Ты вернешь Тиранта к жизни, я тотчас же воскресну. Но если не в Твоей воле простить его, и меня не оставь в живых, ибо без него я не хочу жить. Пусть помнят обо мне, как о той, что умерла из-за любви к Тиранту, и никто не сможет упрекнуть меня. Господи Иисусе Христе! Я слагаю оружие, душа моя стремится оставить мое тело, и я уж не чувствую ног. Подойдите ко мне, мои верные сестры и подруги, поцелуйте меня одна за другой, разделите со мной мое горе.

Все подчинились ее просьбе. Первой подошла королева Эфиопии, затем — королева Феса, после нее — герцогиня Македонская, а затем и все остальные дамы и девушки Кармезины и ее матери подошли к Принцессе, поцеловали ее в руку и в уста и, заливаясь горькими слезами, попрощались с ней.

После этого Принцесса с великим смирением попросила у всех прощения, а затем, плача и испуская горькие вздохи, сказала:

Хочу отправиться в путь, чтобы найти радость и счастье свое — того, кто должен был стать моим господином и моей жизнью. Если бы он был жив, сто девушек из вас стали бы невестами в день нашей свадьбы, моей и Тиранта, и каждая из вас получила бы столько из моего достояния, что осталась бы довольна. Но судьба распорядилась иначе, и на что мне сетовать теперь — на любовь или на судьбу? На что уповать мне? И кажется мне, что была крещена я не в благословенной святой воде, а в воде скорбной, ибо я — та несчастная из императорского рода, кому выпало на долю такое горе, но не осталось даже жалости к самой себе в моей душе. И потому, несправедливая судьба, не задерживай меня здесь более, но обрати к радостям и блаженству лучшего мира, ибо я вижу сияющую душу Тиранта, что ожидает меня.

Принцесса велела принести ей распятие, и, глядя на него, она с набожным трепетом произнесла следующие слова.

Глава 478

О том, какие предсмертные слова сказала Принцесса.

О Господи Иисусе Христе, принявший мученическую смерть на древе святого креста во искупление грехов человеческих и моих! Молю Тебя, отвори врата сокровищницы Твоей, надели меня каплей Своих страданий, чтобы я, грешница, смогла покаяться во всех своих прегрешениях, что в этой жизни допустила против Тебя. Молю Тебя, Господи, наполни раскаянием и сожалением сердце мое, чтобы я смогла оплакать муки и терзания, что ради меня, грешной, Ты принял. Всей душой благодарю Тебя, что позволил мне встретить смерть в христианском платье и сохранил меня в вере моей. В сокрушении сердца каюсь во всех грехах и прегрешениях, что свершила против Господа своего и Создателя и против ближнего своего. Признаю и каюсь в том, что жила не так, как должна была, и если бы Господь продлил дни моей жизни, я хотела бы изменить ее к лучшему. Не думаю, что кто-нибудь мог бы спастись, если бы не искупительная смерть и не страсти Иисусовы. И лишь во мое спасение и во искупление всего человеческого рода от власти дьявола принял Сын Божий смерть на кресте. Благодарность и хвала моя Господу за те великие милости, что оказал Он мне при жизни моей! Боже, искупительную смерть Господа моего Иисуса Христа возвожу между собой и грехами своими, между Тобой и судом Твоим, ибо иначе как осмелилась бы явиться на суд Твой? Боже, искупительную смерть Господа моего Иисуса Христа возвожу между собой и гневом Твоим. Господи, Отче мой, бесконечны милосердие и доброта Твои, Тебе, своему Избавителю, вверяю душу свою. Господи Всемогущий, Ты распустил и разорвал узы мои, и в благодарность за это я приму просвиру во славу Твою, взывая к Имени Твоему и прося о помощи. Ухожу во имя Отца, создавшего меня по образу и подобию своему, во имя Иисуса Христа, вочеловечившегося Сына Божьего, который, чтобы избавить меня от власти дьявола, перенес страдания и умер мученической смертью, во имя Святого Духа, что нисходит на меня. Во имя святых ангелов и архангелов, престолов и господств, начальств и властей[780], во имя святых патриархов[781] и пророков, апостолов, мучеников и исповедников, женихов и невест Христовых, дев, вдов и целомудренных, во имя всех святых рая. Днесь да пребуду я в покое и мире, да будут покои мои в блаженном граде горнего рая. О Боже милосердный, безмерна доброта Твоя, ибо по милости Своей прощаешь Ты грехи раскаявшимся и избавляешь от вины прошлых злодеяний! Смилостивься над рабой Твоей грешной, обрати на меня милосердный взор Свой, внемли заступничеству всех святых, что молят за меня. Господи, услышь меня, грешницу, что в сокрушении сердца раскаивается во всех грехах своих и просит у тебя прощения. Возроди во мне, Отец Всемогущий, все то, что по слабости плоти в греховных желаниях было утрачено, все, что искуситель обманом дьявольским отнял у меня. Господи, оставь меня в лоне истинной Святой Церкви Твоей, да спасет ее искупительная жертва Твоя. Смилостивься, Господи, услышь глас мой, рабы Твоей, ведь лишь на Твои милосердие и доброту надежда моя. Избави, Господи, душу мою, как избавил Ты Ноя[782] от всемирного потопа! Как избавил Ты Илию[783] и Еноха[784] от неизбежной смерти, так избави душу мою от ужасов преисподней, от оков, мук и терзаний ее, от злых обитателей ее. Избави, Господи, душу мою, как избавил Исаака от жертвенного ножа в руках отца его Авраама[785]. Как избавил Лота[786] от гибели в разрушенных Содоме и Гоморре и Моисея[787] от гибели от руки Фараона, царя Египетского. Избави, Господи, душу мою, как избавил Даниила[788] от гибели в львином рве, как избавил трех отроков, Седраха, Мисаха и Авденаго, от печи[789], раскаленной огнем, и Юдифь от Олоферна[790], и Авраама от огня халдейского[791]. Как избавил Иова от страданий, и невинно оклеветанную Сусанну — от гибели[792], и Царя Давида — от Саула и Голиафа[793], что грозили смертью ему. Как избавил от пут апостолов святого Петра и святого Павла[794], освободив их из темницы, и святую Феклу — от страшных мучений[795]. Так и мою душу, Господи, избави от ужасов преисподней, возьми к себе ее, чтобы с душами святых в вечной радости и блаженстве пребывала в раю она отныне и во веки веков. Господи Всемогущий, Тебе вверяю душу свою, молю Тебя — не оставь ее, ведь ради спасения ее Ты спустился с небес и вочеловечился на земле. Признаю, Господи, что не чуждыми богами сотворен, но сам себя, Предвечный и Неизбывный, создал Ты, и нет иного Бога, кроме Тебя, и нет иного Бога, кому по силам деяния Твои. Господи Преславный, радуй душу мою присутствием Своим, прости мне мои прежние беззакония, которые свершила по неразумению, понукаемая желанием яростным. Ибо, Господи, хотя и ошибалась и грешила я, всегда твердо верила в Отца, и Сына, и Святого Духа, ни разу не усомнилась в Тебе, всегда поклонялась и славила Тебя, Боже Всемогущий, что Словом создал все сущее на земле. В сокрушении сердца прошу Тебя, Господи, прости мне грехи молодости, свершенные по неразумению, не оставь меня, грешную, по доброте и милости Своей. И небеса в сиянии славы Твоей пусть примут меня. Боже Великий и Всемогущий, Тебе вверяю душу свою, дабы, умерев для мира, пребывать с Тобой, и избави меня от грехов, что по слабости человеческой свершила я, ибо бесконечны доброта и милость Твои. Господи, вверяю Тебе душу свою, дабы князь тьмы не навредил мне, Господи Всемилостивейший, избави и защити меня от него. Прими, Господи, душу мою, что возвращается к Тебе, облачи ее в небесные одеяния, напои ее из источника вечной жизни, чтобы могла она войти в круг ликующих и посвященных, чтобы обрела корону среди святых мучеников и радость среди патриархов и пророков, и вместе с апостолами могла следовать за Иисусом, а вместе с ангелами видеть сияние Твое. Дабы в хоромах райских пребывала в вечном блаженстве и вместе с херувимами и серафимами[796] величие Твое созерцала бы. Прими, Господи, душу рабы Твоей, освободив из заточения сего бренного мира, и избави от оков и терзаний преисподней. Господи, дай мне радость предвечного света и небесный покой, дай мне вечную жизнь в райском блаженстве с избранными святыми Твоими. О Боже Всеблагий и Любвеобильный, лишь Тебе дано прощать, о Дарующий жизнь после смерти! Господи, отряхни и очисти душу мою от пороков земных, помести ее среди тех, кто искупил вину свою. Господу, создавшему меня, вверяю душу свою.

И когда Принцесса произнесла эти слова, душа ее отлетела к Создателю. И те, кто был свидетелем ее кончины, видели яркое сияние, ибо ангелы взяли ее душу, чтобы отнести к Господу вместе с душой Тиранта, которая не покинула Принцессу в час ее смерти, ожидая возлюбленную.

Глава 479

О том, как все скорбели и плакали, когда умерла Принцесса.

Так прервался и погиб весь греческий императорский род, который, пройдя через столько бед и несчастий, обрел было радость и покой, но, по воле судьбы, вновь потерял их. Ибо никто не может возлагать надежды на переменчивое счастье, которое отворачивается от нас именно тогда, когда более всего к нам благоволит.

И когда Принцесса покинула этот бренный мир, погас светоч императорской короны. Плач и скорбные крики во дворце были столь сильны, что разносились по всему городу. Горе, воцарившееся по смерти Тиранта и Императора, стало теперь еще более глубоким.

Несчастная Императрица потеряла сознание, и врачи никак не могли привести ее в чувство, и Ипполит, думая, что она умерла, в горе ударял себя по лицу и голове. И только более часа спустя, после того, как было испробовано множество средств, с большим трудом сеньора пришла в себя. Удрученный Ипполит все время оставался с Императрицей, тер ей виски и брызгал розовой водой в лицо. Когда чувства вернулись к сеньоре, ее на руках отнесли в покои и положили на постель, чтобы она могла отдохнуть.

Ипполит не отходил от нее, утешая и говоря ласковые слова, покрывая ее поцелуями, пытаясь подбодрить сеньору и заставить ее вспомнить о любви, которую он всегда питал к ней. Ведь Императрица любила Ипполита больше, чем свою дочь и собственную жизнь, за доброту и учтивость, а также за то, что он всегда был послушен ей и исполнял любое ее повеление.

Не думайте, что в тот час Ипполит был погружен в глубокую скорбь, ведь, как только умер Тирант, он подумал, что может стать Императором, и надежды его окрепли после смерти Императора и Принцессы, ибо он верил, что Императрица, питая к нему столь сильное чувство, оставит чувство стыда и возьмет его в мужья и сыновья. Так часто случается со старухами, которые хотят выйти замуж за своих сыновей и, чтобы исправить ошибки своей молодости, налагают на себя такое покаяние.

После того как Императрица поговорила с Ипполитом, а его поцелуи немного облегчили ее горе, она сказала ему следующие слова:

Прошу вас, сын мой, как истинный господин прикажите воздать последние почести Императору, моей дочери и Тиранту, чтобы затем мы смогли осуществить наше общее желание.

Услышав эти полные любви слова, Ипполит поцеловал Императрицу в руку и в уста и сказал, что он исполнит все, что прикажет Ее Величество.

Он отправился в покои Принцессы, в которых находились три тела, и от имени Императрицы повелел тотчас же отнести Тиранта в церковь и положить его на катафалк. И его приказ был немедленно исполнен.

Затем Ипполит приказал лекарям забальзамировать тело Императора и Принцессы, а в церкви Святой Софии соорудить еще один катафалк, выше и прекраснее катафалка Тиранта. Сверху он повелел поместить ложе и покрыть его драгоценной золотой тканью, чтобы было оно достойно столь высокородного сеньора. После этого он приказал принести тело Императора и положить его на катафалк. Тело Принцессы он велел положить рядом с телом Тиранта, с правой стороны от него.

Ипполит велел объявить по городу, что те, кто пожелает носить траур по Императору, Принцессе или Тиранту, пусть отправляются в означенный дом в городе, и там любой, как мужчина, так и женщина, получит полотно для траурного одеяния. И через день все во дворце и в городе, а также все чужестранцы облачились в траур. Кроме того, доблестный Ипполит решил, что все духовные лица, святые братья и сестры, а также капелланы, находившиеся на расстоянии двух дней пути от Константинополя, должны явиться в город и воздать последние почести покойным. И все они, общим числом тысяча двести, собрались в Константинополе.

Было решено, что обряд погребения состоится на пятнадцатый день после смерти Императора. Ипполит велел всем баронам Греции, тем, что были со своими людьми в походах, и тем, что находились в своих владениях, явиться на погребение их сеньора.

Затем, от имени Императрицы и от своего, он отправил посольство к королю Скариану с приглашением почтить присутствием погребение Императора, его дочери, а также дорогого друга и брата Тиранта, ибо, раз уж не случилось королю побывать на свадьбе, пусть будет на похоронах. И король Скариан велел передать Ипполиту ответ, что он охотно принимает приглашение, раз уж так угодно Господу. Кроме того, он приказал сказать, что с радостью ожидает той минуты, когда войдет в город Константинополь. Тотчас же после этого король собрал своих воинов и приказал своим военачальникам не покидать то место, где войско стояло лагерем, так как он скоро вернется. И в сопровождении ста рыцарей король Скариан направился в сторону Константинополя.

Глава 480

О том, как собрались родичи Тиранта, чтобы решить на совете, кто станет императором.

Пока все собирались на погребение, Ипполит велел пригласить в одну из комнат короля Сицилии, короля Феса, герцога Македонского, маркиза де Лисану и виконта де Бранша, а также некоторых других сеньоров из рода Соляной Скалы, чтобы держать совет. После этого он сказал следующие слова:

Сеньоры, братья мои, вы знаете, какую великую утрату мы понесли, потеряв нашего отца и господина Тиранта, так как он должен был стать императором и хотел возвысить всех из нашего рода и каждого наделить немалыми наследными владениями. Но теперь мы лишены этой надежды, и поэтому необходимо решить, что нам надлежит делать. Вы можете подумать, что вся империя остается в руках и во власти Императрицы. Но хотя она уже пожилая, любой высокородный сеньор с радостью женится на ней, чтобы стать императором. А после ее смерти он будет единственным господином и, как знать, станет притеснять чужестранцев, имеющих здесь земли, и нас тоже. Поэтому я считаю, что следует сделать императором кого-нибудь из нас, а все остальные будут помогать ему, а потом он каждого наделит землями. И теперь прошу сказать, что вы об этом думаете.

И на этом он закончил свою речь. Затем в разговор вступил король Сицилии, который согласился с тем, что один из них должен стать императором и что следует выбрать наиболее подходящего для этого.

Тогда взял слово король Феса, так как он был самым старшим из рода Соляной Скалы, и сказал следующее:

Сеньоры, братья мои, я согласен, что мы должны выбрать кого-нибудь из нашего рода, чтобы стал он императором. Однако, по моему мнению, надлежит следовать последней воле Тиранта и Принцессы, и, прочтя их завещания, мы сможем решить, кто из нас в наибольшей степени подходит для этого

И все одобрили то, что сказал король Феса. Сеньоры велели позвать писарей Тиранта и Императора и приказали им прочесть оба завещания. Затем они велели писарям покинуть комнату, и герцог Македонский объявил следующее:

Сеньоры, братья мои, по-моему, выбор наш очевиден и не подлежит сомнению, ведь наш родич и господин назначил своим правопреемником и наследником всего того, что он обрел в Греческой империи и получил от Императора, а также наследником трона Ипполита, который находится здесь среди нас. Принцесса же назначила наследницей всей империи свою мать. А учитывая давнюю дружбу, которая, как мы все знаем, существует между Ипполитом и Императрицей, лишь Ипполит может стать тем человеком, который возьмет в жены Ее Величество и станет императором, а мы будем почитать его как господина и все присягнем ему на верность. Он же по своей доброте и щедрости и будучи нашей крови сохранит в неприкосновенности все наши земли.

После этого стал говорить адмирал маркиз де Лисана, и вот что он сказал:

Сеньоры, мне по нраву то, что сказал герцог Македонский, и я его поддерживаю. Кроме того, все мы женаты, а последнюю волю Тиранта следует исполнить непременно.

Все остальные тоже поддержали герцога и согласились, что Ипполит должен стать императором и супругом Императрицы. А Ипполит, видя, как добры к нему его родичи, благодарил их от всего сердца за ту любовь, которые они проявили к нему. Он поклялся именем Господа и Божьей Матери, что, если Богу будет угодно сделать его императором, он щедро вознаградит сеньоров и они будут довольны. И сеньоры решили, что, после того как будут возданы последние почести покойным, они возведут Ипполита на трон и будет заключен брак между ним и Императрицей.

Глава 481

О том, как король Скариан вошел в Константинополь и предстоя перед Императрицей.

После того как доблестные родичи Тиранта пришли к такому решению, в Константинополь, с наступлением ночи, прибыл облаченный в траур король Скариан со своими людьми. Ипполит с большим радушием принял короля и его супругу-королеву, которая была необыкновенно рада тому, что приехала в город. Ипполит разместил короля Скариана в прекрасных, красиво убранных покоях императорского дворца, и короли Сицилии и Феса, а также герцог Македонский и многие другие рыцари поспешили явиться туда, чтобы с честью приветствовать вновь прибывшего государя.

После радостной встречи король Скариан расстался с сеньорами и, взяв под руку свою жену-королеву, в сопровождении Ипполита отправился поклониться Императрице.

Войдя в покои, король с низким поклоном поздоровался с Ее Величеством, а Императрица приветливо обняла его и, ласково улыбнувшись, сказала, что очень рада его приезду. Она взяла короля за руку и усадила рядом с собой, и Скариан молвил:

Слава о вас, повелительница Греческой империи, идет по всему миру, и потому мне всегда хотелось встретиться с вами, чтобы выразить вам свое почтение. Уважение, которое я питаю к вам, а также любовь к доблестному рыцарю, моему брату и господину, Тиранту Белому, сделали меня вашим слугой, и я буду служить вам верой и правдой. Чтобы вернуть Тиранта к жизни, я отдал бы все, чем владею, и в придачу к этому — две третьих своей жизни, ведь из-за любви к нему я покинул свои земли, чтобы помочь отвоевать империю у мавров. Жена же моя королева явилась сюда лишь для того, чтобы почтить своим присутствием свадьбу моего брата Тиранта и добродетельной Принцессы, о смерти которых я глубоко скорблю, ибо не было на земле людей достойнее. Я буду счастлив, если в память о них вы позволите мне служить вам до конца моих дней.

После того как король Скариан закончил свою речь, Императрица, подождав немного, тихим голосом сказала следующее:

Лестно слышать мне столь учтивые слова от такого доблестного и славного короля, и я чувствую себя обязанной вам. Я очень признательна вам за ваш приезд, равно как за заботу и помощь в обретении земель империи, которая, по милости Господа нашего, а также вашими и моего дорогого сына Тиранта трудами была отвоевана. Однако дорогую цену заплатила я за это, потеряв трех лучших людей, что когда-либо жили на этом свете, самое ценное, что было у меня, и радость покинула мое сердце. И скорбь и печаль теперь не оставят меня до конца моей жизни.

Сказав так, Императрица залилась слезами, не в силах говорить более. И король Скариан стал плакать вместе с ней, разделяя ее горе. Поплакав немного, король принялся утешать Императрицу учтивыми словами. Они говорили о многом, что могло облегчить горе сеньоры, и Императрица утешилась. Затем они попрощались, ибо была уже глубокая ночь, и отправились на покой.

Ипполит же провел ту ночь в комнатах Императрицы и рассказал ей, о чем шла речь на совете его родичей и что они пришли к общему решению.

Я возьму вас в жены. Сеньора, я знаю, что не достоин такой милости и не заслуживаю быть не только вашим супругом, но и вашим слугой. Однако, помня о любви и мудрости Вашего Величества, я надеюсь, что смогу стать вашим пленником. Доверьтесь мне, моя госпожа и счастье моей жизни, я буду так послушен вам, что вы сможете распоряжаться мной, как вам будет угодно, ибо нет у меня иного желания, чем служить вам.

Императрица так отвечала ему:

Ипполит, сын мой, ты знаешь, как я люблю тебя, и я с радостью стану твоей женой. Хотя и стара я, поверь мне — никто и никогда не будет любить тебя больше меня. Я же окружу тебя почестями, и ты будешь благоденствовать. Ты всегда был добр ко мне и учтив, и мысль о том, что ты станешь моим, утешает меня больше, чем что-либо другое.

Тогда Ипполит хотел припасть к ее руке и стопам, но Императрица не позволила, а обняла и крепко поцеловала его, и ту сладкую ночь они провели, совсем не вспоминая о тех, кто лежал в церкви, ожидая своего погребения.

На рассвете, еще до того, как Феб распростер свои сияющие лучи над землей, услужливый рыцарь Ипполит, который в ту ночь старался как мог, угождая своей даме, поднялся с постели, полный радости, и распорядился обо всем необходимом для императорских похорон.

В назначенный день все приглашенные бароны и рыцари прибыли в город Константинополь. И в первый день были возданы последние почести Императору, такие пышные, какие не оказывались еще ни одному властителю в мире. Похороны почтили своим присутствием множество королей, герцогов, графов и маркизов, а также благородных рыцарей. Все простые горожане оплакивали кончину своего доброго сеньора, а священники, служившие заупокойную мессу, пели так скорбно, что не было никого, кто смог сдержать слезы. Так торжественно была проведена в тот день погребальная церемония Императора.

На следующий день в таком же порядке были отданы последние почести Принцессе, а на третий — Тиранту.

И все так плакали и причитали те три дня, что затем целый год никто не способен был проливать слезы. После погребальных церемоний тело Императора поместили в прекрасную, богато и искусно украшенную золотом и лазурью мраморную гробницу с изображением знаков императорской власти. Тиранта и Принцессу положили в деревянный гроб, так как их надлежало переправить в Бретань.

Когда все, о чем мы поведали выше, было завершено, король Сицилии, король Феса и герцог Македонский пошли к королю Скариану и поведали ему о совете, который держали родичи Тиранта, и о том, что было решено сделать Императором Ипполита. И вот что сказал король Скариан:

Мне по нраву решение, ибо я знаю Ипполита как доблестного и отважного рыцаря, и он заслуживает того, чтобы стать Императором.

Затем сеньоры пригласили короля присоединиться к ним, чтобы отправиться к Императрице, и Скариан с радостью принял это предложение. Три короля и герцог Македонский направились в покои Ее Величества, и никогда еще столько высокородных сеньоров сразу не являлось перед лицом ни одного мужчины и ни одной женщины. Сеньоры с почестями были приняты Императрицей, которая, взяв за руки короля Скариана и короля Сицилии, усадила их на возвышение, а сама села между ними. И так как был уговор, что Скариан объяснит цель их прихода, он, собравшись с духом, повел такую речь.

Глава 482

О том, как родичи Тиранта попросили Императрицу взять в мужья Ипполита.

Ваше Величество, зная о вашей благорасположенности к нам и помня о нашей дружбе, взяли мы на себя смелость сделать вам предложение, которое кажется нам как полезным, так и приятным. Дабы облегчить груз ваших забот и дабы ваша исстрадавшаяся душа обрела покой и радость, мы — я и эти сеньоры, мои братья, — решили, что негоже вам оставаться одной, ведь придется вам заниматься столь важными и сложными делами, что вы будете не в силах осуществить их. Поэтому мы нижайше просим вас выйти замуж, и, питая к вам чувство глубокого почтения и любви, мы выберем вам столь доблестного и добродетельного рыцаря, что душа ваша утешится, ибо он будет во всем вам угождать и почитать вас. Ваше Величество, не прогневайтесь на меня за те слова, что я собираюсь сказать вам. Вы знаете, что процветание Греческой империи стало возможным благодаря доблести и трудам рыцаря Тиранта, которому милостиво были предоставлены на то все права Его Величеством Императором. Тирант же назначил своим правопреемником Ипполита, своего племянника. Согласитесь, Ваше Величество, что вы не смогли бы ни править и повелевать столькими баронами и высокородными сеньорами, сколько их во всей империи, ни защищать страну от врагов-неверных из сопредельных земель. И поэтому, сеньора, мы советуем вам и умоляем вас выйти замуж за Ипполита, который достоин того, чтобы стать вашим супругом и господином, ибо столь добродетельный сеньор будет всегда любить и чтить вас. Он доблестный рыцарь и достаточно мудр, чтобы править и защитить империю, что с таким трудом была отвоевана. Мы нижайше просим вас, сеньора, соблаговолить дать нам ответ немедля и уповаем на вашу благосклонность.

Императрице понравились любезные речи короля Скариана, и, немного подождав, она дала следующий ответ.

Глава 483

О том, что ответила Императрица сеньорам, ходатайствовавшим за Ипполита.

Я столь смущена, великие и доблестные сеньоры, что мысли мои путаются, и я не знаю, что сказать, ведь мне одинаково трудно и отвергнуть, и принять ваше предложение. На что же решиться мне, коль судьба так распорядилась? Противоречие обуревает душу мою, и кто даст мне совет? Но я не нуждаюсь в советах и приму ваше предложение, ибо ваши просьбы нахожу справедливыми и не могу вам отказать. Однако, доблестные сеньоры, вы должны знать, что у меня есть и веская причина, чтобы не выходить замуж, — ведь я дожила до столь преклонных лет, что не могу более иметь детей, и подала бы дурной пример, вновь вступив в брак. Поэтому, сеньоры, прошу меня извинить.

Король Феса не позволил, чтобы Императрица продолжила свою речь, и воскликнул:

Ваше величество и вы, доблестные сеньоры, прошу простить меня, но я не смог сдержаться, ибо слова ваши, сеньора, не отвечают свойствам вашей души и не сообразны чести и славе вашего величества. Раз уж Божественному Провидению было угодно сохранить вас в правах госпожи и повелительницы всей Греческой империи, которой вы не сможете управлять самостоятельно и которую, без сомнения, потеряете, вы обязаны выйти замуж. И потому, сеньора, мы вновь нижайше просим вас соблаговолить последовать нашему совету, ибо согласие ваше лишь послужит на пользу, сохранит вашу честь и будет способствовать вашему счастью, ведь мы предлагаем вам в мужья такого рыцаря, который станет для вас утешением и радостью и сможет защитить ваши земли. Кроме того, он — родственник доблестного Тиранта, и все подданные империи будут рады узнать, что он его родич и воспитанник, выросший при императорском дворце. А посему мы надеемся, что Ваше Величество даст такой ответ, который удовлетворит и успокоит нас.

И на этом он закончил свою речь. Императрица не заставила себя ждать и, стыдливо потупив взор, ответила следующее:

Великие и доблестные сеньоры, я почитаю вас как братьев и не сомневаюсь, что вы никогда не посоветовали бы мне того, что могло причинить бы мне вред и поколебать мою честь. Поэтому я по доброй воле вручаю себя вам, и делайте со мной и со всей империей все, что сочтете нужным.

Сеньоры склонились в глубоком поклоне перед Императрицей и благодарили ее от всей души. Затем, в высшей степени довольные ответом Ее Величества, они покинули императрицу.

Три короля и герцог Македонский отправились в покои Ипполита, который с любовью принял их. Сеньоры рассказали ему о разговоре с Императрицей и о том, что она будет рада исполнить любое их пожелание.

Ипполит преклонил колени и благодарил их от всей души, и не было на свете более счастливого и довольного человека, чем он. Сеньоры тотчас же отвели его в покои Императрицы, позвали городского епископа и обвенчали их в присутствии королевы Эфиопии, королевы Феса, герцогини Македонской и всех остальных придворных дам, которые были очень довольны. Сеньоры утешились в своем горе, надеясь, что траур не продлится долго.

Весть о женитьбе Императрицы и Ипполита разнеслась по городу. Весь народ был очень рад этому и благодарил Господа, что им достался столь добрый господин. Горожане любили Ипполита за то, что во времена лишений он, будучи сенешалем города, заботился обо всех них.

На следующий день Ипполита и Императрицу облачили в прекрасные одеяния. И все дамы надели свои лучшие наряды, чтобы сопровождать их, а еще потому, что они устали от несчастий. Дворец украсили золотыми и шелковыми тканями, и он был так красив, как никогда ранее.

В тот день, чтобы придать празднику большую торжественность, Ипполит повелел принять святое благословение королю Феса, маркизу де Лисане и виконту де Браншу, женатому на дочери вдовы де Монсан, а также многим другим женатым баронам и рыцарям, всего числом двадцать пять, имена которых я не буду упоминать, дабы не затягивать повествование.

И когда все невесты были готовы, Ипполит в сопровождении других нарядно одетых новобрачных сеньоров выступил первым, а за ним вместе с королем Скарианом и королем Сицилии шла Императрица. За ней шествовали остальные невесты, а также многочисленные герцоги, графы и маркизы. Пышная процессия направилась к церкви, и там Ипполит был коронован на царствие[797]. Ипполит, как то полагалось по обряду, поклялся, что силой своей власти он будет защищать святую христианскую Церковь, а все присутствующие бароны и рыцари, вассалы империи, принесли ему клятву верности. После этого Император и Императрица, а затем и все остальные женихи и невесты получили святое благословение.

После обряда все в том же порядке под звуки множества труб, горнов, анафилов, тамбуринов, свирелей и других разнообразных инструментов, которые невозможно и перечислить, вернулись во дворец. Что же до праздничного пира, то, поскольку гости были столь высокого достоинства, стол ломился от еды, а после застолья начались танцы. И пышное празднество сие длилось пятнадцать дней, и каждый день устраивали танцы, рыцарские поединки, турниры и множество других увеселений, которые заставили всех забыть о прошлых несчастьях.

Когда празднества окончились, король Скариан распрощался с Императором и Императрицей, с королем Сицилии, королем и королевой Феса, герцогом Македонским и герцогиней, а также с остальными баронами, рыцарями и дамами. И королева тоже попрощалась с ними. Затем они выехали из города, и новый Император со всеми своими рыцарями и со всеми королями, которые находились в городе, сопровождал их, покуда они не отъехали лье от Константинополя. Потом они расстались.

Император со своими людьми вернулся в город, а король Скариан с войском благополучно добрался до своих земель, где был радостно встречен вассалами.

Глава 484

О том, как новый Император призвал все войско, щедро расплатился и простился с ним.

Вернувшись в Константинополь, новый Император отправил гонцов в войско, которое Тирант оставил недалеко от города, с приказом явиться к нему и получить награду. Послушные приказу Его Величества, военачальники со своими людьми через несколько дней были в городе. Император щедро расплатился с каждым, поблагодарил и наградил многих рыцарей, согласно завещанию заплатил всем слугам Тиранта и распустил все войско.

Когда он сделал то, о чем мы поведали выше, король Сицилии сказал Императору:

Ваше Величество, так как дел у меня здесь больше нет, я с вашего позволения хотел бы вернуться на Сицилию.

Император отвечал:

Сеньор, брат мой, я премного благодарен вам за ваши труды и заслуги в деле возвышения Греческой империи и считаю себя вашим должником. Клянусь вам императорской короной, что сделаю для вас все, что в моих силах.

Он щедро наградил короля, подарил королеве множество драгоценностей, а его рыцари также получили от него богатые дары. И все говорили, что нет на свете более великого и щедрого Императора, чем он.

Затем Император позвал своего мегадука маркиза де Лисану и отдал приказ приготовить тридцать малых галер, чтобы переправить короля Сицилии в его земли. Мегадук выполнил повеление Его Величества, и через два дня корабли были оснащены оружием и снабжены провиантом.

Король Сицилии приказал собрать всех своих людей, большую же часть лошадей он оставил, не пожелав перевозить их. Он попрощался с императором и Императрицей, с королем и королевой Феса, герцогом и герцогиней Македонскими, со всеми баронами и рыцарями и со всеми дамами. Сев на корабли, король и его люди подняли паруса и благополучно отплыли.

Глава 485

О том, как Император переправил тела Тиранта и Принцессы в Бретань.

После того как король Сицилии уехал, Император попросил короля Феса и виконта де Бранша переправить тела Тиранта и Принцессы в Бретань. Они отвечали ему, что из любви к Его Величеству и Тиранту готовы исполнить сию просьбу. Император приказал Мегадуку приготовить сорок галер, чтобы с почетом перевезти тела, и корабли тотчас же были приготовлены и оснащены оружием.

Император велел сделать красивый деревянный гроб, покрытый золотыми пластинами с эмалями и чеканкой тонкой работы, как для великого сеньора, и положить в него Тиранта и принцессу, облаченных в нетленные одежды из парчи с золотой нитью, не закрывая им лиц, чтобы казалось, будто они спят.

Затем он приказал погрузить гроб на одну из галер вместе со всем оружием Тиранта, всеми знаменами и камзолами, которые он носил поверх доспехов, чтобы возложить их на его могилу и чтобы память о нем жила в веках. На устройство погребения, достойное Тнранта и Принцессы, Император выдал королю Феса двести тысяч дукатов.

Когда все было готово, король Феса и его жена-королева попрощались с Императором и Императрицей, герцогом и герцогиней Македонскими и со всем двором и вместе с виконтом де Браншем сели на корабль. Были подняты паруса, и погода оказалась столь благоприятной, что через несколько дней они благополучно добрались до Бретани.

Король и королева Феса с виконтом де Браншем и многочисленными высокородными сеньорами и рыцарями сошли на берег в городе Нанте и были радушио встречены герцогом и герцогиней Бретонскими и всей своей родней.

Гроб с телами Тиранта и Принцессы в торжественном шествии множества капелланов, монахов и монахинь отнесли в главную городскую церковь и поместили в гробницу из светлого алебастра. Изваяния четырех больших львов поддерживали ее, а сверху по краю гробницы были выбиты и покрыты золотом такие слова на греческом языке:

Великий рыцарь, не имевший равных,

И та, что всех была прекрасней,

Покоятся в могиле этой тесной.

Но люди вечно будут помнить Тиранта Белого и Кармезину[798].

Изваяния львов и сама гробница были искусно украшены золотом, лазурью и разноцветными эмалями тонкой и искусной работы. Справа на гробнице изображены были два ангела со щитом и еще два — слева. На одном щите был герб Тиранта, на другом — герб Кармезины. Гробница со львами находилась в приделе, порфирные своды которого опирались на четыре колонны из мрамора, а замок свода украшала резьба, покрытая золотом и драгоценными камнями. Там же находилось изображение еще одного ангела, который держал в руках меч Тиранта, омытый кровью врагов, поверженных в боях.

Пол в приделе был мраморный, а стены затянуты карминной парчой, гробница же оставалась непокрытой. Снаружи придела висели щиты рыцарей, побежденных Тирантом в поединке, а над входной аркой на больших досках были изображены некоторые великие деяния и славные победы цезаря. Там же находилось оружие и доспехи доблестного рыцаря, а также его подвязка, вышитая жемчугом, рубинами и сапфирами. К самому своду церкви были прикреплены многочисленные флаги и знамена разных городов и провинций, над которыми Тнрант одержал победу, а также флаги и штандарты и самого славного завоевателя. Там же был герб Тнранта: золотой огонь на карминном поле и красное пламя на поле золотом. В языках золотого пламени горели буквы К К К, а в языках красного — буквы Т Т Т[799]. И это означало, что золото любви Тиранта пылало в огне страсти Кармезины, а Принцесса горела в чистом пламени его желания.

А сверху на гробнице золотыми буквами было написано следующее трехстишье:

Жестокая любовь, соединив их жизни,

Виною стала гибели печальной.

Теперь их прах хранит гробница эта.

Глава 486

О том, какие великие почести воздали телу Тиранта в Бретани.

Невозможно описать словами великие церемонии, состоявшиеся в Бретани по случаю погребения Тиранта. Герцог и герцогиня Бретонские, а также все из его рода, как мужчины, так и женщины, в сокрушении сердца оплакивали его смерть, и особенно после того, как узнали о свершенных им бессмертных деяниях и о том, как высоко он поднялся. Родители же Тнранта к тому времени уже скончались.

Король Феса щедро раздавал милостыню и делал богатые пожертвования во спасение души Тиранта и Принцессы, потратив на богоугодные дела все двести тысяч дукатов, которые дал ему Император. Проведя долгое время в приятном обществе герцога и своей родни, король решил вернуться в свои земли — ведь он находился в Бретани уже полгода и выполнил поручение Императора.

Король и королева Феса простились со всей родней и с герцогом и герцогиней, крайне опечаленными их отъездом. Виконт де Бранш также попрощался с ними. Сев на галеру, они отправились в сторону земель короля Феса.

Господь был милостив к ним, и погода установилась столь благоприятная, что через несколько дней они прибыли в порт Танжер. И здесь король и королева Феса со всеми своими людьми сошли на берег, а виконт де Бранш с сорока галерами благополучно вернулся в Константинополь и был радостно встречен Императором, которому не терпелось узнать о том, как они все сделали в Бретани.

Виконт де Бранш сказал Императору, что приказ Его Величества исполнен, и подробно поведал о том, что было сделано. Император остался в высшей степени доволен виконтом и, купив за триста тысяч дукатов графство Бенаши, ранее принадлежавшее Принцессе, он отдал его де Браншу в награду за его труды. Затем он наделил всех, кто был женат на придворных дамах Принцессы и Императрицы, богатыми землями, согласно положению, которое занимал каждый. На доходы от этих наделов можно было жить безбедно, и все остались очень довольны. А спустя какое- то время Император, как и положено доброму сеньору, выдал замуж и всех остальных девушек.

Глава 487

О том, как Император выпустил из заточения султана и Турка и заключил с ними мир и договор о союзе.

Фортуна благоволила к Императору Ипполиту. Страна его процветала, и силой воинской доблести Ипполит расширил пределы Греческой империи, завоевав и присоединив к ее землям многие провинции, и пополнил казну, ибо правил в высшей степени мудро. Подданные относились к нему с любовью и повиновались ему, а сеньоры сопредельных стран уважали и боялись Императора.

Спустя несколько дней после того, как Ипполит был венчан на царствие, он приказал привести к нему султана и Великого Турка, а также остальных королей и высокородных сеньоров, которые находились в заточении, и заключил с ними мир сроком на сто один год. Император воздал им большие почести, и бывшие пленники остались очень довольны и с покорностью приняли все условия договора, согласившись оказывать империи военную помощь против всех ее врагов и тогда, когда это будет необходимо. Затем Его Величество велел приготовить две галеры и приказал переправить мавров в Турцию.

Император Ипполит прожил много лет, Императрица же умерла спустя три года после смерти своей дочери. Вскорости Император вновь женился и взял в жены дочь короля Англии. Новая Императрица по красоте не имела равных, была в высшей степени учтива, скромна, добродетельна и набожна. У этой благородной дамы и Императора Ипполита было три сына и две дочери. Сыновья их стали доблестными и отважными рыцарями. Старшего сына, как и отца, звали Ипполитом. Он был великим сеньором и свершил множество необыкновенных рыцарских подвигов, о которых вам поведают сказания, что сложили о нем, мы же в сей книге не станем повествовать о его славных деяниях. Отец его, Император, перед смертью составил завещание, передав богатое наследство всем своим родичам, вассалам и слугам.

Император и Императрица жили до глубокой старости и умерли в один день, а после смерти их тела положили в богатую гробницу, которая была построена по приказу Его Величества. И можете мне поверить, что в награду за мудрое правление и добродетельную жизнь они пребывают в раю в вечной славе и блаженстве.

DEO GRATIAS[800]

НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ КНИГА О ВЕЛИКОМ И ОТВАЖНОМ РЫЦАРЕ ТИРАНТЕ БЕЛОМ, ПРИНЦЕ И ЦЕЗАРЕ ГРЕЧЕСКОЙ КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОЙ ИМПЕРИИ.

КНИГА СИЯ БЫЛА ПЕРЕВЕДЕНА С АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА НА ПОРТУГАЛЬСКИЙ, А ЗАТЕМ — НА ПРОСТОЙ ВАЛЕНСИЙСКИЙ СЛАВНЫМ И ДОБЛЕСТНЫМ РЫЦАРЕМ СЕНЬОРОМ ЖУАНОТОМ МАРТУ- РЕЛЕМ, КАКОВОЙ, ПО ПРИЧИНЕ КОНЧИНЫ СВОЕЙ, НЕ СМОГ ЗАВЕРШИТЬ ТРУД СВОЙ И ПЕРЕВЕЛ ЛИШЬ ТРИ ЧАСТИ ОНОЙ КНИГИ. ЧЕТВЕРТАЯ ЖЕ ЧАСТЬ — ОКОНЧАНИЕ — ПО ПРОСЬБЕ БЛАГОРОДНОЙ СЕНЬОРЫ ДОНЬИ ИЗАБЕЛ ДЕ ЛЬОРИС ПЕРЕВЕДЕНА БЫЛА СЛАВНЫМ РЫЦАРЕМ МАРТИ ЖУАНОМ ДЕ ГАЛБОЙ, КАКОВОЙ ПРОСИТ, ЧТОБЫ ВСЯКИЙ ИЗЪЯН, БУДЕ ТАКОВОЙ В СЕЙ КНИГЕ ОТЫЩЕТСЯ, ОТНЕСЕН БЫЛ БЫ НА СЧЕТ ЕГО НЕВЕЖЕСТВА. И ДА НАГРАДИТ ЕГО ЗА ТРУДЫ ГОСПОДЬ НАШ ИИСУС ХРИСТОС ПО ВЕЛИКОЙ ДОБРОТЕ СВОЕЙ БЛАЖЕНСТВОМ РАЙСКИМ. КРОМЕ ТОГО, ВЫШЕПОИМЕНОВАННЫЙ РЫЦАРЬ МАРТИ ЖУАН ДЕ ГАЛБА ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО БУДЕ В КНИГЕ И НАЙДЕТСЯ ЧТО-ЛИБО, ЧТО ПРОТИВОРЕЧИЛО БЫ ИСТИННОМУ УЧЕНИЮ ХРИСТОВУ, ТО НЕ ПО ЗЛОМУ УМЫСЛУ СИЕ БЫЛО ПИСАНО И СМИРЕННО ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ СВЯТОЙ ХРИСТИАНСКОЙ ЦЕРКВИ ДЛЯ ИСПРАВЛЕНИЯ.

Книга сия была отпечатана в городе Валенсия 20 числа ноября месяца в год 1490 от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

ПРИЛОЖЕНИЯ

М.Л. Абрамова. Поэтика романа «Тирант Белый»

Среди немногочисленных книг, помилованных священником во время знаменитого «аутодафе» над источниками помешательства хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского, оказался и «Тирант Белый». По словам священника, роман «Отважный и непобедимый Тирант Белый, рыцарь Соляной Скалы, кавалер ордена Подвязки, в пяти книгах» (под таким названием появился анонимный испанский перевод в 1511 г.) — это «сокровищница удовольствий и целые залежи развлечений <...> по стилю — это лучшая книга на свете; рыцари здесь едят, спят, умирают в своих постелях, перед смертью пишут завещания и все прочее, чего в других романах этого рода вы не найдете»[801].

Произведение каталонцев Жуанота Мартуреля и Марти Жуана де Галбы вызвало интерес не только у Сервантеса. Его охотно читали и их современники. Так, первое печатное издание, вышедшее в свет в Валенсии в 1490 году в количестве 715 экземпляров, разошлось в течение шести лет, и в 1497 году роман был издан повторно, на сей раз в Барселоне. О популярности «Тиранта Белого» в последующие века говорят и его переводы на иные, кроме испанского, языки. Есть свидетельства о том, что уже в 1501 году, по просьбе Изабеллы д’Эсте, маркизы Мантуанской, Никколо да Корреджо осуществил перевод романа (к сожалению, он не сохранился) на итальянский язык, а в 1538 году в Венеции был напечатан перевод Лелио де Манфреда, переиздававшийся затем дважды — в 1566 и 1611 годах. Он и послужил основой для создания французской сокращенной версии «Тиранта Белого», приписываемой К.-Ф. де Тюбьеру, графу де Кейлюсу, и опубликованной, как считают специалисты, в 1737 году (на титуле издания дата не обозначена). Кстати, видимо, в этом варианте и ознакомилась с романом Мартуреля и Галбы Екатерина П, оставившая в своих мемуарах следующую запись: «Первой книгой, прочитанной мною в замужестве, был роман под заглавием “Tirant le Blanc”»[802].

Нынче «Тирант Белый» по праву считается одной из вершин каталонской средневековой словесности. Ему посвящаются многочисленные исследования, симпозиумы и выставки. Тем не менее он не принадлежит к тем произведениям мировой литературы, которые пользовались неизменным успехом и известностью на протяжении долгих веков. Фортуна, которая так часто поминается на страницах романа, не всегда была к нему благосклонна. Судьба этой книги во многом связана с судьбами Каталонии, в истории которой периоды процветания и блестящих побед не раз сменялись эпохами общественного упадка и подавления национального сознания. В такие печальные времена меркла слава и «Тиранта Белого».

Однако в период создания романа каталонцы с полным правом еще могли гордиться своим влиянием на европейскую политику, экономику, торговлю, своими достижениями в разнообразных искусствах и ремеслах. XV век был последним великим веком в истории средневековой Каталонии. И хотя грядущий экономический и политический кризис уже давал о себе знать и страну то и дело поражали внутренние раздоры (борьба за престол, вражда различных партий, восстания крестьян), тем не менее королю Альфонсу Великодушному (1416—1458 гг.) удалось добиться значительных успехов в военных экспедициях на Средиземном море. Ведя войну с итальянскими и ближневосточными государствами за торговые пути, он распространил свою власть на Сардинию, Сицилию, стал королем Неаполя, добился вассальной зависимости Албании, Эпира и Морей. Правда, в отличие от своего предшественника Иакова I Завоевателя, отвоевавшего у мавров Валенсию и Мальорку, славы на поприще борьбы с неверными Альфонс не приобрел: его попытки осуществить крестовый поход на Константинополь, чтобы освободить его от турок, окончились неудачей. Тем не менее при нем торговля процветала и страна по-прежнему богатела. Следуя обычаю своего деда, Мартина Гуманного (1395—1410 гг.), Альфонс поощрял изящные нравы и искусства. В годы его правления достраивались великолепные шедевры церковного зодчества, сооружение которых началось еще в предшествующие века (кафедральные соборы Барселоны, Жироны, Валенсии, Манрезы...), возводились огромные дворцы для муниципальных советов и купеческих собраний — нынче купеческие ложи Барселоны и Валенсии считаются крупнейшими образцами европейской гражданской архитектуры того времени. Тогда же создаются великолепные произведения в стиле пламенеющей готики (часовня Святого Георгия в Барселоне) и творят такие живописцы, как, например, Жауме Угет, чья картина «Святой Георгий и принцесса» признана одним из выдающихся произведений мировой живописи.

Валенсия — город, в котором провел большую часть жизни Жуан от Мартурель, — переживает в XV веке особый расцвет, в том числе и в области литературы. Известно, например, что в городе было множество литературных кружков, которые придерживались различных взглядов на сущность и задачи словесности и вели полемику друг с другом. В это столетие Валенсия явно превосходит второй культурный центр Каталонии, Барселону, по количеству созданных первостепенных памятников каталонской словесности в самых разнообразных жанрах и стилях. Валенсийская поэтическая школа, наконец окончательно освободившаяся от провансальской традиции, выдвигает таких значительных представителей высокой лирики позднего Средневековья, как Жоржи де Сан-Жорди, Аузиас Марк, Жуан Руис де Курелья.

Последний известен также как создатель так называемой «валенсийской прозы», особого изысканного риторического стиля, которым написаны его прозаические произведения и который используют многие валенсийские писатели того времени, в том числе и Мартурель. Помимо высокой лирики, в Валенсии бурно развивалась также и поэзия «сниженная» — пародийная и сатирическая. Наиболее известными и популярными ее представителями являлись Фенульяр, Кастельви, Гасуль, Виньолес. Их эстетические принципы отчасти близки еще одному выдающемуся валенсийцу, Жауме Рочу, который в те же годы, что и Мартурель, написал свой весьма оригинальный роман — «Зеркало».

Можно предположить, что своеобразная атмосфера общественной и культурной жизни Валенсии во многом сформировала Мартуреля как личность и как писателя. О нем, правда, мы знаем не так уж много. Известно, что он родился в 1413 или 1414 году, скорее всего в Гандии, городе неподалеку от Валенсии. Мартурель принадлежал к знатному семейству, его отец служил казначеем у Мартина Гуманного, а позднее, вместе с двумя старшими братьями Жуанота, принимал участие в экспедиции Альфонса Великодушного на Сардинию и Корсику. Мужская часть рода Мартурелей отличалась, судя по всему, чрезвычайно задиристым и воинственным характером. Впрочем, если судить по количеству дошедших до нас от той эпохи вызовов на поединок, воинственный дух был свойствен далеко не только роду Мартурелей. Как бы то ни было, брат Жуанота Галсеран, защищая честь одной из своих сестер, вступил в тяжбу со своим шурином, поэтом Аузиасом Марком. Сам Жуан от, по известным нам сведениям, по крайней мере, пять раз вступал в конфликт с другими рыцарями. Впервые это произошло в 1437 году, когда он послал вызов на смертельный поединок своему кузену Жуану де Монпалау, обвиняя того в оскорблении чести своей младшей сестры Дамиаты и в нарушении данной ей клятвы жениться на ней. В ответ Монпалау обвинил Мартуреля во лжи, утверждая, что никакой клятвы не давал (однако не отрицая при этом, что обесчестил Дамиату). Как видно, причиной для ссоры послужил так называемый тайный брак, который основывался лишь на данном обеими сторонами обещании вступить впоследствии в брачный союз и был весьма распространен в XV веке. Именно о такого рода тайном браке идет речь и в романе Мартуреля (между Диафебом и Эстефанией и между самим Тирантом и Кармезиной). Вслед за первыми посланиями, которые, по тогдашнему обычаю, были вывешены на стенах домов в Валенсии, последовала долгая переписка между Мартурелем и Монпалау. Весьма любопытно для нас, что в своих письмах Мартурель, с одной стороны, заявляет, что не желает вести долгие переговоры со своим противником, ибо «сие занятие пристало вовсе не рыцарям и благородным людям, а женщинам да судейским, каковые защищаться могут не иначе, как с помощью пера или языка». Однако, с другой стороны, Мартурель-рыцарь, отвергающий риторику как орудие «писак», уступает место Мартурелю-писателю, когда в ответ на упреки Монпалау в употреблении чересчур ученых и не известных благородным рыцарям слов (вроде «силлогизм», «софистические писания», «повествовать» и др.) он пишет: «Поелику Вы живете <...> в Валенсии, то стыдиться должны, что не ведаете подобных слов (софистические писания), каковые означают “посылка, из коей следует ложное заключение”. Что же до слова “повествовать”, то спросите о нем у первого встречного мальчишки, и он Вас просветит, каково его значение»[803].

Длительный обмен письмами так и не закончился поединком: сему воспрепятствовала супруга Альфонса Великодушного Мария Кастильская, бывшая непримиримой противницей ссор и дуэлей между своими вассалами. Так что Монпалау в конце концов пришлось выплатить изрядную сумму Дамиате Мартурель. Однако для Жуанота, отправившегося искать судью для предполагаемого поединка, дело с Монпалау имело весьма важные последствия: в марте 1438 года он прибыл в Лондон и оставался в Англии около полутора лет.

Невозможно сказать, тогда ли уже Мартурель задумал свой роман, но несомненно, что вся так называемая английская часть «Тиранта Белого» во многом определена впечатлениями автора от пребывания во владениях Генриха VI Ланкастерского, который, кстати, и согласился быть судьей на предстоящем поединке. Исследователи не исключают также возможности и вторичного посещения Англии Мартурелем в 1450 или 1451 году.

Среди прочих случаев из рыцарской практики Мартуреля наиболее значительны еще два: столкновения с Филиппом Бойлом и Гонсальбо д’Ихаром. Валенсиец Филипп Бойл был одним из самых известных странствующих рыцарей своего времени, о подвигах которого сообщается, в частности, в португальской «Хронике графа дона Педро де Менесес» Гомеса Эанеса де Сусара. В поисках достойного противника Бойл посетил Францию и Англию и, видимо, при дворе Генриха VI узнал о Мартуреле. В 1442 году Бойл вызывает его на поединок. К сожалению, осталось неизвестно, чем закончилась переписка двух валенсийцев. В своем ответном письме Мартурель весьма дерзок и высокомерен с опасным искателем приключений и заявляет, что тот напрасно желает разжечь с ним ссору: «Кто хочет крови, пусть отправляется на бойню, а не в логово волка» — заключение, несомненно, достойное будущего автора «Тиранта Белого». Из писем к Бойлу следует также, что в 1442 году Мартурель впервые отправился в Неаполь ко двору Альфонса Великодушного. Но конкретных сведений о его пребывании в Неаполе ни в этот раз, ни во второй, в 1454 году, когда, судя по косвенным данным, он оставался там больше года, нет.

Инцидент между Мартурелем и Гонсальбо д’Ихаром, командором Монтальванским и кавалером ордена Святого Иакова Воителя, произошел, если верить нашему писателю, из-за того, что Гонсальбо не уплатил обещанную сумму денег за купленный у Мартуреля родовой замок в Валь де Шало. Мартурель неоднократно вызывал своего противника на смертельный поединок, однако Гонсальбо всякий раз отвечал отказом, ссылаясь на то, что сему препятствует устав его ордена, разница в их положении, сословии и знатности рода, а также утверждая, что выплатил деньги сполна. История их отношений опятъ-таки до конца не известна и прерывается на том моменте, когда Мартурель, призванный властями Валенсии прекратить дело, грозился обратиться за помощью к самому императору. Из всего этого ясно, что Мартурель, во-первых, отстаивал в данном случае не только честь своего рода, но и собственные практические интересы, а во-вторых, что он несколько раз посетил Португалию (правда, точные даты его пребывания там не установлены). Контакты Мартуреля с Португалией также нашли свое отражение в «Тиранте Белом».

Умер Жуанот Мартурель в 1468 году, не оставив завещания. Он никогда не был женат и не имел законных наследников, а посему все его имущество и владения достались его братьям и сестрам.

По словам Марти де Рикера, крупнейшего исследователя каталонской литературы и творчества Жуанота Мартуреля, автора «Тиранта Белого» трудно отнести к представителям городского сословия. Он был «воинственным рыцарем, который имел доступ ко многим блестящим дворам и которого весьма уважали за искусство вести единоличные бои. А вот о его участии в каком-нибудь военном походе можно лишь догадываться по некоторым деталям в романе. Для передачи вызовов на поединок Мартурель всегда пользовался услугами высокопоставленных посланцев — герольдов королей Каталонии, Арагона и Англии.

Мартурель — автор одного произведения. Правда, его перу принадлежит также незаконченный трактат о рыцарстве «Гильем де Варвик», но позднее он с небольшими изменениями был включен самим писателем в роман «Тирант Белый» и потому воспринимается скорее как некий набросок к нему. Однако и свой роман Мартурель не успел завершить, о чем свидетельствует то, что на титульном листе первого издания фигурирует имя валенсийца Марти Жуана де Галбы, а на последнем сообщается, что он «перевел» четвертую часть романа — окончание. О соавторе Мартуреля почти ничего не известно. Также непонятно, какова была степень его участия в создании романа. Несомненно, что основной замысел принадлежит Мартурелю. Рука М.-Ж. де Галбы становится заметна, начиная с так называемой африканской части «Тиранта», где ощутимо меняется стиль — он становится гораздо более утяжеленным, помпезным, переполненным замысловатыми описаниями деталей убранства или вооружения и чересчур продолжительными речами большинства персонажей. Таким образом, М.-Ж. де Галбе, в лучшем случае, принадлежит около одной трети текста романа и его роль в создании «Тиранта» явно вторична. Рикер же вообще полагает, что участие М.-Ж. де Галбы сводится к «незначительной редактуре и, что весьма гипотетично, к некоторым вставкам, так что мы осмеливаемся утверждать: с Посвящения до последней главы “Тирант Белый” — произведение одного-един- ственного автора — Жуанота Мартуреля»[804]. Другие исследователи в подавляющем большинстве случаев также предпочитают говорить об одном Мартуреле как создателе романа[805].

* *

«Тирант Белый», несомненно, произведение новаторское. При чтении его постепенно убеждаешься, что сам Мартурель (и именно он!) вполне сознательно трансформировал жанр и, будучи человеком весьма образованным, широко использовал опыт предшествующей словесности, и не только каталонской.

Обращение Мартуреля к жанру рыцарского романа более чем закономерно. XV век был веком увлечения рыцарством во многих европейских государствах. Хорошо известно, какие пышные рыцарские турниры и пиры, являвшие собой тщательно подготовленные спектакли, устраивались при Бургундском и Анжуйском герцогских дворах, при дворах испанских и португальских монархов. Французские, испанские, португальские странствующие рыцари обороняли дороги, источники или замки, нападая на всех, кто встречался на пути, ради исполнения принесенного обета. Именно в эту эпоху создаются многочисленные трактаты, описывающие, как надо организовывать разного рода поединки и турниры и сообщать о них при дворах; возникают своеобразные письмовники, объясняющие, каким образом следует составлять вызовы на поединок. Создаются также описания подобных турниров, празднеств, оборон и пиршеств, произошедших в действительности, биографии реальных рыцарей[806]. Каталония не являлась здесь исключением. До нас дошло, например, описание турнира на манер рыцарей Круглого стола, которое включил в свою «Хронику» Рамон Мунтанер еще в середине 14-го столетия. В главе 179 он повествует о том, как некто Роже де Льюриа, коннетабль, «в честь короля и королевы Кастильских созвал Круглый стол в Калатайу, соорудил ристалище и приказал построить в центре поля деревянный замок, откуда он выходил, когда прибывал какой-нибудь рыцарь. И в первый день, когда собрались рыцари Круглого стола, он хотел сражаться один от их имени со всяким, кто пожелает поединка. <...> И когда собрались король с королевой и все желающие, прибыл ищущий приключений рыцарь, в богатом одеянии, с учтивыми манерами и готовый к сражению; и как только находившиеся в замке его заметили, они заиграли в трубы, и тотчас же коннетабль вышел из замка, столь же прекрасно одетый и столь же любезный; и он казался рыцарем, превосходящим многих. А если кто-нибудь меня спросит, кто был рыцарь, ищущий приключений, я скажу, что это был Эн Беренгер Арнайя д’Алжера из города Мурсии, что он был доблестным и мужественным, из лучших наездников Испании, и был он из свиты короля Кастилии, высокий, осанистый и хорошо сложенный. Под стать ему был и коннетабль, тоже из лучших наездников в мире. Что мне сказать еще? Судьи принесли два длинных копья упомянутому Эну Беренгеру Арнайе д’Алжере, и он выбрал то, которое ему понравилось, а второе отдали коннетаблю; затем судьи вышли на середину ристалища и подали каждому сигнал сближаться. И соперники приготовились ринуться один на другого; те же, кто видел этих рыцарей, могут подтвердить: то были не рыцари, а гром и молния, ибо никто никогда не сражался лучше и благороднее»[807]. Таким образом, уже Мунтанер зафиксировал процесс, связанный с «эстетизацией» действительности, особенно характерной для Европы той поры, когда определенными людьми реальность творилась по литературным законам, которые полагались высшими (более конкретно — по законам рыцарских романов)[808]. Знаменательно, что и сам Мартурель в жизни необычайно увлекался «игрой в рыцарство», о чем свидетельствуют его многочисленные письма с вызовами на поединок. С другой стороны, подобная переписка, описания турниров и оборон, биографии подлинных рыцарей говорят о стремлении зафиксировать в словесности те стороны жизни, которые первоначально имели прямым источником литературу. Таким образом происходило возвращение «идеального рыцарства» в область словесности, что самым непосредственным образом влияло на создание рыцарского романа нового типа, и в первую очередь «Тиранта Белого».

Кроме того, на каталанском языке существовало произведение, которое имело прямое отношение к формированию и утверждению рыцарского кодекса поведения и к моральному оправданию рыцарства во всей Европе. Речь идет о «Книге о рыцарском ордене» соотечественника Мартуреля Рамона Люля[809], каковая послужила одним из первых образцов для теоретической разработки всего комплекса идей, связанного с рыцарством[810]. Трактат был написан во второй половине XIII века и явился своеобразной точкой отсчета также и для рыцарской культуры Каталонии. К нему мы еще вернемся, говоря о «Тиранте Белом».

* *

Как то явствует из многих свидетельств и источников, каталонцы были хорошо знакомы с так называемой бретонской материей. В XIII и XIV веках помимо множества переводов французских романов о рыцарях короля Артура, о Тристане и Парцифале, существовали и свои собственные (судя по всему, менее многочисленные) образцы жанра. К предшественникам Мартуреля, ориентировавшимися на французский рыцарский роман бретонского цикла, относятся, в частности, анонимный автор «Бландина Корнуальского» («Blandin de Comualha»)(cep. XTV в.) и Гвильем де Туруэлья (Guillem de Toroella), написавший «Сказку» («La Faula») (1375). Оба произведения (имеющие, кстати, стихотворную форму) создавались, когда рыцарский роман во французской литературе оказался уже жанром исчерпанным. По замечанию А.Д. Михайлова, к XIV веку во Франции «куртуазный универсум утрачивал свои прежние привлекательные черты. Герои новых романов уже не были однозначно положительными или отрицательными. Их характеры стали более сложными, в известной мере глубокими. Это говорит, конечно, о “реалистских” тенденциях в развитии романного жанра, “реалистских” не с точки зрения увеличения точных, бытовых зарисовок и вообще описательности, а с точки зрения попыток отразить наличествующие в рыцарском сословии конфликты, сколь бы узки и локальны эти конфликты ни были»[811]. Подобные изменения во французском рыцарском романе связаны прежде всего с тем, что этот жанр в целом являлся в определенном смысле утопией[812], которая противопоставлялась реальности и осмыслялась на первых порах как некий идеальный мир, созданный для проявления лучших, положительных качеств героя и его постоянного самосовершенствования. Но к концу XIV века прежняя утопия оказалась в большой степени исчерпанной, что безусловно предвещало гибель жанра. Не случайно французский рыцарский роман начиная с XTV века не дал никаких значительных образцов и «передал эстафету» каталонской и испанской словесности.

Оба упомянутых каталонских автора ощущают кризисное состояние жанра, но каждый из них реагирует на него по-разному, намечая две дальнейшие линии в развитии рыцарского романа на Пиренейском полуострове. Автор «Бландина Корнуальского» идет по наиболее простому пути и стремится развить занимательную сторону повествования. В его романе представлен полный набор фантастических и сказочных атрибутов (сражения рыцарей с многочисленными великанами, драконами, змеями, заколдованным сарацином, освобождение околдованных и плененных девиц и т. д.) и наблюдается, по словам одного из исследователей, «преобладание внешнего действия в ущерб характеристике персонажей, чувств и символическому значению»[813]. Именно эта черта была характерна и для переводных испанских рыцарских романов. «Бландин Корнуальский» также являлся своеобразным «вольным переводом» с художественного языка французского средневекового рыцарского романа. Его автор, утрируя утопичность, фантастику, сказочность, усугублял, по выражению М.М. Бахтина, разрыв между языком и материалом. «Бландин» представлял собой тот тип романа, который способствовал в лучшем случае выработке «излагающего стиля» и позднее — категории «облагороженное™» и «литературности» языка, а в худшем — созданию множества похожих как две капли воды произведений, блистательно спародированных и высмеянных Сервантесом.

«Сказка» Туруэльи намечает более перспективную линию развития рыцарского романа, хотя сама по себе не относится к данному жанру. На «Сказке» стоит остановиться поподробнее, хотя бы уже потому, что на нее непосредственно ориентирован важнейший для понимания романа Мартуреля эпизод — появление короля Артура и феи Морганы на устроенном в честь Тиранта празднестве в Константинополе.

Фабула «Сказки» достаточно проста и сводится к истории о том, как ее автор, прогуливаясь неподалеку от собственного дома, то есть в Каталонии, по берегу моря, принял за скалу огромного кита, влез на него и в конце концов был доставлен на какую-то неизвестную землю. Земля оказалась Волшебным островом, где находились король Артур и фея Моргана. Здесь автор удостаивается беседы с королем и столь же необычным способом возвращается домой.

Однако, несмотря на кажущуюся простоту, «Сказка» наполнена глубоким смыслом. Прежде всего Туруэлья усиливает ирреальность артуровского мира. На это обращает внимание уже само название произведения. А то, что автор-герой попадает на остров, то есть преодолевает водное пространство, явно свидетельствует о его перенесении в иной, «запредельный» мир. Неслучайно король Артур весьма удивлен при виде автора «Сказки», ибо, по его замечанию, ни один смертный еще не удостаивался чести посетить его королевство. Таким образом, в «Сказке» используются элементы видения, жанра, основанного на мифологических и религиозных представлениях об устройстве мира. Характерно, кстати, что самого Артура автор видит лишь глядя сквозь волшебный перстень феи Морганы, так что остается непроясненным, на самом ли деле произошла их встреча или она тоже некий мираж.

Примечательно, что у Туруэльи артуровский мир особым образом сакрализируется и косвенным образом сопоставляется с христианским. Это подкреплено и образом самого Артура.

«Сказка» создана в эпоху оживления древней валлийской легенды о том, что король Артур не умер и лишь выжидает момента, чтобы прийти на помощь своему покоренному народу. Герой «Сказки» попадает, судя по всему, на остров Авалон, где, по преданию, пребывает король Артур после смерти. И действительно, герой видит перед собой покрытое стеклянным куполом ложе, на котором лежит рыцарь могучего вида, лет тридцати, одетый во все черное, грустный и больной с виду. Таким образом, Туруэлья дает свой вариант «одного из целой плеяды тех уснувших долгим снов героев, чьего пробуждения ждет народ», причем «в конечном счете выявляется связь этой идеи с иудейско-христиан- скими представлениями о царстве Божием на земле»[814].

Иллюзорность артуровского универсума усилена и благодаря прямому столкновению с реальным миром, который вводится в «Сказку». Туруэлья использует для этого, в частности, повествование от первого лица, часто присущее рассказчикам-«очевидцам» в видениях. Это столкновение определяет основной внутренний конфликт произведения: весь смысл встречи героя с Артуром заключается в том, что обнаруживается непоправимый разлад между идеальным королевством и миром, из которого прибыл автор. Такой поворот не может не привести Туруэлью к включению этической, а отчасти и социальной проблематики. Реальный мир, как объясняет король Артур, состоит из скупцов, ничего не замечающих вокруг себя, кроме денег', и людей порядочных и честных, но бессильных что-либо изменить. Люди забыли об идеальном королевстве. Характерно, что король Артур у Туруэльи вовсе не спит мертвым сном, а болен. Причина же его болезни — не что иное, как ужасное положение дел в реальном мире.

Аллегорические фигуры в «Сказке» также определены идеей разлада мира идеального и реального. Сидящие у ног Артура прекрасные дамы — Любовь и Честь — необычайно грустны и одеты в траур. Свой знаменитый меч Артур показывает автору также лишь для того, чтобы тот увидел истинное положение дел на земле.

Следует отметить, что основной конфликт «Сказки» полностью исключает из нее любовную проблематику. Туруэлья понимает любовь в широком социально-этическом плане — именно потому, что Артур любит людей, он так глубоко страдает. Это объясняет и концовку произведения: автор, удостоенный избранности, обязан поведать людям об истинном положении дел на земле, напомнить об идеале, к которому они должны стремиться.

Таким образом, Туруэлья стоял на пороге гибели артуровской утопии, коль скоро заявлял о том, что все про нее забыли. Предпринятое им смелое столкновение идеального и реального мира могло привести к гибели рыцарского романа как жанра (именно с перевесом в сторону «реальности» и с постепенным вытеснением идеала стало возможно создание и развитие плутовского варианта романа). Но сам же Туруэлья наметил и новый путь к «спасению» жанра, путь, по которому пойдет век спустя Мартурель.

Дело в том, что в «Сказке», вероятно впервые, артуровская утопия представлена как художественная. Это связано с тем, что Туруэлья — как позднее и Мартурель — осмыслял опыт не собственной, а французской рыцарской литературы. Для него мир короля Артура оказывался не только легендарной сказочной утопией, основанной на преданиях бриттов и кельтской мифологии, но и современной романной утопией, связанной с французскими образцами. В связи с этим закономерно, что язык посвященных — неотъемлемый атрибут идеального, запредельного мира — это тоже язык французских романов: не случайно, что хотя все повествование идет по-каталански, змея, которая первой встречает героя на Волшебном острове, заговаривает с ним по-французски. «Литературный» характер идеального мира подчеркивается Туруэльей неоднократно. В частности, очень важно то, что автор видит на острове только фею Моргану и короля Артура (его, правда, не совсем обычным способом), тогда как все остальные герои цикла предстают лишь изображенными на витражах королевского дворца, то есть как художественные образы.

«Сказка» во многом подготовила появление «Тиранта Белого», ибо подвела итог тому этапу в истории рыцарского романа, когда он мог развиваться в системе координат, заданных французским романом XII—XIII веков. К середине XV века в Каталонии выявились

тенденции, качественно изменившие понимание и функционирование артуровского комплекса. Дополнительная сакрализация артуровского мифа; начало осмысления артуровской утопии как художественной и, более того, романной; перенесение акцента на несоответствие утопического идеала и реальности и резкое выявление социально-этической проблематики; эстетизация реального образа жизни, вызванная тем, что впервые допускается возможность гибели артуровской утопии; усложнение взаимодействия ориентированных на литературу норм поведения и самой литературы — таковы важнейшие явления, подготавливавшие принципиально новый этап в развитии рыцарского романа.

Качественно новый характер всей совокупности этих явлений смог проявиться благодаря их взаимодействию с проторенессансными тенденциями, которые оформились в Каталонии к концу XIV века. Зарождению каталонского Проторенессанса — культурного явления, при котором в еще устойчивую средневековую художественную систему включаются некоторые ренессансные черты, — способствовал подъем городов (в первую очередь приморских, многими чертами напоминавших итальянские города-республики) и, соответственно, расцвет городской культуры и многих искусств в целом — архитектуры, живописи, книжной миниатюры. Черезвычайно важными оказались постоянные контакты с Италией, не только политические и военные, но и культурные. В частности, появилось большое количество переводов произведений итальянского Проторенессанса и Ренессанса, в первую очередь — Данте, Петрарки и Боккаччо. Наконец, значительные последствия имела деятельность таких каталонских монархов, как Петр Церемонный (1336—1387 гг.) и Иоанн I (1387—1395 гг.), направленная на покровительство знанию и просвещению, на изучение античных книг. В это время большое значение приобрела и деятельность Королевской канцелярии. Надо сказать, что и прежде духовная жизнь страны концентрировалась вокруг королевского двора. Теперь же, благодаря покровительству просвещенных монархов, в деятельности Королевской канцелярии появились новые тенденции. Многие писатели оказались связанными с Канцелярией. Хорошо зная латинский язык, на котором велась вся деловая переписка, они, ввиду начавшегося увлечения античностью, стали совершенствоваться в классической латыни и перевели многие античные произведения на каталанский язык. Кроме того, служители Канцелярии, творчески воспринимая латинские образцы, выработали особый «канцелярский стиль» в каталанском языке, отличавшийся развернутыми периодами, ясностью и логичностью. Этот стиль, свидетельствовавший о стремлении писателей к развитию собственного языка, благоприятно повлиял на развитие каталонской прозы XV века. Все эти факторы способствовали возникновению и развитию проторенессансных тенденций в каталонской литературе, которые наиболее ярко проявились в творчестве Б. Метже, А. Марка, в «Тиранте Белом» и современном ему анонимном рыцарском романе «Куриал и Гуэлфа» («Curial i Guelfa»).

* *

«Тирант Белый», будучи не столько итогом предшествующего этапа рыцарского романа, сколько предтечей художественных открытий словесности Нового времени, стал во многих отношениях ключевым произведением. В нем наметились новые черты романной утопии, связанные с реальностью более сложными связями и в результате начался процесс переосмысления художественной действительности в целом[815].

О трансформации в первую очередь ключевой жанровой оппозиции (реальность — нереальность, идеальность) свидетельствуют симптоматичные коренные изменения в хронотопе «Тиранта Белого». Волшебно-фантастическая атмосфера полностью отвергается Мартурелем, и место и время действия связываются с реальной (а точнее — псевдореаль ной) исторической эпохой и географией. Что касается хронологических рамок в романе, то определить их не так-то просто. С одной стороны, в основе фабулы лежит рассказ из «Хроники» Мунтанера об экспедиции на Ближний Восток каталонских рыцарей под предводительством Роже де Флора, который, подобно Тиранту, получив поддержку от короля Сицилии, прибыл на помощь к императору Византии Андронику II Палеологу, сражался с турками и генуэзцами, был удостоен высших должностей в Константинополе (сначала — мегадука, а потом — цезаря), женился на племяннице императора Константинопольского, дочери короля Болгарского, сражался с анатолийским эмиром и был убит в том же городе, где умер Тирант (Адрианополе). Эти факты, хорошо известные каталонцам — современникам Мартуреля, относятся к началу XIV века. К тому же времени примерно относится и учреждение ордена Подвязки (1349 г.), о чем повествуется в главах 85—97 романа. Причем Тирант первым среди рыцарей посвящается в члены нового ордена, и таким образом факты его биографии четко отсылают нас к определенной исторической эпохе. С другой стороны, Мартурель включает в повествование и современные ему исторические события, о которых, судя по всему, знал по рассказам очевидцев и участников. Это и брак английского короля Генриха VI с Маргаритой Анжуйской, и осада острова Родос египетским султаном Абуссаидом Джакманом в 1444 году.

Наконец, один раз в романе встречается и непосредственное указание времени действия, правда, обозначено оно несколько странным образом. Конкретная дата упомянута v как бы между прочим, не в начале романа, а в 96-й главе и к тому же находится в противоречии с другими временными ориентирами. Повествуя о празднествах, устроенных в честь женитьбы английского короля, в которых участвует и Тирант, один из его родичей, Диафеб, рассказывает, как во время королевской охоты был подстрелен олень, «весь седой от старости», с золотым ошейником на шее, на котором было написано, что этого оленя поймал Юлий Цезарь, когда завоевал Англию. И поскольку, как замечает Диафеб, «по календарю с тех пор, как на оленя надели ошейник, минуло 492 года», действие романа следует отнести к VI веку нашей эры. Таким образом, уже в случае с хронотопом мы сталкиваемся с излюбленным Мартурелем приемом мистификации, когда автор вводит в заблуждение чересчур доверчивого читателя. С одной стороны, он создает иллюзию реального времени, но с другой — обращается с этой иллюзией весьма вольно.

Надо заметить, что стремление соотнести действие романа с конкретным историческим временем, а также, пусть косвенным образом, — с собственно каталонской исторической хронологией, характерно и для «Куриала и Гуэлфы». В этом романе события происходят в период царствования каталонского монарха Петра Великого, то есть в последней четверти XIII века. Однако Мартурель гораздо более свободно обращается с категорией времени и, следовательно, более глубоко понимает ее художественную природу. Переплетая одновременно несколько временных эпох, он создает в «Тиранте Белом» некий условный надвременной план, соотнесенный (в отличие от предшествующих рыцарских романов), не со сказочным, а с реально-историческим временем.

Эта специфика изображения времени подкрепляется тем, что место действия в романе Мартуреля также вполне определенно. То же самое, впрочем, наблюдается и в «Куриале и Гуэлфе». Оба автора отражают общую тенденцию эпохи, ведущую к новому пути развития жанра. В отличие от героев прежних рыцарских романов Куриал и Тирант путешествуют по различным странам Европы и Африки. Куриал живет при дворе маркиза Монферратского в Ломбардии, отправляется на рыцарские подвиги в Австрию, на турниры во Францию и в Арагон, попадает в Александрию, Иерусалим, Грецию, Тунис. Тирант, происходящий из Бретонского дома, начинает рыцарскую карьеру в Англии, затем оказывается на Сицилии, на Родосе, в Константинополе и в Северной Африке.

Стремясь усилить впечатление реальности обстановки в романах, авторы вводят в них исторических лиц. Особенно активно прибегает к этому автор «Куриала и Гуэлфы»: мы видим сражающимися на турнире самого Петра Великого, герцога Орлеанского, графа Пуатье и других действительно существовавших сеньоров. Мартурель же в основном использует на самом деле существовавших людей в качестве прототипов, называя их либо наполовину вымышленными именами, либо именуя с помощью титулов — король Англии, магистр Родоса, Великий Турок и т. д. — и придавая им особый статус «литературности». Своего рода курьез происходит с императором Константинопольским: в повествовании он нарочито безымянен, но в своих декретах «вынужден» себя поименовать и называется дважды Фредериком (гл. 115, 146) и один раз — Генрихом (гл. 186). Трудно сказать, что послужило тому причиной. Возможно, недосмотр Мартуреля, но не исключено, что это было еще одной мистификацией, призванной уравнять персонажей чисто литературных и тех, которых можно возвести к реальным лицам. Что касается самого Тиранта Белого, то в его имени заключен намек на еще одного, помимо Роже де Флора, прототипа — воеводу Венгрии Иштвана Хуньяди. В 1448 году Хуньяди одержал блестящую победу в сражении с турками на Дунае, которая широко праздновалась по всей Европе, в том числе в Барселоне и Валенсии. Хуньяди был валахом, и, трансформировавшись в романских языках (valac — vlac — Ыапс), его национальность превратилась в прозвище, обеспечив ему славу Белого рыцаря или Белого графа (Le chevalier Blanc — во французских источниках, lo compte Blanch — в каталонских). И хотя Мартурель в тексте романа дает совсем иное объяснение прозвищу Тиранта (оттого что его мать звали Бланкой), ясно, что перед нами вновь «обман», ибо современные «Тиранту» читатели легко угадывали ассоциации с реальным прославленным полководцем. Аллюзии на реальных лиц кроются в образах не только главных героев, но часто и второстепенных. Так, в имени Куролеса Мунтальбанского, одного из противников Тиранта на рыцарском турнире в Англии, исследователи усматривают насмешку над доном Гонсальбо д’ Ихаром, командором Монталь- ванским, тем самым, с которым Мартурель вел тяжбу по поводу продажи родового замка'. Все это снимает ненужную Мартурелю чрезмерную конкретизацию, помогая создать псевдореальных персонажей, обладающих новой художественной природой.

Особенно важно то, что «реальная» география «Тиранта Белого» оказывается культурно и литературно маркированной. Последствия этого очень значительны и вновь говорят о новаторстве Мартуреля, которое затрагивает все уровни произведения. Связь «Тиранта Белого» со средневековой эпохой и с предшествующим типом романа артуровского цикла раскрывается в первой части произведения, где действие происходит в Англии, на родине короля Артура. Здесь же Тирант, чей род Мартурель возводит к самому Утеру Пен- драгону, проходит первый этап рыцарского образования и участвует в турнире в честь женитьбы короля Англии, завоевывая славу лучшего рыцаря (добавим от себя: среди рыцарей прежнего «поколения» — рыцарей Круглого стола).

Еще большее значение имеет тема Константинополя, где происходят события основной части романа. С одной стороны, с ним связана греческая и, шире, — античная тематика, поскольку само место действия наводит на параллели с античными событиями и героями. С другой стороны, Константинополь — символ империи. Следует отметить, что в связи с новыми представлениями Мартуреля об утопической модели мира место основного действия выбрано очень удачно. Традиционная в Средневековье трактовка Константинополя как Второго Рима, приобретающая дополнительное символическое во многих аспектах значение в «Тиранте Белом», накладывается на реальный исторический фон: падение в 1453 году Константинополя имело столь колоссальный резонанс во всей Европе, что, хотя это событие в прямом виде и не отражено в романе, оно безусловно всплывало в сознании читателя того времени при одном упоминании о завоеванном турками городе. В результате и в отношении второго компонента хронотопа Мартурель добивается эффекта, аналогичного тому, который имеют временные категории.

Создавая благодаря литературным и культурно-историческим ассоциациям некий условный надреальный план для места действия, он соотносит его опять-таки не со сказочными внереальными землями, а с конкретными европейскими странами и их историей.

Специфика хронотопа в «Тиранте Белом» отвечает и другим, более глубоким задачам. Учитывая четко обозначившиеся в первой половине XV века кризисные явления в развитии жанра, Мартурель, естественно, стремился прежде всего найти разрешение поставленной уже Туруэльей и получившей еще большую остроту в последующее столетие проблемы несоответствия рыцарского идеала и действительности. Для того чтобы преодолеть кризис в рамках самого рыцарского романа — жанра утопического, — необходимо было переосмыслить коренным образом соотношение утопии и действительности и предложить принципиально новую по характеру и содержанию утопию. Действуя в обоих тесно взаимосвязанных направлениях, Мартурелю удалось показать новые связи утопии и действительности. При этом принципы построения утопии также существенно меняются, хотя сама она внешне остается прежней (основная цель Тиранта — восстановление прежнего универсума).

Отмеченные особенности хронотопа уже во многом подсказывают, по какому пути шел Мартурель. Главная черта утопического мира «Тиранта Белого» — его особого рода обращенность в действительность и, более того, в современность. Отвоевание Тирантом Константинополя у турок (а именно этим и завершается его жизненный путь) — уже утопия, поскольку произведение написано после 1453 года. Однако создавалось оно «по горячим следам», когда события только еще совершались и казалось вполне возможным восстановить могущество древней империи. Утопия, таким образом, была обращена не к далеким сказочным временам, не к сказочным, за тридевятым царством землям: она вот-вот должна была воплотиться. Это, кстати, обусловило и своеобразный «дидактизм» романа, ибо намек на то, что каждый может последовать примеру Тиранта и с пользой приложить свои собственные усилия, прочитывался довольно легко. Тем более что некоторые реальные правители пытались осуществить подвиг Тиранта. Помимо Альфонса Великодушного, попытку организовать поход на Константинополь предпринял, к примеру, и герцог Бургундский Филипп Добрый. В 1454 году во время так называемого «Пиршества с клятвой на фазане» была «обнародована» идея похода, и все рыцари во главе с герцогом принесли обет отправиться в поход. Правда, дальше этого дело не пошло. Возможно, своеобразный намек на то, что эта клятва не была сдержана, можно увидеть и в романе Мартуреля: он весьма иронично описывает, как король Франции (образ которого, вероятно, ассимилировал в романе герцога Бургундского) долгое время оттягивает ответ на просьбу посланников от герцога Бретонского оказать помощь в снаряжении экспедиции на Родос, а затем и вовсе заявляет, что у него есть дела поважнее (см. с. 129). Кстати сказать, ироничное отношение Мартуреля к французам временами проскальзывает в романе — Тирант и его окружение воспринимаются греками именно как французы. При этом автор все-таки делает исключение для своего героя и, желая его превознести, подчеркивает бретонское происхождение Тиранта, который является воплощением лучших качеств артуровского рыцарства.

Отмеченная «актуализация» утопии необходимым образом требовала и нового положительного героя. Им стал Тирант, причем основным достоинством его, в отличие от средневекового рыцаря, стало активное вмешательство в ход исторических событий, способность руководить происходящим.

Общественно и исторически полезная деятельность нового героя достигает кульминации, когда Тирант, идеальный рыцарь, становится идеальным полководцем и правителем благодаря своим личным качествам. Причем добивается этого не только за счет благородства, доблести, ума, щедрости и прочих свойств, которые ценились в рыцаре и раньше, но главным образом за счет принципиально иной позиции в окружающем его мире. Если любой герой прежнего рыцарского романа, попав в «зону» действия законов особого, в первую очередь артуровского, мира, в фантастическую стихию приключений, смысл которых, как правило, вплоть до благополучной развязки оставался для него тайной, «вынужден» был в неведении следовать своей судьбе, то Тирант чувствует себя гораздо свободнее. Правда, свобода его действий, перенесенных в многоликую стихию более «реальной» жизни, которая разнообразнее сопротивляется герою, естественно ограничена надличной силой, которая воплощена в романе в понятии Фортуны. Но Фортуна, временами не благосклонная к какому-либо отдельному человеку, в принципе выступает как справедливая сила, поскольку находится в руках Провидения. Вера в Провидение воодушевляет персонажей романа, в том числе и главного героя, который совершает подвиги во имя святой цели покорения неверных. Кроме того, именно двуликость Фортуны и непредсказуемость ее действий дает герою возможность большей свободы и уверенности в собственных силах. Наконец, имея перед собой гораздо более конкретные, чем средневековый герой, цели, Тирант может многое предвидеть и, следовательно, предупредить нежелательный исход событий, а в конце концов подчинить себе не только собственную судьбу (что естественно), но даже «судьбу» Константинополя и спасти таким образом весь христианский мир. Не случайно он не только превосходит великих полководцев древности, но даже уподобляется Христу.

Говоря о новом типе положительного героя, необходимо отметить, что свершение социально значимых подвигов не являлось, конечно, прерогативой одного лишь Тиранта. На них были способны Ивейн и Ланселот Кретьена, а также и другие герои артуровского цикла. Однако сам сказочно-фантастический характер соответствующих эпизодов в прежних романах позволяет говорить скорее не о социальном характере подвигов, а об их абсолютном этическом значении. Кроме того, подобного рода подвиги приравниваются ко всем остальным поединкам рыцаря, поскольку важны для его самоутверждения и внутреннего совершенствования, но никоим образом не меняют статичный артуровский универсум. Даже в «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха, где акцент ставится на установлении гармонии в утопическом универсуме путем поисков Святого Грааля, в центре внимания находится вопрос внутренней эволюции героя от рыцарского и куртуазного идеала к постижению христианских добродетелей. В романе же Мартуреля нарушение гармонии и связанный с ним конфликт имеют гораздо более внешний и социальный характер. Не случайно, что в то время, как в романах цикла о Святом Граале со временем фантастическое и мистическое начало лишь усиливалось, Мартурель его полностью исключил, следуя по тому же пути, что и Томас Мэлори.

Вместе с тем Мартурель, связывая напрямую подвиги Тиранта с защитой «святой веры Христовой» и считая вершиной его подвигов отвоевание Константинополя у турок, не отказывается и от главнейшей линии прежнего рыцарского романа: темы раскрытия внутреннего мира героя, его постоянного рыцарского и куртуазного совершенствования, его личной славы занимают очень большое место в романе. Но на уровне сюжета они имеют в известном смысле подчиненный характер — все личные качества и заслуги Тиранта являются прежде всего необходимым условием для осуществления его великой общественной миссии. Не случайно социальные подвиги героя и его личные поединки четко разграничены в романе во времени.

О рыцарских поединках Тиранта, в которых он обучается военному искусству и которые значимы лишь для формирования и воспитания его собственной личности, речь идет только в начале романа, до возникновения темы борьбы с турками[816]. Причем внутренняя эволюция героя — структурообразующий стержень и прежнего рыцарского романа — тоже претерпевает симптоматичное изменение: она теснейшим образом связана с литературными и культурными ассоциациями. Первый этап становления рыцаря Тиранта, который родился в стране классического рыцарского романа, проходит, подчеркнем еще раз, на родине короля Артура. Уже эти обстоятельства обладают большим литературным подтекстом. Кроме того, еще по дороге ко двору короля Англии Тирант встречается с одним из самых знаменитых рыцарей, Гвильемом де Варвиком. Будучи лицом реальным, принадлежавшим к старинному английскому роду, Гвильем (Ги) де Варвик стал также легендарным персонажем, восходящим к одноименному англонорманнскому стихотворному роману ХШ века, известному по всей Европе благодаря многочисленным позднейшим французским, английским и ирландским переложениям. В романе Мартуреля Гвильем де Варвик вручает Тиранту книгу под названием «Древо рыцарства» («Arbre de batalles»). Эта книга, хотя и повторяет название трактата Оноре де Буве, в котором содержатся основные статуты ордена Подвязки, на самом деле является почти дословным воспроизведением «Книги о рыцарском ордене» Рамона Люля[817]. Перед нами еще одна мистификация Мартуреля, смешивающего реальное и вымышленное, — ведь об учреждении ордена Подвязки в романе речь тоже идет, но позднее. В данном же случае Мартурелю важна перекличка именно с Люлем. Она представляет собой не просто диалог со своим соотечественником и предшественником, но н диалог новых, проторенес- сансных представлений и длительной средневековой традиции. Многое здесь объясняется совершенно особым местом творчества Люля в истории каталонской литературы, а также тем, что он был далеко не заурядным и в то же время типичным мыслителем Средневековья.

Творчество Р. Люля (ок. 1235—1315), необычайно разнообразное и разножанровое (всего до нас дошло 243 произведения, написанных им на каталанском, латинском и арабском языках, некоторые из них сохранились только в старофранцузских переводах), начинает собственно письменную традицию каталонской словесности и, в частности, поэтому в сильной степени определяет ее специфические черты и дальнейшие тенденции развития. Как известно, Люль был не только художником, но и христианским мыслителем. Его литературные произведения выражали его философскую систему. Говоря о ней в самых общих словах, необходимо отметить, что, будучи убежденным в заданной Богом гармонии миропорядка и мироустройства, а также в возможности адекватного постижения как их, так и Бога, Люль разрабатывает теорию познания, а также теорию такого существования человека в земном мире, которое наиболее отвечало бы Божественному предопределению. Среди философских сочинений Люля важно упомянуть наиболее известные «Великое...» и «Малое искусство постижения истины» («Ars magna inventiva veritatis», «Ars brevis inventiva veritatis»), в которых на основе универсалий и общих вопросов к ним составляется нечто вроде суммы всех возможных умозаключений и истин, исчерпывающим образом обнимающих все бытие. Это «искусство», кратко представленное Люлем в виде таблиц, содержит, по его мнению, зародыш универсальной науки.

Оригинальным изобретением Люля считается также его «Древо науки» — своего рода энциклопедия, где автор пытается наглядно представить все человеческое знание и опыт и объединить их в иерархическую систему, подчиненную, разумеется, в конечном итоге теологии.

В своем художественном творчестве, не отделимом от его философской системы, Люль заложил основы сразу нескольких жанров в каталонской литературе, среди которых одним из самых плодотворных оказался роман. При этом особенность, присущая большинству произведений Люля, заключалась в соединении разных традиций, в скрещивании разных жанров.

Одной из наиболее значительных в его сочинениях была августиновская традиция. Обращение к опыту Блаженного Августина определялось особым вниманием Люля к проблеме личности в окружающем ее мире и к изображению сложного пути открытия и постепенного постижения человеком Божественной истины. Под влиянием «Исповеди» написаны автобиографические произведения Люля, а под влиянием ее и «Града Божьего» — «Книга об Эвасте и Бланкерне» («Llibre d’Evast i de Blanquema»), которую в первую очередь и учитывает Мартурель.

«Книга об Эвасте и Бланкерне» — наиболее грандиозное художественное произведение Люля (с ним сопоставима разве что его же «Феликс, или Книга о чудесах» — «Felix о llibre de meravelles»). В нем ощутимо стремление охватить все формы бытия человека и, установив их иерархию, выявить то, что наиболее соответствует конечной Божественной идее. Универсализм философской системы Люля обусловил включение в его художественную систему, наряду с религиозными, светских литературных жанров, что вовсе не исключает полемики с последними.

Самым подходящим для воплощения задуманного Люлем оказался рыцарский роман, ибо в нем «отношения личности и социума становятся проблемой, открытый в образе героя, “внутренний человек” осознает возможность существования здесь определенной коллизии и ищет путей ее разрешения». Кроме того, как известно, рыцарский роман — жанр эпический в широком смысле слова, дающий возможность представить многообразную картину мира. Композиционная организация рыцарского романа, когда все элементы скреплялись с помощью серии приключений главного героя, также была удобна для Люля, поскольку давала возможность при наличии единого сюжетного стержня вводить в повествование элементы поэтики иных жанров и даже включить произведения, относящиеся к иным художественным системам, иначе говоря — полемизировать со многими концепциями мира и человека, в первую очередь с рыцарской и куртуазной.

«Книгу об Эвасте и Бланкерне» справедливо назвать романом, но не рыцарским, а философско-утопическим (что для Средневековья достаточно редкий случай). Обращаясь к основной сюжетной схеме рыцарского романа, Люль использует ее для изображения жизненного пути своего героя с детства до высшей ступени единения с Богом в земной жизни — отшельничества. Пять книг романа повествуют о пяти земных состояниях Блан керны: семейная жизнь (в доме родителей), монашество, прелатство, папство и отшельничество. Но, по существу, жизненный путь Бланкерны сводится к трем этапам: частное существование, «общественная» жизнь и жизнь отшельническая. Отсюда вытекают и три основные темы, занимающие Люля: человек и его формирование; общество и его устройство; человек и его общение с Богом. Модель мира и человека в романе определяется любовью к Богу. С этим связано включение в повествование элементов жития, особенно при рассказе о начале жизненного пути Бланкерны, который весьма напоминает жизненный путь Алексия (поздний ребенок, дарованный Богом; объяснение в свадебную ночь с благочестивой невестой; отказ от брака и уход из дома). Однако «Книга об Эвасте и Бланкерне» не укладывается в рамки одного жития. Принципиальная важность и моральное значение моментов воспитания и формирования Бланкерны в соответствии с христианским идеалом сближает роман Люля и с романами о Парцифале. Но Люль особенно ценит в воспитании обучение всевозможным наукам, полагая, что, чем шире познания, тем глубже можно постигнуть Бога.

Люль предлагает и свою концепцию идеального устройства общества, распространяющуюся на все человечество. Главная цель люлианской утопии — установление мира и согласия между всеми народами, их взаимная любовь и в конечном итоге — любовь к Богу. В уста Бланкерны, избранного наконец-то Папой, вложен совершенно реальный и осуществимый, по мнению автора, проект создания всемирной империи, основанной на приязни и взаимном уважении людей. Таким образом, одним из важнейших и принципиальнейших моментов для Люля оказывается представление о возможности распространения истины не силой, а убеждением. Причем это касается переубеждения и наставления на путь истинный не только мавров, но и собственно христиан, например, повстречавшегося Бланкерне рыцаря или трубадура.

Люль ведет полемику с иными концепциями мира на разных уровнях и с помощью разных средств. В частности, включает в текст «Книги об Эвасте и Бланкерне» тексты иных произведений, как «чужих» (например, песни уже помянутого трубадура), так и своих: хотя «Книга Ave Maria» и «Книга о Любящем и Возлюбленном» в данном романе выдаются за творения Бланкерны, они известны и как самостоятельные произведения Люля. Это полемика не столько на уровне сюжета, сколько на уровне композиции.

В целом же, на основе анализа «Книги об Эвасте и Бланкерне», можно сказать, что Рамон Люль заложил в каталонской литературе традицию свободного, творческого обращения с жанром рыцарского романа и с иной, некаталонской словесностью. Мартурель воспринял опыт Люля прежде всего в том, что касается творческой интерпретации различных художественных традиций — прием, особенно пришедшийся кстати каталонским проторенессансным писателям, хорошо знакомым с итальянской литературой Возрождения.

Это позволило Мартурелю, осваивая наследие Люля, одновременно вступить с ним в обширную полемику, в первую очередь при осмыслении проблемы утопии и героя.

Ориентация на творчество Люля заявлена уже в первой главе романа Мартуреля, которая напрямую восходит к «Книге о рыцарском ордене» и объясняет, как будет построен «Тирант Белый». На уровне сюжетном он начинается с жизнеописания Гвильема де Варвика, предваряющего линию главного героя. Жизнь Гвильема «сконструирована» во многом в соответствии с концепцией Люля: будучи долгое время непревзойденным рыцарем и приняв участие во многих сражениях, Гвильем в возрасте 55 лет решает оставить светскую жизнь (правда, в отличие от Бланкерны — греховную, ибо он убил много людей в поединках и сражениях) и стать отшельником. Однако, в противовес Люлю, Мартурель не считает отшельничество вершиной жизненного пути Варвика и возвращает его к ратным подвигам, когда Англии угрожает опасность со стороны неверных. Лишь исполнив этот основной долг и разбив врагов христианства, Варвик вновь предается спокойному созерцанию Бога. Таким образом, уже в «прологе», впервые поднимающем тему сражений с маврами, Мартурель, соглашаясь с Люлем в основной цели утопии — установлении единого христианского универсума, — расходится с ним во взглядах на способы ее достижения, а также на роль рыцарства.

Неоднозначное отношение к люлианской традиции проявляется благодаря включению образа Тиранта в сферу идей Люля. Встреча Тиранта и Варвика символична во многих отношениях. Она происходит в конце жизненного пути Гвильема и в начале рыцарской деятельности Тиранта. Это означает, что Тирант, еще до первых своих подвигов, принимает эстафету от прежнего положительного героя, на сей раз уже не относящегося к миру французского классического романа бретонского цикла, и получает в наследство от самого достойного английского рыцаря, «pare de cavalleria»[818], всю предшествующую «summa cavalleresca»2. Гвильем не только вручает Тиранту книгу, где, по его словам, содержится все о рыцарском ордене. Он приводит цитаты из нее, являющиеся почти дословным повтором «Книги о рыцарском ордене», произведения, представляющего собой своего рода «поэтику рыцарства», которая объясняет происхождение его мифологии, содержит законы, необходимые для моделирования рыцарского поведения, раскрывает, в духе христианской экзегетики, аллегорический смысл рыцарского вооружения, описывает церемонию посвящения в рыцари и т. д. Таким образом, своего рода инициацией Тиранта становится, пользуясь выражением Люля, «искусство постигать» суть рыцарства. Дальнейшие ступени формирования Тиранта уводят его далеко как от Варвика, так и от Бланкерны — поскольку жизнь Тиранта гораздо больше насыщена разнообразными и многозначными событиями. Ведь герой Люля — отшельник, лишь отчасти причастный к общественной жизни (Бланкерну избирают Папой), тогда как Тирант — рыцарь-воитель, в будущем севастократор и византийский император, целиком включенный в социальное бытие. Различаются и способы достижения утопии: люлианский герой идеален во всех своих действиях, его единственное оружие — убеждение. Тирант (безусловно положительный герой) значительно более сложен и, соответственно, более сложными и разнообразными предстают его способы достижения утопии. При этом надо подчеркнуть, что от убеждения и мирного обращения мавров в христианство Тирант также не отказывается: таково его поведение в так называемой африканской части, где вновь чувствуется сильное влияние Люля. Тонко разбираясь в богословских вопросах, так, что ему может позавидовать не один средневековый теолог, Тирант в Африке произносит длинные проповеди. Его рассуждения — опять-таки почти дословные цитаты из философских сочинений Люля.

Наконец, отметим еще одно обстоятельство. Мартурель новаторски развивает продемонстрированную Люлем гибкость романной структуры. Уже в первой части произведения люлианская традиция используется в принципиально новом для рыцарского романа значении: и Гвильем де Варвик, и в гораздо большей мере Тирант оказываются связанными с праздничной атмосферой при английском дворе. Обстановка празднеств в честь женитьбы короля Англии наилучшим образом подходит для первого этапа практического совершенствования Тиранта, поскольку обладает двояким характером. С одной стороны, она напрямую соотносится с реальностью, конкретно — с теми многочисленными турнирами и оборонами замков, дорог и т. д., о которых речь шла выше. Таким образом, Тирант получает возможность совершить свойственные артуровским героям подвиги, которые «внесоциальны». Однако они совершаются не в прежней фантастической стихии, а в атмосфере, близкой к современной Мартурелю действительности. С другой — атмосфера эта в значительной степени условна и в необходимой мере «олитературена», благодаря тому, что празднества ориентированы на артуровские архетипы поведения. В результате Тирант и погружается в мир прежнего рыцарского романа и оказывается в то же время на определенной дистанции по отношению к нему.

Ощущение одновременной причастности к романному миру и отстраненности от него Мартурель создает, постоянно подчеркивая театрализованность всего происходящего и описывая пышные внешние декорации и церемонии. Таковы, например, нескончаемая процессия из представителей всех сословий, которая проходит перед новыми королем и королевой, и «шутейный бой» на лугу, где специально возведена скала с замком на вершине, обнесенная крепостной стеной. По окончании боя выясняется, что хозяин замка — Амор, и разыгрывается целый спектакль, в котором участвуют Амор, ангелы, королева и король. Благодаря благополучной развязке все получают возможность проникнуть внутрь скалы. Особенно поразили там Тиранта источники в виде фигур женщин, епископа, льва и карлика, из которых постоянно текли вода, вино и масло[819]. Но первое впечатление необъяснимого волшебства, а следовательно, и полной сопричастности чудесам, иллюзии пребывания в фантастическом мире, разрушается подробным объяснением того, как хитроумно и искусно все было устроено. Снаряды, хотя и валят с ног, оказываются сделаны из кожи, набитой песком, влага в источники доставляется с помощью серебряных пушек-насосов. «И пусть ваша милость не подумает, — обращается к отшельнику Тирант, — что те диковины были каким-нибудь волшебством или чародейством, все это было делом искусных человеческих рук» (с. 64). Не случайно, прибывшие на луг гости, поначалу приняв все за чистую монету, с мечами в руках бросились к замку, но затем быстро поняли, что это была шутка.

«Театральностью» насыщена вся английская часть романа. Среди соперников Тиранта наиболее «театрально» ведут себя, пожалуй, четыре таинственных рыцаря, прибывшие на турнир позднее остальных. Их сопровождают пажи со львами, словно перекочевавшими из романа Кретьена. Загадка неизвестных «рыцарей со львами» становится особенно интригующей, когда они весьма необычным образом объявляют об условиях поединка. Тирант принимает условия игры, более того — разыгрывает свой спектакль: желая проявить особую удаль и всерьез сражаясь с каждым из них, он всякий раз предстает в ином обличии и с другим щитом, выдавая себя за четырех разных рыцарей. Таинственность же его загадочных противников получает в дальнейшем весьма реальное объяснение: рыцари были на самом деле королями, то есть не просто частными лицами, а правителями, и поэтому не имели права участвовать в подобных поединках, не исключающих смертельного исхода. По этой причине они и вынуждены были утаить свои имена и скрыться под масками. В удачливости Тиранта на турнире тоже нет ничего сверхъестественного: у него было больше изобретательности, чем силы, а самым большим его достоинством было то, что у него не перехватывало дыхание.

Сознательный акцент на игровом моменте в романе связан прежде всего с подсказанным еще Туруэльей новым пониманием автором художественного вымысла. И в данном случае Мартурель идет гораздо дальше своего предшественника. Как мы говорили, Туруэлья впервые четко осознал артуровскую утопию как художественную, связанную с французским рыцарским романом. Однако он, отмечая разлад между утопией и реальностью, всерьез оплакивал гибель артуровского мира. Мартурель же по-новому раскрывает ощущение его иллюзорности. Особенно симптоматично в этом смысле единственное появление в романе короля Артура (в остальных случаях встречаются лишь аллюзии на французский рыцарский роман: либо на уровне персонажей — рыцарей со львами; либо на уровне сюжета — история Ипполита и Императрицы сравнивается с любовью Тристана и Изольды; либо на уровне «идеологическом» — учреждение ордена Подвязки уподобляется созданию братства Круглого стола; либо, наконец, просто упоминаются отдельные романы и описываются изображения героев на фресках, шпалерах и т. д.).

Эпизод с феей Морганой и королем Артуром почти что повторяет основной смысл «Сказки»: герои «Тиранта Белого» встречаются с ним, чтобы услышать об истинных достоинствах идеальных рыцарей, дам и идеального государства. Но принципиально важно, что это происходит во время увеселительного турнира — одновременно блистательного спектакля — при дворе Императора Константинопольского. Причем король Артур неожиданным образом присутствует «инкогнито» в Константинополе, тем временем как его сестра Моргана разыскивает его по всему свету на корабле, где она возлежит на траурном ложе — как король Артур во время встречи с автором «Сказки». Император с радостью сообщает ей, что у него «находится один рыцарь, весьма заслуженный, но не известный никому (имя его я не смог узнать), и имеет он особый меч по имени Эскалибор». Вслед за этим следует сцена узнавания Морганой короля, после чего его не могут не узнать и остальные. Характерно, что король сидит в серебряной клетке, что подчеркивает его отделенность от окружающего мира: он — драгоценная и почитаемая реликвия канувшей в прошлое эпохи, «воскрешенная» лишь в особой атмосфере игры. Не случайно поначалу король Артур пребывает в тоске, но затем, по мере того как ему задают вопросы, он все более и более оживляется, а во время танцев становится кавалером Кармезины, дочери Императора, тогда как фея Моргана танцует с Тирантом. И когда на прощание Император со свитой посещает корабль, на котором собрались отплыть король Артур с сестрой, то, по замечанию автора, «все были удивлены и восхищены увиденным, сотворенным, казалось, по волшебству» (с. 356). Примечательно, что в данном случае Мартурель, отступая от своего правила, так до конца и не проясняет, как это все было устроено на самом деле, и оставляет читателей самим решить, какова природа данной иллюзии.

Открытая Мартурелем игровая дистанция по отношению к прежнему рыцарскому идеалу имела решающее значение и для трансформации поэтики всего произведения в целом. Активная роль протагониста в освоении действительности позволила распространить игровое отношение на все действие романа и ввести новое понимание художественного вымысла и при создании «положительной» его части. Разумеется, Мартурель пока что не приходит к концепции мира как театра, но уже сознательно представляет иллюзорную, двойственную природу художественной действительности, в первую очередь «театрализуя» повествование.

Прием «театрализации» приводит автора к еще одному кардинальному открытию, которое предопределило дальнейший путь в развитии жанра и подготовило одно из основных свойств романа Нового времени. Открытие это связано с тем, что разыгрывание действия-спектакля, как оно представлено у Мартуреля, предполагает различную степень знания сюжета, различную меру ознакомленности со «сценарием», причем в эту иерархическую систему вовлечены не только действующие лица, но также читатель и автор. Простейший пример тому — уже приводившиеся слова Тиранта о том, что при осаде замка-декорации (во время английского турнира) бросившиеся на его приступ рыцари не знали, что это шутка. Понятно, что оборонявшие замок, а также король и королева Англии были заранее об этом предупреждены. Именно приятное удивление Тиранта этой шутке и устранение изящного «недоразумения» и составляют соль всего эпизода. В данном случае читатель посвящен в знание сюжета настолько же, насколько и протагонист. Мы смотрим на события глазами Тиранта не один раз, и Мартурель проигрывает различные варианты такой ситуации. Так, например, случается и тогда, когда к христианам попадает в плен один из турок и Тирант, не признаваясь в том, что он-то и есть новый греческий Маршал и с тайным удовольствием предвкушая развязку устроенного им мини-спектакля, выслушивает брань пленника в свой адрес и в адрес всех французов вообще, которых принесла нелегкая на беду маврам (гл. 163). Разумеется, в этом есть отголоски карнавального смеха, возвеличивающего героя с помощью осмеяния; но главное здесь то, что и читатель, посвященный в хитрость Тиранта и вместе с ним как бы являющийся автором «сценария», должен получить наслаждение от пикантного положения турка и от изумления, в которое тот оказывается повержен, узнав, кто такой на самом деле Тирант, и увидев, как он милосердно прощает ему бранные речи. (Отметим заодно, что Тирант благодаря этому эпизоду, в частности, предстает не скучнейшим образцом добродетельного правителя и полководца, а живым и остроумным человеком.)

Похожая игра наблюдается, скажем, и в эпизоде с королями — «рыцарями со львами», с той разницей, что в данном случае включенных в игру больше и сама она посложнее. Так, еще до появления рыцарей на турнире в Англии читателю в прямом авторском тексте рассказывается о том, кем они были на самом деле и почему и как решили отправиться на турнир. В этом смысле читатель становится отчасти сопричастным авторской точке зрения и получает удовольствие вместе с четырьмя рыцарями от того, что при английском дворе «никто не признал их, они же, похоже, узнали многих — как своих вассалов, так и иноземцев» (с. 89). С другой стороны, осведомленность читателей превосходит точку зрения четырех королей, поскольку те ничего не знают о Тиранте, их основном и единственном сопернике, выступающем в обличии четырех разных рыцарей. Наконец, главным «режиссером», обладающим высшим знанием, является, разумеется, автор, которому подвластен исход событий всей этой истории.

Примеров подобного рода можно привести множество, и читатели без труда убедятся в этом. В основной части романа Тирант сам увлекается розыгрышами и шутками, но уже не только изящного и галантного толка: он прежде всего начинает «неприятно удивлять» мавров в сражениях. Наряду с ним наиболее «талантливым постановщиком» бесконечных спектаклей, часто имеющих целью не только развлечение, но и устройство чьей-либо судьбы, является придворная девица Кармезины по имени Услада-Моей-Жизни, та самая, что, как явствует из названия 231-й главы, «уложила Тиранта в постель Принцессы». Ради этого она также разыгрывает великолепное действо, которое увенчалось бы успехом, если б не происки еще одной придворной дамы — Заскучавшей Вдовы, знающей больше, чем то предполагает Услада. В результате в «спектакль» оказываются поневоле втянутыми множество персонажей, так что сюжет весьма запутывается и становится все более и более увлекательным. Надо сказать, что и Заскучавшей Вдове не занимать театрального мастерства и искусства вызывать иллюзии. О роли этих незаурядных придворных дам стоит поговорить несколько позже.

Вполне закономерно, что характерным признаком романа Мартуреля становится появление в нем «говорящих персонажей». Непомерная — на вкус современного читателя — красноречивость действующих лиц отражается хотя бы уже в названиях глав, предупреждающих, что сейчас кто-то кому-то будет отвечать, возражать, кого-то умолять, утешать, наставлять и т. д. И хотя рубрикация романа не принадлежит ни самому Мартурелю, ни де Галбе (она была сделана позднее), ее автор очень точно почувствовал основную специфику поэтики романа, сделав акцент именно на риторике, на проговоренном и оговоренном слове. Понятно, что этот, по определению М.М. Бахтина, «основной, “специфизирующий” предмет романного жанра (добавим от себя — романа Нового времени), создающий его стилистическое своеобразие»[820], еще не раскрыт здесь во всей полноте. И тем не менее Мартурель уже весьма умело использует прием изложения событий и повествования с разных точек зрения, причем появление его собственного взгляда и слова всегда мотивировано: внешне — стремлением к ясности в рассказе и в фабуле, внутренне — более глубокими уровнями поэтики.

Дальнейшим следствием появления «говорящих персонажей» и различных точек зрения в «Тиранте Белом» было включение в структуру рыцарского романа элементов поэтики жанров, принадлежащих к различным стилям, как «высоким», так и «низким». Сам принцип включения иных жанров в рыцарский роман не нов — он был использован, скажем, все тем же Р. Люлем. Принципиально важным является в романе Мартуреля нарушение единства стиля, благодаря чему возникает своеобразная жанрово-стилевая полифония, являющаяся, пожалуй, отличительнейшей чертой «Тиранта».

* *

Полифония жанров и стилей в «Тиранте Белом» вытекала в первую очередь опять-таки из переосмысления оппозиции утопии и реальности. Как уже отмечалось, наиболее характерным для утопии Мартуреля была ее актуальность, связь с важнейшими историческими событиями эпохи, обращенность в действительность, а главной чертой нового героя — большая зависимость от реального мира, умение адекватно ориентироваться в гораздо более широком, по сравнению с прежним типом романа, спектре ситуаций, его «приземленность» в положительном смысле (как раз все те качества, которые были так высоко оценены Сервантесом). Ввиду этого, перед автором вставал вопрос: каким образом и в какой мере можно вводить реальность в жанр утопический, то есть такой, где картина идеального мира — и героя — должна возобладать. По сути, это был вопрос о новых принципах художественного освоения действительности, о новом понимании самой литературы. И его конструктивное разрешение в «Тиранте Белом» свидетельствует о взрослении жанра, о качественно новом и весьма высоком уровне его самоосознания.

При отборе художественных средств, позволяющих разрешить поставленную задачу, Мартурель очень широко воспользовался опытом средневековой словесности. При этом принципиально важным для него было переосмысление средневекового разграничения жанров. Как известно, это разграничение заключалось в четком закреплении за каждым жанром как сферы изображаемого, так и способов изображения. Понятно, что в целом «высокие» жанры, посвященные сфере духовного, имели тенденцию к более абстрактным и умозрительным способам отражения и постижения действительности, тогда как «низкие», имевшие своим предметом земную стихию, были более свободны в конкретном и разностороннем ее изображении. Подобная дихотомия поддерживалась и оценочным отношением к областям «высокого» и «низкого», определяемым в конечном итоге христианской концепцией человека. Именно этим обусловлено отождествление земного и низменного и непременное присутствие в низких жанрах комического элемента. Кроме того, то же оценочное отношение к областям «высокого» и «низкого» позволяло даже при включении их в один жанр сохранять строгую иерархию, отводя второму, безусловно, подчиненную роль.

Подобная дихотомия оставалась в силе, пока сохранялась монополия христианской концепции человека. Когда же поколебалась ее доминирующая роль в формировании мировоззрения, произошли изменения и в жанрово-стилевой системе средневековой словесности. Одно из них подмечено Э. Ауэрбахом на материале проповеди, «какой она сложилась в позднее Средневековье», особенно в среде нищенствующих орденов — «народных, плебейских во всем добром и дурном»[821]. Однако применительно ко второй половине XIV и к XV веку следует скорее говорить не просто о доведении «до крайности, до предела» христианской «традиции смешения стилей», а о принципиально новой основе соединения разных стилей, поскольку в это время начинается подспудное вызревание широкой тенденции превращения «низкой» сферы из подчиненной в независимую и ее «реабилитации» (достаточно вспомнить хотя бы Боккаччо, утверждавшего, что «любую неприличную вещь можно рассказать в приличных выражениях»2). Проповеди, наряду с иными жанрами, где этот процесс также имел место, представляют, вероятно, наиболее интересный пример, поскольку здесь эта тенденция проявляется именно в религиозном жанре.

Обильный материал о проповедях как о явлении позднего Средневековья имеется в работе Й. Хёйзинги «Осень Средневековья». В частности, исследователь пишет об одном из самых известных проповедников Европы той эпохи — Висенте Феррере (1350—1419), который был по происхождениию валенсийцем и пользовался колоссальной популярностью и известностью далеко за пределами Каталонии. Большинство его проповедей дошло до нас в записи на каталанском языке, причем сохранилось несколько проповедей на одну и ту же тему, изложенных совершенно по-разному — для образованной и необразованной публики. В качестве примеров у Феррера можно встретить и сюжеты из античной литературы, наиболее распространенные в Средневековье, и истории из жизни святых (в частности, из «Золотой легенды»), и сюжеты из Священного Писания, и из басен, и, наконец, происшествия и случаи из обыденной жизни.

Смешение обширной учености и грубой простонародности характеризует и трактат каталонца Франсеска Эщимёниса (Francesc Eiximenis) (1327—1409) «Христианин» («Lo Crestia»), задуманный как своего рода энциклопедия христианской жизни. Он предназначался, по словам автора, «людям простым, непосвященным и малообразованным»[822]. Здесь «низкий» стиль присутствует больше всего в части, где речь идет о смертных грехах: Эщименис слишком увлекается описанием современной каждодневной жизни, смакуя живописные и занимательные сценки, хотя при этом и критикует современную ему моду или нравы девиц без стыда и совести. Можно не сомневаться, что Мартурель хорошо знал о проповедях Феррера (хотя бы по рассказам тех, кто его сам слышал), равно как и был знаком с отдельными частями обширнейшего трактата Эщимениса.

В «Тиранте Белом» Мартурель впервые в рамках романа сочетает «высокий» и «низкий» стили как равнозначные для характеристики и создания образа героя и построения концепции мира. Такое сочетание «высокого» и «низкого» могло произойти только вследствие изменения соотношения идеального и реального и появления осознанной категории художественного вымысла. Тем самым совершился важнейший переход от «излагающей прозы», которая характеризует, по словам М.М. Бахтина, «софистический» тип романа, и прежде всего средневековый рыцарский роман, к «словесно-идеологической децентрализации», свойственной романам Нового времени[823]. Если средневековый роман обладал лишь категорией языка, причем нейтрального, не приобщающего к себе чуждый материал, а условно и насильственно его преодолевающего, то в «Тиранте Белом» уже само сочетание на равных правах «высокой» и «низкой» сфер позволяет говорить о зарождении нового понимания стиля, в частности романного, а именно стиля как категории, которая «определяется существенным и творческим отношением слова к своему предмету, к самому говорящему и к чуждому слову»[824]. Только после знакомства с «Тирантом Белым» становится понятным, каким образом Сервантес смог именно в рамках романа рыцарского, то есть софистического, создать определяющий образец жанра Нового времени.

Сочетание «высокого» и «низкого» стилей затронуло все уровни поэтики романа Мартуреля, трансформируясь в полемику с многочисленными жанровыми стереотипами. Эта полемика, ведущаяся с помощью средств «низких» жанров, была направлена не столько на пародийное удвоение объекта, как то было прежде, сколько на вьмвление новых возможностей сочетания разноплановых жанров. При этом, в соответствии с новым пониманием художественного вымысла, игровая дистанция, уже отмеченная в отношении Мартуреля к артуровскому типу романа, возникала также и применительно к другим жанрам словесности, использованным в «Тиранте Белом», как «высоким», так и «низким».

Это проявляется с самого начала романа, уже в рассказе о Гвильеме де Варвике, полемическом в концептуальном смысле[825]. Напомним, что Варвик воплощает здесь идеал люлианской утопии. В жанр жития, который, судя по всему, для Мартуреля представлялся наиболее адекватным люлианской концепции героя, настойчиво вклиниваются «снижающие» мотивы. Это, прежде всего, мотив хитроумных уловок. Задумав стать отшельником, Гвильем специально подстраивает все так, чтобы окружающие уверились в его мнимой смерти. Иными словами, его символический переход в иную ипостась земной жизни осуществляется благодаря выдумке и практическому расчету. Победу над многочисленным врагом он осуществляет при помощи хитроумной проделки с «гранатами» из извести.

К числу «снижающих» относятся также мотивы переодеваний, неузнаваний и связанной с ними игры. Следует сказать, что мотив неузнавания (возвращение героя в дом в чужом обличье) заимствован Мартурелем из жанра жития, где он является важнейшим. Однако смысл этого мотива, так же как и роль героя в этом «спектакле», принципиально иные. Так, Варвик, которого на родине не узнают, ибо считают умершим, поначалу упорно обманывает короля, доказывая, что никогда не брал в руки оружия и ничего не смыслит в рыцарском искусстве. С таким же вкусом он «разыгрывает» и свою жену, графиню, приводя ее в замешательство и удивление тем, что знает, какое было вооружение у ее мужа и где оно хранилось. Затем переодевается мавром, чтобы проникнуть в стан врагов и осуществить хитрость с гранатами. Наконец, Варвик «разыгрывает» и прибывших от неприятеля послов: желая испугать мавров «видимостью», приказывает всем женщинам переодеться в воинов, чтобы враги подумали, будто к христианам подоспело мощное подкрепление. В конце концов, видя столь бурную и плодотворную деятельность Варвика, король Англии приходит к следующему очень важному для автора романа выводу: для людей нет ничего невозможного. Приемы «снижения», таким образом, выражают и известную полемику Мартуреля с объяснением судеб мира и человека в духе провиденциализма. С этим же встретимся мы и в африканской части романа, где Мартурель опять вспомнит о люлианской утопии (мирное обращение всех на земле мавров в христиан) и где частная судьба Тиранта во многом окажется устроенной Усладой-Моей-Жизни. В рассказе же о Варвике представлена в «театрализованном» виде своеобразная реализация суждения английского короля, проявившаяся затем в «социальной» судьбе Тиранта: Варвик, вынужденный сражаться за короля Англии на поединке с королем Канарии, на время как бы становится в самом деле королем Англии и так именно в тексте и именуется. Когда же его миссия исполнена, он вновь назван графом.

«Снижающие» мотивы введены и для характеристики графини де Варвик, причем в данном случае полемика расширяется и углубляется: поведение графини противоречит как идеалу отшельничества, так и идеалу куртуазии. Графиня воплощает земную, «слабую» суть человека и не скупится на доводы здравого смысла и бытового, практического опыта. Уже сами по себе ее рассуждения и жалобы нарушают схему жития. Для доказательства своей правоты она использует топику из средневековой каталонской и провансальской лирики и парафразы из Аузиаса Марка, но затем — «отстраняется» и от куртуазного идеала любви, заявляя, что «в дальней стороне любовь как дым проходит», и вопрошая мужа: «Да разве утешит меня душа ваша без вашего тела?» (с. 14).

Наконец она прибегает к откровенно фарсовым приемам: дает пощечину трехмесячному сыну, чтобы тот заплакал и таким образом разжалобил отца, неумолимого в решении покинуть дом и уйти из мирской жизни. Сцена приобретает все более комический характер: к плачущей графине присоединяется сначала ее сын, потом не выдерживает и рыдает сам Варвик, а затем пускаются в слезы и все придворные дамы.

Эпизод с Варвиком, помещенный в начале «Тиранта Белого», как бы задает тон всему роману, и поэтому чрезвычайно важно, что уже здесь главные герои (граф де Варвик, графиня, король Англии) не всегда действуют в соответствии с линией поведения, изначально заданной жанром жития. Их поведение и их образы складываются из сочетания характерных элементов различных жанров и стилей, причем ни с одним из них автор не солидаризируется полностью. Для создания дистанции по отношению ко всем жанрово-стилевым компонентам Мартурель уже в начальном эпизоде пользуется приемом «театрализации».

*

Принцип смешения жанров наблюдается и в той части, где происходит изменение утопического идеала. Функция «низких» жанров здесь значительно расширена. Наряду с полемикой и созданием дистанции, «низкие» жанры служат для введения в роман «реальности». В отличие от поэтики плутовского романа, где сниженному герою наиболее соответствует и сниженная среда, в новый рыцарский роман, именно в силу его неизменной утопичности, «реальность» вводилась опосредованно. Прием сочетания «высоких» и «низких» жанров позволял автору в художественной форме доказывать принципиальную возможность осуществления утопии. Кроме того, элементы «сниженных» жанров «оживляли» персонажей и делали их менее умозрительными и схематичными.

Основная тема «Тиранта Белого», связывающая воедино многие линии в романе и определяющая судьбу главного героя — борьба христиан с неверными — сугубо эпическая и возвышенная. Эпичность расширяла сферу деятельности протагониста (от личных подвигов рыцарей прежних романов — до социально значимых деяний всемирного масштаба), а также позволяла представить его как зрелого правителя и мудрого политика, пекущегося обобщем благе. Так происходит, например, в явно эпическом треугольнике: Тирант — Император Константинопольский, мудрый и справедливый, но бессильный противостоять врагам и внутренним распрям, — герцог Македонский, завидующий Тиранту, трусливый и сеющий раздоры. Герцог не случайно характеризуется как «предатель», и само слово «fellon» заставляет вспомнить о Ганелоне и об эпическом конфликте. Тирант, как идеальный эпический герой, воплощает идею сплочения «своих» сил (в данном случае всех христиан, независимо от национальности) перед лицом вражеской угрозы.

Авторское повествование в эпической линии выдержано Мартурелем в стиле хроник, в первую очередь «Хроники» Мунтанера, с которой его объединяет и прием прямого обращения к читателю (знаменитая формула Мунтанера «Что мне сказать вам об этом?» на разные лады варьируется Мартурелем). Вместе с тем эта эпическая линия, состоящая из повествования о героических деяниях Тиранта и из коллизий, свойственных жесте, дополняется рассуждениями персонажей. В их речах выясняются «в теории» основы построения новой утопии, которую на практике осуществляет Тирант. Сам он и его собеседники говорят об идеальном правителе и государстве, изъясняясь языком ученых трактатов. Многие персонажи приводят в качестве примера назидательные новеллы на сюжеты из истории, главным образом — античной, упоминая Ганнибала, Энея, Александра Македонского, Юлия Цезаря...

Чаще всего и о подвигах Тиранта рассказывает не автор, а другие участники событий (обращаясь прежде всего к Императору, поскольку он, как правило, не присутствует на театре военных действий). Особое место в этих вставных рассказах занимают рассуждения мудрого пленного турка с «говорящим» именем Абдалла Соломон. Eire «поучительное слово» является не чем иным, как воспроизведением письма Петрарки «Об обычаях монархов». В рассуждениях на тему идеального правителя и государства, в рассказах персонажей о Тиранте, идеальном полководце и прямом «кандидате» в императоры, используются главным образом «высокие» жанры. Однако полной солидаризации автора с предложенной идеальной концепцией государя не происходит. Мартурель и здесь не забывает о дистанции. Именно так объясняется, например, то, что Абдалла произносит свою речь в качестве «развлечения на десерт», в результате чего однозначная трактовка его слов снимается, дополняясь игровым отношением к нему.

Кроме того, к средствам характеристики главного героя, заимствованным из высоких жанров, добавляется нечто принципиально новое. Военный гений Тиранта проявляется в бесконечных хитростях и обманных маневрах, с помощью которых он только и может победить всегда многократно превосходящего численностью врага (в отличие от единоличных схваток, где он всегда одерживает победу благодаря рыцарской доблести). Так, уже в эпизоде с освобождением Родоса, своего рода «прелюдии» к событиям в Константинополе, Тирант, прорываясь к острову, осажденному маврами и генуэзцами, с помощью одного искусного моряка натягивает над кораблем сетку из толстых веревок, чтобы палуба не была пробита крупными ядрами с вражеских кораблей. Проходя на парусном судне сквозь генуэзскую флотилию, он вплотную прижимает свой корабль к бортам весельных кораблей, лишая их возможности догнать его. Эти маневры, конечно, не новы и не раз описывались античными историками, однако Мартурель намеренно придает им окраску некуртуазных военных хитростей. В Константинополе он в первом же бою побеждает мавров, используя «премилую» (по выражению одного из очевидцев) уловку с кобылами, переполошившими всех жеребцов в стане врагов. Затем устраивает ловушку противнику при помощи двух мостов через реку: вынуждая мавров разделить свое войско, он одерживает верх над ними. Затем побеждает войско Великого Турка, делая вид, что его собственные воины отступают: турки устремляются в погоню, бросая оружие, а Тирант в это время вводит в бой все силы. Примечательно, что и здесь возникает своеобразная атмосфера театральности. Перефразируя замечание Тиранта о «шутейном» сражении на турнире в Англии, можно сказать, что ведь и турки не знают, что он «отступает в шутку», а не всерьез. В эту «ловушку» попадаются и наблюдающие за боем Император, Принцесса и сопровождающие ее дамы, которые, в отличие от читателя, не посвящены в суть маневра, и поэтому даже после окончания сражения не понимают, что Тирант — победитель. Надо заметить, что Мартурель и при описании военных хитростей Тиранта остается «мистификатором». Так, например, в рассказе о том, как один хитроумный моряк сжег корабль командующего флотом генуэзцев (гл. 106), он приводит множество технических подробностей, которые на первый взгляд подтверждают правдоподобность подобного маневра, но на поверку оказываются лишь ловким способом убедить в якобы точном следовании реальности и таким образом ввести в заблуждение доверчивого читателя. В эту «ловушку» попались даже некоторые маститые исследователи литературы.

В целом театрализация военных действий предполагает разную степень знания и посвященности в происходящее как персонажей, так и читателя и позволяет построить именно на несовпадении точек зрения внутренний конфликт того или иного эпизода. Эти приемы оживляют описание батальных сцен и всю военную линию. Читатель оказывается как бы непосредственно втянутым в действие. Причем то, что Тирант исполняет здесь не только главную роль, но и является, как сегодня бы сказали, главным режиссером, увеличивает его личные заслуги в победе и доказывает, что возможности человека, опирающегося на свой разум и находчивость, поистине огромны. В отличие от английского турнира, где рыцари существовали как бы в более искусственном пространстве и поэтому могли сражаться по рыцарским правилам, в дальнейших ситуациях, являющихся в своем роде аналогом реальной действительности в романе, для успеха дела нужны хитрости. В «Тиранте Белом» отвергается и фантастическая мотивировка побед прежнего положительного героя рыцарских романов (необъяснимое для мавров или Императора объясняется изобретательностью Тиранта или его помощников) и снимается характерная для большинства эпических произведений устремленность героев навстречу смерти. Изобретательность, ловкость — черты, свойственные герою «низкой» литературы, — органично вплетаются в возвышенный облик Тиранта.

Включение «сниженных» элементов в военную линию сопровождается и ее пародированием. Наиболее четко это проявляется в эпизоде, когда Кармезина, упросив отца взять ее с собой на битву (якобы для того, чтобы не оставлять пожилого родителя без присмотра горячо любящей дочери, а на самом деле — с тайной надеждой повидать Тиранта), обряжается в заранее изготовленные по ее приказу нарядные доспехи и отправляется на поле боя во главе своего полка, состоящего из ее самых красивых и куртуазных придворных дам (гл. 155). «Взяв в плен» маленького арапчонка, она похваляется перед Тирантом своей отвагой и называет себя «храброй рыцаршей». Ясно, что перед нами опять игра: никакой опасности для Принцессы и дам нет, так как мавры уже разгромлены.

Снижение эпической темы борьбы с неверными происходит не только за счет появления дистанции и пародирования. Одновременно на «обогащение» образа Тиранта играют всевозможные хитрости и уловки. Мартурель на протяжении почти всего романа нарушает единую эпическую линию. Достаточно вспомнить хотя бы пространный эпизод, в котором речь идет об экспедиции на остров Родос, где находится монастырь госпитальеров. Именно здесь Тирант впервые сталкивается с турками. И уже в первые известия о Родосе (их приносят герцогу Бретонскому посланники французского короля) включен рассказ об одной даме, которая, имея сразу двух возлюбленных из враждующих лагерей, смогла однажды предупредить вероломное нападение турок на монастырь (гл. 98). Эта вставная назидательно-развлекательная новелла написана в духе Боккаччо. Она сразу же настраивает читателя на определенный лад, ибо в ней доказывается, что приведенную ситуацию можно интерпретировать неоднозначно. Хотя Мартурель и оговаривается, что «Господь наш иногда дозволяет какой-нибудь, даже и большой, грех ради еще большего благодеяния» (с. 124), но именно достижение высокой цели при помощи «низких» средств по преимуществу и занимает автора. Дама, столь легко продавшая свою любовь врагу, столь же естественно проявляет благородство, когда речь идет о спасении христианского монастыря.

В дальнейшем линия родосской экспедиции постоянно перебивается рассказом о сватовстве Филиппа, помощником которого стал Тирант. Мартурель подает эту ситуацию как заведомо комическую: жених, скуповатый и простоватый пятый сын французского короля («Слыл он невежественным и неотесанным, и король из-за этого его не любил, а люди и вовсе про него забыли» — с. 129), явно не соответствует нормам куртуазии, которые особенно ценит его избранница, дочь короля Сицилии Рикомана. Однако Филипп имеет очень важное достоинство — он искренне любит невесту. Тирант, ценя эту искренность, прощает Филиппу неотесанность и превращается здесь в героя-трикстера: благодаря своей находчивости он не раз выручает жениха из затруднительных ситуаций — испытаний, которые устраивает Рикомана. Один из наиболее красноречивых тому примеров — обед при дворе сицилийского короля, во время которого Филипп, не дождавшись, пока принесут мясо, схватил кусок хлеба и разрезал его на двенадцать частей, вызвав смех принцессы и придворных2. Эту вроде бы непоправимую оплошность Тирант исправляет, объясняя, что сыновья французского короля якобы приучены первый кусок хлеба за трапезой разрезать на двенадцать частей по числу апостолов и отдавать их нищим, воздавая таким образом хвалу Господу (гл. 101, 102).

Кроме того, Тирант предстает в этой истории далеко не однозначным персонажем: он бескорыстен, но не забывает о том, что Филипп, женившись на дочери сицилийского короля, получит хорошее приданое; он куртуазен, но, видя предрасположенность Рикоманы к жениху, проповедует ей чувственную любовь. Так, когда Рикомана, в очередной раз заподозрив подвох, говорит Тиранту, что лучше ей отказаться от жизни и богатств, чем иметь мужем грубого и скупого виллана, и приводит в качестве доказательства своей правоты довольно грубую поговорку, Тирант отвечает: «И знаю я, что вы, ваше высочество, любите Филиппа чрезвычайно, да его и невозможно не любить. Ваша великая ошибка, сеньора, в том, что до сих пор не легли с ним в постель, надушенную росным ладаном, мускусом и янтарем, но если вы и после этого останетесь им недовольны, я готов понести любое наказание» (с. 157). Характерно, что в этой ситуации Мартурель снижает и образ Рикоманы, и образ Тиранта, заставляя их высказываться (и думать!) отнюдь не куртуазно.

В результате подобных действий и наставлений Тиранта Рикомана исподволь оказывается на стороне Филиппа. Развязка наступает, когда ко двору прибывает некий мудрец из Калабрии. Этот эпизод любопытен тем, что Мартурель целиком использует известную новеллу о том, как мудрец, заключенный в темницу, трижды открывает правителю истину, которую никто другой не может угадать, благодаря чему получает волю[826].

Симптоматично, что новелла не просто рассказана, как, например, история с дамой на Родосе, но включена в сюжет произведения: правителем является на сей раз король Сицилии, отец Рикоманы. Выясняется, что его мать, по ее собственному признанию, согрешила с пекарем. Убедившись в прозорливости мудреца, Рикомана советуется с ним по поводу Филиппа. Таким образом подчеркивается особая функция данной новеллы в романе. С ее помощью становится ясно, что абстрактная правда философа не всегда соответствует реальным жизненным коллизиям и сложной человеческой психологии: когда мудрец начинает подтверждать опасения Рикоманы относительно неотесанности и скупости Филиппа, сама она желает теперь увериться в обратном и истолковывает поведение жениха во время очередного, устроенного ею же испытания самым благоприятным для него образом (гл. 111). В результате Тирант оказывается более полезным советчиком, чем философ, и это признает сама Рикомана. Отметим, кстати, что автора при повествовании об истории любви Филиппа и Рикоманы занимает прежде всего несоответствие поступков, их истолкования и их последствий, что вновь вызывает ощущение игры (в том числе и автора с читателем) .

В результате во всем эпизоде сватовства создается атмосфера, в которой, казалось бы, неразрешимые ситуации неожиданным образом разрешаются благодаря самой природе человека. Тирант не только не отмежевывается от этой «сниженной» ситуации, но, напротив, во многом управляет ею, стремясь увенчать дело браком Рикоманы и Филиппа, что в конце концов ему и удается. Таким образом, характеристика Тиранта как «хитроумного и куртуазного» одновременно, данная ему во время военных действий на Родосе (о которых намеренно повествуется параллельно истории с Филиппом), относится и к иной сфере, где он проявляет себя, — сфере любви.

* *

Сочетание «высокого» и «низкого» наблюдается и во второй важнейшей линии романа — истории любви Тиранта к дочери императора Константинопольского Кармезине. С одной стороны, именно в этой области проявляется максимально утонченная куртуазность героя, чьи рассуждения о любви — верх красноречия и изысканного вкуса. В данном случае Мартурель прибегает к топике средневековой лирики (особенно когда речь идет об утонченных любовных переживаниях и страданиях), в частности к приемам и клише поэзии трубадуров, а также каталонских лириков XIV и XV веков. Так, любовь традиционно сравнивается с болезнью, с войной; сердце, страдающее без ответной любви, «становится холоднее, чем лед»; обыгрывается омонимичное звучание слов «1а шаг» и «Гашаг» — «море» и «любовь».

Однако традиционные мотивы средневековых жанров трактуются неоднозначно. Первая же встреча Тиранта с Кармезиной введена в подчеркнуто литературный контекст: Император проводит всех в залу, «где в изобилии были представлены искусные и изысканные росписи, изображавшие любовь Флуара и Бланшефлор, Фисбы и Пирама, Энея и Дидоны, Тристана и Изольды, королевы Геньевры и Ланселота и многих других» (с. 176). То, что знаменитые литературные герои не просто упомянуты, но представлены воочию искусно выписанными на стенах, крайне важно: это означает, что уже в самом начале второй важнейшей линии романа Мартурель заявляет о новом понимании художественного вымысла. Стенная живопись становится своего рода декорацией, указывающей, что любовь Тиранта и Кармезины (а также и других влюбленных «Тиранта Белого») должна восприниматься в известной мере как игра.

Впрямую «театрализация» высоких жанров выражена не только в том, что Тирант использует различные «речевые маски» из средневековой лирики или средневекового романа, но и в «разыгрывании» им метафор или аллегорических толкований любви. Так он поступил, например, когда Император и Принцесса посетили поле боя (как мы уже могли убедиться, этот эпизод в целом носит пародийный характер). Тирант не желает войти в замок, где находится Принцесса, пока та собственноручно не напишет ему «пропуск». Кармезина, еще не понимая затеянной игры, выполняет эту просьбу и изумляется, когда Тирант «поднимает страшный шум» и кричит, что Принцесса его пленила и не желает возвращать свободу. Она догадывается о тайном смысле разыгранной «интермедии», лишь когда Заскучавшая Вдова объясняет, что «тюрьма», в которую Кармезина заключила Тиранта, «вся в облачениях любви». Тогда Принцесса рвет написанный ею пропуск со словами: «Маршал, фортуне угодно было, чтобы вы попали в плен; но наступит время, и вы получите свободу» (с. 292).

Одновременно с разнообразным обыгрыванием куртуазных мотивов Мартурель вводит в любовную линию приемы «снижения». Это проявляется и в рассуждениях действующих лиц, и в их поступках. В первом случае куртуазные метафоры могут получать прозаическое и, чаще всего, комическое толкование (так, например, когда речь идет о любви-болезни, которая поразила Тиранта, едва он увидел Кармезину, герой отказывается прийти на обед в императорский дворец под предлогом, что у него болит голова; в другой раз, нимало не смущаясь, объясняет свою бледность, вызванную любовными переживаниями... несварением желудка!), во втором — используются элементы поэтики «сниженных» жанров, по преимуществу фаблио.

Особенно важно, что именно главный герой, весьма куртуазный в своих рассуждениях с Кармезиной и ее окружением, совершает поступки, характерные для персонажей «низких» жанров. Так, для признания в любви к Кармезине Тирант прибегает к остроумной проделке с зеркалом, которая вызывает возмущение искушенных в законах куртуазии придворных дам, но одновременно пробуждает особый интерес Принцессы к герою. В духе фаблио описано и несвоевременное посещение Тирантом Кармезины: с помощью Услады-Моей-Жизни он входит в покои Принцессы, когда та причесывается. Сниженный тон всему эпизоду задает уже первая реплика придворной девицы: «Эх, простофиля! Что же теперь спрашивать, чем занимается моя госпожа? Вот если бы пришли вы пораньше, то застали бы ее еще в постели» (с. 340). Далее следует совершенно фарсовая сцена, в которой Тиранта, весьма фривольно развлекавшегося с Принцессой на радость придворным девицам, забрасывают ворохом одежды, чтобы его не обнаружила внезапно пришедшая Императрица. В дальнейшем дело принимает еще более двусмысленный оборот. «Принцесса уселась на Тиранта, и стала причесываться. Императрица же села рядом с ней. Еще немного — и она бы устроилась прямо на голове Тиранта. Одному Богу ведомо, какой страх и позор пережил он в это время!» (с. 341). Несмотря на присутствие Императрицы, а затем и Императора, Кармезина и Тирант продолжают эротические игры: Принцесса незаметно расчесывает ему волосы под одеждой, а Тирант потихоньку отнимает у нее гребень. Сия «интермедия» завершается совсем не подобающим для куртуазного романа образом: когда августейшие родители удалились, так ничего и не заметив, Принцесса просит Тиранта поцеловать ее и отпустить поскорее, так как ее ждет Император. «Тирант не мог исполнить ее просьбы, поскольку девицы держали его за руки, чтобы он, продолжая игры и шутки с Принцессой, не испортил бы ей прическу. И когда Тирант увидел, что Принцесса уходит, а он не может руками к ней прикоснуться, то ногой приподнял ей юбку и туфлей дотронулся до запретного плода, а его нога оказалась как раз между ее бедер. Тогда Принцесса выбежала из комнаты и поспешила к Императору, а Заскучавшая Вдова через черный ход вывела Тиранта в сад» (с. 342). Приведенная сцена помещена в многозначительный контекст: она происходит накануне увеселительного турнира в Константинополе, того самого, на котором присутствует король Артур. В этом грандиозном всеобщем спектакле-карнавале участвуют любовные пары разных веков и разных культур (из средневековой рыцарской, из античной мифологии и из античных трагедий). Однако Мартурель разрушает традиционную «высокую» трактовку этих персонажей, помещая их в игровую атмосферу. Кармезина и Тирант также поданы неоднозначно уже благодаря предшествующей сцене с гребнем. К тому же Тирант появляется на турнире в весьма необычном для рыцаря наряде: туфля и штанина, «освященные» прикосновением к Кармезине, богато расшиты жемчугом, украшены рубинами и бриллиантами, но поножи и шпора отсутствуют. На шлеме его водружена чаша Святого Грааля, «подобная той, которую завоевал славный рыцарь Галеас», а поверх чаши красуется гребень Принцессы с девизом: «Нет такой добродетели, которой бы она не имела». Таким образом, основные подвиги Тиранта, связанные с установлением христианской утопии, представлены в неоднозначном и даже сниженном виде.

Последующие сцены, изображающие чувственную любовь Кармезины и Тиранта, также построены в духе фаблио. Причем Мартурель намеренно подчеркивает в них комические и эротические моменты. Тирант, хотя и не без угрызений совести, все-таки не отказывается от возможности тайком наблюдать за купанием возлюбленной. Совсем некуртуазно действует он и в эпизоде соблазнения Кармезины, которая, полагая, что рядом с ней в постели лежит Услада-Моей-Жизни, с удивлением обнаруживает, что та «поступает противно женской природе». Принцесса кричит, усугубляя комизм ситуации. Тирант же в довершение всего из-за поднятого переполоха прыгает с крыши и ломает себе ногу — беда, которая уж никак не могла бы приключиться с рыцарями Круглого стола! Более того, оказавшись не в состоянии и шевельнуться, несчастный нашел единственный «выход» из положения: услышав чужие голоса, прикинулся ни мало ни много вернувшейся с того света неприкаянной душой (благо дело было ночью), способной обретать видимую оболочку и говорить, чем весьма напугал своих родичей — виконта де Бранша и Ипполита.

Комические, фарсовые элементы в сфере любовных отношений усиливаются также благодаря трактовке образов придворных дам и девиц Кармезины. Их роль в романе чрезвычайно велика, и действуют они в духе персонажей «низких» жанров (нередко «заставляя» и друзей и наперсников Тиранта действовать некуртуазно). Наибольшее участие в развитии сюжета принимают Эстефания, Услада-Моей-Жизни и Заскучавшая Вдова. Эстефания, влюбленная в Диафеба, кузена Тиранта, оказывается куда решительнее своей госпожи. В линии этих двух влюбленных, являющейся сюжетной параллелью к отношениям Кармезины и Тиранта, развивается история счастливой бескорыстной любви, начинающейся тайным браком и заканчивающейся браком «законным». Сама же Эстефания оказывается одной из помощниц Тиранта, ибо своим примером доказывает преимущество чувственной любви.

Основную роль во всех «любовных проделках» Тиранта играет Услада-Моей-Жизни, чье имя говорит само за себя. Она не только и не столько его помощник — она вершит судьбу Тиранта, устраивает его счастье. Поэтому так естественно ее весьма вольное обращение с Маршалом Греческой империи. Намереваясь «уложить его в постель Принцессы», Услада сердится на рыцаря за нерешительность, покрикивает на него, когда тот начинает ей возражать; наконец, возмущенная поведением своего подопечного, который весь «дрожит от страха и стыда», вместо того чтобы, «как подобает храброму воину», вести любовную битву с Принцессой, решает проучить его и бросает одного в совершенно темной комнате. «Так он находился по ее милости с полчаса в одной рубашке и босиком. И он, как можно тише, звал ее, а она прекрасно его слышала, но отвечать не желала. Когда наконец она увидела, что он уже порядком замерз, то сжалилась над ним, подошла и сказала:

— Так наказывают тех, кто недостаточно влюблен! Или вы полагаете, что даме или девице, будь она знатного рода или простолюдинка, может не понравиться, что ее всегда желают и любят?» (с. 395—396). В определенном смысле здесь повторяется ситуация с Филиппом, только «незадачливым» героем становится куртуазный Тирант, а его помощником-трикстером — Услада-Моей-Жизни. Надо сказать, что она ведет «галантные игры» и с самим Императором, который восхищается ее умом, остроумием и ловкостью и полушутя-полусерьезно предлагает выйти за него замуж — если вдруг умрет Императрица. Бойкая на язык, Услада не замедлила тут же в шутку поинтересоваться у своей «соперницы», когда та собирается отправиться в лучший мир. Однако Императрица, спровоцированная Усладой, продолжает «изящную игру», весьма критично оценивая пришедшее в негодность «оружие» Императора. Эта ситуация благодаря образу Услады, безусловно, является «мини-пародией» на дальнейшую историю любви пожилой Императрицы и юного родича Тиранта Ипполита. История эта очень важна в романе, и к ней мы еще вернемся.

Услада-Моей-Жизни, пожалуй, наиболее «многоликий» образ в романе, и его функции наиболее разнообразны. Наверно, именно потому в ее репликах можно услышать не только прямые жанровые высказывания (как у остальных персонажей), но и открытую пародию на другие жанры. Один из самых замечательных тому примеров — глава 163, в которой Услада рассказывает якобы привидевшийся ей сон о том, как Тирант с Диафебом тайком ночью пришли на свидание к своим возлюбленным, чтобы заключить с ними тайный брак. Весь рассказ Услады-Моей-Жизни, исполненный двусмысленных намеков и эротических подробностей, представляет собой не что иное, как блистательную пародию на жанр видения. Причем эффект ее слов усилен тем, что в предыдущей главе в авторской речи об этом свидании тоже говорится, но гораздо меньше и более сдержанно.

Очень важен в романе и образ Заскучавшей Вдовы, которая представляет собой сниженную модификацию образа клеветника. В отличие от проделок Услады-Моей-Жизни, все хитрости и обманы Вдовы направлены во вред Тиранту и Кармезине. Недаром Мартурель, характеризуя Вдову, использует традиционное представление о связи женского начала с природой дьявола-искусителя. Особенно четко это проявляется в сцене купания Принцессы и Вдовы: «Вдова разделась и осталась в красных штанах и в льняном колпаке на голове. И хотя она была пригожа лицом и хорошо сложена, красные штаны и колпак делали ее столь безобразной, что она казалась дьяволом. И, безусловно, любая девица или дама, которую вы бы увидели в подобном обличии, показалась бы вам уродливой, какой бы миловидной ни была она на самом деле» (с. 393—394). Безнадежно влюбленная в Тиранта, Заскучавшая Вдова постоянно наговаривает на возлюбленного Кармезине, соблазняет Тиранта, мстит ему. Именно благодаря ей, подозревающей о присутствии Тиранта в спальне Кармезины, произошел переполох во дворце, обернувшийся столь ужасными последствиями для Маршала. К тому же спровоцированная Вдовой болезнь Тиранта грозит поражением всей Греческой империи, ибо без него христиане начинают проигрывать сражения туркам. Наконец, пытаясь посеять раздор между Тирантом и Кармезиной, Вдова устраивает свой «спектакль», весьма замысловатый, но продуманный до мельчайших подробностей (гл. 283).

Характерно, что и в данном эпизоде образ Вдовы связывается с темой наваждения, черной магии и вообще с «нечистой силой». Причем орудиями в ее руках оказываются не только Принцесса, но и ничего не подозревающая Услада-Моей-Жизни. Вдове даже удается «искусить» Тиранта, правда, не так, как бы она хотела: не поддаваясь на ее откровенные ласки, он тем не менее в гневе убивает ни в чем не повинного человека. В довершение всего «проделка» Вдовы коренным образом меняет судьбу Тиранта и даже судьбу Греческой империи, так как в конце концов герой — вместе с Усладой-Моей-Жизни — оказывается далеко от Константинополя.

* *

Итак, взаимодействие «высоких» и «низких» жанров присуще важнейшей части «Тиранта Белого», которая в большой степени является модификацией артуровского типа романа. В полемике с ним, создавая дистанцию, пародируя, театрализуя события, Мартурель создает принципиально новый тип героя и художественного универсума.

Однако чрезвычайно важно то, что новый художественный универсум, возникший на основе переосмысленного артуровского романа, вступает во взаимодействие с другими романными модификациями. Такое взаимодействие происходило на новой основе и становилось возможно благодаря игровому отношению автора к художественному вымыслу.

Помимо истории любви главного героя в «Тиранте Белом» подробно изображена история отношений Императрицы и юного пажа Тиранта Ипполита, отсылающая читателя к циклу романов, сложившихся вокруг сюжета о Тристане и Изольде. Кроме того, само имя героя заставляет вспомнить и о любви Федры к своему пасынку, о которой Мартурель знал, судя по всему, в первую очередь по трагедии Сенеки. При этом дистанция по отношению ко всем используемым жанрам позволяет Мартурелю рассмотреть несколько типов любви как равнозначные и оправданные с его точки зрения: ни один из них не абсолютизируется и не дискредитируется полностью. Так, пара Императрица — Ипполит противостоит и Кармезине и Тиранту, и Эстефании и Диафебу.

В отличие от Эстефании и Диафеба, Императрица и Ипполит — любовники тайные «по определению», их любовь связана с трагической концепцией незаконной, греховной страсти. И роль этих персонажей в романе не менее важна, чем роль Тиранта и Кармезины (хотя описание их любви и занимает меньше места): во время длительного отсутствия Тиранта в Греческой империи именно Ипполит возглавляет войско христиан; после смерти Тиранта, Кармезины и Императора Ипполит женится на Императрице и таким образом заступает на место Тиранта; затем, после кончины Императрицы и вторичной женитьбы, именно его род становится императорским. В результате значение пары Императрица — Ипполит в универсуме романа практически столь же велико, как значение пары Кармезина — Тирант.

Изображая перипетии любви Императрицы и Ипполита, Мартурель пользуется все теми же приемами сочетания различных стилей и театрализации. Так, с одной стороны, в тексте имеется прямая аналогия: Императрица — Ипполит и Изольда — Тристан. В авторской речи и в речах влюбленных используются традиционные метафоры из военной и феодальной лексики. Императрица исповедует всепоглощающую любовь, сродни той, что была у Изольды («когда дама любит, она забывает об отце, муже, детях, до конца препоручает свою честь возлюбленному и целиком отдает себя ему на суд» (с. 423), — говорит она Иппполиту). Мартурель подчеркивает неуверенность, сомнения Императрицы, ее метания и боязнь потерять юного возлюбленного. При этом она сама соглашается на тайную любовь и клянется не передавать Императору слова Ипполита, «сколь бы смелыми они ни были...» (с. 424).

С другой стороны, Мартурель тут же создает дистанцию: упоминание о Тристане вновь подчеркивает литературный характер ситуации. Речь идет о романсе, в котором возлюбленный Изольды «жалуется на рану, нанесенную ему королем Марком». Причем романс этот, по просьбе Ипполита, поет сама Императрица (которая оказывается большой мастерицей исполнять канцоны о любви) перед расставанием со своим избранником.

Что касается «снижающих» мотивов, то они характерны прежде всего для образа самой Императрицы. В ее поведении постоянно подчеркивается откровенная эротика (что комично, учитывая ее возраст) и откровенный обман (что комично, учитывая ее благородную кровь и августейший сан). Так, перед первым ночным свиданием с Ипполитом она приказывает украсить свои покои под тем предлогом, что ее якобы собирается посетить Император; затем притворно заболевает, чтобы иметь возможность подольше побыть с возлюбленным; наконец, когда приходит Император, следующим образом пересказывает события минувшей ночи: во сне ей якобы привиделся умерший сын, и он приказал ей любить Ипполита как сына, поскольку сам он любит Ипполита так же, как сестру свою Кармезину. Несколько позднее Императрица повторяет этот рассказ «на публике», в присутствии Тиранта и многих придворных («Все подумали, что Императрица говорит об умершем сыне, она же говорила об Ипполнте» — с. 439), так что благодаря ее «изящной выдумке» они с Ипполитом получают полную свободу для свиданий. Помимо игрового характера всего эпизода следует отметить и его насыщенность литературными и историческими аллюзиями. Именно здесь читатель напрямую отсылается к известному античному сюжету. Кроме того, вымышленный сон Императрицы, возможно, ассоциируется с рассказом Светония о знаменитом пророческом сне Цезаря, и таким образом «сон» Императрицы становится своего рода предсказанием (хотя и пародийным) того, что Ипполит станет императором.

Отметим также, что Императрица сама оказывается инициатором всех хитростей (в отличие от Тиранта) и воплощает активное начало в любви (в отличие также и от Кармезины). Ее придворная дама Элизеу, хотя и соглашается хранить тайну и служить Ипполиту, делает это против своей воли. В сцене, когда Император наконец получает возможность очутиться в опочивальне жены, одна лишь Императрица не теряется, сама же исполняя роль хитроумного помощника, тогда как остальные ей подчиняются: Элизеу оказывается «стражем поневоле», Ипполит же и вовсе предстает в комической ситуации, когда прячется под одеялом, а затем утешает ее слезами, а не советом или делами, достойными рыцаря. Наконец, повествуя об истории любви Императрицы с пажом Тиранта, Мартурель вкладывает в уста Ипполита вставную новеллу «сниженного» характера о голодном человеке, пробравшемся в чужой виноградник (см. гл. 263), которая заставляет читателя по-новому оценить каждого из любовников. Кроме того, эта двусмысленная новелла опять вносит элемент игры и театральности: благодаря ей Элизеу примиряется с Ипполитом и к тому же просит его расшить штаны виноградными лозами, что тот с готовностью исполняет, изумляя впоследствии всех своим видом, подобно Тиранту на константинопольском турнире. Все эти приемы создают особую дистанцию и по отношению к данной линии в «Тиранте Белом».

* *

Однако Мартурель не ограничивается двумя модификациями средневекового куртуазного романа, но включает в художественный универсум важнейшие жанровые элементы романа греко-византийского. Они появляются в той части «Тиранта Белого», которая посвящена пребыванию главного героя в Африке. В ней присутствуют основные мотивы этого типа романа: внезапная буря, которая уносит в открытое море судно с Тирантом и Усладой-Моей-Жизни на борту; кораблекрушение и случайное спасение героев у берегов Берберии. Характерно также и то, что спасшиеся порознь Тирант и Услада с этого момента разъединяются. Далее появляется мотив испытания целомудрия и верности в любви протагониста: в Тиранта влюбляется дочь одного из африканских царей, Марагдина. Она домогается его любви, ради него готова даже принять христианство и предлагает ему в качестве приданого королевство. Привлекается и мотив сложных перипетий в судьбе Тиранта и Услады-Моей-Жизни, которые оказываются втянутыми в междоусобную борьбу африканских правителей. Наконец, включается и момент узнавания героев, их счастливой встречи (в данном случае — Тиранта и Услады-Моей-Жизни), а затем и счастливая развязка и воссоединение любящих (Тирант возвращается в Константинополь, чтобы жениться на Кармезине, а Услада выходит замуж за сеньора д’Аграмуна, родича Тиранта, также пережившего кораблекрушение, и становится королевой Феса).

Как и в предшествующих случаях, автор создает дистанцию по отношению к данному типу романа (хотя начиная с африканской части приемы театрализации и «снижающие» мотивы встречаются гораздо реже, чем прежде)[827]. Так, уже само начало африканских приключений героев связано с разыгранным Заскучавшей Вдовой спектаклем — именно на корабле Тирант выясняет, что Принцесса и Услада-Моей-Жизни ни в чем не виноваты. Таким образом, читатель и здесь предупреждается о необходимости специфического игрового восприятия дальнейшего повествования. Игра продолжается в первую очередь благодаря присутствию Услады-Моей-Жизни — характерно, что именно она, а не Кармезина, оказывается спутницей Тиранта в вынужденном путешествии (что уже отличает роман Мартуреля от классической схемы греческо-византийского романа). Роль Услады и в данной части произведения очень велика. Одна из функций этого образа — создание театральной атмосферы. Наиболее ярко это проявляется в сцене узнавания героев, которое происходит после достаточно долгого пребывания их в Африке (гл. 350— 366). Тирант входит в доверие к королю Скариану, ведущему войну с королевой, которой в конце концов продана Услада. Последняя, узнав о том, что Тирант возглавляет войско противников королевы, берется все уладить мирным путем и добивается свидания с Тирантом под видом мавританки. Оставаясь верной себе, Услада с блеском разыгрывает Тиранта, убеждая его в необходимости проявить милосердие к противнику, причем, к его великому изумлению, ссылается не только на Священное Писание, но и на античных авторов. В этой сцене обыгрывается и важнейший для византийского романа мотив гаданий и предсказаний — Услада, подобно гадалке, рассказывает о предшествующей судьбе Тиранта, которую он тщательно скрывал в Африке, причем часто рассказ ее «снижен»: так, во фразе «Ах, Тирант, хромает милосердие твое, а ведь выше милосердие самой справедливости!» (с. 565) явно слышен намек на «сниженное» приключение в спальне Кармезины, намек, который, опять-таки, понятен лишь Тиранту и читателю, но не окружающим героя маврам. Наконец, обыгрывается здесь и мотив мнимой смерти. Во-первых, Услада узнает заранее, что Тирант считает ее погибшей, и потому смело пускается на задуманную хитрость. Во-вторых, даже когда сеньор д’Аграмун, ставший свидетелем ее переговоров с Тирантом, хочет убить дерзкую мавританку, Услада не признается, кто она, но делает это лишь после того, как Тирант, верный своим рыцарским чувствам, за нее заступается.

Весь этот игровой эпизод содержит полемику с люлианской утопической моделью мирной христианизации восточных народов в их собственных странах. Тирант, в отличие от героев Люля, не отказывается от войны и насилия ради торжества христианской веры во всем мире и активно участвует в междоусобицах мавров. В результате «театрализованная» проповедь Услады о необходимости милосердия к врагам, адресованная Маршалу, обращается пародированием и люлианского героя, и рыцарского идеала крестовых походов. Характерно, что сразу после включения в военные события Услады все конфликты благополучно разрешаются мирным путем. Таким образом, вновь создается дистанция по отношению к разнообразным составляющим нового универсума и нового героя в «Тиранте Белом».

«Снижающие» элементы связаны в африканской части и с образом самого Тиранта. Так, он рассказывает подобравшему его знатному вельможе короля Тремисена вымышленную историю своей жизни, которая носит явно «сниженный» характер, хотя в общем имеет аналогии с тем, что на самом деле имело место. В результате Тирант, как и Услада, действует в Африке «под маской», как бы постоянно разыгрывая спектакль. И здесь он не забывает о военных хитростях, помогая королю Тремисена победить врагов с помощью проделки с пушками (см. гл. 304).

В конечном итоге и в африканской части возникает дистанция по отношению к «романной материи» и происходит трансформация заимствованных жанровых элементов: изменениям подвергаются как мотивы византийского романа, так и главный герой. Протагонист «Тиранта Белого» получает новое качество, поскольку не только сопоставляется с персонажами иных рыцарских романов, но и вводится в художественный универсум греко-византийского романа.

* *

Помещение нового героя Тиранта в контекст византийского романа помогает Мартурелю лучше прояснить и по-новому оценить такие категории, как «частный человек» и «судьба», «случай», которые являются — в той или иной форме — важнейшими образующими художественного универсума любого романа и которые были в наиболее четком виде представлены, в частности, в византийском романе[828]. Для Мартуреля, по-новому переосмыслявшего проблему соотношения утопии и реальности, понятия «частный человек» и «судьба» оказываются особенно актуальны, поскольку «авантюрное “время случая” есть специфическое время вмешательства иррациональных сил в человеческую жизнь»[829]. Настаивая на принципиальной возможности осуществления утопии в реальности именно благодаря усилиям протагониста, автор «Тиранта Белого», отдавая основную инициативу в руки Тиранта, одновременно исследует и пределы этой инициативы, границу свободы действий своего героя. Для этого, в частности, используется сопоставление моделей мира рыцарского и византийского романов.

Как указывает М.М. Бахтин, в греческом романе авантюрное время является чужим для героя, и, соответственно, вся инициатива в этом времени принадлежит иррациональным силам. В рыцарском романе преобладает все то же авантюрное «время случая», с той принципиальной разницей, что оно для героя становится «своим»[830]. Поэтому при всей своей зависимости от фантастических, иррациональных сил герой находится с ними в союзе и, соответственно, обладает гораздо большей инициативой, чем герой греческо-византийского романа. Кроме того, инициатива героя рыцарского романа повышается и благодаря появлению в нем «внутренней коллизии любви и социальных обязанностей»[831] рыцаря.

Мартурель, как уже отмечалось, сохраняя любовную линию, необычайно расширяет социальную сферу деятельности героя. При этом протагонист «выводится» из хронотопа рыцарского романа (лишь до некоторой степени смоделированного в английской части произведения), то есть перемещается из своего авантюрного мира в чужой. Не случайно в основной части романа постоянно подчеркивается мотив Тиранта-чужестранца. Это связано с тем, что рыцарь из Франции попадает в Греческую империю, и об этом часто говорят многие персонажи, в первую очередь — Кармезина. Закономерно, что тема фортуны возникает именно в Константинополе, причем «взаимоотношения» ее с героем рассматриваются в двух измерениях — в сфере любви и в сфере «социального поведения».

В целом взаимоотношения эти строятся следующим образом. В сфере «общественных» поступков фортуна в конечном итоге оказывается к герою благосклонной, поскольку Тирант действует во имя христианской веры, а фортуна подчиняется Господнему Провидению. В определенном смысле действие иррациональных сил в данном случае соответствует их действию в универсуме рыцарского романа. Недаром Тирант благодаря своим многочисленным достоинствам и неустанным усилиям побеждает турков, становится маршалом, а затем и цезарем Греческой империи. Но в любовной сфере, где герой раскрывается именно как «частный человек», фортуна имеет гораздо больше власти над ним и гораздо чаще оказывается враждебной. Не случайно он, храбрый воин и стратег, в любви оказывается, в общем-то, пассивен, нуждается в помощнике-трикстере (Усладе) и становится жертвой обмана героя-злодея (Заскучавшей Вдовы). Причем образ злодея, как указывает М.М. Бахтин, уже сам по себе достаточно явно ассоциируется с вмешательством судьбы.

До начала греко-византийской части взаимоотношения судьбы и героя рассматривались параллельно в личной и социальной сферах жизни Тиранта. В эпизоде кораблекрушения судьба впервые оказалась враждебной по отношению к великой общественной миссии Тиранта — по крайней мере на первый взгляд (на корабле он собирался отплыть на место сражения с турками). На самом деле все обстояло гораздо сложнее. Для раскрытия концепции «судьба — герой» в романе Мартуреля крайне важен разговор между Усладой-Моей-Жизни и Тирантом, который они ведут на унесенном бурей корабле, уверенные в том, что их ждет гибель. Сетуя на судьбу, Тирант поначалу удивляется, как Всемогущий Бог допускает, чтобы рыцарь, имеющий столь высокое предназначение, как он, погиб не в доблестном сражении, но в бою с рыбами и к тому же «не имея ни малейшей возможности сопротивляться», иными словами — «как игралище случая и судьбы». Затем он вспоминает и о разрыве с Кар мезиной, но не может связать одно несчастье с другим. Характерно, что, вспоминая о Принцессе, он называет ее «фениксом мира», а Заскучавшую Вдову, совершившую по отношению к нему «вредоноснейшие злодеяния», считает «причиной грядущего падения греческой императорской короны». Таким образом, уже в речах Тиранта поначалу непонятное (а значит, и несправедливое) действие фортуны во вред спасителю Греческой империи связывается впрямую с его «частным» поведением — таинственный феникс-Принцесса и ведьма-Вдова имеют власть лишь в любовной сфере. Эта связь окончательно проясняется в реплике Услады, сводящей воедино все поступки Тиранта, говорящей о необходимости гармоничного сочетания в нем общественного и частного человека и недвусмысленно обвиняющей героя в том, что он поверил Вдове: «Не судьбу, а себя самого должно вам корить теперь, ибо не заставляла вас судьба ни любить, ни ненавидеть — не таков ее обычай, и бессильна она там, где властвует свободный выбор. Хотите ли знать, кто вас принудил? Собственное неразумие, затмившее разум и отдавшее его на откуп безудержным желаньям. Богатство, власть и почести — вот дары фортуны, но любить иль ненавидеть, достойно поступать иль подло, желать иль не желать, — свободны решать мы сами, здесь каждый себе господин» (с. 485).

Значение слов Услады необычайно велико для понимания всей концепции романа и нового героя. Безусловно, проблема выбора была поставлена задолго до Мартуреля, уже в эпоху раннего Средневековья (в самом христианском учении). Присутствовала она и в византийском2 и, конечно, в рыцарском романе. Однако Мартурель переносит основной акцент на ответственность самого героя за свои поступки, обосновывая его автономность по отношению к иррациональным силам: не надо забывать, что козни Заскучавшей Вдовы (фортуны) — не что иное, как спектакль. Таким образом, герой оказывается уже не в подчинении неподвластных ему волшебных чар артуровского романа и не в орбите христианского «испытания», как Парцифаль, — фортуна, выступающая в образе Вдовы, соразмерна, одномасштабна Тиранту.

Подобная концепция определяет и дальнейший характер «взаимодействия» героя с жанром греко-византийского романа: практически все элементы, заимствованные из этого жанра, направлены на то, чтобы оспорить необходимость подчинения «частного человека» иррациональным силам и, с другой стороны, доказать необходимость «общественного» героя быть «хозяином своей судьбы» и в частной сфере, без чего он не может совершить свою историческую миссию. С этой точки зрения моменты «театрализации» и «снижения» в африканской части приобретают новое значение. Все они направлены на выявление особой активности Тиранта — ведь именно от его поведения зависит и его собственная судьба, и судьба Услады.

Недаром, скрываясь под видом мавританки, Услада как бы испытывает Тиранта: важно, что он сам решает быть милосердным полководцем и пощадить хозяйку «мавританки», а также спасает ее от смерти не от того, что узнал в ней Усладу-Моей-Жизни, но потому, что совершает правильный выбор и ведет себя как подобает благородному рыцарю. Очень важно, что и в данном случае все то, что в византийском романе свидетельствовало о случайности (то есть зависело от высших сил) — случайная встреча героев, благополучная развязка сложных перипетий, в которые они втянуты, — теперь оказывается «в руках человеческих», а именно — Услады-Моей-Жизни.

Полностью концепция судьбы в романе раскрывается тогда, когда завершаются африканские приключения Услады-Моей-Жизни и Тиранта. Надо сказать, что в определенный момент оба героя «меняются ролями», и теперь Тирант устраивает жизнь Услады, выдавая ее замуж за сеньора д’Аграмуна и таким образом делая королевой Феса. Правда, Услада безусловно заслужила столь счастливую судьбу, активно помогая Тиранту. Что же касается Тиранта, то с ним фортуна обошлась гораздо более жестоко. На первый взгляд неожиданная и случайная смерть, заставшая его в ту самую минуту, когда он почти добился всего, о чем мечтал, победил, казалось бы, судьбу, для Мартуреля, судя по всему, вполне обоснована и многозначительна.

Финал «Тиранта Белого» обусловлен именно введением в его универсум категории судьбы греческо-византийского романа, которая позволяет автору изменить сюжетные схемы используемых разновидностей жанра. Судьба-случай у Мартуреля внезапно нарушает счастливую развязку, свойственную греко-византийскому роману: после благополучной встречи Тиранта и Кармезины, на короткое время объединившихся наконец в объятиях друг друга, они умирают (хотя читатель и ждет хэппи-энда). Кроме того, нетрудно заметить, что в последней части «Тиранта Белого» линия Тиранта, героя, близкого к креть- еновскому типу романа, и линия Ипполита, более связанного с циклом романов о Тристане, как бы меняются местами. Тирант, имя которого не случайно созвучно с Тристаном, достойно прошедший всевозможные испытания, умирает вместе с Кармезиной, которая, подобно Изольде, не может пережить своего возлюбленного. Ипполит же не только остается жив, но занимает место Тиранта — становится греческим императором, женившись на императрице. Многие исследователи считают, что таким образом Мартурель, отражая реально происходивший в ту эпоху процесс, констатирует «уход в небытие» прежнего благородного рыцарства и «восхождение» «рыцарей» нового, более «прагматичного» поколения, своего рода выскочек и парвеню, которые добиваются высоких титулов и положения не истинными подвигами, но одной ловкостью.

Возможно, доля истины в этом и есть, но это скорее — истина человека нынешнего века. Важнее, на наш взгляд, подчеркнуть здесь «экспериментаторский» дух романа, в котором присутствует свободное обращение с прежними сюжетными схемами средневековых романов, с их «мифологией», с концепциями иных, предшествующих «Тиранту Белому», разнообразных жанров, а не с реальностью впрямую. Очень важно также и то, что даже Тирант, являясь новым героем, не воплощает до конца идеал, о котором говорит Услада-Моей-Жизни, беседуя с Маршалом на корабле перед тем, как разыграется буря. Ведь ни в одном из героев романа Мартуреля не сочетаются гармонично две важнейшие составляющие линии жизни и судьбы — частная и социальная. И если Тирант способен встать над судьбой в социальной сфере, одерживая своими собственными силами победу над маврами или устраивая счастье других людей (недаром христианские воины видят в нем Спасителя и молятся на него как на Бога), то в отношениях с Кармезиной он оказывается бессилен самостоятельно добиться желаемого, он, по существу, пассивен и даже совершает непростительный промах, поверив Заскучавшей Вдове. А вернувшись из Африки в Константинополь, обретает наконец желаемое счастье с Кармезиной опять-таки благодаря Усладе. Его «случайная» смерть на самом деле оказывается закономерной, она — символ бессилия перед судьбой в частной сфере, ибо наступает тогда, когда великая социальная миссия исполнена.

Что же до Ипполита, то в любви он оказывается более хитроумным и активным, чем Тирант в отношениях с Кармезиной, и не упускает своего счастливого случая, воплотившегося в любви к нему императрицы. Не случайно у этой пары нет такого помощника, как Услада-Моей-Жизни, — он им и не нужен. В случае с Ипполитом гармония, таким образом, также нарушена, но в этом герое «перевешивает» частное. Ипполит, как и Тирант, оказывается в финале «игралищем» судьбы, только к нему судьба более благосклонна и он пассивен в сфере социальной, становясь императором «случайно».

Итак, в «Тиранте Белом» диалог, существующий на уровне жанровых разновидностей средневекового романа, способствует складыванию новой концепции отношений человека и судьбы, раскрытию представления о сложном взаимодействии и взаимосвязи жизненных линий разных героев и разнообразных возможностях их сочетания, различных столкновений в них частного и социального. Сама судьба и отношения с ней человека представлены Мартурелем гораздо более неоднозначно и многообразно, в постоянном диалоге и взаимоосвещении существующих на сей счет точек зрения. И в этом — еще одно открытие Мартуреля, отразившего наступление новой эпохи в литературе и в сознании его аудитории.

* *

«Тирант Белый» явился важнейшей вехой в истории рыцарского романа и всей словесности в целом. Произведение Мартуреля свидетельствовало о возможностях дальнейшего развития жанра, пережившего новый расцвет в эпоху Возрождения и открывшего пути к созданию романа Нового времени. Благодаря «Тирангу Белому» становится понятно, что переход к роману Нового времени в рамках рыцарского романа был явлением вполне логичным и закономерным. В произведении Мартуреля присутствуют важнейшие компоненты средневекового романа: интерес к личной судьбе героя, развертывающейся в череде испытаний; мотивы инициации и «воспитания» героя; мотив «тождественности» героя; и наконец, «самое существенное» — открытие проблемы в «отношениях личности и социума»[832]. В отличие от авторов средневековых романов, генетически связанных со сказкой и мифом и подчиненных мифологическим архетипам, Мартурель оперирует литературным материалом, прежде всего самим средневековым романом, который «знаменует начало осознанного художественного вымысла и индивидуального творчества»[833]. Таким образом, «Тирант Белый» включается в начальную стадию процесса демифологизации литературы[834], характерного для эпохи Возрождения. Симптоматично, в связи с этим, что все отмеченные нами компоненты романа в «Тиранте Белом» подчеркнуто «олитературены», а основной конфликт рассматривается в плоскости соотношения героя «высокого» рыцарского романа и героя «низких» жанров.

В целом изучение «Тиранта Белого» позволяет глубже понять, каким образом совершился переход от средневекового романа к роману Нового времени, а также почему и как Сервантесу удалось именно в рамках рыцарского романа, по определению — одностильного и одноязычного, создать один из величайших образцов романа нового типа, в которых происходит «полное и оригинальное воссоединение языка и материала» и которые «вводят социальное разноречие в состав романа, оркеструя им свой смысл и часто вовсе отказываясь от авторского слова»2. Именно «Тирант Белый», по-новому представляющий соотношение художественной реальности и действительности и преодолевающий разрыв между материалом и современной действительностью, является важнейшим звеном в той цепи эволюции жанра, которую реконструировал М.М. Бахтин.

Особое отношение Сервантеса к его каталонскому предшественнику объясняется прежде всего тем, что Мартурель вплотную подошел к совершенно новому пониманию художественного вымысла. Новые приемы художественного осмысления действительности были по достоинству оценены и подняты на новую ступень автором «Дон Кихота». Однако вопрос освязи «Тиранта Белого» с творчеством Сервантеса в целом и с «Дон Кихотом» в частности — это отдельная тема для дальнейших исследований.

-------------------

Роман Жуанота Мартуреля и Марти Жуана де Галбы, повествующий о полной приключений и подвигов жизни благородного Тиранта Белого, — один из крупнейших памятников мировой литературы. По достоинству названный М. де Сервантесом «сокровищницей удовольствий», он представляет собой важнейшую веху на пути от средневекового рыцарского романа к роману Нового времени. Многообразие персонажей и сюжетных линий, умелое сочетание серьезного и комического, а также жанрово-стилевая полифония делают это произведение увлекательным и для современного читателя.

Стоящий в одном ряду с такими шедеврами, как «Смерть Артура» и «Дон Кихот», «Тирант Белый» впервые за свою более чем полутысячелетнюю историю переведен на русский язык. Издание снабжено подробной статьей о поэтике романа и обширным научным комментарием.

Многие из вас, по-видимому, догадываются, сколь сложно в нынешних экономических условиях выпускать книги этой старейшей в нашей стране и авторитетнейшей среди отечественных ученых и библиофилов серии. Ведь к участию в ней привлекаются лишь лучшие специалисты. Между тем затраты на новые «литпамятники» давно не покрываются доходами от их реализации. От некоторых заманчивых, но чересчур финансовоемких идей приходится отказываться.

В то же время известно, что успешные коммерческие организации, пекущиеся о будущем страны, расходуют значительные средства на благотворительные цели, в том числе и в сфере культуры. И потому научно-издательский центр «Ладомир» имеет честь предложить состоятельным предпринимателям-книголюбам стать спонсорами новых и продолжающихся проектов серии, о чем в книгах будут, разумеется, сделаны соответствующие памятные записи. Требуются не такие уж большие деньги, но это позволит осуществиться тем интереснейшим замыслам, которые по прошествии некоторого времени, возможно, уже некому будет реализовывать. Истинным знатокам и ценителям настоящих «литпамятников», останется тогда лишь горестно вздыхать и сокрушаться об упущенных возможностях.

Давайте вместе не допустим этого!

Наш адрес:

124681, Москва, ул. Заводская, 6-а Научно-издательский центр «Ладомир».

E-mail: ladomir@mail.compnet.ru lomonosowbook@mtu-net.ru

М.А. Абрамова. Перевод, статья, 2005.

Е.Э. Гущина. Примечания, 2005.

Г.В. Денисенко. Перевод, 2005.

П.А. Скобцев. Перевод, 2005.

Сочинения

Мари-Мадлен де Лафайет (1634—1699) — родоначальница жанра любовно-психологического романа, безусловно, наиболее яркая и талантливая из славной плеяды женщин-писательниц XVII в. Ее творения, относящиеся к вершинам французской прозы, отечественному читателю практически незнакомы.

В предлагаемой книге впервые в России собраны все известные художественные произведения легендарного автора «Принцессы Клевской». Более трех веков они восхищают любителей изящной словесности динамизмом сюжетов, выразительностью языка, незаурядным мастерством в передаче любовных переживаний героев.

Переводы осуществлены с французского специально для данного издания, снабженного обстоятельной статьей и подробными примечаниями.

Любые книги «Ладомира» можно заказать наложенным платежом по адресу: 124681, Москва, Заводская, д. 6а, НИЦ «Ладомир». Тел.: (095) 537-98-33; тел. склада: (095) 533-84-77.

E-mail: ladomir@mail.compnet.ru lomonosowbook @mtu-net. ru Для получения бесплатного перспективного плана издательства и бланка заказа вышлите по этому же адресу маркированный конверт.

1

Впервые роман Ж. Мартуреля и М.-Ж. де Галбы «Тирант Белый» вышел в свет в Валенсии в 1490 году .На сегодняшний день наиболее авторитетным признано издание, подготовленное Марти де Рикером (см.: Martorell J., Galba М. J. de. Tirant lo Blanc i altres escrits / Ed. a cura de M. de Riquer. Barcelona: Ariel, 1979. (Classics Catalans)), которое в точности следует первопечатному тексту (за исключением модернизированной орфографии). Предлагаемый первый русский перевод романа с каталанского языка осуществлен именно по этому изданию. При передаче имен собственных соблюдалась традиция, сложившаяся в русской переводческой школе, — сочетать принцип благозвучия с принятым в русском языке обозначением топонимических названий. При подготовке справочного аппарата учитывались новейшие достижения в области изучения «Тиранта Белого» западноевропейскими и отечественными литературоведами. Авторы перевода и примечаний выражают благодарность за помощь в подготовке настоящего издания каталонским коллегам Р. Алеманю (R. Alemany), Л. Ба- дия (L. Badia), М. Видал (М. Vidal), И. Грифоль (I. Grifoll), М. Калм (М. Calm), Ж. Перере (J. Регега), А. Эспадалеру (A. Espadaler).

2

Фернандо Португальский (1433—1470) — сын короля Дуарте Португальского и Лионор Арагонской и, таким образом, племянник Альфонса Великодушного, короля Арагонского и Неаполитанского. Инфант Фернандо являлся наследником португальского престола с 1438 по 1451 г. Однако Мартурель обращается к нему как к наследнику престола Арагонской Короны, которым тот считался после 1464 г.

3

...осмелился я перевести книгу эту... с английского на португальский... — Называя себя переводчиком романа, автор отдает дань широко распространенному литературному приему мистификации, позволяющему, как считалось во времена Мартуреля, повысить в глазах читателя авторитетность и достоверность текста, и вместе с тем — обращаться с ним достаточно свободно, активно прибегая к художественному вымыслу. Можно с уверенностью сказать, что английского оригинала романа не существовало, хотя «Тирант Белый» тесно связан с Англией. В основу первой части, среди прочих источников, Мартурель положил англо-норманнский роман «Ги де Варвик», написанный между 1232 и 1242 гг. по-французски, а на английский переведенный в начале XIV в. Существовала его версия и по-каталански (наиболее ранняя рукопись, дошедшая до нас, датируется концом XV в.).

Канадский исследователь Курт Виттлин (Curt J. Wittlin) выдвинул следующую версию, описывающую историю создания романа: 1) Мартурель во время поездки в Англию между 1438 и 1439 гг. делает перевод романа «Гиде Варвик» с французского на валенсийский; 2) Перевод посвящает дону Фернандо Португальскому (затем посвящение без изменений переходит на титульный лист «Тиранта Белого»); 3) После 1437 г. собирает материалы, чтобы написать трактат о том, как следует себя вести настоящему рыцарю. Затем присоединяет их к роману об истинном рыцаре — Ги де Варвике; 4) Параллельно начинает работать над собственным произведением о благородном рыцаре Тиранте Белом; 5) В 1460 г. объединяет все вышеперечисленные материалы и включает в роман «Тирант Белый», над которым продолжает работу до самой смерти; 6) В 1465 г. умирает, оставив роман практически завершенным; 7) Марти де Галба готовит в 1490 г. издание романа, подвергая его стилистической правке и дополняя по своему усмотрению. В частности, как предполагает исследователь, авторскую фразу Мартуреля из посвящения: «<...> осмелился я перевести эту книгу в Англии для принца Португальского на валенсийский язык <...>» Галба понимает как «<...> осмелился я перевести книгу эту не только с английского на португальский, но и с португальского на язык валенсийский <...>».

4

...с португальского на язык валенсийский... — В средние века каталанский язык называли романским, лимузинским, валенсийским. В XV в. из-за того, что Валенсия имела серьезный экономический и культурный вес, его преимущественно позиционировали как валенсийский. Следует также учитывать, что именно там родился сам Мартурель. В настоящее время язык, на котором написан «Тирант Белый», называют каталанским.

5

...года тысяча четыреста шестидесятого. — Следует отметить, что свое посвящение Мартурель практически полностью позаимствовал из романа испанского автора Энрике де Вильены «Двенадцать подвигов Геракла» (1417). Однако такой плагиат не был для того времени чем-то исключительным. Как известно, сам Сервантес заимствовал посвящение первого тома «Дон-Кихота» у Фернандо де Эрреры в его «Примечаниях к сочинениям Гарсиласо де ла Веги».

6

В Священном Писании читаем... о жизни... Отцов Церкви, о благородном Иосифе и Царях, обИове и Товии, о... Иуде Маккавее. — Первоначально Ощами Церкви называли епископов христианских общин, но с кон. IV в. так стали именовать церковных авторов прошлого, которые имели особый вес в богословии; Иосиф — сын патриарха Иакова, герой Книги Бытия. Был продан братьями в рабство в Египет, но затем благодаря уму и благородству возвысился и стал начальником над всей землей египетской (см.: Быт. 30—50); говоря о Царях, Мартурель, видимо, имеет в виду трех первых, самых известных Царей Израильских — Саула, Давида и Соломона; Иов — библейский праведник, история жизни которого излагается в Книге Иова Ветхого Завета; Товий — герой Ветхого Завета. О приключениях, происшедших с ним и его хранителем архангелом Рафаилом, рассказано в апокрифической Книге Товия; Иуда Маккавей — вождь еврейского народа, защищавший иудейскую веру в кровопролитных битвах с сирийским царем Антиохом Епифаном (175—164 гг. до н. э.).

7

...о раскаянии святого Иоанна Крестителя и святой Магдалины, святого Павла Отшельника, святого Антония, святого Онуфрия и святой Марии Египетской. — Говоря об Иоанне Крестителе, Мартурель ошибается. Скорее всего, он имеет в виду позднесредневековую легенду о другом Иоанне — Иоанне Златоусте, который, будучи отшельником, возлег с юной девушкой и та понесла от него. По наущению дьявола Иоанн убил ее, а тело зарыл. Однако затем раскаялся и признался в совершенном злодействе. Тогда убитые им обнаружились целыми и невредимыми. По традиции, святая Магдалина — та самая женщина, которая, в знак раскаяния, омыла ноги Христа слезами, отерла волосами и умастила драгоценным миром (см.: Лк. 37—50). Святой Павел Отшельник — живший в III в. христианский святой Павел Фиванский, считающийся первым из пустынников Египта. Святой Антоний — христианский святой, отшельник, основатель монашества. Святой Онуфрий — Онуфрий Великий, христианский отшельник IV в., проведший в египетской пустыне шестьдесят лет. Был известен своей святостью, однако считал себя великим грешником. Святая Мария Египетская — раскаявшаяся блудница, жившая в Александрии предположительно в V в. После обращения в христианство удалилась в пустыню за Иорданом, где стала праведницей.

8

Святая Юдифь (Иудифь) — героиня апокрифической части Ветхого Завета (Книга Иудифи); ради спасения родного города вошла в доверие к ассирийскому военачальнику Олоферну и отрубила ему голову.

9

...говорит... святой Лука в своем Евангелии. — Имеется в виду цитата из Евангелия: «Когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение» (Лк. 11: 21).

10

...семь планет влияли на мир сей... — Согласно космографической системе Птолемея, принятой в средние века, существует девять небес, в которые входят и круги семи планет (Солнца, Меркурия, Марса, Венеры, Луны, Юпитера, Сатурна). Об этом см. также примеч. 2 к гл. 129 и 138.

11

...все семь частей, составляющих эту книгу. — Гл. 1 представляет собой пересказ первой части Пролога к «Книге о рыцарском ордене» каталонского философа Рамона Люля.

12

...кольцо с гербами.... — Кольцо, остающееся у разлученных влюбленных как залог узнавания, — очень распространенная деталь в средневековой литературе (см., напр., «Тристана и Изольду»),

13

О, смерть, жестокая, слепая! — Цитата из стихотворения XXXVI каталонского поэта XV в. Аузиаса Марка. Не внове для меня слезами обливаться... — Речь графини представляет собой скрытую цитату из «Троянок» Сенеки — римского философа-стоика и писателя, очень популярного в средние века. Его трагедии были в XTV в. переведены на каталанский язык. Текстологический анализ, проведенный исследователями (прежде всего — Т. Мартинесом (Т. Martinez)), показал, что Мартурель читал «Троянок», «Медею», «Фиеста», «Агамемнона», «Ипполита».

14

Александрия — крупный укрепленный порт на берегу Средиземного моря в Египте. С 641 г. находилась в руках арабов.

15

...чудесное Тело Христово. — Имеется в виду причастие евхаристическим хлебом, т. к. в Католической Церкви, начиная с XIII в., мирян вином не причащают. Констанцский собор (1414—1418 гг.) в декрете Cum in nonnullis теологически обосновал закономерность совершения причащения только под видом хлеба.

16

...одетый словно святой Франциск... — Иконография этого святого очень обширна. Ранний биограф святого Франциска — Фома Челанский — описывает его как человека хилого телосложения, с косматой бородой, в грубой рясе бурого цвета.

17

Король Канарии — король Канарских островов, расположенных в Атлантическом океане у северо-западного побережья Африки. В 1344 г. правнук Альфонса X Кастильского был коронован королем Канарских островов, но реально они стали христианской территорией только после 1402 г. Вероятно, поэтому у Мартуреля на Англию идет войной Абраим, король мавров.

18

Порт Антона. — В средневековых текстах так называли Саутгемптон.

19

...его святые останки. — Имеется в виду Фома Кентерберийский (1115—1170), архиепископ Кентерберийский, убитый по приказу Генриха II Плантагенета во время молитвы, прямо на ступенях алтаря.

20

Уэльские горы. — Мартурель под Уэльскими горами подразумевает просто Уэльс. Почти весь Уэльс занят Камбрианскими горами, достигающими максимальной высоты на севере; на юго-запад тянется Бервинская горная цепь, а на юге располагаются Глеморганские горы.

21

Бомбарды, баллисты, кулеврины, люртиры. — Бомбарда — одно из первых и самое крупное из артиллерийских орудий, применявшихся в XIV—XVI вв. при осаде и обороне крепостей. Служило для разрушения стен и укреплений противника. Баллистой Мартурель, видимо, называет аркебузу — ручное тяжелое оружие первой трети XV в., заряжающееся с дула каменными пулями. В XIV—XV вв. Барселона, Жирона и Лейда были европейскими центрами по производству баллист. Кулеврина — артиллерийское орудие калибра 1—2 дюйма и длиной 2—4 фута, использовавшееся в XV—XVII вв. для стрельбы на дальние расстояния. Первое упоминание о кулеврине относится к 1425 г. Мортира — артиллерийское орудие с коротким стволом и крутой навесной траекторией, что делало ее удобной для разрушения особо прочных оборонительных сооружений. Этому способствовали также увеличенная масса снаряда и наличие специальной пороховой камеры, что увеличивало дальность стрельбы. Применялась начиная с XV в.

22

...из-за большой реки... — Исследователи полагают, что имеется в виду река Эйвон.

23

Алимбург. — Одни исследователи, напр. Марти де Рикер, полагают, что это замок Киллингворт (Killingworth) или Кенилворт (Kenilworth), другие, в частности, Дж.-А. Вет (J.A. Va- eth), — что это замок Веллингбург (Wellingborough).

24

Я же теперь, словно отчаявшийся моряк... — Этот образ восходит к стихотворениям П, LXXVI, LXXXI Аузиаса Марка.

25

«Магнификат» — латинское название благодарственной молитвы «Величит душа моя Господа», произнесенной Девой Марией (см.: Лк. 1: 46—55).

26

...от вознесшейся магометанской секты... — Отношение христиан к мусульманам как к еретикам связано с представлением об исламе как об эклектичном учении, вобравшем в себя распространенные на Аравийском полуострове иудейские и христианские предания и соответствующие им сектантские воззрения, часто замешанные на местной языческой традиции и противоречащие друг другу. С точки зрения христиан, самозванный пророк переиначил все это на собственный лад якобы для восстановления первоначального истинного, как он считал, единобожия Авраама.

Понятно, что камнем преткновения является вопрос: пророческой ли была миссия Магомета? Если ответить на него положительно, как это делают мусульмане, то проблема заимствований легко разрешается, ведь источник всех трех религий один — Бог.

Чтобы понять суть межконфессионального спора и обусловленных им социальных конфликтов, изложим точку зрения мусульман, которой по каждому пункту оппонирует противная сторона. Как иудеи, так и христиане обвиняются Кораном — последним по времени ниспослания Священным Писанием, данным человечеству Богом через пророка Магомета, — в искажении откровений Создателя и Его заветов. В некоторых случаях это было обусловлено неразумием и греховностью людей, осуществлявших запись богодухновенных текстов, доходивших до них от пророков порой через третьи руки, а иногда это делалось умышленно — так, например, были исключены прямые упоминания о Магомете и его миссии в качестве последнего в истории человечества пророке («пророке из неиудеев», «печати пророков»), иудеи ко всему прочему вписали по своей инициативе в священные тексты придуманные ими запреты, христиане же объявили посланника Божиего Иисуса Христа, одно из творений Божиих, Богом, исповедуют догмат о Троице, допуская многобожие, используют в богослужении иконы, подменяя прямое обращение к Богу поклонением изображениям Его созданий — героев прошлых лет, объявленных святыми. Единственность и внутреннее единство Бога — одна из главных тем Корана, Бог один, Он единственный, и у Него не может быть никаких сотоварищей. С точки зрения мусульман, иудеи и христиане («люди Писания» в отличие от язычников) занимают, по религиозному признаку, промежуточное положение между истинно верующими в Бога, т. е. мусульманами, и неверующими — многобожниками. Сутью посланничества Магомета в общечеловеческом плане является как подтверждение тех основных откровений, с которыми прежние пророки приходили к людям Писания, так и исправление всего того, что эти последние исказили в священных текстах. Таким образом, ислам в глазах его последователей — это не какая-то новая религия, а та, что исповедовал Авраам (истинный монотеизм), но очищенная от позднейших наслоений. Недаром Кораном несколько раз подчеркивается, что Авраам не был ни иудеем, ни христианином. Чтобы исключить влияние «человеческого фактора», дело было поставлено таким образом, чтобы и сам Магомет (под контролем ангела Гавриила — небесного посланца Божиего), и его последователи учили Коран, ниспосылавшийся на протяжении 22 лет, на память.

27

Бейрут — главный порт Сирии и важный торговый пункт сирийского побережья между Сид оном (современный г. Сайда в Ливане) и Триполи (теперь — столица Ливии).

28

...делать некие шары... — Здесь речь идет о так называемом «греческом огне» — горючей смеси из селитры и нефти. Первоначально использовался только византийцами (начиная с VI в.), но во времена крестовых походов уже был хорошо известен как на Западе, так и на Востоке. Применялся и в морских, и в сухопутных сражениях.

29

...видел он там сырую известь. — При соединении извести с водой происходит химическая реакция, в результате которой выделяется большое количество тепла.

30

...двести тысяч золотых... — В оригинале — нобль, золотая английская монета, которую начали чеканить в правление Эдуарда Ш (1312—1377). Была равна 80 пенни и в XV в. имела хождение в Арагонской Короне.

31

Граф Солсбери — Томас де Монтакут (ок. 1384—1428).

32

Герцог Ланкастер. — Следует отметить, что герцог Ланкастерский и король Генрих VI в реальности — одно и то же лицо. Мартурель же «раздваивает» его.

33

Герцог Бедфорд. — См. примеч. к гл. 15.

34

Глостер, Бедфорд и Экстер — братья Генриха VI: Хамфри (1391—1447), Джон (1389— 1435) и Томас Бофор (ок.1377—1426).

35

Камка — однотонная узорчатая ткань, называемая еще дамастом, или дамасским шелком. Первыми в Европе технологию изготовления этой ткани освоили ткачи Южной Италии, а затем мастерскую по ее производству основал в 1480 г. Людовик XI. Узорные шелковые ткани ценились в XV в. наравне с ювелирными изделиями: ими награждали победителей турниров, их приносили в дар церквам, монастырям и лицам королевской крови.

36

...помните... битву при городе Руане, в которой ваш муж победил... — Историческое лицо — Ричард де Бошан, граф де Варвик — сыграл важную роль при сдаче Руана в 1419 г. Он же был председателем трибунала, который приговорил к смерти Жанну д’Арк в 1430 г.

37

...золотой лев с короною... — Лев является символом храбрости, быстроты, стойкости, силы и величия. Его изображение наиболее распространено в геральдике.

38

Кале-бен-Кале — искаж. имя Сала-бен-Сала, руководившего обороной порта Сеута, атакованного в 1415 г. португальцами — об этом рассказывают «Хроники» Гомеша Эанеша де Сурары (Gomes Eanes de Zurara).

39

Отрубили всем им головы... — Поступок достаточно распространенный в XIV—XV вв. как среди мусульман, так и среди христиан, о чем свидетельствуют многочисленные исторические документы.

40

...все мужчины от одиннадцати лет... — В средние века в рыцарской среде мальчиков по достижении семи лет переводили из женской половины замка в мужскую, а в возрасте десяти—одиннадцати лет отдавали на воспитание в замок другого рыцаря для обучения воинской и рыцарской наукам. Путь к посвящению в рыцари начинался с исполнения обязанностей пажа. Воспитанника наставляли в основах христианской веры, обучали кротости и благонравию, хорошим манерам, военным играм, имитирующим настоящие бои и турниры, охоте, искусству обращения с ловчими птицами и охотничьими собаками, уходу за оружием, воинскими доспехами и конской упряжью. Помимо этого пажа учили петь под аккомпанемент песни о любви и воинской славе, а также играть в шахматы, потому что эта игра заставляет человека думать, рассуждать и принимать ответственные решения. Через некоторое время (как правило, в четырнадцать лет) воспитанника делали оруженосцем, если рыцарь-патрон находил, что его подопечный достиг должных успехов в обучении. Оруженосцу впервые давали в руки меч. В этот период молодые люди совершенствовали свои познания в военном искусстве и искусстве вежества, а также участвовали в военных кампаниях и сражениях. И только после нескольких лет такой службы оруженосец мог рассчитывать на получение рыцарского звания.

41

Глава содержит большое количество скрытых цитат из «Троянок» Сенеки, «Троянских историй» Жауме Кунезы и «Горестного плача царицы Гекубы» Руиса де Курельи. Вообще история Троянской войны была чрезвычайно популярна в средние века. Исследователи полагают, что наибольшее распространение и влияние имела «История разрушения Трои» (1287) Гвидо делле Колонне, который адаптировал известный «Роман о Трое» Бенуа де Сент- Мора. Она была написана на латыни, а затем переведена на итальянский, каталанский, немецкий, арагонский, кастильский, английский, шотландский, французский языки. На каталанский ее переводят в Королевской канцелярии в правление Петра Церемонного — каталанский текст принадлежит служащему канцелярии Жауме Кунезе. Он закончил его в 1374 г. и назвал «Троянские истории». Текстологический анализ, проведенный такими исследователями, как Ж. Гиа (J. Guia), М. Конка (М. Conca), М. де Рикер, К. Виттлин, Ж-М. Перужо Мелгар (J.M. Perujo Melgar), убедительно доказывает, что Мартурель пользовался в работе над «Тирантом» переводом Жауме Кунезы.

В тексте романа встречаются как отдельные персонажи из «Троянских историй» (Гектор, Ахиллес, Геракл, Парис, Плена, Ясон, Медея, Троил, Приам, Агамемнон, Пенфесилея), так и ссылки на конкретные эпизоды (похищение Елены, суд Париса, осада и разрушение Трои и т. д.). Однако источником «троянского» материала для Мартуреля служит не только текст Кунезы, но и трагедии Сенеки, «Метаморфозы» Овидия, творчество валенсийца Руиса де Курельи, обрабатывавшего мифологические сюжеты.

42

К чему блага и богатства... — Отрывок связан со стихотворением XXI Аузиаса Марка.

43

Медные шипы — шары с несколькими шипами, которые рассыпали по земле, чтобы затруднить продвижение противника. По-русски назывались «чеснок».

44

Анафил — арабский духовой инструмент, представляющий собой длинную трубу.

45

..умылись в крови... перепачкался он мавританской кровью. — Реально такого обычая, видимо, не существовало, однако его появление на страницах романа не случайно. Кровь всегда рассматривалась как магический источник жизни и силы. Так, герой скандинавского эпоса Сигурд, как только ему на язык попало несколько капель крови дракона Фафнира, обрел способность понимать речь птиц. Зигфрид Нидерландский — герой германского эпоса «Песнь о нибелунгах», омывшись кровью убитого дракона, «весь ороговел», т. е. стал неуязвимым для оружия. Другой герой песни — Хаген — советует для возбуждения воинственного духа и восстановления сил утолять жажду «кровью тех, кто в бою убит». Эти представления находили отражения не только в литературе, но и в реальной жизни. Единственным средством от проказы, например, считалось омовение кровью невинных младенцев. А в период гонений на христиан кровь тех, кто погиб мученической смертью, собиралась с земли специальной белой тканью — столой, которая, как указывают источники, часто обретала чудотворные свойства.

46

от начала и предвечно (лат.).

47

в уме Божием (лат.).

48

...в святой обители твоей Пюи, что во Франции... — Имеется в виду известное место паломничества в средние века — храм Нотр Даме де Пюи в департаменте Верхняя Луара.

49

Граф Стаффорд — Хемфри Стаффорд (1402—1460), с 1444 г. — герцог Букингемский; получил титул по случаю бракосочетания Генриха VI и Маргариты Анжуйской (см. примеч. 4 к гл. 29).

50

Праздник Волхвов — в православной традиции — Богоявление; празднуется Католической Церковью 6 января.

51

Пятидесятница — праздник, в который вспоминается сошествие Святого Духа на апостолов. Празднуется на пятидесятый день после Пасхи.

52

...стальной короною. — Сына отшельника коронуют стальной (т. е. железной) короной потому, что он не был лицом королевской крови (иначе его короновали бы золотой или серебряной короной — см., напр., гл. 222). В то же время сталь считалась дорогим материалом.

53

Коннетабль — первоначально — военный советник короля, глава королевских рыцарей. С XIV в. — главнокомандующий армией.

54

С каждый днем слабел в английских рыцарях боевой дух... И велел тогда славный король... — Эти две фразы представляют собой прямое заимствование из написанной немногим ранее «Тиранта Белого» «Трагедии Ланселота» Моссена Граса — вольного перевода «Смерти Артура» Томаса Мэлори.

55

И случилось так... — С этой главы (и вплоть до гл. 35) Мартурель достаточно точно пересказывает «Книгу о рыцарском ордене» Рамона Люля, при этом явно использует трактаты и других авторов.

56

Древо рыцарства» — трактат кон. XIV в., автором которого является француз Оноре Буве. Переведен на каталанский язык в 1429 г. Как предполагают исследователи, Мартурель пользовался книгой, в которой трактат Люля и трактат Буве были объединены.

57

Называют меня Тирант Белый... — Далее (в гл. 222) Мартурель пишет, что его герой происходит из славного рода рыцарей Соляной Скалы (правда, тоже бретонского). Такая «путаница» с генеалогией не случайна — во времена Мартуреля многие знатные фамилии мифологизировали и героизировали прошлое своих предков, составляя фантастические генеалогические древа.

58

..мать моя — дочь герцога Бретонского... — То, что Тирант родом из Бретани, не случайно. В XV в. особым почитанием пользовался доблестный и знаменитый бретонский воин Бертран дю Геклен, которого считали десятым после «девяти бесстрашных» (см. также примеч. 1 к гл. 37).

59

...прозвали меня Тирант Белый. — В валенсийском диалекте XV в. слово «tirant» в качестве прилагательного означало то, что еще не достигло полной зрелости, а в качестве существительного — штырь, скрепляющий стены, на которые опирается свод. Прозвище свое герой наследует от своей матери Бланки, т. е. Белой. В то же время оно символично, т. к. «blanc» означает белый цвет, что в средние века соответствовало чистоте, целомудрию, невинности, правде, свету и мудрости. Также оно обозначает в старокаталанском и рыцарское вооружение (см. примеч. 2 к гл. 41).

60

...по случаю своей женитьбы на дочери короля Французского... — В основу этого рассказа Мартурелем положен исторический факт: Генрих VI, король Англии, 24 мая 1444 г. женился в Туре на дочери Рене Анжуйского Маргарите. В конце мая 1445 г. в Вестминстере в честь этого события состоялся рыцарский турнир, который длился три дня.

61

Праздник Святого Михаила. — Отмечается 29 сентября.

62

...такой белизны необыкновенной у инфанты кожа... — Сравнение, достаточно распространенное в средневековой литературе. Мы его, напр., обнаруживаем в произведении Филиппа де Реми «Жан и Белокурая красавица» («Jean et Blonde») (XIII в.): «Gorge ot belle et bien agensie, / Que Dix meismes 1’ot taillie, / Tenre et blance... / Quant elle vin rouge buvroit, / On li verroit bien avaler / Et par mi la gorge couler» («У нее была прекрасная изящная шея, / Какую лишь сам Господь мог сотворить столь совершенно, / Нежная и белая... / И когда пила она красное вино, / Видно было, как она его глотает / И как струится оно по ее горлу»].

63

...продлятся один год и один день... — В этом сроке нет никакого художественного преувеличения. В XV в. рыцарские турниры на самом деле длились долго. Так, например, знаменитый рыцарь Жак де Ладен держал оборону у Источника Слез (Pas de la fontaine de pleurs) на реке Сона во Франции целый год.

64

...и за семьсот пятьдесят два года до рождения Иисуса Христа... — Мартурель здесь точен: Рим действительно начал строиться ок. 752 г. до н. э.

65

В начале мира нашего... — Этот пассаж заимствован из «Ланселота» (1215—1230), который входил в корпус французских текстов «Артуровской Вульгаты» («Vulgata arturica»), содержащих прозаические произведения артуровского цикла. После перевода на каталанский язык в середине XIV в. «Ланселот» стал одним из самых читаемых текстов в Арагонской Короне.

66

И в пример приведу я... — Этой истории в трактате Люля нет. Здесь Мартурель начинает центральную — «константинопольскую» — тему романа. Квинт Старший выступает в рассказе в качестве «предгероя» и примера для подражания Тиранту Белому.

67

...а главный храм превратили они в конюшню... — Когда турки в 1453 г. захватили Константинополь, они действительно устроили конюшню в Святой Софии.

68

...а не то своими руками смешаю я известь да песок с кровью твоей... — Мартурель имеет в виду, что герой использует кровь турка, чтобы сделать «el morter» — строительную смесь из извести, песка и воды, которую применяли вместо цементного раствора.

69

Собор Святого Иоанна Латеранского. — Речь идет о папской базилике середины V в. Сан Джованни ин Латерано, которая освящена в честь Иоанна Крестителя и расположена на знаменитом холме Латеран в Риме.

70

...каково значение панциря... — Этот пассаж Мартурель заимствовал не из трактата Люля, а из «Ланселота» в прозе, заменив слово «haubers» («кольчуга») на «cuirassa» («панцирь»), Такая замена определена тем, что к середине XV в. кольчуги постепенно выходят из употребления, уступая место панцирной защите.

71

...и колдунов. — Мартурель использует слово «els nigromantics» («некроманты»), т. е. те, кто практикует черную, «дьявольскую» магию.

72

И тогда заслуживает он...— С этого момента Мартурель описывает реально существовавший обряд лишения рыцарского звания. Отметим, что в трактате Люля об этом речь не идет.

73

Псалом проклятия — псалом 108, получивший такое название за строчки, призывающие проклятие на головы врагов (см.: Пс. 108: 6—20).

74

...столь же доблестные и необыкновенные рыцари... — В рыцарском идеале, разработанном в эпоху средних веков, было заложено стремление следовать лучшим образцам прошлого. С этим связан т. н. «культ девяти бесстрашных». Ок. 1312 г. Жак де Лонгийон выводит в своем произведении «Обет павлина» группу героев, достойных подражания: Гектор, Цезарь, Александр Великий, Иисус Навин, Давид, Иуда Маккавей, Артур, Карл Великий, Готфрид Бульонский. Эта идея получает распространение и признание, «девяти бесстрашным» посвящают баллады, их изображают на шпалерах.

75

...о непобедимых... Сципионе и Помпее, о Ганнибале, об Октавиане и Марке Антонии... —Сципион Африканский — один из лучших римских полководцев (ок. 235 — ок. 183 гг. до н. э.), завоеватель Карфагена. Помпей — римский государственный деятель и полководец (106— 48 гт. до н. э.). За заслуги перед Римом получил прозвище Великий. Ганнибал — известный карфагенский полководец (ок. 247—183 гг. до н. э.), одержавший в ходе Второй Пунической войны ряд крупных побед над римлянами. Октавиан — римский император с 27 г. до н. э., совместивший сильную личную власть с республиканскими государственными институтами. Победой в 31 г. до н. э. над римским полководцем Марком Антонием и египетской царицей Клеопатрой завершил гражданские войны. Марк Антоний — римский полководец (ок. 83— 30 гт. до н. э.), сторонник Цезаря.

76

Иосиф Аримафейский — знатный член Синедриона, тайный ученик Христа. В Евангелии от Матфея рассказывается, что, получив разрешение у Пилата, он снял тело Иисуса с креста и затем предал погребению (см.: Мф. 25: 57—60).

С образом Иосифа Аримафейского связана легенда о том, как он собрал в чашу драгоценную кровь Христа и позднее привез в Англию, где следы ее теряются. Это дало развитие легенде о Святом Граале, который играет в литературе роль многозначного символа, того этического идеала, который стремятся достичь многие герои средневековых рыцарских романов.

77

...Ланселот Озерный, Гавейн, Бор и Персиваль... Ланселот Озерный — рыцарь Круглого стола, герой средневековых романов (в том числе «Ланселота, или Рыцаря телеги» Кретьена де Труа) из т. н. «артуровского» цикла. Гавейн — рыцарь Круглого стола, популярный герой средневековых рыцарских романов (напр., протагонист поэмы XTV в. «Смерть Артура», анонимной английской поэмы XV в. «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь», один из героев романа Т. Мэлори «Смерть Артура», антагонист Парцифаля в романе Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль»), Бор, или Боор Бесстрашное Сердце — сын короля Артура и девы Лионоры, действующее лицо романа Т. Мэлори «Смерть Артура». Персеваль — рыцарь Круглого стола, герой незаконченного романа Кретьена де Труа «Персеваль» (ХП в.), романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» (1198—1210), Т. Мэлори «Смерть Артура» (1488) и других, в которых рассказывается о поисках рыцарем чаши Святого Грааля.

78

Галеас. — Так в каталонской транскрипции обозначали Галахада, сына Ланселота, чье имя в различных источниках пишется по-разному. Именно этот рыцарь завоевал Святой Грааль, ибо был целомудрен и чист душой. И, как пишет Т. Мэлори, «с тех пор не было больше на земле человека, который мог бы сказать, что видел Святой Грааль».

79

Рыцарь Мунтанья Негра (Черная Гора). — Так называли известного албанского эмира Эскандер-бека, к которому благоволил Альфонс Великодушный.

80

Герцог Экстер. — Был коннетаблем и адмиралом в правление Генриха V. Ум. в 1447 г.

81

Джон Стюарт — сэр Джон Стюарт Дарнлей (ум. в 1429 г.), глава Шотландской гвардии, участник сражения при Боже в 1421 г., и ряда военных кампаний в 1426 и 1427 гг. В 1423 г. был пленен.

82

Праздник Святого Иоанна. — Отмечается 24 июня.

83

...участвовать в турнире... — Турниры осуждались Церковью и периодически запрещались. Так, в нач. XIV в. папа Климент V объявил анафему всем рыцарям, участвующим в турнирах, и запретил хоронить их в освященной земле. Запрещали турниры Филипп Красивый в 1313 г. и Филипп Длинный в 1318 г. Но рыцарские состязания неизменно воскрешались.

84

...в стальных доспехах... — «Armat en blanch» на каталанском прежде всего означает стальные доспехи. Выкованные из стали, они были прочными и дорогими и потому высоко ценились. Но здесь возможен и второй смысл. Если ранее доспехи (прежде всего шлемы) покрывали краской, чтобы украсить и предохранить их от ржавчины, то в XV в. начали применять воронение стали. При этом добивались различных оттенков синего, черного и белого. Выражения «рыцарь в белых доспехах» или «рыцарь в синих доспехах» утратили свою фигуральность. Поэтому есть основания предположить, что герцог Ланкастер был в стальных доспехах белого цвета, т. к. «blanch» в каталанском языке обозначает «белый».

85

..ни отслужить мессу, ни освятить чудесное тело Христово без куска льняного полотна... — Льняная ткань была распространена в древнем Израиле наряду с шерстяной. Из нее ткалась плащаница — полотно, в которое заворачивали умерших. В память о том, что именно льняной тканью обернули тело Христа после снятия с креста, покров, которым закрывают Святые Дары во время мессы, а также отдельные части богослужебного облачения изготавливаются из льна.

86

...шли продажные женщины... у каждой на голове был венок... чтобы могли их отличить... — Средневековое общество всегда внешне помечало иноверцев и людей, занимающихся постыдными ремеслами. Продажные женщины, даже богатые и независимые, обязательно ограничивались в праве выбора покроя платья и ткани для него. Так, во Франции XIV в. и в Тоскане XV в. все куртизанки носили желтое покрывало, в Милане — маленький белый головной платок и узкий красный пояс, в Генуе — темно-зеленую обувь.

87

Гринвич — сейчас городской округ Большого Лондона, ранее — город Лондонского графства.

88

...о турнирах и сражениях, которые могли произойти на этих празднествах. — В реальной жизни проведение турниров строго регламентировалось: убедившись, что запретить турниры не удается, Церковь ограничила их проведение днями с пятницы по воскресенье. С понедельника по четверг они официально не разрешались.

89

...пять марок золотом. — С нач. 9-го столетия марка была распространенной денежной единицей в Западной Европе. Весовое ее наполнение менялось в зависимости от страны и века. В Каталонии имела хождение с XII в. В XIV в. барселонская марка равнялась 234,4 г золота или серебра.

90

Золотой меч. — С нач. XV в. в моду вошло дорогое и богато изукрашенное оружие. Русский историк оружия П. фон Винклер пишет, что только один рубин, которым был инкрустирован меч французского вельможи, присутствовавшего при торжественном въезде Карла VII в Руан в 1449 г., стоил 20 тыс. руб. серебром.

91

...золотые короны. — Короны являлись знаком дворянского достоинства. По ним (по форме, материалу, количеству украшений, знакам отличия) можно было определить титул и социальное положение человека (см. примеч. 3 к гл. 27).

92

...не... волшебством или чародейством... — Подобного рода «чудеса» имели место не только в рыцарских романах, но и в реальной жизни, о чем свидетельствует историография (напр., испанские «Коронация королей Арагона» Иеронимо де Бланкаса, «Хроника дона Иоанна П», французские «Мемуары» Ла Марша и т. д.). В том числе есть свидетельства, что в 1432 г. в Лондоне для Генриха VI были построены три фонтана в виде аллегорических статуй Милосердия, Милости и Сострадания, из которых било вино.

93

Сеньор Эскала Ромпуда. — За исключением сеньора Эскады Ромпуды, все персонажи, упоминающиеся в этой главе, — реально существовавшие люди.

94

...по примеру... Ахилла, что оказался среди дочерей... Приама. — Ахилл жил переодетым в женские одежды среди дочерей царя Ликомеда на острове Скирос. С троянским царем герой встречался в собственном шатре, когда Приам приходил к нему переодетым, чтобы выкупить тело Гектора.

95

День Успения Богоматери. — Отмечается 15 августа.

96

Генрих — король Генрих VI Английский (1399—1413 гг.).

97

Король Генрих (лат.).

98

Латный нашейник — деталь боевого доспеха, появившаяся в XIII—XIV вв. (т. н. «gorgerette» или «gorgerin»). Плотно закрывал одну из самых уязвимых частей тела рыцаря — шею. В символическом плане обозначает покорность рыцарскому ордену и своему сеньору.

99

И поцеловал его в уста. — В средние века отношения между людьми в большей степени определял не документ, но ритуал. Жест, слово, формула, клятва имели символическое значение и придавали действиям людей высокую и обязательную ценность. Посвящение в рыцари было долгим и тщательно разработанным ритуалом, в котором жест тесно связывался со словом. Так, государь, посвящая кого-либо в рыцари, три раза плашмя ударял мечом по его плечу со словами: «Во имя Божие, во имя святого Михаила и святого Георгия». Затем давал троекратное лобызание новому рыцарю. Связано это было с тем, что одновременно с рыцарской присягой приносилась и клятва верности (оммаж) сюзерену-государю. Троекратное целование служило символическим подтверждением этого акта.

100

...в полном вооружении... — До кон. XV в. рыцари сражались на турнирах в обычном боевом облачении, которое дополнялось отдельными турнирными деталями. Так, после 1333 г. для поединка на копьях начали использовать main de fer — составленную из отдельных пластинок стальную рукавицу, прикрывавшую кольчужную перчатку. Около 1340 г. появился нагрудник-пластрон с прикрепленным к нему фокром (см. примеч. 14 к гл. 189). Специальные турнирные доспехи появились позже. Они отличались от обычных усилением защиты и, соответственно, увеличением веса (85 кг вместо 25—30 кг).

101

...передали... в руки верных судей... — то есть лиц, которые следили за соблюдением правил поединка и могли его прервать в случае необходимости.

102

Рипида — лучистый круг из серебра или золота, укрепленный на длинном древке и используемый во время богослужений.

103

...с копьями наперевес... — Копье являлось основным оружием нападения для рыцаря. Его длина составляла примерно 5 м. Древко делалось, как правило, из древесины ясеня, легкой и прочной. Чтобы защитить руку и кисть, с конца XIII в. на древко прикрепляли конусообразную металлическую чашку-гарду (т. н. «нодус»). Наконечник чаще всего делался длинным и узким, чтобы легче пробивать латы соперника. В походах копье укрепляли вертикально возле правого стремени в т. н. «башмаке», а в бою удерживали на уровне загривка лошади, направляя удар в живот противника. Европейское турнирное копье состояло из корончатого наконечника (т. е. трубки с тремя или четырьмя зубцами) и древка с нодусом; общая длина — 3 м 70 см, диаметр древка — 90 мм.

104

...все рыцари...должны быть жестокими... — Ярко выраженный эротический характер рыцарского турнира, представлявшего собой битву за женщину, требовал кровавой неистовости (об этом см.: Хейзинга И. Осень Средневековья. М., 1988. С. 84).

105

Герцог де Берри. — При жизни Мартуреля титул герцога де Берри (герцогство в Центральной Франции) носил Карл Французский (1446—1472), четвертый сын Карла VII.

106

...брошь приколота была к завязкам блузы... — В оригинале употреблено слово «brial». Эту одежду, по-французски называвшуюся «котта», носили поверх нижней рубашки, но под верхним платьем. Котты шились из дамасского шелка (камки), узорного атласа, иногда — из бархата или парчи. Они изящно облегали верхнюю часть тела и шнуровались на груди.

107

...приколол... брошь к своей шапочке. — В оригинале употреблено слово «bonet». Это невысокий мужской головной убор, имеющий форму цилиндра или конуса со срезанным верхом. Шился из бархата, атласа и был принадлежностью костюма только очень знатных персон — королей, рыцарей. По моде того времени украшался брошами.

108

...выхватил он свой меч... — У Мартуреля — «una copagorja», т. е. оружие с коротким клинком. В средние века один и тот же кинжал могли называть по-разному: «lа daga», «lа copagorja», «el punyal».

109

...и пошли рубиться... — Для описания схватки автор употребляет словосочетание «иnа brega civil», что должно обозначать сражение, не регламентированное правилами рыцарского поединка.

110

Писано моей рукой... — Вызов на поединок обязательно должен был быть подписан рыцарем лично и скреплен его печатью, тогда как само письмо составлялось писцом.

111

Золотое эскудо — старинная золотая и серебряная монета, имевшая хождение на территории Испании и Португалии.

112

...увез за три мили... — В данном случае речь идет о римской миле, равной 1482 м.

113

...имя которому было Жерузалем... — Герольды были известны не по именам собственным, а по именам-титулам, которые переходили от одного исполнителя этой должности к другому. Жерузалем (т. е. Иерусалим) — титул герольда, представляющего королей Арагона.

114

...в соответствии с моей службой и принесенной клятвой... — Герольды обладали особым статусом, считались неприкосновенными, были не только вестниками войны или мира, но и действовали от имени государя или сеньора, являясь своего рода дипломатическими персонами. Герольды следили за соблюдением рыцарских ритуалов и, в частности, за ходом поединков, имели право вмешиваться в ход турнирной схватки и даже прекращать ее. По роду службы обладали различной конфиденциальной информацией, которую обязаны были хранить в строгой тайне.

115

...не хотел бы я попреков да позора от добрых рыцарей. — Тирант советуется с герольдом потому, что на турнирах, объявленных в честь королевских свадеб, запрещалось участвовать в личных поединках, не предусмотренных заранее.

116

...смело можете сразиться с этим рыцарем... ибо он - зачинщик... — К XIV в. турниры рассматривались как развлечение, военное состязание, рыцари бились облегченными копьями и мечами, чтобы свести возможность увечья до минимума. Поэтому вызов на поединок «не на жизнь, а на смерть» (см. также примеч. 2 к гл. 65) трактовался как преступление.

117

...зовут его Кларос де Кларенса... — Согласно биографическим сведениям, во время пребывания в Англии Мартурель познакомился с герольдмейстером герцога Кларенса (due de Clarence), который носил прозвище-титул Clarenceaux. В тексте романа он превратился в герольдмейстера Клароса де Кларенсу.

118

...богатое дворянское платье... — В тексте Мартурель употребляет словосочетание «roba d’estat». Это может быть т. н. «гербовая одежда», украшенная вытканными или вышитыми золотыми или серебряными нитками рыцарскими гербами. Обычай предписывал носить ее во время турниров, при дворе и во время военных действий. Но, возможно, автор имеет в виду т. н. «упленд» — самую роскошную верхнюю одежду Средневековья: мужское платье распашного типа, очень широкое, застегивающееся от горла до пояса. Ниже полы, как правило, не застегивали, чтобы была видна дорогая подкладка. Упленд шился из самых дорогих тканей, богато отделывался и часто выступал в качестве церемониальной одежды.

119

...из парчи... — Парчу в XV в. ткали в Барселоне либо привозили из Венеции.

120

...подбитое соболем... — Во времена Мартуреля шкурки соболя привозили в Европу с Сицилии, тогда важнейшего центра пушной торговли.

121

...вести бой на равных и без уловок... — Фраза «sense falsa mestria» в оригинале обозначает, что вовремя боя противники не имеют права совершенствовать ни вооружение, чтобы сделать его опасней, ни доспехи, чтобы увеличить их прочность.

122

...кинжалы с острием полторы пяди в длину... — Описывая кинжал, Мартурель уточняет, что должна использоваться «мерка Монпелье» («сапа de Montpelier») — мера длины, распространенная в Арагонской Короне в средние века и равная 0,199 м. Таким образом, длина кинжала — 0,497 м, что являлось нормой для оружия этого типа в XV в.

123

...не на жизнь, а на смерть. — Исторические документы свидетельствуют, что поединки на таких условиях (с бумажными доспехами и реальным оружием) происходили в действительности и носили название «batalla perillosa» («опасная схватка»),

124

...вышел щит... — В тексте Мартурель уточняет, что щит вышел «а manera d’adarga». Adarga (или darga) — щит арабского происхождения из шкур антилоп, сшитых вместе. Имел овальную или сердцевидную форму.

125

...когда король пойдет к мессе... — Поединок, о котором сговаривается Тирант, из-за опасного характера назывался «batalla clandestina» («подпольный поединок») и должен был происходить тайно, в лесу или ином укромном месте, поскольку не имел королевского одобрения. По этой причине герольд выбрал время, когда король и весь двор будут на мессе.

126

...навеки будет проклят... — Согласно доктрине Католической Церкви, самоубийство признается страшным грехом, карающимся вечным пребыванием в аду.

127

Как есть вы между нами посредник... — Тирант, обращаясь к Жерузалему, дословно говорит: «Как вы есть верный среди нас». Определение «верный» («fidel») применительно к герольдмейстерам, герольдам и их помощникам означало, что они стоят на страже законов рыцарского поединка.

128

...развязать туфельку... — Мартурель точно определяет тип обуви — «tapi», своего рода сандалии на толстой пробковой подошве, подбитой кожей, с верхом из дорогих тканей (атлас, камка, бархат), расшитых драгоценными камнями или прочими украшениями.

129

...семь смертных грехов. — Согласно католической доктрине, это грехи, которые произошли от «корня всякого зла — гордыни»: тщеславие, зависть, гнев, уныние, скупость, чревоугодие, расточительность.

130

Литания — молитва, в которой призывания Бога и святых чередуются с повторяющимися прошениями (напр.: «Отче Небесный, Боже, помилуй нас! Сын, Искупитель мира, Боже, помилуй нас! Дух Святый, Боже, помилуй нас!» и т. д.).

131

Принц Уэльский. — Исследователи полагают, что это Эйвон Тюдор, который женился на королеве Екатерине Английской.

132

...навстречу несся огромный пес... — Битва рыцаря с животным традиционна для рыцарской литературы. Она берет свое начало от эпической традиции (укрощение Буцефала Александром, усмирение льва Сидом). Фольклорные источники рассказывают, как король Артур сражался с чудовищным котом Шапалу, а рыцарь Макэр — с борзой. Книги, посвященные рыцарским биографиям, также повествуют о подобных поединках (напр., Педро Ниньо, граф де Буэлна, живший в правление Иоанна П Кастильского, сражался с диким кабаном). Таким образом, сам по себе поединок Тиранта с псом не является необычным, однако нова трактовка: Мартурель выстраивает его в соответствии с законами турнирного боя, словно пес — рыцарь.

133

Фриза — область, расположенная на территории современных Нидерландов и Германии.

134

Аполлония. — Так Мартурель называет Польшу.

135

Корабельный марс — площадка в верхней части мачты для наблюдения и управления парусами.

136

...без гарды... — Точнее, без нодуса, т. е. без металлической конусообразной чашки на древке копья, защищающей руку (см. также примеч. 6 к гл. 59).

137

...завязки шлемов. — Следует отметить, что Мартурель точно придерживается военной терминологии. В этом эпизоде рыцари носят бацинет (bacinet), который делался из толстой стали с забралом, выступающим вперед и надежно защищающим верхнюю часть лица. Шея же и подбородок прикрывались кольчугой или стальным нашейником. С другими частями доспеха шлем соединялся особыми завязками.

138

Куролес Мунтальбанский. — В оригинале этот рыцарь носит имя Kirieleison de Muntalba. Поскольку русский глагол «куролесить» восходит к греческому «Kupie iXerjaov» («Господи, помилуй!»), переводчик счел возможным перевести это имя на русский язык как Куролес, что соответствует ироническому звучанию имени этого персонажа в оригинале.

139

...гербы вверх ногами... — Согласно ритуалу, щит рыцаря, совершившего преступление, переворачивали вверх ногами в знак позора.

140

...разрезано по буквам А-В-С... — В средние века вызовы на поединки (как и многие другие документы) оформлялись следующим образом: один и тот же текст писался два раза на одном листе бумаги или пергамента; между текстами в качестве разделительной строки использовались первые буквы алфавита или какая-либо заранее обговоренная словесная формула. Затем лист разрывался надвое так, чтобы верхняя часть разделительной строки осталась на одной половине, а нижняя — на другой. Один документ отсылался лицу, которому предназначался, а второй оставался у другой стороны. Таким образом, всегда можно было убедиться в подлинности документа, если сложить его половины вместе.

141

Дерево алоэ — дерево с пахучей древесиной, привозимое в Европу из Азии (в частности, из Индии). Упоминается в Библии: «<..> нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами» (Песн. 4: 14).

142

Дарохранительница — сосуд в виде ковчега или шкатулки для хранения Святых Даров. Почитается верующими как место реального присутствия самого Иисуса Христа и потому является «сердцем живым» всякого храма.

143

Томас Мунтальбанский. — Под этим именем Мартурель вывел в романе своего врага — дона Гонсалбо д’Ихара, командора де Мунталба, который приобрел у него замок с прилегающими к нему землями, но не заплатил за покупку. Оскорбленный Мартурель не только пытался получить причитающуюся ему сумму через суд, но и два раза вызывал обидчика на поединок. Однако дон Гонсалбо д’Ихар отказался принять вызов, ссылаясь на то, что ему, командору ордена Сант Яго, религия запрещает участвовать в поединках.

144

...был он силы необыкновенной и богатырского сложения... — Следует отметить, что сражение с великаном восходит к фольклорным и библейским мотивам борьбы слабого с сильным (Давид и Голиаф). В рыцарские биографии, на которые, в частности, ориентировался Мартурель, обязательно входил поединок этого типа, который служил своеобразной инициацией героя.

145

Самсон — библейский герой; известен удивительной силой: убил голыми руками льва, разорвав его, а позднее, вооруженный лишь ослиной челюстью, сразил тысячу своих врагов-филистимлян (см.: Суд. 14: 5—6; 15: 14—16).

146

...причастили кусочком хлеба... — Строго говоря, это не было причастием, так как братья францисканцы дали рыцарям неосвященный евхаристический хлеб. Тирант и Куролес Мунтальбанский не могли причащаться, ибо убийство на турнирах осуждалось Церковью.

147

Орден Подвязки — первый светский орден в Европе. Основан Эдуардом III в 1348 г. в замке Виндзор. Легенда, излагаемая в «Тиранте», приведена в труде итальянца Полидора Вергилия «История Англии» в 1534 г., т. е. через 44 года после опубликования романа валенсийского писателя. Исследователи предполагают, что Мартурель услышал легенду от молодого короля Генриха VI, когда был в Англии. Об уставе и истории ордена Мартурель знал также благодаря личным контактам (например, с Джоном Холландом, графом Хантингтонским и герцогом Экстером) — рыцарями, являвшимися членами ордена.

148

Девицу ту звали Мадресильва... — В английской традиции эту девицу зовут либо Катерина Монтакут, графиня Солсбери, либо Иоанна, дочь графа Кента. Мартурель заимствовал имя героини у галисийского писателя Хуана Родригеса дель Падрона (Juan Rodriguez del Padron), писавшего по-испански.

149

Ведь королевские руки такие длинные... — Цитата из «Героид» Овидия: «Ап nescis longas regibus esse manus?» («Или ты не знаешь, что у царей длинные руки?» — XVII. 168).

150

Пусть будет наказан тот, кто плохо об этом подумает!

151

А возле меча будет шлем... — Мартурель указывает на особый тип шлема — «elm», который использовали в XV в. только во время турниров или церемоний.

152

...мантию до пят из синего дамаста... — В сентябре 1351 г. Эдуард III заказал двадцать четыре мантии из дамасского шелка цвета лазури и столько же подвязок с вышитым на них девизом. Ношение мантии было обязательным, когда отмечался день учреждения ордена Подвязки и в других особо торжественных случаях.

153

Сама же подвязка выглядела вот как... — Мартурель точно описывает подвязку, но не упоминает, что она была темно-синего цвета, символизирующего в геральдике доблесть и превосходство. Кроме того, надпись на подвязке по-французски звучит несколько иначе: «Honni soit qui mal у pense» («Да устыдится тот, кто плохо об этом подумает»).

154

Герольд по имени Подвязка. — При учреждении рыцарских орденов короли назначали герольда, который получал прозвище в честь этого ордена. Поэтому в Англии, Бургундии, Бретани, Анжу существовали герольды Подвязка, Золотое Руно, Горностай, Дикобраз и т. д.

155

Тамплиеры — члены Тайного рыцарства Христова и храма Соломона — духовно-рыцарского ордена, основанного в ХП в. в Иерусалиме бургундским рыцарем Гюго де Пэнем. В 1128 г. Собор в Труа утвердил устав тамплиеров, в разработке которого участвовал Бернард Клервосский. Все члены ордена принимали три монашеских обета: бедности, послушания и целомудрия, однако военная деятельность превалировала над собственно монашеской. Согласно предписанию Папы Евгения Ш, члены ордена носили белый плащ, украшенный большим красным крестом. Булла Александра Ш (1163 г.) объявляла тамплиеров независимыми от любой светской и духовной власти, кроме папской. Во главе ордена стоял гроссмейстер, управлявший при помощи генерального капитула (собрания должностных лиц и глав обителей) и имевший резиденцию в Иерусалиме. С утратой христианами Святой Земли тамплиеры переселяются на Кипр, а затем — во Францию, в Париж. 13 октября 1307 г. все тамплиеры Франции во главе с магистром Жаком де Моле были арестованы и, по обвинению в ереси, приговорены к смертной казни в 1310 г. Имущество тамплиеров отошло к ордену иоаншггов.

156

...новый орден, который получил имя Святого Иоанна Иерусалимского. — Имеется в виду Иерусалимский орден Св. Иоанна (полное название — Орден всадников госпиталя Святого Иоанна Иерусалимского), члены которого назывались сперва иоаннитами (или госпитальерами), а затем — родосскими и мальтийскими рыцарями. Этот древнейший духовно-рыцарский орден основан, по преданию, в 1048 г. После завоевания Иерусалима крестоносцами (1099 г.) несколько французских рыцарей объединяются в религиозную конгрегацию, члены которой обязывались посвящать себя уходу за больными и бедными, для чего создали странноприимный дом (1113 г.). С этого момента их стали называть «госпитальной братией святого Иоанна». С 1118 г. члены общины в обязательном порядке принимали монашеские обеты бедности, целомудрия и послушания и носили черный плащ с белым полотняным крестом слева. Позднее к этим обетам добавился обет биться с неверными и община превратилась в рыцарский орден. Члены ордена подразделялись, как и тамплиеры, на три класса и носили два плаща: красный — для войны и черный в обычное время. Плащ украшался восьмиконечным крестом, символизирующим восемь рыцарских добродетелей. Управлял орденом Великий магистр посредством тайного совета, в который входили главы восьми т. н. «наций», на которые делились иоанниты (Прованс, Овернь, Франция, Италия, Арагон, Кастилия, Германия, Англия). После утраты Святой Земли иоанниты переселились на остров Родос (1306—1308 гт.) и владели им более двух столетий, пока не были вытеснены турками в конце 1522 г. В 1530 г. иоанниты высадились на остров Мальта и с этого момента стали называться мальтийскими рыцарями.

157

Когда же пал Иерусалим... — С 1244 г. Иерусалим находился в руках мусульман.

158

А храм Соломона опустел. — В 1123 г. восемь французских рыцарей составили братство, члены которого обязались сопровождать паломников по дороге в Иерусалим и защищать их от нападений неверных. Король Балдуин представил им часть своего дворца, т. н. Temple, построенный на месте древнего Соломонова храма. Они приняли имя «Бедных братьев Иерусалимского храма» или «Тамплиеров».

159

Султан Египетский. — Так, а также султаном Каирским и султаном Вавилонским называли в средние века правителей Египта. С 1250 по 1517 г. у власти в этой стране находилась династия мамелюков (см. примеч. 3 к гл. 99).

160

К тому же генуэзцы... решили, что и город, и замок захватят без труда. — Описанное Мартурелем нападение на Родос генуэзцев не является историческим фактом. Родос был стратегически важным пунктом для каталонских и валенсийских купцов, банкиров, моряков, т. к. иоанниты покровительствовали им. Генуэзцы, настроенные враждебно к Альфонсу Великодушному, обвиняли орден в протекционизме каталонцам, но не стали помогать султану Египта в его военной кампании против Родоса. В основу своего рассказа Мартурель положил историческое событие: атаку острова египетским флотом в 1444 г. Дважды Родос оказывался в осаде, но оба раза был отбит. Египетскими войсками тогда командовал султан аз-Захир Сайф ад-дин Джакмак (1438—1453 гг.), а обороной острова — Жоан де Ластик, представлявший в ордене Овернь (см. выше примеч. 2). Об осаде Родоса барселонский купец и поэт Франсеск Ферре, который находился на острове во время боевых действий, написал поэму «Романс о нападении султана на Родос» («Romany de Parmada de Solda contra Rodes»), которую Мартурель мог читать.

161

...получает отпущение всех грехов, дарованное Папами Римскими. — Римская Католическая Церковь поощряла культ реликвий. Так, один лишь взгляд на монету, входившую в число знаменитых Иудиных сребреников, мог сократить пребывание души в аду на четырнадцать столетий. Грехи отпускались и за другие благочестивые поступки. Те, например, кто проползал на коленях все двадцать восемь ступеней Латеранской церкви в Риме, повторяя на каждой «Отче наш», вообще освобождали свою душу от чистилища. А участие в шествии по священной дороге от Латеранской церкви до собора Святого Петра приравнивалось по «душеполезности» к паломничеству к святым местам в Иерусалиме. Такая практика отпущения грехов связана с представлением средневековых католических теологов о том, что Церковь и ее служители обладают возможностью оправдать верующих перед Богом за счет т. н. «запаса добрых дел», имеющихся у Папы и духовенства, при условии принесения паствой минимальных жертв.

162

...с тернового венца Иисуса. — В Европу святые реликвии распятия Иисуса Христа — терновый венец и части креста Господня — принес из крестовых походов в Египет и Палестину Людовик IX Святой (1214—1270). Они столь почитались набожными христианами, что для их хранения была выстроена специальная церковь — Сент-Шапель в Париже. Исторические документы указывают, что один из шипов действительно хранился на Родосе и пилигримы, по дороге в Святую Землю, останавливались на острове, чтобы помолиться перед этой реликвией.

163

Шип... от терна... — В оригинале он называется «морской тростник». На языке современной ботаники это улекс европейский (Ulex Europaeus). В представлении средневековых авторов, из этого растения был сплетен терновый венец. Так, у Робера де Клари в «Завоевании Константинополя» мы находим описание венца, «которым Он был коронован и который имел такие острые колючки из морского тростника, как кончик железного шила» (Робер де Клари. Завоевание Константинополя. М.: Наука, 1986. С. 59). На самом деле неизвестно, из какого вида терна был сделан венец. Предполагают, что это т. н. Христов терновник (Zizyphus Spina Christi) — кустарник с листьями, похожими на листья плюща, и маленькими острыми шипами.

164

...нехристи-генуэзцы... — Мартурель превращает генуэзцев в отступников от веры Христовой и врагов, т. к. Арагонская Корона (союз Каталонии и Арагона) соперничала с Генуэзской республикой в торгово-экономической сфере. Историки отмечают, что каталонцы испытывали к генуэзцам настоящую ненависть.

165

...обычай ллагистра Родоса и его ордена... — Магистром называли главу Ордена госпитальеров. Во время осады Родоса магистр ордена — Жоан де Ластик; чуть ранее им был каталонец Антони де Флувиа (1421—1437), а в 1461—1467 гг., когда Мартурель пишет роман, — каталонец Пере Рамон Сакосга.

166

Дукат — золотая монета (очень редко — серебряная), появившаяся в Венеции в 1284 г. и весящая 3,5 г. Имела широкое хождение по всей Европе, особенно в средиземноморских христианских странах.

167

...вы вроде сирийских ослов, что жуют солому, а везут золото. — В средние века Сирия была важным пунктом в перевозке золота из Центральной Африки на север и далее — через Средиземное море в Европу.

168

Страстная утреня. — В Страстные среду, четверг и пятницу служилась особая утреня, во время которой одну за одной гасили свечи, пока в церкви не наступала полная темнота, символизирующая смерть Иисуса Христа, скорбь природы и оставленность мира.

169

Сеньор командор — глава монастыря, входившего в состав военного монашеского ордена, назывался не приором, а командором.

170

...читал часы... — В Римской Церкви существует особый вид служб — т. н. «часы», состоящие из текстов Священного Писания, псалмов, антифонов, гимнов и молитв, читаемых в определенное время дня и ночи. Всего часов в суточном богослужебном круге католиков восемь: утреня, предобедня, первый, третий, шестой, девятый, вечерня и повечерие.

171

...около Гроба Господня. — С XI в. в католических церквах принято в Страстную пятницу выставлять символический Гроб Господень, изображающий мертвого Иисуса Христа.

172

Замок Святого Петра. — Построен на месте древнего города Галикарнас (теперь — турецкий порт Бодрум) рыцарями ордена Святого Иоанна в 1402 г. Перешел в руки турок в 1523 г.

173

Унция — мера веса, варьирующаяся в зависимости от страны и местности. В Каталонии составляла 33,3 г.

174

Переносная баллиста. — Известно, что в 1419 г. оружейный мастер из Каталонии Жуан Рокетес изобрел маленькие баллисты, которые можно было спрятать под плащом. Оружие такого рода получило название «ручница» и было двух типов: с длиной ствола от 30 до 100 см и калибром от 20 до 30 мм; с длиной ствола от 16 до 30 см и калибром 12—20 мм.

175

...через маленькую дверь. — Имеется в виду дверь, прорезанная в другой, большего размера.

176

Мамелюки. — Первоначально так называли воинов-арабов, составлявших гвардию династии Айюбидов. Однако с 1250 г. то уже династия султанов, правившая в государстве, включавшем Египет и Сирию. Мартурель и другие средневековые авторы называют мамелюками отборных воинов египетского султана.

177

Бригантина — небольшое легкое судно типа галеры с двумя мачтами и латинским парусным вооружением. Могла ходить как под парусами, так и на веслах. Использовалась преимущественно пиратами.

178

Гибралтарский пролив. — Пролегает между Испанией и Марокко и соединяет Средиземное море с Атлантическим океаном.

179

...и обложил ими башни... — Речь идет о т. н. «нефе» — большом тяжеловесном судне круглой формы. Для повышения остойчивости нефа на носу и корме устанавливались деревянные башни или, как их называли, замки.

180

Город Гибралтар — порт около одноименной скалы на Гибралтарском проливе.

181

Берберия — общее географическое обозначение Северо-Западной Африки от Средиземного моря до Сахары, т. е. территории Алжира, Марокко, Туниса (современные страны Магриба). Другое название — Варварский Берег. Коренное население Берберии в VII в. было покорено арабами и обращено в ислам.

182

Сицилия — созданное в XI в. т. н. Королевство обеих Сицилий. В состав его в разное время входили Южная Италия, Сицилия и бывшие византийские владения в Северной Африке между Триполи и Гиппоном.

183

Инфант(а) (от лат. infans — дитя) — титул всех принцев и принцесс королевского дома в Испании и Португалии. Мартурель переносит этот титул на наследников других христианских государей.

184

Калабрия — область на юге Италии. Входила в состав территорий, принадлежавших Королевству обеих Сицилий.

185

...короля Неаполя... — С 1442 г. неапольский трон занимал Альфонс V Арагонский, король Каталонии и Арагона.

186

Лилия — эмблема французских королей. Согласно легенде, король франков Хлодвиг выбрал этот цветок как символ своего очищения через крещение, т. к. в христианстве лилия символизирует чистоту. Объяснение Тиранта — краткий пересказ самой известной геральдической легенды, появившейся между 1371 и 1375 гг. в предисловии к французскому переводу «Града Божьего» Блаженного Августина, который сделал Рауль де ресль. В каталонскую культуру эта легенда вошла благодаря трактату писателя второй половины XIV в. Франсеска Эщимениса (Francese Eiximenis) «Христианин».

187

Сенешаль — высший придворный чин, отвечающий за внутренний распорядок во дворце.

188

...христианнейшие короли Франции... — Исторические источники рассказывают, что когда Людовик IX Святой обедал, в трапезную залу пускали более сотни нищих, которым король раздавал куски хлеба и деньги.

189

С наступлением первой стражи... — То есть после захода солнца, приблизительно от шести до десяти часов вечера.

190

Венецианский залив. — Расположен в Адриатическом море у берегов Италии. Как полагают исследователи, Мартурель распространяет это название на всю Адриатику и даже на Ионическое море.

191

Полиспаст — грузоподъемный механизм в виде нескольких подвижных и неподвижных блоков, соединенных канатом. Использовался в XIV—XV вв. арбалетчиками, чтобы натягивать тетиву. Механизм не прикреплялся к арбалету стационарно, а устанавливался перед каждым заряжением.

192

Лодку подожгли... — Такую морскую стратегию — поджечь один корабль и через него уничтожить всю вражескую флотилию — описал Франсеск Эщименис в гл. 334 своего трактате «Христианин».

193

...шелковый плащ, подбитый соболем... — В тексте «una гоЬа», что соответствует упленду (см. примеч. 3, 5 к гл. 64).

194

...и бархатную куртку... — Мартурель употребляет здесь слово «gipo». Жипон — мужская верхняя одежда, вошедшая в моду во второй пол. XIV в. Это куртка, которая очень плотно обтягивала тело от талии до нижней линии бедра, а в груди и плечах расширялась, зрительно увеличивая плечи. Чтобы узкий жипон, подбитый ватой, можно было надеть, он шнуровался по бокам.

195

...оседлал жеребца рыцарским седлом... — Уже в XI в. появилось особое рыцарское седло: глубокое, с высокой задней лукой и длинными стременами, позволявшее ехать с вытянутыми ногами. В таком седле всадник имел крепкую посадку, необходимую для единоборства, обеспеченную тем, что нижняя часть туловища и ноги находили прочный упор.

196

..множеством стрел, снаряженных травой. — Во время военных действий широко применяли зажигательные стрелы, снаряженные наконечником особой конструкции, позволяющим прикреплять горючие материалы. Почему Тирант в данном случае использует такие стрелы — не ясно.

197

Короткое копьё. — Применялось для пешего боя, было до двух метров длиной и называлось «дарда».

198

Алькальд — правитель области или города у арабов.

199

Ступив с левой ноги... — Это высказывание отражает четкую пространственную детерминированность средневекового сознания в вопросе противостояния Правды и Неправды. Различия между Правдой и Неправдой выражались в символическом противопоставлении правого/левого, прямого/изогнутого, в географической оппозиции юг/север, восгок/запад.

200

...новый султан... — Предположительно — египетский султан Арминий.

201

Великий Турок — после захвата Константинополя титул оттоманских султанов, обладавших большим политическим и военным влиянием и в Средиземном море, и в Малой Азии. В данном случае речь идет, видимо, о Магомете II Завоевателе, который к 1462 г. практически полностью покорил Грецию.

202

...с вышитыми на нем потиром и гостией... — Развитие геральдики в XII в. привело к созданию широкого штандарта, который нес цвета, символы и девиз человека, им владеющего. Чаша, особенно с гостией, т. е. Кровь и Тело Христовы, является символом христианской веры и более конкретно — Искупления, что подтверждается алым цветом — цветом жертвенной крови Христа.

203

Венецианцы — наряду с генуэзцами торговые соперники каталонцев (см. примеч. 10 к гл. 98).

204

...из зеленого шелка... — Не существует единого мнения, почему именно зеленый цвет стал ассоциироваться с исламом. Ни в Коране, ни в дошедших до нас речениях пророка Магомета (хадисах) этот цвет никоим образом не выделяется. Да и в жизни самого пророка — образца праведности, нравственном и законодательном эталоне для мусульман — данный цвет не играл какой-то примечательной роли. Его феномен не имеет никакого отношения к религиозно-политической и социальной доктрине ислама и скорее всего вызван особенностями развития исламской культуры в позднейшее время.

205

«Отмстим за кровь отважного рыцаря дона Гектора Троянского». — В средние века Троя воспринималась европейской культурой как многострадальный город, погибший от рук хитроумных греков (см., напр., «Роман о Трое» Бенуа де Сен-Мора). В XIII в. широкое хождение имела легенда о том, что франки ведут свою родословную от троянцев. Робер де Клари пишет: «Троя принадлежала нашим предкам, а те из них, кто уцелел, пришли оттуда и поселились в той стране, откуда пришли мы» (Робер де Клари. Указ. соч. С. 75). Мартурель описывает противостояние турок византийцам. Последние осознавались в средневековой Европе как наследники древних греков, разрушителей Трои. Отсюда — вымышленный девиз на турецком штандарте, так как Гектор олицетворял собой всех мужественных защитников Трои.

206

...обрекли они на вечное рабство. — Магомет II отличался беспощадностью как по отношению к собственным подданным, так и к пленным. Фактом чудовищной жестокости вошла в историю страшная резня, устроенная его войсками после взятия Константинополя.

207

Фамагоста — укрепленный город на восточном берегу острова Кипр. Древнее название — Саламис или Констанция. Прославилась героической обороной владевших ею венецианцев, которым в 1570 г. противостояли войска могущественного султана Селима.

208

Галера — узкое и длинное легкое гребное военное судно, оснащенное также парусами. Отличалось высокой маневренностью и быстроходностью. По левому и правому борту располагалось 26—30 скамеек с тремя гребцами на каждой. Таким образом, на самых больших каталонских галерах было от 100 до 180 гребцов, что позволяло судну развивать высокую скорость.

209

О Тирант Белый... благороднейшая кровь древних! — Речь магистра содержит большое количество цитат из «Троянок» Сенеки.

210

..мне не нужно ничего... — В соответствии с рыцарским идеалом, истинному рыцарю должно быть свойственно безразличие к богатству.

211

...кладу обе руки на ваши сокровища. — К клятве в эпоху Средневековья было особое отношение, и клятвопреступление считалось одним из самых страшных проступков. За коварство, вероломство, измену рыцаря подвергали унизительному и позорному обряду лишения рыцарского звания. А если рыцарь нарушал обет, т. е. не держал данного им слова, на его щите рисовали знак позора. Тирант приносит торжественную клятву, которая всегда сопровождалась определенными ритуальными действиями. Клятву приносили либо подав руку тому, кто должен был ее принять, либо положив на тот предмет, на котором клянутся. Тирант в данном случае клянется на сокровищах родосских рыцарей (самом ценном, что они могут ему предложить), поэтому кладет руки на них. Отметим, что в ритуале он задействовал обе руки: и правую, и левую руку рыцарь как бы выставляет на всеобщее обозрение, чтобы подчеркнуть таким образом отсутствие у него каких-либо неправых мыслей при принесении клятвы.

212

Порт Яффа — город в Палестине. С древних времен служит главным портом Иерусалима. С 1268 г. находился в руках арабов.

213

...желтые туники... — Желтый в средние века считался цветом предательства, ревности, трусости и лжи. Так, в Европе евреи во многих странах были обязаны носить одежду с нашитой на нее желтой полосой, поскольку они «предали Христа». В живописи Каин и Иуда часто изображались с желтыми бородами. Еретики, осужденные испанской инквизицией, сжигались облаченными в желтые балахоны, что символизировало их измену Богу. Дома уголовных преступников (тех, кто обвинен в оскорблении власти или короля) и предателей метили желтой краской. Во Франции это был цвет рогоносцев. Трусов называли «желтопузые», так как считалось, что их печень лишена крови и имеет желтый цвет. Подручные палача носили желтые плащи, а продажные женщины — покрывала этого цвета. Костюм шута также обязательно включал в себя желтый. В позднем Средневековье темно-желтый вошел в геральдику как «цвет позора» и использовался в гербах тех, кто подвергся рыцарскому суду.

214

...принести ястребов... — Ястребы считались отличной ловчей птицей и использовались для охоты на тетеревов, куропаток, уток, гусей и перепелов. Такая охота стала широко распространяться в Европе в эпоху крестовых походов, а своего расцвета достигла в XIV в.

215

...я целиком нахожусь во власти переменчивой фортуны. — Речь Рикоманы представляет собой скрытую цитату из «Медеи» Сенеки.

216

...прибыл... философ из Калабрии... — Первая часть рассказа о философе из Калабрии генетически восходит к библейской истории о заточении Иосифа, сына Иакова и Рахили, в темницу и истолковании им снов другим узникам и самому фараону (см.: Быт. 40: 1—23; 41: 1—36). Вторая же часть рассказа восходит сразу к нескольким источникам: сборнику сказок «Тысяча и одна ночь», анонимному сборнику XIII в. «Новеллино» и «Книге назидательных примеров, расположенных по алфавиту» Клементе Санчеса де Версиалы, написанной между 1400 и 1421 гг.

217

Альгвасил — от араб, «кувва» (букв.: «сила», «власть») и «васл» (букв.: «мандат»), т. е. власть, получаемая по милости господина. В испанском языке «альгвасил» — название всякого служителя правосудия.

218

...рубин чистой воды... — Мартурель употребляет здесь слово «balaix» — род рубина, привозимого в Европу из персидской провинции Балахсан (Balahsan), неподалеку от Самарканда.

219

Собор Святого Марка в Венеции — собор, освященный в 1094 г., прославился богатством архитектурной, живописной и декоративной отделки. Особой известностью пользовалась т. н. «Pala d’oro» — своего рода иконостас, состоящий из 83 эмалевых образов, отделанных золотом, жемчугом, рубинами, алмазами и пр. (всего — 1927 драгоценных камней).

220

Могила святого Фомы Кентерберийского. — Расположена в кафедральном соборе XII— XIV вв. в Кентербери. После канонизации Фомы Кентерберийского (1172 г.) стала местом паломничества. Предполагают, что Мартурель побывал там во время своего путешествия в Англию (см. также примеч. 3 к гл. 5).

221

Король Роберт — вымышленный персонаж, его прототипами исследователи считают, во-первых, одного из предводителей норманнов, знаменитого Роберта Гвискара (ок. 1015— 1085), овладевшего к 1072 г. Южной Италией и Сицилией, и, во-вторых, — Роберта Анжуйского (1309—1343), который прославился как меценат и покровитель изящных искусств.

222

...всякий нечистый побег... предавать огню. — Неточные цитаты из Евангелия от Иоанна («Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь» (Ин. 15: 6)) и Евангелия от Матфея («Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Мф. 7: 19)).

223

...рассказать... как она уступила... вожделению одного мельника... — Этот пассаж звучал для современников Мартуреля откровенно комически, ведь правителем Сицилии в тот момент был их собственный король — брат Альфонса Великого Иоанн II.

224

Реджио — город в Калабрии, на берегу Мессинского пролива.

225

...и начал расшнуровываться. — Филипп носил жипон (см. примеч. 4 к гл. 106).

226

...и подвязывала юбку... — В XV в. женское платье четко разделяется на две части — лиф и юбку. С середины XV в. на юбках знатных дам делался глубокий разрез (иногда — выше колена), вокруг которого ткань собирали буфами и подкалывали.

227

Айгвес-Мортес — Эг-Мор, город в Лангедоке (Франция) на берегу судоходного канала. Основан Людовиком IX как стратегический порт для крестовых походов. Здесь в 1269 г. Иаков I, король Каталонии и Арагона, объявил о своем крестовом походе в Святую Землю.

228

Сона — самый большой судоходный приток реки Рона во Франции.

229

Триполи — финикийский город, главная гавань северной Сирии. Свое название (Tripolis — Трехградие) получил потому, что состоял из трех крупных кварталов — Тира, Сид она и Арада. Крестоносцы застали его под управлением суверенного эмира. В 1104 г. Триполи осадил, завоевал и превратил в ленное графство граф Раймунд. Однако в 1289 г. египетский султан Килавун отвоевал город обратно.

230

Сухая месса — особый вид мессы, сложившейся на кораблях, во время которой из-за опасений, связанных с качкой, вино не освящалось.

231

...положил обе руки на книгу... — Клятва приносилась на какой-либо священной вещи или реликвии (см. также примеч. 2 к гл. 108).

232

...приношу я обет... — Во время военных кампаний рыцари обычно совмещали воинский и религиозный обеты в одном. Обеты должны были свидетельствовать не только о желании рыцаря принести пользу отечеству и Церкви, но и о личных мужестве и храбрости. Поэтому рыцари стремились превзойти один другого в своеобразном «соревновании» в трудноисполнимости. Невыполнение обета считалось позором. Типичным содержанием обета являлось обещание сделать что-либо первым.

233

...рыцарей с золотыми шпорами... — Обряд посвящения в рыцари включал в себя вручение новоизбранному рыцарю золотых шпор — символа рыцарского звания.

234

Твоя жизнь в твоих руках. — Эту фразу Мартурель заимствовал из «Медеи» Сенеки.

235

Рикар, никакой судья ничего не может решить, прежде чем не выслушает обе стороны. — Эту фразу Мартурель заимствовал из «Фиеста» Сенеки.

236

Тунис — главный город королевства Тунис, в 45 км от Средиземного моря. Расположен на берегу закрытой бухты Эль-Багира, которая соединяется с заливом каналом Голетта.

237

...проплыли они через Малагу, Оран, Тремисен... побывали в Сеуте, Алкасер-Сегере и в Танжере... миновали... Кадис и Тарифы... прошли мимо Картахены... оттуда — на Ивису и Мальорку... — Малага —по-видимому, небольшой город в Алжире, впоследствии исчезнувший или переименованный. Оран — укрепленный город на берегу Оранского залива в Алжире. Основан маврами в 903 г. н. э. Каталонцы вели с ним торговлю с 1232 г. и имели там собственную торговую миссию. Тремисен — город в Алжире в бассейне реки Тафна. В XVI в. за него боролись испанцы и турки, а с 1555 г. он перешел во владения Османской империи. Сеута — укрепленный порт в Марокко, центр торговли между Грецией, Африкой и Италией. В 1415 г. отвоевана португальским королем Иоанном I у арабов. Алкасер-Сегер — от араб, «каср» («замок») — общее название испанских замков, цитаделей, нередко употребляемое также в названии городов. Танжер — приморский город в северной части Марокко, на юго-западном берегу Гибралтарского пролива. По легенде, основан Антеем, был торговым портом финикийцев, столицей Мавритании в Римской империи, позже стал столицей арабов в Западной Африке. Кадис — сильнейшая крепость Испании. Основана в 1100 г. до н. э. финикийцами. Затем последовательно переходила в руки карфагенян, римлян, вандалов, вестготов и арабов. Тарифа — портовый город на южной оконечности Европейского материка у самого узкого места Гибралтарского пролива. Получила свое название от имени предводителя берберов Тариф-ибн-Малика, который первым пришел в Испанию. Картахена — укрепленный приморский город в испанской провинции Мурсия, одна из лучших торговых и военных гаваней Средиземного моря. Ивиса — один из Балеарских островов, имеющий хорошо защищенную гавань. Мальорка — один из Балеарских островов. Имела шесть гаваней и вела оживленную торговлю с Францией, Северной Африкой и испанскими берегами.

238

Фредерик — вымышленное лицо. Во времена Мартуреля в Константинополе правил Константин XII (1449—1453 гг.). Однако реальное письмо византийского императора появилось только в 1453 г., когда османский султан Магомет П осадил Константинополь с армией в 250 тыс. человек и флотом в 420 судов. В нем император обращался к христианским державам с просьбой о помощи. Папа обещал начать проповедь крестового похода про-тив турок, если Византия согласится на объединение церквей. Император получил помощь только от Генуи, которая прислала эскадру с б тыс. человек на борту. Она прорвала турецкую блокаду и высадила на берег Константинополя десант. Все, что рассказывает далее Мартурель о военной экспедиции, собранной на помощь византийскому императору, не имеет под собой реальной исторической основы.

239

Император Греческой империи. — Грецией в ХП—XIII вв. часто называли Византию. Император Константинополя и Император Греческой империи — реальные титулы, которые носили монархи Византии. Также они звались Императоры ромеев.

240

В прискорбный день... закатилась... слава империи. — Как известно, осада Константинополя продолжалась два месяца. Во главе обороны стоял последний византийский император Константин ХП Палеолог (1449—1453 гг.), который погиб в одной из военных стычек с турками.

241

...с планетой Марс, под которой я родился... — Тем, кто родился под знаком Марса (знак Зодиака — Рак, месяц — март, июнь, июль), средневековые астрологи приписывали такие качества, как великодушие и очарование. Марс также считался планетой войны и воинов.

242

Одиннадцать галер приближались... — На описание входа Тиранта в Константинополь повлияло несколько литературных источников, в частности, рассказ, в котором описываются деяния Роже де Флора на Востоке, из «Хроники» (гл. 194—212, 215, 216, 223, 225, 228) каталонского историографа рубежа XIII—XIV вв. Рамона Мунтанера (Ramon Muntaner).

243

Галс — курс судна относительно ветра (т. н. «левый галс» и «правый галс»), а также отрезок пути судна (от поворота до поворота), идущего зигзагообразным курсом из-за встречного ветра.

244

Бригантина — здесь: полудоспех, придуманный в XIV в. для турниров. Делался в виде приталенной многослойной туники: сначала на толстую матерчатую или кожаную основу нашивали стальные пластины, а сверху покрывали их ярким бархатом или шелком. Все слои соединяли позолоченными заклепками, из которых составляли геометрические узоры. Часто бригантина использовалась в качестве богатого военного платья.

245

...полукафтаны французского покроя... — Такое платье называлось «сюрко» и часто носилось поверх доспеха как парадная, церемониальная и военная одежда. Сюрко было достаточно широким и длинным (до середины икр) и шилось из дорогих материалов: тисненого бархата, тафты, шерстяного драпа.

246

Граф Африканский — вымышленный титул.

247

...поцеловать его туфлю... — В средние века существовал ритуал целования туфли Папы Римского. Император считался наместником Бога в делах светских, подобно тому как Папа был наместником Бога в делах духовных.

248

...Маршалом нашей империи... — Этот титул носил во Франции главнокомандующий королевскими войсками. В действительности же Тирант получил титул севастократора - верховного судьи и главного военачальника Византийской империи. Поскольку Мартурель не употребляет в тексте греческого термина (используя каталанский эквивалент «capita»), в переводе, для благозвучия и удобства восприятия современным читателем, был избран близко соответствующий ему «маршал».

249

Золотой жезл — знак маршальства.

250

Исповедники. — Здесь имеются в виду святые, пострадавшие за веру во время гонений на христиан. К их числу причислялись те, кто, претерпев мучения, остался (в отличие от мучеников) в живых.

251

...разглядел... черный полог. — Ношение траура в средние века являлось подробно разработанным ритуалом, который позволял трансформировать страдание в прекрасное и возвышенное переживание. Оно должно было свидетельствовать о том, насколько человек поражен и обессилен скорбью. Как указывает Й. Хёйзинга в монографии «Осень Средневековья», чем выше социальный статус человека, тем героичнее должно было выглядеть изъявление скорби. Обращаясь к церемониалу, принятому при французском королевском дворе в XV в., исследователь сообщает, что королева должна была не покидать своих покоев в течение года, а принцесса — шесть недель. Так же, в одних случаях, следовало проводить это время в кровати, полностью одетым, в других — пребывание в постели не являлось необходимым (см.: Хёйзинга И. Указ. соч. С. 57). Императрица в романе находилась «еп la cambra», что следует понимать как некий парадный покой с единым ансамблем драпировок, покрывал, ковров и остального убранства, который свидетельствовал о ее скорби.

252

Вретище — одежда из грубой льняной ткани.

253

...с черным покровом... — Мартурель употребляет здесь слово «vel», которое обозначает монашеское покрывало.

254

...инфанте Кармезине... — Мартурель дает своей героине «говорящее» имя. Если Тирант — Белый, то инфанта, составляющая ему пару, — Красная, точнее говоря Багряная (см. также примеч. 15 к гл. 119). В Средневековье красный являлся цветом милосердия и любви.

255

...стрелой, пущенной богиней Венерой... — В данном случае у Мартуреля происходит явная контаминация: Венера — богиня любви, но стрелы пускает ее сын Амур.

256

...обнажив на груди два райских яблока... — Этот образ женской груди восходит к поэзии Аузиаса Марка (в частности, к стихотворению IV) и к «Троянским историям» Жауме Кунезы (описание Елены Прекрасной). Необходимо отметить, что в каталонской литературе XV в. данный образ не носил ярко выраженной эротической окраски.

257

Взор Тиранта проник в них... — История влюбленности Тиранта в Кармезину, развернутая Мартурелем в дальнейшем, опирается на рассказ об истории любви Ахилла и Поликсены из двадцать третьей книги «Троянских историй» Ж. Кунезы.

258

..любовь Флуара и Бланшефлор, Фисбы и Пирама, Энея и Дидоны, Тристана и Изольды, королевы Генъевры и Ланселота... — Флуар и Бланшефлор - герои средневекового французского анонимного романа «Флуар и Бланшефлор» (ХП в.) о счастливой, но полной жизненных испытаний любви сарацинского принца Флуара и пленницы-христианки Бланшефлор.

Фисба и Пирам — герои «Метаморфоз» Овидия, где в одном из эпизодов рассказывается о трагической любви вавилонского юноши Пирама к Фисбе, закончившейся смертью обоих. Они же становятся героями средневекового анонимного романа «Пирам и Фисба» (ХП в.). Эней и Дидона — герои «Энеиды» Вергилия, который в четвертой книге рассказывает о любви троянского героя Энея к карфагенской царице Дидоне. Эта же любовная история разрабатывается и в анонимном средневековом романе «Эней» (XII в.). Тристан и Изольда — герои средневековых романов XII—XIII вв. о трагической любви рыцаря Тристана к королеве Изольде, жене его сеньора короля Марка. Геньевра и Ланселот — герои романа Кретьена де Труа «Ланселот, или Рыцарь телеги» (XII в.) и более поздних, например, «Смерть Артура» Томаса Мэлори (XV в.), в которых повествуется о пылкой и трагической любви рыцаря Ланселота к королеве Геньевре, жене короля Артура.

259

...страдаю... от морского воздуха... — Здесь Мартурель использует игру слов, о которой см. примеч. 13 к гл. 119.

260

Глава содержит скрытые цитаты из «Ипполита» Сенеки и «Троянских историй» Ж. Кунезы.

261

Любить — естественно для человеческой природы... — Строчка восходит к «Никомаховой этике» Аристотеля (VIII. 2. 1155а), а также к стихотворениям ХIII, XX и XLVTI Аузиаса Марка.

262

Опасное место — кресло за Круглым столом, на котором сидел Галахад. Никто, кроме Галахада, не мог сесть на это место, иначе на него обрушивалось множество несчастий.

263

...по имени Эстефания... — Рассказывая о деяниях Тиранта в Греческой империи, Мартурель, чтобы создать византийский колорит, дает части персонажей греческие имена — Ипполит, Эстефания, Праксидис.

264

Герцог Македонский — вымышленный титул.

265

...с эмблемой в виде букета тысячелистника... — В оригинале обыгрывается название не тысячелистника, а слово «просо» («mill»), которое тоже означает «тысяча».

266

...был вышит девиз... — В средние века не только каждый поступок рыцаря, но и любой предмет, им используемый, — одежда, ее цвета имели символическое значение. В XV в. такие костюмы «со смыслом», как у Тиранта, считались особенно куртуазными. Так, накануне битвы при Азенкуре (1415 г.) Карл Орлеанский вышел к придворным в платье, расшитом девятьюстами шестьюдесятью крупными белыми и розовыми жемчужинами, а его длинные откидные рукава были украшены вышитыми шелком словами песни «Мадам, сегодня я весел», написанной им даме сердца.

267

...увидели нечто небывалое и поразительное... — Хронисты отмечают, что крестоносцев особенно поражала богатая отделка двух константинопольских ворот: Золотых — для торжественного въезда в город — и т. н. Золотого Покрова, служившего входом во Влахернский дворец.

268

Войдя же во дворец... — Как отмечали западные хронисты, напр., Робер де Клари и Жоффруа де Виллардуэн, Константинополь славился своими дворцами. Эти авторы подробно описывают богатства и роскошь императорских резиденций — Большого (или Великого) и Влахернского дворцов.

269

..множество пантер и львов... — Мартурель, видимо, читал или слышал об удивительных скульптурах животных (львов, медведей, быков и др.), украшавших Константинополь. Робер де Клари пишет, что «все они были так хорошо сделаны и так натурально изваяны, что ни в языческих странах, ни в христианском мире ие сыскать столь искусного мастера, который смог бы так представить и так хорошо отлить фигуры, как отлиты эти» (см.: Робер де Клари. Указ. соч. С. 64).

270

...резьбой по алебастру. — Здесь речь, видимо, идет о т. н. восточном алебастре — одной из разновидностей известняка.

271

...листьев приворот-травы... — Эта трава названа Мартурелем «amorval», что можно перевести как «любовь стоит того, чтобы любить». Именно поэтому Кармезина вокруг ее изображения приказывает вышить девиз: «Но только не для меня».

272

...все мои недуги от путешествия по морю... — Типичная для Мартуреля игра слов, заимствованная из куртуазной поэзии. Тирант говорит: «<...> tot lo meu mal es de mar <...>» («<...> все мои недуги от путешествия по морю <...>»), что похоже по звучанию на «tot lo meu mal es d’amar» («все мои недуги от любви»).

273

Храм Святой Софии. — Построенный в 532—537 гг., он является образцом византийского зодчества, поражающим своей грандиозностью, великолепием, смелыми архитектурными и декоративными решениями.

274

...платье... цвет которого соответствовал ее имени. — То есть платье было красное: имя инфанты происходит от названия старинной тонкой суконной ткани багряно-красного цвета (Carmesina — Karmesin). См. также примеч. 7 к гл. 117.

275

Шаперия — ткань, украшенная соединенными друг с другом металлическими бляшками, на которых могли быть выбиты эмблемы, гербы и т. п.

276

Овидий — Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — ок. 18 г. н. э.), римский поэт, прославившийся любовными элегиями, посланиями и поэмами «Наука любви» и «Лекарство от любви». Известность Овидия в средние века была столь велика, что один из арагонских королей процитировал перед своим государственным советом овидианскую сентенцию «важно завоевать, но сберечь — не менее важно», будучи уверен, что это цитата из Библии. Корпус поэтических произведений Овидия был переведен в Средневековье на каталанский язык.

277

...созерцая ее женственный и хрупкий облик... — Портрет Кармезины Мартурель создает, опираясь на описание Елены Прекрасной, данное Жауме Кунезой в седьмой книге «Троянских историй».

278

О любовных сетованиях Тиранта. — Жалобы Тиранта представляют собой переложение слов Ахилла, влюбленного в Поликсену, из «Троянских историй» Жауме Кунезы.

279

Часослов — собрание текстов Священного Писания, гимнов, молитв, псалмов, используемых при богослужениях суточного круга (см. примеч. 16 к гл. 98). В позднем Средневековье представлял собой популярную богослужебную книгу для мирян. Часословы было принято роскошно оформлять, особенно это характерно для XIV—XV вв.

280

Изабелла, королева Венгрии. — Мартурель имеет в виду святую Изабеллу, королеву Венгрии, супругу арагонского короля Иакова I Завоевателя (XIII в.). Как и в случае с именем императора, Мартурель использует ее имя совершенно произвольно, не опираясь ни на какие исторические факты.

281

..лишаете... титула Принцессы? — Дочь византийского императора следовало называть Августа (Augusta) — титул, относившийся ко всем женщинам императорского дома.

282

Порт Авлида — поселение в Греции.

283

Эвбея — остров недалеко от Аттики, отделенный от материковой Греции проливом Эврипос. Это название появляется также в гл. 146 и гл. 360 романа. В них подчеркивается метафорическое значение острова как места печальных размышлений — на Эвбее умер в одиночестве Аристотель.

284

...сделав своим наследником. — См. примеч. 1 к гл. 127.

285

...наказал я Эскандалору... — Речь идет о Георгии Кастриоти (1404—1467), албанском полководце, прозванном Скандер-Беком. Образование он получил при дворе султана, основательно изучил ислам, но остался христианином, служил в турецкой армии, затем бежал и, начиная с 1443 г., более двадцати лет сражался против турок, защищая независимость Албании.

286

Ступайте теперь в дом к Сафиру... — Как считает французский исследователь и переводчик «Тиранта Белого» Жан-Мари Барбера, здесь речь идет об Императорской канцелярии.

287

Бенефиции — земли, имущество, права и т. п., передаваемые (как правило — пожизненно) в пользование кому-либо, при условии выполнения им определенных условий.

288

...острову, с которого похитил Елену Парис... — Елена — дочь спартанского царя Тиндарея и Леды, жила на Пелопонессе — полуострове на юге Греции. Оттуда ее и увез Парис. Однако Рамон Мунтанер в гл. 214 своей «Хроники», которая служила Мартурелю одним из литературных источников романа, пишет, что в Дарданеллах расположен остров Тенедо (Tenedo), на котором Парис выстроил прекрасный замок.

289

...сей сквернейшей планеты! — В астрологии планета Сатурн считалась холодной, мрачной, наделяющей соответствующими качествами людей, родившихся под ее знаком.

290

Ведь написано в Святом Писании... все идолы попадали... — В апокрифическом Евангелии Псевдо-Матфея упоминается, что когда Святое Семейство прибыло в египетский город Сотинен (Сирен), Дева Мария с Младенцем вошли в храм, после чего все статуи языческих богов попадали на землю и разбились. Этот рассказ был хорошо известен благодаря «Золотой легенде» Якова Ворагинского [см.: Jacques de Voragine. La Legende dorеe.: En vol. P., 1967. Vol. I. P. 69).

291

...несли дозор сто человек. — В тексте романа обнаруживаются нестыковки с числом дозорных у спальни Императора.

292

Принцесса же... согласилась, чтобы он поцеловал... — Интересно отметить, что именно после этого поцелуя Принцесса впервые обращается к Тиранту не на «вы», а на «ты».

293

...вся история Париса и Вианы. — Имеются в виду герои одноименного рыцарского романа XIV в., популярного в позднее Средневековье. Существовали его версии на самых разных языках. Роман на каталанском был опубликован в 1493 г. в Барселоне.

294

...по зеленому полю — золотые замочки... — В геральдике зеленый цвет олицетворял такие добродетели, как верность в любви, галантность, вежливость, а золотой — веру и постоянство. В символике штандарта Мартурель использует игру слов: первая буква слова «замочек» (по-каталански — «cadenat») совпадает с первой буквой в имени Принцессы (Сагmesina), а последняя — с начальной в имени Тиранта (Tirant).

295

Пер. М. Киени.

296

А другой штандарт... сделать красным и изобразить на нем ворона... — Красный цвет символизирует в данном случае войну, кровопролитие. Ворон же означает смерть, поскольку считалось, что эта Птица выклевывает глаза мертвым. Присутствие ворона на штандарте Тиранта объясняется, возможно, тем, что именно эта птица была изображена на гербе одного из его прототипов — Иштвана Хуньяди.

297

«Следуй за мной, птица моя, ибо я накормлю тебя досыта своим или чужим мясом» (лат.).

298

...до города Пера... — Имеется в виду древнее название северного берега бухты Золотой Рог. Перой также называли место недалеко от Константинополя, о чем упоминается в документах времен Константина Великого.

299

...рыцарем по имени Константин... — Рассказывая историю деда и прадеда Императора, Мартурель здесь излагает на самом деле историю императора Константина Великого (ок. 285—337). Под жизнеописанием писатель подразумевает, видимо, «Жизнеописание Константина» («Vita Constantini») Евсевия. Однако рассказ Императора совпадает по содержанию с распространенной легендой о крещении Константина (см., напр., «Книгу сокровищ» Брунетто Латини (1, 87)). Известно, что византийский император был болен проказой, единственным средством от которой считалось омовение в крови невинных младенцев. Согласно легенде, во сне Константину явились святые Петр и Павел и сказали, чтобы больной послал за Сильвестром. Император послушался, был крещен этим святым и излечен. Этот апокрифический рассказ включен в наиболее полный вариант «Константинова дара» («Donatio Constantini») — документа, которым император даровал святому Сильвестру папский престол (314—337 гг.), Рим, а также все провинции, местности, города Италии и западных областей, предоставил права верховного судьи духовенства и власть над восставшими патриархами, включая константинопольского. С исторической точки зрения эта легенда не выдерживает критики: крестил Константина, скорее всего, Евсевий Никомидий- ский уже на смертном одре, а поддельный характер «Константинова дара» был доказан еще в XV в. ученым-гуманистом Лоренцо Валлой.

300

Святой Сильвестр — римлянин, которого Константин Великий сделал Папой Римским в благодарность за излечение (см. выше примеч. 2). Знаменит также тем, что, согласно легенде, в споре о вере с волхвом Замврием воскресил мертвого вола. Об этих чудесах Мартурель знал из «Золотой легенды» Якова Ворагинского (см.: Jacques de Voragine. Op cit. P. 96-98, 103-105).

301

...избран Папой и Императором. — В представлении средневековой Западной Церкви Константин Великий был образцом христианского правителя. Но, питая склонность к христианству, он также сохранял за собой до самой смерти титул языческого верховного жреца pontifex maximus, что, вероятно, послужило причиной ошибки Мартуреля, т. к. с V в. этот титул перешел к Римским Папам.

302

...каков его титул... — Когда Мартурель определяет положение Тиранта при дворе Императора, то опирается на иерархию, принятую при дворе Арагонского королевства. Должность, которую автор романа определяет как Capita (в нашем переводе — Маршал), имел право занимать либо королевский сын, либо персона королевской крови. Император потерял единственного сына и, делая Тиранта Маршалом, таким образом признает его своим наследником.

303

...возможны для них три вида любви... — Попытки классифицировать виды любви распространены в средневековых трактатах. Авторы этих сочинений соединяли размышления Аристотеля, Цицерона и Сенеки со схоластической философией. В каталонской литературе подобную классификацию делает, например, Аузиас Марк в стихотворении LXXXVII. Мартурель не опирается на какого-то одного конкретного автора, но предлагает своеобразный обзор всего им прочитанного на эту тему.

304

...взгляните на графиню де Мираваль... — Эту историю Мартурель взял из книги валенсийского писателя нач. XV в. Жауме Роча (Jaume Roig) «Зеркало».

305

...дрова... из мальвы... — Мальва — род травы или кустарника. Используется в качестве корма для скота, прядильного материала, а также как лекарственное и декоративное растение. Неясно, что здесь имеет в виду Мартурель.

306

...наделив высшим титулом... — См. примеч. 1 к гл. 127.

307

Глава содержит скрытые цитаты из «Медеи» и «Агамемнона» Сенеки и «Истории Ясона и Медеи» Руиса де Курельи.

308

Вашему Высочеству, должно быть, известно о значении... любви... — Теорию любви как двигателя Вселенной Мартурель развивает на основе представлений Аристотеля, на которых базировались средневековые наука и философия. Космос Аристотеля сферичен. Неподвижный двигатель (у Мартуреля — любовь), которому все вещи обязаны своим движением, со-общает им также тягу к идеальному порядку. Для каждой вещи (у Мартуреля — элемента) это выражается в стремлении занять собственное место, что, в свою очередь, становится причиной передвижения, если вещь находится в несвойственном ей месте.

309

Геркулесовы столпы — название в древности мысов Сеута (в Африке) и Гибралтар (в Европе). Считались конечной западной точкой мира.

310

Глава содержит скрытые цитаты из «Медеи» Сенеки.

311

...пригласить вестника... — О том, на какие разряды подразделялись вестники (герольды), см. примеч. 3 к гл. 222.

312

Герцог же Македонский... — В романе три персонажа носят этот титул. Первый — отец Эстефании, который уже умер (см. гл. 119). Второй — тот, о котором речь идет в этой главе и за которого мать Эстефании вышла замуж. После его смерти титул герцога Македонского получает Диафеб.

313

...долину, прозывавшуюся Вальбона. — Типичный для Мартуреля пример ложной топонимики, когда каталонское название дается местности, расположенной в Греции.

314

Штандарты. — Заимствованы крестоносцами от сарацин, которые рисовали на своих флагах абстрактную религиозную символику и девизы. Были двух типов: квадратный или прямоугольный флаг с гербом (напр., т. н. Королевский штандарт — официальный флаг монарха Соединенного Королевства, на котором изображены гербы Англии, Шотландии и Ирландии), либо вымпел с двумя зубцами. К XV в. размер штандартов унифицируется, чтобы свидетельствовать о социальном положении его владельца. Так, в Англии длина штандарта короля могла составлять 8—9 ярдов, герцога, маркиза, графа — 6, виконта и барона — 5, рыцаря — 4 ярда.

315

Открывал шествие штандарт Императора... — Далее среди военачальников, которых перечисляет Мартурель, есть как персонажи вымышленные, так и имеющие реальных прототипов среди современников автора.

316

...рыцарь по имени Фонсека... — Имя этого рыцаря упоминает Сервантес в гл. VI «Дон-Кихота», когда священник говорит об «Истории славного рыцаря Тиранта Белого».

317

...Вавилонская башня, шитая серебром... — В средние века Каир называли Вавилоном. Поэтому императорский штандарт символизирует поражение, которое христиане нанесут султану Египта.

318

Вслед за отрядом Императора... — В эпоху средних веков структурно войско организовывалось следующим образом. Наименьшей боевой единицей являлось т. н. «копье» (рыцарь, его оруженосцы, пажи, пешие воины и слуги). Численность «копья» зависела от того, сколько человек имел возможность содержать рыцарь. В XV в. «копье» должно было состоять из рыцаря, оруженосца, воина-копейщика, двух конных стрелков и слуги. Несколько «копий» объединялись в т. н. «стяг» уже из 25—80 конных воинов и значительного числа пехотинцев. В свою очередь «стяги» образовывали т. н. «баталию» — конный отряд из 500—1000 рыцарей

319

Все они нанялись в войско Императора... — Мартурель часть итальянцев «записывает» в войско Императора, часть — в войско Великого Турка. Это деление не произвольно. На стороне греков сражаются прежде всего те герои, чьи имена встречаются среди окружения Альфонса Великодушного (герцог Синопольский, маркиз де Сан Марко из Венеции, маркиз де Пещкара, маркиз дел Гуаст, маркиз д’Арена, маркиз де Прота, граф д’Айгвес Вивес, граф Якопо де Винтимилиа). На выбор Мартуреля повлияло также следующее обстоятельство. После смерти Альфонса Великодушного итальянское дворянство разделилось на две партии. Одни поддерживали побочного сына короля — Фердинанда, другие требовали, чтобы Неаполитанское королевство перешло Людовику Анжуйскому. Учитывая политические интересы Каталонии и Валенсии, Мартурель сторонников Фердинанда делает защитниками христианской веры, а сторонников Людовика — союзниками турок.

320

Бехтерец — кольчуга, у которой на груди и спине было несколько рядов мелких пластин из железа или меди, часто с серебряной или золотой насечкой.

321

Вовек не входит верность в двери царские. - Кармезина цитирует реплику Эгисфа из трагедии Сенеки «Агамемнон» (строка 285, пер. С.А. Ошерова).

322

...прошу... рубашку... — Такая просьба Тиранта вполне объяснима, т. к. в служении даме эротический момент играл не последнюю роль. В частности, было принято носить платок или другой предмет одежды, который касался тела возлюбленной.

323

...препоясался поясом святого Франциска... — Монахи-францисканцы носят пояс, на котором завязаны три узла, символизирующие обеты бедности, целомудрия и послушания. Эти обеты совпадают и с аскетическими рыцарскими идеалами.

324

...образ святого Христофора с Иисусом на плечах... — Имеется в виду святой, чей культ был чрезвычайно развит в средние века. «Золотая легенда» рассказывает, что это был человек огромной физической силы. Некий отшельник обратил его в христианство, и Христофор решил употребить свою силу на то, чтобы переносить бедных и больных через реку. Однажды ему довелось нести на плечах младенца, который с каждым шагом Христофора становился все тяжелее и тяжелее. Святой очень удивился, и тогда младенец сказал ему, что тот несет на себе всю тяжесть мира, ибо за плечами у него — Христос (см.: Jacques de Voragine. Op. cit. Vol. П. P. 7—11). Христофор считался источником силы и покровителем странников. Его изображения сопровождались надписью: «Каждый, кто взглянет на святого Христофора, в тот же день преодолеет слабость». Образок с ликом св. Христофора был в средние века своеобразным амулетом, защищающим человека на войне и на охоте.

325

...ел из одной тарелки со своей госпожой... — В средние века существовал обычай есть из одной тарелки с тем, кому желаешь оказать особую честь.

326

...в городе Пелидас... — Одни исследователи (М. де Рикер) полагают, что это может быть гора (а не город) Пелис в Аттике или гора Пелион в Фессалии. Другие (В.-Дж. Энтвистл) предполагают, что это город Перинфос, расположенный в 75 милях от Стамбула. Существует версия о том, что Мартурель придумал название этого города от прозвища Ахиллеса «el Pelida», т. е. «сын Пелея».

327

...поступать подобно троянскому царю... — Мартурель намекает здесь на эпизод с Троянским конем.

328

...на помощь славного рыцаря святого Георгия. — Имеется в виду легендарный воин, святой и мученик. Его популярность на Западе началась с XIII в. Считается покровителем рыцарства.

329

Лига — мера длины; варьировалась в зависимости от страны и местности. Каталонская лига равнялась 4198,5 м.

330

...положил руку на голову Тиранта... — Этим жестом герцог обозначал себя как сеньора, а Тиранта как своего вассала.

331

Назывался он Миралпейщ. — См. примеч. 1 к гл. 132.

332

...защищая славный рыцарский орден... — Мартурель имеет в виду не какой-то конкретный рыцарский орден, а рыцарский орден вообще, основная задача которого — защищать веру Христову и Святую Церковь (см. гл. 28 и далее).

333

...я заставлю его выпить столько воды, что он и от половины подавится — В средние века существовала пытка, во время которой жертву вынуждали выпивать очень большое количество воды.

334

Алжуба — арабская верхняя одежда прямого покроя с узкими и короткими рукавами. Длина ее доходила до колен. Носилась не только арабами, но и христианами.

335

...испросить себе вознаграждение. — В средние века существовал обычай одаривать добрых вестников подарками. Мартурель даже употребляет здесь слово «albixeres», что значит «подарок, который вручается тому, кто принес добрую весть».

336

...письмо... Тиранту Белому. — Это письмо является литературно обработанной копией «Письма султана Вавилонского славному сеньору дону Иоанну, королю Кипра», которое обнаружено исследователями в «Рукописном сборнике вызовов на поединок» («Е1 manuscrit de les lletres de batalla») — реальных образчиках этого жанра на каталанском языке, датированных кон. XV в.

337

Великий султан Вавилонский. — См. примеч. 5 к гл. 98.

338

...святой секты... — Характерно, что по отношению к христианству Мартурель употребляет слово «fe» («вера»), а к исламу, как правило, — «secta». В дальнейшем переводчик передает «secta» как «ересь».

339

...второго числа лунного месяца, в который был рожден святой пророк наш Магомет. — Лунный календарь существовал и в доисламские времена. Ислам отменил древний аравийский обычай время от времени вставлять в лунный календарь после месяца паломничества дополнительный месяц, чтобы уравнять счет по лунному и солнечному календарям. Такое «исправление» нарушало последовательность трех священных месяцев, в результате чего некоторые месяцы в один год оказывались запретными (когда в связи с наступлением времени паломничества вводилось множество запретов, в частности — на кровопролитие), а в другой — обычными. Лунный календарь мусульман включает 12 месяцев, содержащих попеременно 30 или 29 суток. Всего в лунном году 354 суток. Чтобы первый месяц каждого года приходился на новолуние, что является требованием данного календаря, в определенные годы в последний месяц добавляются дополнительные сутки. Поскольку лунный год короче солнечного примерно на 11 суток, начало очередного лунного года ежегодно приходится на более ранний срок по сравнению с предыдущим и может совпадать с любым месяцем солнечного года. Лунный месяц делится на недели в семь дней, название дня недели образуется от его порядкового номера в неделе. Воскресенье соответствует первому дню недели. Дату рождения пророка Магомета никто точно не знает. С его собственных слов это был понедельник. Преобладающей в суннитском исламе датой рождения пророка является 12-е число лунного месяца раби аль-авваль 570 года н. э.

340

...низвергли гордыню с небес. — То есть низвергли Люцифера. Представления о том, что Люцифер был свержен с небес за гордыню, восходят к Книге Пророка Исайи (см.: Ис. 14: 12—15). Средневековые теологи считали гордыню источником всех прочих грехов, опирабытьясь на Священное Писание («В гордыне погибель» — Тов. 4: 13) и на труды Блаженного Августина.

341

Кандийская мальвазия — известное ликерное вино, выделываемое на острове Крит. В Арагонскую Корону доставлялось через критский город Кандия, в котором находилось каталонское консульство (1433—1519 гг.).

342

...обратившись лицам в сторону Мекки... — В тексте: «si ja no juraven a I’alquibla». Киблой мусульмане называют направление на Мекку, необходимое для выбора правильной ориентабытьции тела во время молитвы, но иногда так называется воображаемая точка на горизонте, оббытьразующаяся в месте пересечения линии горизонта направления на Мекку. На Востоке влюббытьленный может сказать своей избраннице: «Ты — моя кибла!» См. также примеч. 1 к гл. 152.

343

Река Трансимено. — В действительности — озеро в Умбрии (Италия). Знаменито тем, что возле него Ганнибал победил римлян.

344

Девятое небо. — По космографической системе Птолемея, принятой в средние века, субытьществует девять небес (или кругов): круги семи планет, круг неподвижных звезд и девятый крут — т. н. кристальное небо или перводвигатель, вращаемый силой Божественной любви.

345

..множество рыцарей белого креста. — Речь идет о братьях ордена Св. Иоанна (см. примеч. 2 к гл. 98).

346

...король Азиатский... полки короля Африканского, короля Каппадокийского, короля Арминии... король Египетский... — Все перечисленные титулы — вымышленные.

347

...полки разных других знатных сеньоров... — Все эти герои — сторонники Анжуйского дома (см. примеч. 7 к гл. 132).

348

Звали его Ипполит. — М. де Рикер полагает, что так в романе первый раз появляется персонаж, образ которого претерпевает в дальнейшем ряд трансформаций. Здесь он предбытьстает перед нами как грек, сын сеньора Малвеи, затем становится рыцарем из свиты Тиранта (см. гл. 155), в которого влюбляется Услада-Моей-Жизни (см. гл. 163, 214 и сл.). Но в гл. 234 Ипполит превращается во французского рыцаря из рода Соляной Скалы, а в гл. 469 — в племянника Тиранта и его наследника. Любовная линия Ипполит — Услада-Моей-Жизни не получает развития, и этот персонаж становится возлюбленным Императрицы, а затем ее мужем и императором Византии. Однако большинство исследователей считают, что сын сеньора Малвеи и рыцарь из свиты Тиранта — разные персонажи.

349

Сейид Абдалла. — Мартурель называет своего героя Cidi Abdal.la (Сейид Абдалла), т. е. господин Абдалла.

350

В основу этой главы Мартурель положил послание Петрарки «О делах повседневных», (XII, 2), которое было известно в Каталонии как «Письмо об обычаях государей» («Lletra de reials costums»).

351

Ганнибал одержал победу в Каннах... — При Каннах (216 г. до н. э.) Ганнибал наголову разбил самую многочисленную со времени основания Рима армию, которой командовали полководцы Теренций Варрон и Павел Эмилий. Римляне потеряли в этом сражении 70 тыс. воинов, 80 сенаторов и самого Павла Эмилия.

352

Марцелл — консул, под командованием которого римские войска одержали свою пербытьвую победу над Ганнибалом. Это сражение получило название «битва при Ноле».

353

Требия — река, у которой Ганнибал одержал серьезную победу над римлянами.

354

Сципион... запретил разрушать Карфаген... — Сципион Африканский (ок. 235 — ок. 183 гт. до н. э.) — один из лучших римских полководцев, завоеватель Карфагена.

355

...никогда не забывая смелого ответа того мудрого Императора... — У Цицерона эту сенбытьтенцию произносит Маниус Куриус в трактате «О старости» (16. 56).

356

...о верном учении Саллюстия... — Знаменитый римский историк Саллюстий (86—35 до н. э.). пользовался большой популярностью в средние века, привлекая читателей моралибытьстической направленностью своих сочинений. Рассуждение о силе государства можно найти в его трактате «О войне с Гигуртой» (10. 4).

357

Марк Агриппа — римский полководец в эпоху правления императора Октавиана (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.). Выиграл несколько войн. Слыл весьма просвещенным человеком; был покровителем искусств.

358

...совету Сенеки... — Этот совет Сенека, проповедовавший презрение к смерти и свободу от страстей, дает в трактате «К Луцилию» (3. 3).

359

...пусть делает... по пословице. — Имеется в виду совет Цицерона из трактата «О дружбытьбе» (21, 76).

360

Ибо... государь... сам себе отвратителен. — Исследователи находят параллель этому высказыванию у императора Домициана в «Жизни двенадцати цезарей» Светония (9).

361

Великий Александр Македонский (356—323 гг. до н. э.) — один из любимых героев Средбытьневековья, особенно — в эпоху процветания рыцарства. Его изображали совершенным рыбытьцарем и благородным правителем (см. также примеч. 1 к гл. 37).

362

...случилось как-то... — Эту историю рассказывают Плутарх в «Сравнительных жизнебытьописаниях» (33, 19) и Валерий Максим в «Достопримечательных деяниях и высказыванибытьях» (3, 8), переведенных на каталанский язык и пользовавшихся большой популярностью. Упоминается она и в «Романе об Александре», широко распространенном в средние века.

363

...что написал... Октавиан... — Светоний в «Жизни двенадцати цезарей» пишет, что на жалобы Тиберия на злословие людей Октавиан ответил: «Не поддавайся порывам юносбытьти, милый Тиберий, и не слишком возмущайся, если кто-то обо мне говорит дурное: довольбытьно и того, что никто не может нам сделать дурного» (Светоний. Жизнь двенадцати цезабытьрей. 51, 3).

364

Тиберий — римский император (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.), пасынок Октавиана.

365

Помпей — римский полководец (106—48 гг. до н. э.), участвовавший в подавлении восбытьстания Спартака, победивший парфянского царя Митридата VI, вошедший вместе с Крас- сом и Цезарем в первый триумвират. Затем воевал против триумвирата и был разбит Цебытьзарем в битве при Фарсале. Плутарх отмечает, что Помпей умел сносить обиды «весьма спокойно и с достоинством» (см.: Плутарх. Указ. соч. XV).

366

Парфия — государство к юго-востоку от Каспийского моря, соперник Рима на Востоке.

367

Писистрат — правил в Афинах с 560 по 527 г. до н. э.

368

...слов Сенеки во второй трагедии. — Второй трагедией Мартурель называет трагедию «Фиест».

369

Тит Ливий — римский историк и писатель (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.). Автор римской истории в 142 томах. Его труды были переведены на каталанский язык. Пассаж восходит к его «Истории Рима от основания города» (XXVIII. 27. 7).

370

Гидра Лернейская — чудовище с девятью головами, одна из которых — бессмертна. Геракл отрубил все девять (т. н. второй подвиг Геракла), а тело гидры разрубил, чтобы пропитать острия своих стрел ее смертоносной желчью.

371

усть следует он обычаям римлян и их искусству управлять... — Ср.: Вергилий. Энеибытьда. VI. 853.

372

...разрушитель вражьих городов... — Здесь имеется в виду Сципион Африканский (см. выше примеч. 5).

373

...как поступил он с войскам у Саморы... — В этом отрывке речь идет об осаде Нуман- сии в 133 г. до н. э., которую вел римский полководец Сципион против иберийских кельбытьтов, не желавших подчиниться Риму.

374

И не был дороже Хирон Ахиллу, Палинурус Энею, Филоктет Геркулесу, а Лелий Сципиобытьну Африканскому... — Хирон — мудрый кентавр, воспитатель многих древнегреческих героев (Тезея, Ясона, Диоскуров). Отец Ахилла Пелей отдал своего маленького сына на воспитабытьние Хирону, который выкормил его внутренностями львов, медведей и вепрей, обучил игре на кифаре и пению. Позднее кентавр, обладавший даром предвидения, удержал юношу от сватовства к Елене и пытался уберечь от участия в походе греков на Трою, в котором тот должен был погибнуть. Палинур — спутник и кормчий Энея. В море ударом кормового весла был сброшен в воду, где волна подхватила его и вынесла на берег. Местные житебытьли схватили троянца и убили, бросив тело без погребения. Во время спуска в преисподнюю Энею было открыто, что душа Палинура не получила успокоения. Тогда Эней разыскал место гибели друга и похоронил его. Филоктет — лучший друг Геракла (Геркулеса), котобытьрому тот доверил поджечь свой погребальный костер и оставил в наследство лук и стребытьлы, не знающие промаха. Лелий — Кай Лелий, друг Сципиона Африканского, командовавбытьший его войсками в Африке во время Второй Пунической войны.

375

...ибо милосердие стерпит любые трудности, а любовь побеждает все. — Ср.: Вергилий. Буколики. 10. 69.

376

...в земле сабеев... — Имеется в виду страна, упоминающаяся как в Библии, греческих и римских источниках, так и в Коране. Славилась своим богатством. Долгое время считабытьлась мифической, пока археологические раскопки не доказали, что Саба находилась на территории современного Йемена и вела оживленную торговлю предметами роскоши. Не случайно царица Савская (в Коране называется ее имя — Билкис) привезла в дар царю Событьломону «сто двадцать талантов золота и великое множество благовоний и драгоценные камни» (3 Цар. 10: 19). В средние века, желая подчеркнуть особую ценность какой-то вещи и изысканность ее аромата, говорили, что она из страны Саба.

377

Мурексы — моллюски рода murex, из желез которых добывалась драгоценная красбытька пурпур. Упоминание о них встречается у Аристотеля в «Истории животных» (V).

378

Океан. — По представлениям средневековых картографов, вся земная твердь окружебытьна кольцом Мирового океана.

379

...как говорит о том Цицерон... — Цицерон в трактате «Сон Сципиона» (9. 29) расскабытьзывает, как Сципиону-младшему, приемному внуку Сципиона Африканского, явился дед и описал небесную обитель, в которую принимаются те, кто был велик и уважаем при жизни. Комментаторы (напр., Макробий) на основании этого текста определили, что истинбытьный герой должен вести деятельный и созерцательный образ жизни, а чувственных наслажбытьдений избегать.

380

В этой главе Мартурель заимствует отдельные фразы и выражения из вызовов на поедибытьнок, которыми обменялись Жуанот де ла Серра и Бернат де Вилариг в 1452 и 1453 гг.; тексты вызовов находятся в «Рукописном сборнике вызовов на поединок» (см. примеч. 1 к гл. 135).

381

...вниз головой... — Переворачивание головой вниз являлось знаком утраты рыцарского достоинства.

382

...отправился в монастырь Святого Франциска... — Мартурель был хорошо знаком с топографией Константинополя. Действительно, в этом православном городе было два францисканских монастыря, расположенных в константинопольском пригороде Пера: Святого Франциска и Святой Клары.

383

Оммаж — торжественная церемония, устанавливавшая вассальную зависимость.

384

Остров Раздумий. — См. примеч. 2 к гл. 122.

385

...графство, называемое Сант-Анжел... — Географическое название, впервые встречающееся в «Хрониках» Рамона Мунтанера (238). Предположительно — область, прилегаюбытьщая к Босфору.

386

...я люблю графа. — Как следует из первой части романа, Тирант — сын сеньора Тирантской Марки (т. е.маркиза) и дочери герцога Бретонского (т. е. герцогини). Таким образом, Тирант — рыцарь знатный и благородный и не нуждается в графском титуле. А после того, как он становится Маршалом, любовь к нему не может повредить достоинству Кармезибытьны (см. также примеч. 1 к гл. 127).

387

...случилось то же, что со святым Петром... — Эта история изложена в апокрифичесбытьких «Деяниях Петра» и пересказана в «Золотой легенде» Якова Ворагинского. Во время гобытьнений Нерона на христиан Петр, уступив настоятельным просьбам своих приверженцев, оставил Рим, чтобы избежать смерти. Однако на Аппиевой дороге ему явился Христос. Петр, изумленный, воскликнул: «Куда идешь, Господи?» «Иду в Рим, чтобы распяться», — ответил Иисус. И тогда апостол, устыдившись своей слабости, вернулся в город, где прибытьнял мученическую смерть (см.: Jacques de Voragine. Op. cit. Vol. I. P. 420—421).

388

Брачное обязательство, данное Диафебу Эстефанией Македонской. — Тайные брачные соглашения были достаточно распространены. В этом обязательстве Мартурель имитирует письмо — вызов на поединок, которыми обменивались валенсийские рыцари в XIV в., когда хотели сражаться не на турнире, а тайно.

389

Венецианский дукат — монета с высоким содержанием золота. Чеканилась, начиная с 1284 г., имела широкое хождение в Валенсии. Во второй пол. XV в. стала официальной денежной единицей Каталоно-Арагонской Короны, заменив собой флорин.

390

...от закона, введенного славным императором Юлием Цезарем... — Имеется в виду т. н. «Закон Юлия о браке» («Lexjulia maritandis ordinaribus»), вошедший в силу в 18 г. до н. э. с целью укрепления римской семьи. Введен не Цезарем, а Октавианом.

391

...а иначе пусть пригвоздят мне руку... — Здесь Мартурель пародирует стиль и формулы вызовов на поединок, которыми обменивались рыцари.

392

«Блаженны не видевшие и уверовавшие» — цитата из Евангелия от Иоанна (Ин. 20: 29).

393

Кинтар - старинная каталонская мера веса. Один кинтар равен 41,6 кг.

394

...держался в мусульманском и христианском седлах... — Боевые седла, которые использовали христиане и мусульмане, отличались, так как их конструкция зависела от типа вооружения.

395

...вооружался по-нашему... носил плюмажи и накрывал лошадь попоной. — Описывая мавров как европейских рыцарей, Мартурель был исторически точен. Мусульманский Запад усвоил много христианских обычаев. До нас дошли записки короля Гранады (XV в.), посвященные рыцарским развлечениям. Известно также, что в 1417 г. король Гранады Юсуф был судьей на турнирном поединке двух рыцарей — Хуана Родригеса де Кастаньеды и Иньиго де Эстуньиги. В Альгамбре можно найти фреску, на которой изображен поединок рыцарей-мусульман, одетых по моде христиан XV в.

396

Кус-кус с мясом и всякими овощами — блюдо, широко распространенное в Северной Африке. Собственно кус-кус — это маленькие комочки из манной крупы, приготовленные особым образом. К нему подается баранина и курятина, тушенные с различными овощами. В целом, следует отметить, что Мартурель, описывая мавров, имеет в виду конкретных людей. Он, житель Валенсии, был хорошо знаком с традициями и нравами валенсийских мавров — мудехаров, т. е. мусульман, ставших подданными католических правителей Испании (XI—XV вв.). Такой выбор (описание конкретно валенсийских мавров) объясняется тем, что Мартурель никогда не был на Востоке. Правда, некоторые исследователи, такие как М.-Ж. Рубейра-и-Мата (MJ. Rubiera i Mata), Ж. Вильялманзо (J. Villalmanzo) и Ж. Чине, (J. Chiner) предполагают, что автор «Тиранта» потому так хорошо знаком с обычаями мусульман, что некоторое время был главарем разбойничьей шайки, состоявшей из мавров.

397

В этой главе обнаруживается заимствование Мартурелем отдельных фраз и выражений из вызовов на поединок, которыми обменялись Жуанот де ла Серра и Бернат де Вилариг в 1452 и 1453 гг. (тексты находятся в «Рукописном сборнике вызовов на поединок», см. примеч. 1 к гл. 135).

398

Сипрес де Патерно. — Одним из приближенных Альфонса Великодушного был арагонский дворянин Сипрес де Патерной, крестный отец его сына — Фердинанда II Католика. Возможно, именно Патерной «дал имя» герою Мартуреля.

399

Абенамар. — Среди египетских султанов не было правителя с таким именем.

400

Фес (современное написание — Фец) — столица Марокканского султаната, расположенная в 200 км к югу от Гибралтарского пролива. Мартурель называет королем Феса правителя Марокко.

401

Бужия (современное написание — Бужи) — город и крепость в Алжире. Основан в 1067 г. и назван Беджайа, по имени живущего здесь племени. С тех пор попеременно являлся то столицей самостоятельного царства, то составной частью соседних государств. В ХШ—XTV вв. — самостоятельное, независимое от Туниса государство. Имело оживленные торговые связи с Пизой, Генуей, Марселем и Барселоной. В Бужию ездил Рамон Люль обращать неверных, где был арестован и посажен в тюрьму.

402

Тремисен (или, как встречается еще у Мартуреля, Тлемсен) — самостоятельное государство, отделившееся от Марокко в 1389 г. В нем жило много Христаан-отступников, среди которых следует выделить визиря Хил ала, каталонца по национальности.

403

...дом... пророка Магомета... где покоится его... тело, а именно в Мекку... — Одна из ошибок Мартуреля: пророк Магомет похоронен в Медине. Над его могилой возведена мечеть — Мечеть Пророка, считающаяся в городе главной.

404

Великий Хан. — Во времена Мартуреля так называли Тамерлана и его наследников.

405

Великий Карамань — титул, который носил государь соседнего с Анатолией княжества Кермиан. Происходит от имени основателя династии, Карамана-али. Самым известным правителем княжества был Ибрагим Бек, правивший с 1421 по 1455 г. Друг Мартуреля — валенсийский пират Жауме де Виларагу — одно время был пленником Ибрагим Бека и мог рассказать писателю об этом человеке.

406

Испания, ближняя и дальняя. — Соответствует определению «Hispaniae Citerior i Ulterior», принятому в Римской империи.

407

Собор Святого Иакова в Галисии — находится в г. Сантьяго-де-Компостела (Испания). Построен в честь апостола Иакова, покровителя Испании, тело которого, по преданию, принесено в этот город в 829 г. и погребено в склепе. Иаков считался также небесным патроном ордена Святого Иакова Компостельского, основанного в 1161 г. для борьбы с неверными. В средние века паломничество в Компостелу считалось таким же важным, как в Рим или Иерусалим.

408

...зарок провести десять лет в Мекканской мечети. — Мекканская мечеть, ал-Масджйд ал-Хар&м (букв.: «заповедная (запретная) мечеть»), — основная мечеть Мекки, многогранник с огромным внутренним двором, в центре которого расположен главный храм ислама — Кааба (букв.: «куб»), близкое к кубическому каменное сооружение с плоской крышей и ровными стенами, высотой 15 м и основанием 10x12 м, абстракцией своих идеальных линий и формы, отсутствующих в естественной природе, передающее трансцендентность (внемирность) Бога. Кааба не имеет окон, со всех сторон закрыта черным покрывалом, за исключением входной двери (ее нижней части), расположенной на высоте 2 м и открывающейся крайне редко — обычно для почетных гостей правящей династии (ныне — Саудиты). Для входа в нее приставляется специальная лестница. В сторону Каабы, «Дома Божиего», мусульмане обращаются во время молитвы. Это направление, как и часть одной из стен Каабы, называется киблой. Ежегодное паломничество к Каабе — один из пяти столпов ислама. В ее восточный угол с внешней стороны на высоте примерно 1,5 м от земли вмонтирован заключенный в серебряное обрамление Черный камень — символ могущества Бога, дарованный Им Адаму, когда тот, низвергнутый из Рая на землю, добрался до Мекки. Изначально Камень имел белый цвет. В его глубине можно было увидеть Рай и тогда наверняка попасть туда после смерти. Обремененный грехами и порочностью людей, Камень почернел, и небесная обитель праведников перестала быть видимой. Судя по всему, Камень — это своего рода информационный канал между этим миром и потусторонней реальностью. Открывается он лишь благочестивым людям. Понятно, что речь идет о видении Рая духовным зрением. Вот почему, совершая ритуальный обход Каабы (предварительно пройдя обряд ритуального очищения и погрузившись в особое духовное состояние), целуя при этом или касаясь Камня рукой, каждый паломник жаждет войти тем самым в контакт с горним миром и испытать искомое им состояние души (райское блаженство), иными словами — «увидеть Рай». Разумеется, говорить при этом о каком-либо поклонении самому Камню нет оснований. По сути, Камень — это единственная точка на земле, через которую при жизни можно соприкоснуться с инобытием, в сакральном плане он — центр мироздания. Исламское предание гласит, что Каабу, сооруженную для Камня Адамом и Евой и разрушенную Потопом, восстановил по велению Бога Авраам вместе со своим сыном Измаилом. Авраам же, первый проповедник единобожия, общий предок арабов и евреев, и завещал всем верующим в Бога совершать к Каабе паломничество. Измаил и его мать Агарь похоронены рядом с Каабой. Еще с доисламских времен территория вокруг Каабы — десятки квадратных километров — считается священной («хйрам»), Здесь запрещено всякое кровопролитие, за исключением жертвоприношений и забоя скота для пропитания населения хйрама. Обычно обряд паломничества не превышает нескольких дней, и по его завершении пилигримы возвращаются домой, но иногда в желании посвятить себя Богу верующие на многие годы поселяются в хйраме — его жилой зоне за пределами Мекканской мечети. Пребывание же на территории самой мечети никем не ограничивается. Но годами там никто не находится.

409

Дага — средневековый западноевропейский кинжал для левой руки. Длина лезвия варьировалось, но обычно клинок был короткий.

410

ошади пусть будут покрыты... попонами... — Лошади рыцарей были защищены доспехами: попонами в виде кольчуги, попонами с нашитыми на них металлическими пластинами, а позднее — коваными латами. Голову скакуна закрывала железная маска (т. н. наглавник), оставляющая открытыми только рот и глаза.

411

...седло боевое... — Боевое и турнирное седла различались. Описание боевого см. в примеч. 5 к гл. 106. Турнирное седло было гораздо массивней, с укрепленной стальными стер жнями задней лукой и широкой и окованной сталью передней.

412

...вопрос о правомочном судье. — Речь идет о т. н. «рыцаре чести», который должен был выполнять роль главного арбитра во время поединка.

413

А вы случайно не Канатре, обесчестивший свою сестру Маркарею... — В «Героидах» Овидия (XI. 1—128) рассказывается о Канаке (Канаке), дочери Эола, которая влюбилась в родного брата Макарея и вступила с ним в преступную связь. Рожденный от нечестивого брака ребенок был убит Эолом, он же приказал дочери покончить с собой. Макарей избежал подобной участи, сбежав в Дельфы и став жрецом в храме Аполлона. Однако у Мартуреля происходит путаница и герои меняются именами.

414

В этой главе обнаруживается заимствование Мартурелем отдельных фраз и выражений из вызовов на поединок, которыми обменялись Жуанот де ла Серра и Бернат де Вилариг в 1452 и 1453 гг. Эти тексты находятся в «Рукописном сборнике вызовов на поединок» (см. также примеч. 1 к гл. 135).

415

Каппадокия — область в центре Малой Азии, между Евфратом, Черным морем и рекой Галис. С XV в. входила в состав Османской империи.

416

..моему небесному господину святому Георгию... — Этот святой является покровителем маркиза, т. к. тот носит титул «маркиз Святогеоргиевский».

417

Сеньор де ла Пантаналеа. — Валенсиец Франсеск де Белвис владел замком Пантелерия на острове Пантаналеа между Сицилией и Тунисом. Возможно, он и является прототипом этого персонажа романа.

418

Ибо пред очами Твоими... когда он прошел. — Цитата из Библии (Пс. 89: 5).

419

Приказала она выделать для нее оплечья... из золота... наручи и рукавицы... — С кон. XIV в. в моду входят богато изукрашенные оружие и доспехи. Оружейники используют чеканку, гравировку, травление, инкрустацию, прорези и чернь. На полированном металле воспроизводят рисунки дорогих тканей (напр., парчи), фигуры и цветы. Историк оружия В.О. Шпаковский отмечает, что в сопоставимых ценах вооружение рыцаря этой эпохи равнялось стоимости тяжелого танка Второй мировой войны.

420

...только очень легкие. — Средний вес доспехов XV в. (шлем, кираса, наручи, поножи, рукавицы) колеблется от 20 до 30 кг. Двигаться в таких доспехах (вопреки укоренившемуся представлению) было достаточно легко, т. к. их вес равномерно распределялся по телу. Боевые доспехи позволяли ходить, ездить верхом, самостоятельно садиться в седло и вставать с земли.

421

...маленький шлем без забрала... — Мартурель пишет, что Принцесса заказала «ипа celada», т. е. шлем, называемый «салад». Этот тип шлема появился около 1430 г. и отличался от других специфической формой, похожей на колокол.

422

...цветок, называемый Венерин дар... — Как и в гл. 119, здесь игра слов, трудная для перевода. В данном случае переводчик счел уместным перевести название цветка «amorval» как «Венерин дар».

423

...Дарий, по небрежности, обрек на гибель... в бою. — Плутарх пишет, что в битве при Гавгамелами Дарий, последний персидский царь из рода Ахеменидов, не смог сохранить дисциплину, и войско, устрашенное натиском Александра, обратилось в бегство (см.: Плутарх. Указ. соч. 33).

424

...о не знающем поражения в битвах... — то есть о Христе.

425

...поставил пехотинцев... — Мартурель воспроизводит типичное построение, принятое у европейцев. В XV в. пехоте отводилась в бою значительная роль.

426

Павез (он же — павуа) — щит европейских пеших стрелков. Изготавливался из дерева, обтянутого кожей, и имел форму прямоугольника. Этот станковый щит использовался в качестве неподвижного прикрытия, устанавливавшегося на земле с помощью специальных упоров. Для удобства стрельбы и наблюдения за противником в павезе проделывались смотровые прорези. В XV в. высота такого щита составляла 120 см.

427

Арбалетчики — стрелки из арбалета, станкового лука, заимствованного европейцами на Востоке во время крестовых походов. В европейских войсках появился у французов при Людовике VI. Пробивал латы со 150 шагов. Довольно низкая скорость стрельбы (две стрелы в минуту) компенсировалась высокой точностью боя. Тренированный арбалетчик попадал в куриное яйцо с 50 шагов, а «снайперы» — со 100 шагов. Чтобы увеличить скорость стрельбы, в XV в. стрелков из арбалета выстраивали в два ряда: в переднем стреляли, а в заднем в это время заряжали новый арбалет и передавали вперед.

428

Лучники — стрелки из лука; представляли серьезную опасность для противника. Из английских источников известно, что хороший стрелок выпускал 8—12 стрел в минуту и попадал в мишень со 130 шагов. Английские состязания лучников 1428 г. показали, что из дальнобойного лука стрелок пробивает дубовую доску толщиной 5 см с расстояния в 300 шагов. В бою лучники вели массированный огонь. Так, подсчитано, что в битве при Пуатье (1356 г.) английские стрелки каждую минуту выпускали примерно 30 000 стрел. Это привело к тому, что 6 тыс. англичан, в основном — пехотинцев, разгромили 20 500 французов, основная масса которых приходилась на рыцарскую конницу.

429

Пищаль — артиллерийское орудие XV—XVII вв., похожее на кулеврину (см. примеч. 5 к гл. 5). Получило распространение в эпоху гуситских войн 1419—1437 гг. Ствол такого типа ручницы (см. примеч. 1 к гл. 99) насаживался на своего рода приклад, который при стрельбе либо упирали в грудь, либо зажимали под мышкой. Гуситы называли свое оружие «пиштала». В русский язык оно вошло под названием «пищаль», а во французский — как «пистоль».

430

...боевой топор, прикрепленный... шнуром... — Чтобы не потерять оружие в пылу боя, рыцари прикрепляли его к доспехам длинным шнуром или цепью, которые не стесняли движений.

431

...держал флажок. — Каждый рыцарь на конце копья имел треугольный флажок, который назывался «фанон», на нем, как правило, изображался рыцарский герб или его цвета.

432

Герцог Синопольский. — Титул герцога Синопольского носил Карло Руффо, который управлял Калабрией в 1436 г. и имел репутацию жестокого и развращенного человека.

433

....прося Победителя всех битв... — то есть Христа.

434

Нашлеллник — украшения, которые по обычаю того времени рыцари надевали на шлем. С XIII в. делались из металла, позднее — из дерева и кожи, что позволяло дополнительно защитить шлем при ударе. У особ королевской крови нашлемник представлял собой, как правило, корону, у других рыцарей — фигуры, входящие в их герб (животные, птицы, части человеческого тела, такие предметы, как ковши, цепи, замки и т. п.).

435

Плегаманс — благородная каталонская фамилия. Самый известный ее представитель — Рамон де Плегаманс, доверенное лицо короля Иакова I (XIII в.), упоминается в «Хронике» каталонского историографа Х1П в. Берната Десклота (гл. 30).

436

Сеньор д’Аграмун. — Фамилия образована от названия города в Каталонии в области Пла-д’Уржель (Pla d’Urgell).

437

...принес бы победу родине... — Тирант — француз, и Византия не является его родиной. Но будучи Маршалом Греческой империи, он олицетворяет собой всю страну.

438

...и отрубил ему голову. — См. примеч. 3 к гл. 19.

439

..султан со своим войском бежит с поля боя... — Комментатор испанского перевода романа, Ж.-Ф. Видал Жове (J.F. Vidal Jove), утверждает, что в каталанском оригинале романа султан говорит: «Yo delibere ans fugir que morir» («Я предпочитаю убежать, чем умереть»), Тогда никакого противоречия между его словами и действиями не было. Однако в издании «Тиранта», который признан исследователями наиболее авторитетным и по которому делался настоящий перевод, султан говорит: «Yo delibere ans morir que fugir» («Ho я считаю, что лучше умереть, чем бежать от врага»). Как мы уже показывали выше, тексту Мартуреля свойственна определенная противоречивость, связанная, возможно, с тем, что автор не успел его отредактировать.

440

Бельпуч — город в Каталонии в области Пла-д’Уржель (Pla d’Urgell).

441

«Скончалась в несчастии» (лат.).

442

...был вышит Георгиевский крест... — то есть красный крест на белом фоне, названный в честь св. Георгия. Появился на штандартах с нач. XIII в. и был очень популярен во времена крестовых походов. С 1348 г. становится символом ордена Подвязки.

443

Кафа. — Так с середины ХП1 в. называли Феодосию, с 1266 по 1475 г. бывшую во владении генуэзцев.

444

Алтафулья. — См. примеч. 1 к гл. 132.

445

Реалы — серебряные монеты, находившиеся в обращении с XV в.

446

...великий философ Гален... — Мартурель путает римского философа Галлиена (218—268), сына императора Валериана (193—260), с римским врачом Галеном (ок. 130 — ок. 200), который в своем классическом труде «О частях человеческого тела» не только дал первое анатомо-физиологическое описание человеческого организма, но и показал, что анатомия и физиология являются основой для диагностики, профилактики и лечения заболеваний.

447

...апостольской властью. — Принцесса намекает на т. н. «власть ключей» — особое право отпускать грехи, которое Иисус дал апостолам и через них — Церкви (см.: Ин. 20: 21—23).

448

В этой главе обнаруживается явное влияние «Троянских историй» Ж. Кунезы.

449

...провела наших слепых к вам в спальню. — Эротический элемент является важной составляющей романа Мартуреля. В XIV в. на сексуальную жизнь своей паствы обращали серьезное внимание каталонские теологи, предавая в проповедях проклятию грехи, совершаемые мужчинами и женщинами, но при этом подробно описывая их. Таким образом, аудитория получала достаточно полную информацию об интимной стороне жизни человека. Помимо этого, в кон. XIV в. по-каталански был написан трактат «Speculum al foder» («Зерцало плотской любви»), который специалисты называют «каталонской Кама-Сутрой». Он включает в себя не только раздел, посвященный сексуальной гигиене, но и весьма обширное описание техники сексуальных отношений, которые трактуются автором не как способ продолжения рода, но как средство получения удовольствия. «Speculum al foder» — единственное известное к настоящему моменту произведение такого рода, написанное в позднем Средневековье на Западе. Оно свидетельствует о том, что каталонское общество кон. XIV — нач. XV в. было озабочено не только теорией, но и практикой любви. Введение Мартурелем эротического элемента превращает рассказ Услады-Моей-Жизни в пародию на средневековый жанр видёния.

450

...распустив шнуровку на лифе... — «La clotxeta» — часть нижнего белья, предназначенная для поддержания груди. С середины XTV в. знатные дамы вшивали в сорочку или в лиф домашнего платья (котты) упругие планшетки, подпиравшие бюст. Благодаря этому котты, которые еще и дополнительно шнуровались, изящно облегали верхнюю часть тела.

451

Пусть бы уж лучше... снились хорошие сны. — Эти две строки представляют собой цитату из стихотворения I Аузиаса Марка.

452

...на генуэзских кораблях... — Руководствуясь традиционной неприязнью каталонцев и валенсийцев к своим экономическим соперникам — гэнуэзцам, Мартурель забывает, что именно последние всегда были верными союзниками Византии в борьбе против мусульман.

453

Галиот — быстроходный военный корабль, род галеры (см. примеч. 10 к гл. 107а).

454

Владыка Индии. — Индией в средние века европейцы называли богатые страны Южной Азии. Некоторые исследователи считают, что речь здесь идет об Армении, которая граничила с землями Великого Караманя (см. примеч. 2 к гл. 177). Титул «владыка Индии» выдуман Мартурелем.

455

Один из турок... — Как следует из дальнейшего рассказа, он не турок, ибо происходит родом из Славонии (см. примеч. 2 к гл. 164).

456

...в пятницу после салята. — Салят {перс, намаз) — каноническая (в отличие от личной мольбы, прямого обращения к Богу, когда не требуется совершать акт очищения и коленопреклонения) молитва, один из пяти столпов (обязательных предписаний) ислама. Считается, что весь порядок моления сложился как подражание молитвенным позам и движениям пророка Магомета. Ежедневный молитвенный цикл состоит из пяти обязательных молитв, сверх которых допускается любое число молитв добровольных. Салят может совершаться индивидуально и коллективно в любом подходящем месте, но полуденный в пятницу рекомендуется творить в мечети. Здесь в этот день недели имамом-хатыбом обычно читается хутба, пятничная проповедь. Особый статус она приобрела благодаря одной своей составляющей: в молитве за верующих полагается упоминать имя здравствующего халифа (религиозно-политического главы государства). Многие местные правители добивались чести быть упомянутыми после имени халифа. Поименование в хутбе свидетельствовало о независимости правителя; если его имя опускали, это означало непризнание или низложение. Со временем посещение мечети для пятничной молитвы стало религиозно-политической обязанностью и ассоциировалось с выражением лояльности правителю, имя которого упоминалось в хутбе. Появились специальные соборные мечети, способные вместить большое число молящихся, пятница же была объявлена выходным днем.

457

Тиран. — По правилам фонетики каталанского языка согласная «t», стоящая в конце слова после другой согласной, не произносится. Поэтому имя «Tirant» звучит похоже на «tira» («тиран»), на чем и основана у Мартуреля игра слов. В переводе была сохранена конечная «t», чтобы избежать ненужной постоянной идентификации героя с тираном.

458

Вельбот — быстроходное 4—8-весельное небольшое судно, имеющее также парусную оснастку, которое в Средневековье использовали для пиратских нападений, а также как торговый корабль.

459

Славония. — Так в средние века называли область на севере Хорватии. Считалась вассальной областью Альфонса Великого.

460

...попросили помощи у венецианцев... — Интересно, что Мартурель делает венецианцев союзниками греков, а генуэзцев — противниками. Таким образом он учитывает тот факт, что Венеция и Генуя боролись в XIV—XV вв. за влияние на восточной части Средиземного моря.

461

Лисель — парус, который устанавливается на фок-мачту или на грот-мачту в дополнение к прямым парусам. Крепится сбоку к нижнему парусу, марселю или брамселю. С его помощью увеличивают общую площадь парусов.

462

...с лгарса метали они железные прутья... — См. примеч. 1 к гл. 71а.

463

...хотите разрушить всю Греческую империю... чтобы оскорбить истинного Бога... — Согласно представлениям Церкви, выработанным на Нарбоннском соборе (1054 г.), нападение на Константинополь являлось грехом, т. к. означало пролитие крови самого Иисуса Христа.

464

Шпигаты — отверстия в палубе корабля для удаления воды за борт

465

В основу этой главы Мартурель положил отрывок из произведения 1458 г. Руиса де Курельи «Трагедия Калдезы».

466

...ты испил из того источника, в котором окончил свои дни прекрасный Нарцисс... — Сын беотийского речного бога Кефисса и нимфы Лириопы влюбился в собственное отражение, когда увидел его в воде, и умер от любви к себе. Историю Нарцисса рассказывает Овидий в «Метаморфозах» (III. 339—510), а в Средневековье она легла в основу многочисленных французских, провансальских и итальянских переработок (см., напр., «Лэ о Нарциссе», роман «Флорис и Лириопа» Робера де Блуа, «Роман о Розе» Гнйома де Лорриса и Жана де Мена, анонимный сборник «Новеллино»).

467

Лучше бы вам поступить так, как... Александр Македонский. Когда победил он войско Дария... — Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» (33. 21) и Валерий Максим в «Достопримечательных деяниях и высказываниях» (4. 7) рассказывают, что Александр Великий после победы в битве под Аяццо (333 г. до н. э.) позволил семье Дария похоронить павших персов, сохранил жене и дочерям побежденного царя все полагавшиеся им почести и создал условия для целомудренной и спокойной жизни этих женщин.

468

Взгляните на Соломона... — В Библии рассказывается, что Соломон, дабы угодить своим многочисленным женам-язычницам, построил жертвенники и стал служить чужеземным богам (см.: 3 Цар. 11: 1—12).

469

Посмотрите на Самсона... — Ангел предсказал жене Маноя, что она родит сына, который спасет Израиль от филистимлян, если станет назореем — т. е. человеком, посвятившим себя Богу. Он должен был не только соблюдать все, что предписывает иудейская религия, но и два дополнительных условия: не есть ничего, что делается из винограда, и не стричь волос (см.: Суд. 13: 2—14). Однако коварная Далила, которую Самсон полюбил, выпытала у героя секрет его нечеловеческой силы, остригла во сне и передала, беспомощного, в руки врагов-филистимлян (см.: Суд. 16: 4—21).

470

...что случилось с царелл Давидом... — Состарившись, царь Давид постоянно мерз, и, чтобы согреть его, к нему в кровать клали красивую девушку (см.: 3 Цар. 1: 1—4).

471

Взгляните на Вергилия... — Популярная средневековая легенда рассказывает, что Вергилий влюбился в дочь римского императора. Чтобы посмеяться над поэтом, возомнившим себя достойным ее любви, девушка устроила ему ловушку: назначила свидание в ночь накануне базарного дня. Желая добраться до ее комнаты на самом верху башни, стоящей около рыночной площади, поэт забрался в корзину. Но при этом в спешке не надел на себя ничего, кроме рубашки. Коварная девица подняла Вергилия в корзине достаточно высоко и оставила там висеть, чтобы утром весь Рим потешался над ним. В средние века было популярно фаблио «Вергилий в корзине».

472

Посмотрите также на Аристотеля... — Согласно средневековой легенде, любимая куртизанка Александра Великого по имени Кампаспа, разгневавшись на Аристотеля, который предостерегал будущего царя от чрезмерного увлечения женщинами, задумала отомстить философу. Она влюбила его в себя и затем потребовала, чтобы он, в качестве доказательства своей любви, прокатил ее верхом на себе. Об этом рассказывается в знаменитом «Лэ об Аристотеле».

473

«Три вещи есть на свете...» — В основе высказывания — цитата из Библии (см.: Прит. 30: 18—19). В Каталонии в средние века широкое распространение получила традиция афоризмов и поговорок, берущая начало от ветхозаветной Книги Притчей Соломоновых. В каталонской словесности сборники пословиц — жанр весьма популярный, которому отдал дань и сам Рамон Люль, написав «Книгу тысячи пословиц». В ХШ в. барселонский еврей Яфуда Бонсеньор составил (по другому мнению — перевел с арабского) сборники «Книга мудрости» и «Книга высказываний и афоризмов мудрецов и философов». В XIV в. был известен анонимный сборник «Книга о трех вещах». Мартурель использует здесь один из этих источников.

474

А стихи об этом следующие... — Мартурель использует здесь стихи каталонского трубадура Гильема де Сервера, известного также под именем Сервери де Жирона.

475

Пер. М. Киени.

476

В этой главе обнаруживаются заимствования из «Триумфа женщин» («Triunfo de les dones») автора пер. пол. XV в. Хуана Родригеса де ла Камары (Juan Rodriguez de la Camara).

477

...Иисус, воскресши, поначалу явился женщине, а не мужчине... — После воскресения Иисус явился Марии Магдалине и «другой Марии» и лишь потом — своим ученикам (см.: Мф. 28: 9-10, 17-20).

478

...явился Иисус своей Пресвятой Матери... — В Евангелиях нет указания на то, что Христос являлся своей матери. Однако считалось, что это произошло — бытовало мнение, что Иисус явился Деве Марии в знак утешения в день Воскресения, еще до своего появления перед женами-мироносицами.

479

..мужчина походит на то, из чего он сделан... — В Библии говорится, что «создал Господь Бог человека из праха земного» (Быт. 2: 7).

480

...кто же сможет утаить огонь, если от него валит дым? — Этот образ исследователи возводят к стихотворению III Аузиаса Марка.

481

...хоть во чреве какой-нибудь рыбы... — Здесь Мартурель отсылает читателя к истории Ионы-пророка, которого проглотила рыба (см.: Иона 2: 1—11).

482

Арминия. — Можно предположить, что так Мартурель называет Армению. В эпоху средних веков Арменией называли область в Малой Азии, населенную армянами, бежавшими в 1080 г. от турок-сельджуков из т. н. Великой Армении (т. е. собственно Армении).

483

...отобрать право у того, кому оно поистине принадлежит? — Как отмечает Й. Хёйзинга, желание рыцаря претерпеть страдание во имя любви переплеталось со стремлением защитить предмет своей любви от посторонних посягательств, чтобы оставить за собой право на обладание спасенной девицей (см.: Хёйзинга И. Указ. соч. С. 82). В этом контексте особенно понятна ярость Тиранта, когда ему становится известно о сватовстве Великого Турка к Кармезине.

484

Исследователь Люис Николау д’Оливер (Lluis Nicolau d’Oliwer) указывает, что речь Принцессы пестрит цитатами из написанного около 1440 г. трактата «Учение о нравственности» («Doctrina moral») мальоркинца Люиса де Па. Однако М. де Рикер считает, что в этой главе можно обнаружить влияние и трактата дона Перо Ниньо «Победитель» («Victorial») и высказывает предположение, что трактаты Люиса де Па, Перо Ниньо и отрывок из «Тиранта» имеют неизвестный нам общий источник.

485

...Вергилий, сочинивший книги о том, как приобрести богатства... — Некоторые исследователи предполагают, что, возможно, Мартурель имеет в виду четвертую эклогу («Раllio») «Буколик», в которой описывается наступление Золотого века.

486

...Цезарь, видевший счастье всей жизни в земной роскоши и великолепии. — Как указывает Светоний, Цезарь был неприхотлив в одежде и еде, но любил почести, «превосходящие человеческий предел» — золотое кресло в сенате, священную колесницу, жертвенники и изваяния в свою честь и т. д. (см.: Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. I. 76). Об этой черте характера Цезаря упоминает и Плутарх (см.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. 60, 61).

487

Лукан — римский поэт Марк Анней Лукан (39—67 гг. до н. э.), автор исторической поэмы «Фарсалия, или О гражданской войне», посвященной войне Цезаря с Помпеем.

488

Император Константин. — См. примеч. 2 к гл. 126.

489

Катон — Дионисий Катон, которому приписывалось авторство «Двустиший о нравах» («Disticha de Moribus»). Этот сборник нравоучительных изречений и поговорок был широко распространен в средние века.

490

...ангел сообщил Соломону... — Согласно тексту Ветхого Завета, во сне царю Соломону явился не ангел, а сам Бог (см.: 3 Цар. 3: 5—15).

491

...секрет философского камня... — В Средневековье алхимия искала секрет создания т. н. «философского камня» — магической субстанции, способной преобразовывать в золото любые металлы.

492

Ужаснейшее на свете (лат.).

493

Семь свободных искусств — совокупность наук, составлявших основу образования в Средневековье. Подразделялись на тривиум (науки, связанные со словом: грамматика, диалектика, риторика) и квадривиум(науки, связанные с числом: геометрия, арифметика, астрономия, музыка).

494

...храбрости Гектора и Троила... — Гектор — сын Приама и Гекубы, известный своими силой и мужеством. Троил — в «Илиаде» — троянский царевич, которого Ахилл убивает в схватке. Однако гомеровский эпос не был известен в средние века. Троянская война трактовалась средневековыми авторами в духе рыцарских романов. В произведении Бенуа де Сен-Мора «Роман о Трое», чье переложение читал Мартурель (см. примеч. 2 к гл. 56), Троил предстает идеальным рыцарем, возлюбленным Брисеиды.

495

...читаем мы о том в «Деяниях апостолов». — «Но вы примите силу, когда сойдет на вас Дух Святой; и будете Мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли» (Деян. 1:8).

496

..Аристотель своей мудростью помог ему покорить мир... — Отец Александра Македонского Филипп, видя, что его сын от природы упрям и вспыльчив, пригласил к нему учителем Аристотеля, чтобы воспитать наследника мудрым царем.

497

...в двенадцать догматов святой веры Христовой... — Имеется в виду Символ Веры, представляющий собой краткое изложение основ христианского вероучения. В данном случае речь идет либо о т. н. Апостольском Символе Веры либо о Никео-Цареградском, каждый из которых состоит из двенадцати членов (догматов). Католическая Церковь признает и использует оба Символа Веры.

498

...не запятнанной никакими грехами... — Согласно христианской доктрине, грех Адама и Евы — непослушание воле Бога — «заразил» натуру человека и стал наследственным. Остальные грехи Католическая Церковь в средние века разделяла на смертные — те, что по упорству в грехе и преданности злу истребляют любовь к Богу и делают человека невосприимчивым к божественной благодати (см. также примеч. 2 к главе 67), и простительные — совершаемые по слабости и немощи человеческой натуры.

499

Натурфилософы. — Термин восходит к philosophia naturalis — так вслед за римскими стоиками называли античную физику; обозначает ученых, изучающих законы природы.

500

Мы, Генрих... — В гл. 115, 146 Мартурель называет Императора Фредериком.

501

Эта глава представляет собой переложение «Письма Троила к Брисеиде» Хуана Родригеса де ла Камары, написанного в подражание Овидию.

502

Французский узор — узор из лилий (см. примеч. 9 к гл. 100).

503

Паллий — церемониальная мантия византийских императоров. Робер де Клари, например, так описывает императорский паллий: «Это было одеяние, которое, подобно сутане, спереди ниспадало от шеи до сапожек, а сзади было таким длинным, что его сворачивали и перебрасывали позади через левую руку; и этот паллий был очень богат и очень красив и весь изукрашен богатыми драгоценными камнями» [Робер де Клари. Указ соч. С. 69).

504

...выстпавленно... двадцать четыре поставца... — Демонстрация богатства была типичным ритуальным жестом в средние века. Так, в 1456 г. Филипп Добрый выставил в покоях своего замка в Гааге посуду стоимостью в тридцать тысяч марок серебром, чтобы каждый мог посмотреть на нее. Помимо этого было выставлено и два сундучка, полных золотых монет. Многие пытались их приподнять, однако не могли. Все это делалось с целью произвести впечатление на голландцев и фризов, которые иначе могли бы подумать, что ему не хватает средств, чтобы вступить во владение Утрехтским епископством.

505

Блио — длинное узкое платье с широкими рукавами; шилось из шерсти, шелка или тафты яркого цвета; верхняя часть плотно облегала грудь и плечи, для чего по бокам шнуровалась; нижняя имела вид юбки, которая у знатных дам доходила до щиколотки.

506

Сивилла — женщина, наделенная, согласно античным представлениям, пророческим даром. Некоторые сивиллы признавались христианской Церковью как пророки. Существовали т. н. «Сивиллины книги» — сборники, содержащие оракулы христианского происхождения, а также — иудейского, переработанные в христианской среде. В средневековой Каталонии бытовал обычай в рождественскую ночь петь в церкви «Песнь Сивиллы», в которой предвещался конец света и рождение Мессии (он до сих пор сохранился на Мальорке). Также существовала театральная драма «Сивилла и император», которую разыгрывали во времена Мартуреля.

507

...были обмаануты возлюбленными, как любезная Медея Ясоном... или Ариадна Тесеем. — Ясон, ради которого Медея покинула родину и которому помогла добыть золотое руно, разлюбил ее и бросил, чтобы жениться на греческой царевне Главке. Тесей, выведенный Ариадной из лабиринта Минотавра, обещал жениться на ней, но не выполнил обещания — бросил критянку на острове Наксос, когда та спала.

508

...где она в горести и закончила свои дни. — Мартурель ошибается. Согласно легенде, Ариадну с острова Наксос влюбленный в нее бог Дионис перенес на остров Лемнос и взял себе в жены.

509

...с намеетом из той же ткани... — Имеется в виду отрез ткани, прикрепленный к затылку шлема. Выполнял двойную функцию: защищал шлем от перегрева на солнце и в то же время украшал рыцаря.

510

Шляпа из войлока. — Смягчала удар по шлему и выполняла те же функции, что и войлочный гобиссон (куртка из плотной ткани, надеваемая под латы).

511

Капарон — верхняя одежда в виде большого ниспадающего до пояса капюшона, который оставлял открытыми лишь глаза и нос.

512

...я — с Дальнего Запада. — Диафеб был родом из Бретани. С точки зрения средневековой географии, для человека, жившего в Константинополе, побережье Франции являлось Дальним Западом.

513

...коннетаблю пришлось состязаться с Тирантом. — Поединки между двумя друзьями — распространенный мотив рыцарской литературы. Достаточно вспомнить поединок Ивейна и Гавейна в «Ивейне, или Рыцаре со львом» Кретьена де Труа.

514

Фокр — специальный крюк, который крепился на доспехах (привинчивался к нагруднику) с правой стороны и служил опорой для копья. Прикрепление к древку защитной гарды привело к смещению центра тяжести копья назад. Для устранения этого недостатка на самом копье крепились шипастые пластинки, позволявшие прочно удерживать древко. Таким образом, копье и фокр составляли единое целое, позволяя более точно направлять удар и увеличивать его силу.

515

Интермедии — представления, которые разыгрывались во время торжественной трапезы (перед тем как подать десерт).

516

...подобно святому Христофору, перенесшему на плечах Христа. — См. примеч. 12 к гл. 132. В Валенсии интермедию, в которой святой Христофор несет на плечах Христа, разыгрывали во время процессии в праздник Тела Господня.

517

...девица звалась Лионор... окажи ей честь... — Здесь наблюдается свойственная Мартурелю игра слов. Девицу зовут Lionor, а девиз предлагает «feu-li honor» («окажи ей честь»),

518

...состязаться без пышного убранства... — Рыцари всячески украшали доспехи. Поверх брони надевалось полукафтанье из золотой или серебряной парчи, подбитое или отороченное мехом, с рыцарским гербом. На плечи прикреплялась мантия, расшитая жемчугом и драгоценными камнями, шлем украшался замысловатым нашлемником, наметом и перьями. Лошадь покрывалась попоной или чепраком из бархата или другого дорогого материала, расшитого рыцарскими гербами.

519

...вышито дерево, называемое «тщетные усилия любви»... — Речь идет о сикоморе, которая плодоносит мелкими белыми плодами. Второе название — египетская смоква.

520

...титул виконта де Бранша... — Под этим именем Мартурель выводит португальца Жоао де Алмаду (сына знаменитого Алваро Ваз де Алмады), который за свою верную службу получил от Генриха V Английского титул графа де Бранша и стал рыцарем ордена Подвязки.

521

...пять тысяч вольных стрелков... — Так в разное время в Западной Европе называли людей, составлявших военные отряды на добровольной основе. Стрелков охотно использовали в военных действиях, т. к. содержать отряд, не имевший ни лошадей, ни тяжелого вооружения, было в два-три раза дешевле, чем рыцарский. Здесь речь идет о вольных стрелках, которых начал брать на службу французский король Карл VII в 1448 г.

522

...не нарушая принесенной клятвы. — Тирант мог биться, так как собирался участвовать не в единоличном поединке, а в общем сражении. В то же время Мартурель, видимо, забывает о наказании, назначенном его герою, ибо тот выезжает на ристалище «весьма пышно разодетый», что ему запрещено.

523

...Императору сообщили, что в порт прибыл какой-то корабль без мачты и парусов... — Здесь начинается т. н. «эпизод с королем Артуром». Он разыгрывается как театральное представление, типичное для XV в. Многочисленные документальные свидетельства (напр., Оливье де ля Марша в «Мемуарах», Маршанжи в «Галлии в стихах», де Баранта в «Истории герцогов Бургундских») рассказывают о представлениях такого рода, в которых разыгрывались истории Ясона и Медеи, двенадцати подвигов Геракла и т. п. Такие представления давались и при дворе королей Арагона, о чем свидетельствуют дошедшие до нас исторические документы, в частности, «Хроники» Рамона Мунтанера, где описано театральное представление в честь коронации Альфонса Благочестивого. Эпизод с королем Артуром представляет собой синтез трех средневековых жанров — видения, аллегорической поэмы и рыцарских романов артуровского цикла. Такое жанровое решение до Мартуреля было предложено, например, и Рене Анжуйским в поэме «Книга о Сердце, объятом любовью» (1457).

524

...потому как была та крещена в водах Иордана... — В водах реки Иордан Иоанн Предтеча крестил покаявшихся израильтян (см.: Мф. 3: 5—6). Там же он крестил и самого Иисуса Христа (см.: Мф. 3: 13—17).

525

Глава построена на заимствованиях из двух произведений Руиса де Курельи — «Жалобы Мирры» («Lamentations de Mirra») и «Беседы в доме Беренгера Меркадера» («Parlament en casa de Berenguer Mercader»).

526

...который зовется Вера-Без-Жалости. — В различных средневековых произведениях, касающихся артуровской темы, действует рыцарь Breuz sanz Pitie, преследующий юных девиц. Однако в прозаическом варианте «Тристана» он выступает как возлюбленный феи Морганы. В этом качестве Вера-Без-Жалости присутствует и в «Тиранте».

527

Вглядевшись в меч... — Здесь заключена аллюзия на произведение каталонца Гвильема де Туруэльи (Guillem de Toroella) «Сказка» (XIV в.), где хрустальная рукоять меча короля Артура является своеобразным магическим кристаллом, благодаря которому можно видеть истинное положение вещей на земле.

528

Мудрец без добрых дел... — Эта сентенция короля Артура представляет собой заимствование из стихотворения «Стихи тех, кто губит мир» («Lo vers de cels que fan perdre el mon») Гильема де Сервера.

529

Глава представляет собой заимствование из трактата Франсеска Эщимениса «Христианин» (гл. 496).

530

Из двух зол выбирают меньшее. — Этот отрывок — прозаическое переложение стихотворения XXVII Аузиаса Марка.

531

...Медея... была обманута в своих надеждах. — Отрывок тесно связан с трагедией Сенеки «Медея» (см. также примеч. 7 к гл. 189).

532

Высшая мука для страждущих вспоминать... о прежних... временах. — Строчка представляет собой перифразу знаменитой строки из «Божественной Комедии» Данте (Ад. V, 121— 123). Однако К. Макнерни (К. McNemey) указывает на связь этого отрывка с поэзией Аузиаса Марка (стихотворение I).

533

Любовь во мне смешалась с гневом! И... бушуют... радость, скорбь, надежда и страх. — Отрывок связан с поэзией Аузиаса Марка (стихотворение LX).

534

...Тирант не мог сдержать слез... — Слезы Тиранта не являются литературным преувеличением. Следует отметить, что в XV в. страдания, религиозные переживания, волнение, торжественные светские церемонии никогда не обходились без слез. Одинаково часто плакали как женщины, так и мужчины. Рыдания считались в позднем Средневековье проявлением возвышенного и прекрасного. Можно сказать, что они были частью ритуала.

535

...творя милосердные дела. — Необходимость для правителя совершать дела милосердия — один из основных принципов, который развивали, следуя «Этике» Аристотеля, авторы этических трактатов XTV—XV вв. (такие как Ф. Эщименес и Б. Латини, чье «Сокровище» было переведено на каталанский язык).

536

...в одном трактате, писанном Сенекой... — Имеется в виду трактат «О благодеяниях» («De beneficiis»), широко известный в эпоху Средневековья.

537

...ужеуспела проглотить семечку. — Сексуальная метафора, распространенная в XV в. Широко используют ее, напр., авторы валенсийской эротическо-сатирической поэмы 1496 г. «Тяжба об оливках» («Е1 proces de les olives»).

538

...и говорит Сенека, что все деяния человека великодушного исполнены добродетели. — Эту мысль приписывает Сенеке Ф. Эщименис в трактате «Христианин».

539

ри вещи есть на свете... — См. примеч. 7 к гл. 172.

540

...простить того разбойника, который попросил его о любви и прощении. — Все четыре Евангелия указывают, что Иисус Христос был распят вместе с двумя разбойниками. Св. Лука рассказывает, что один из «повешенных злодеев» обращался к Спасителю с хулой, другой же — просил о прощении и Царствии Небесном (см.: Лк. 23: 33—43). Традиция приписывает этим разбойникам имена Гестас (т. е. «плохой») и Дисмас (т. е. «хороший»), ко-торые взяты из апокрифического Евангелия от Никодима.

541

...говорит святой Иоанн... кто осуждает невиновного, противен Богу. — Мартурель приписывает св. Иоанну пословицу «Qui iustificat impium, et qui condemnat iustum, abominabilis est uterque Deum» («Кто оправдывает нечестивца и осуждает праведного, отвратителен через это Богу») из популярного в позднем Средневековье сборника пословиц.

542

...имели обыкновение короновать всех, кому даровали какой-нибудь титул — См. примеч. 3 к гл. 27.

543

А ежели... герцог... желает посвятить кого-либо в герольды или герольдмейстеры... — Герольдмейстера могли иметь только короли, владетельные князья, графы, виконты и маркизы. Те же, у кого не было своих крупных владений, могли иметь герольдов, а бароны и знаменитые рыцари — лишь помощников герольда.

544

И обязан он дать герольду или герольдмейстеру прозвище... и одарить... подарками. — Герольды занимали особое место в рыцарской иерархии и разделялись на три разряда: всадники, помощники герольда и герольды. Обязанности всадников можно сравнить с обязанностями курьеров, а помощников герольда — с обязанностями адъютантов. Помощники герольдов и герольды носили прозвище какого-либо города или области, подвластной их сеньору. Главными и непосредственными начальниками над всадниками, помощниками и герольдами был герольдмейстер. Все чины геральдической иерархии пользовались большими привилегиями, а потому ими могли быть только дворяне.

545

...носил он имя Утера Пендрагона... — Таким образом Мартурель возводит родословную Тиранта к королю Артуру, мифологизируя и «романизируя» образ главного героя своего произведения.

546

Ох, до чего бы хотелось мне увидеть, как повезут ее голой... награждая ударами плети... — Как отмечают средневековые историографы, в Византии толпа принимала активное участие в наказании преступников. Она их била, оплевывала, вырывала им волосы и бороды. Это связано с особенностями средневекового менталитета. Казнь представляла собой спектакль с нравоучением, поэтому тяжесть наказания должна была соответствовать тяжести преступления.

547

...ибо моя душа сговорилась с телом и тоже предпочитает умереть... от страданий. — Отрывок связан с поэзией Аузиаса Марка (стихотворение LX).

548

Принцесса... предложила Усладе-Моей-Жизни раздеться и принять ванну вместе с ней. — В XV в. дружба разрабатывается как особая и очень важная форма человеческих отношений. Наряду с побратимством и братством по оружию появляется такой тип дружбы, который был определен словом «миньон». Миньон — друг, наперсник, состоящий при владетельной особе. В их отношениях видят параллель куртуазной любви, лишенной, однако, сексуальной подоплеки. В XV в. гомоэротические отношения считались «crimen nefandum» (гнусным, нечестивым преступлением) и культивировались только в Италии, а во Франции и Германии были неизвестны. Часто патрон со своим миньоном спали в одной кровати, носили одинаковую одежду и т. д. Роль миньона (или, если это дама, миньоны) являлась почетной и желанной.

549

Manus autem («Рука прилежных [обогащает]» (лат.). — В Вульгате фраза выглядит так: «Egestatem operata est manus remissa mantis autem fortium divitias parat» (Prv. 10: 4), что в синодальном переводе звучит как «Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает» (Притч. 10: 4). Французский исследователь и переводчик романа Жан-Мари Барбера указывает, что выражение «manus autem» употребляли в значении «Фортуна улыбается отважным».

550

Локоть. — В каталонской метрической системе равен примерно полуметру.

551

...рукоятью вперед... — Эфес меча всегда представлял собой крест. При необходимости он выполнял роль распятия (см., напр., «Книгу о рыцарском ордене» Рамона Люля (V. 2)). Часто в навершие меча помещали небольшой реликварий с мощами какого-либо святого, на клинок же наносились начальные слова молитв.

552

...скачите во дворец Бельзстар... — См. примеч. 1 к гл. 132.

553

...родом из Энедаста... — Скорее всего это вымышленное географическое название.

554

Король Малой Индии — вымышленный титул; Малой Индией в средние века называли область Персидской империи.

555

...король, по имени Менадор... король Дамаска... король Верумтамен — вымышленные персонажи.

556

«Те Deum laudamus» («Тебя, Бога, хвалим» (лат.). — начальные строки католического гимна, который поется во время утрени.

557

...во времена Париса... получить в награду известное яблоко. — Отрывок связан с античным мифом, переложение которого содержится в УП стихотворении Аузиаса Марка. Парис преподнес яблоко Афродите как самой красивой из богинь.

558

...чего хотели и евреи от истинного Мессии. — То есть спасти народ от врагов. Иначе говоря, Императрица заинтересована в том, чтобы Тирант спас греков от турок.

559

Королева Пенфесилея — царица амазонок, дочь бога Ареса и Отреры.

560

...приятный сон. Сын мой говорил... А более ничего не успела я его спросить... — Сон Императрицы, в котором Ипполит становится ее приемным сыном, превращает эту любовную историю в трансформацию мифа о Федре. Однако Мартурель обманывает ожидания читателей и со свойственным ему остроумием выворачивает миф наизнанку: история противоестественной любви Императрицы и Ипполита (ее противоестественность подчеркивается автором через огромную разницу в возрасте возлюбленных: «Ведь я так не подхожу тебе по возрасту, и, коли про твою любовь прознают, что скажут обо мне? Что мой возлюбленный годится мне во внуки!» — говорит Императрица) заканчивается самым неожиданным образом (см. примеч. к гл. 483).

561

...священники пришли в замешательство, ибо им пришлось служить после полудня. — Отсчет суточного богослужебного времени принято вести от вечера. На закате дня служится вечеря, затем следует утреня и чтение часов (см. примеч. 16 к гл. 98). Литургия является центром суточного богослужебного цикла и служится между утреней и полуднем.

562

..и приказываете мне уйти. — Интересную трактовку этой притчи дает валенсийский исследователь Ж.-М. Перужо Мелгар. Анализируя символику животных в средневековых каталонских бестиариях, он обнаружил, что во времена Мартуреля еж рассматривался как олицетворение скупости. При этом в качестве доказательства повинности этого животного в данном грехе составители бестиария приводят такой пример: «Еж — это тварь, похожая на свинью, только вся покрытая колючками так, что нельзя дотронуться ни до какой части его тела, кроме ног и морды, которые не колются. Он может нанизать на свои колючки сколько хочет всего. И когда еж попадает в виноградник, чтобы поесть винограда, то сначала наедается до отвала а затем накалывает на колючки грозди, чтобы унести ягоды к себе в нору». Следует отметить, что виноградная гроздь ассоциировалась тогда с материальным благосостоянием (отсюда — дошедший до наших дней обычай католонцев есть виноград на Новый год). В свете этого исследователь дает такую трактовку притче Ипполита: человек, как и еж, приходит в виноградник, чтобы поесть винограда, а затем, когда удовлетворяет голод, стремится наесться про запас. Тогда виноградник символизирует не только тело императрицы, но и блага, которыми она владеет. А виноград, которым лакомится Ипполит, символизирует не только физические наслаждения, но и реальную выгоду. И действительно, Ипполит получает не только деньги и драгоценности, но и в финале — трон Греческой империи. Таким образом обнаруживается двойной смысл этой притчи, которая дает богатый материал для характеристики Ипполита.

563

...приношу вам клятву благородной женщины... — Как мы видим, чувства Элизеу к Ипполиту резко меняются: от ненависти — к любви. Исследователь Рафаэл Белтран (Rafael Beltran) отмечает параллелизм данного эпизода с «Селестиной» Фернандо де Рохаса, сравнивая Элизеу с Лукрецией. Белтран считает, что обе героини проходят своеобразную сексуальную инициацию: Лукреция — когда наблюдает любовную сцену между Калисто и Мелибеей, Элизеу — когда слышит эту притчу, перенасыщенную эротическим смыслом. В этот момент обе открывают для себя ценность физической стороны любви, чем и объясняется перемена в их чувствах.

564

...романс о Тристане, который жаловался на рану, нанесенную ему королем Марком... — Этот эпизод, содержащийся в некоторых версиях «Тристана и Изольды», послужил основой для создания известного испанского романса XIV или XV в. «Ранен дон Тристан злым копьем» («Ferido estd don Tristan de una mala lanqada»).

565

...одно чудодейственное семя, называемое сорной травой... — В старокаталанском языке слово «sisania» обозначало «плевелы». Таким образом, в этом фрагменте Мартурель обыгрывает отрывок из Евангелия от Матфея (см.: Мф. 13: 25—30, 36—40).

566

...рассказав назидательную историю об одном купце... — Она является переложением истории о купце Ландольфо Руффоло из «Декамерона» Боккаччо (II. 4). Перевод этого произведения на каталанский язык появился в 1429 г.

567

...в море Руана, неподалеку от порта Айгвес-Мортес. — См. примеч. 1 к гл. 112.

568

Эту главу Мартурель основывает на отрывке из «Трагедии Калдезы» Руиса де Курельи и на повести Боккаччо «Фьяметта»

569

Ответ Тиранта Вдове, содержащийся в этой главе, представляет собой отрывок из «Фьяметты» Боккаччо.

570

Котарди — один из самых типичных нарядов Средневековья, представлявший собой удлиненную до бедра безрукавку с глубокими проймами. К парадной котарди пришивали узкие рукава с широкими меховыми манжетами. Шнуровка или застежка располагались спереди на лифе.

571

Праздник Тела Господня. — Принят Католической Церковью в память об установлении Христом таинства Евхаристии. Введен в церковный календарь Папой Урбаном IV в 1264 г. и празднуется в первый четверг после Троицы.

572

Чтобы брак сей бьи истинным... — История «тайного брака» (и, в частности, ритуальные формулы, используемые при его заключении) опирается на историю любви Ясона и Медеи, рассказанную во второй и третьей книгах «Троянских историй» Ж. Кунезы.

573

...ибо святой Петр и святой Павел., так повелели. — Апостолы Петр и Павел подробно разработали христианское учение о браке в своих Посланиях (Первое Коринфянам, Ефесянам, Первое Фессалоникийцам, Евреям, Колоссянам, Первое Тимофею, Титу, Первое Петра). Представление о том, что поцелуй является вещественным знаком заключения союза, берет свое начало также из Посланий: «Приветствуйте друг друга лобзанием любви» (1 Петр 5: 14), «Приветствуйте друг друга с целованием святым» (Рим. 16: 16).

574

...перед святыми судьями, святыми Петром и святым Павлом. — Петр — «первоверховный» апостол, которому Иисус даровал «ключи Царства Небесного: что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Мф. 16: 19). Равным ему Церковь признает Павла, «апостола язычников», как основателя христианской Церкви за пределами Палестины.

575

Lignum. Crucis (Древом Креста (лат.) — одна из самых драгоценных христианских реликвий — частицы деревянного креста, на котором был распят Иисус Христос.

576

...за четыре с половиной года... — Это единственное во всем тексте романа прямое указание на протяженность действия.

577

...в честь него великое празднество среди христиан, мавров и евреев... — Иоанн Креститель почитается иудеями, христианами и мусульманами как пророк (арабизированная форма его имени — Иахья), голова которого захоронена в мечети Омейядов (до VII в. это была христианская церковь с усыпальницей святого) в Дамаске. Все три религии видят в нем праведника и аскета. Однако здесь Тирант путает Иоанна Крестителя и Иоанна Евангелиста. О вознесении Иоанна Евангелиста на небо и о чудесах и праздниках, с этим связанных, рассказывает Рамон Мунтанер в гл. 206 своей «Хроники».

578

...кроме двух мер жемчуга на юбке и на платье. — В тексте Мартурель указывает, что это были «dues barcelles» жемчуга. Валенсийская барселья вмещала около двенадцати литров. Таким образом, на юбке и платье Принцессы было столько жемчуга, сколько помещалось в 24-литровую емкость.

579

...повелевает нам то делать Святая Церковь... — Наряду с принадлежностью к разным вероисповеданиям, кровное родство, психическая неполноценность и импотенция признается Католической Церковью препятствием для вступления в брак.

580

Антифон — короткий рефрен, начинающий и завершающий пение псалма во время литургии (у католиков). Служит для обращения внимания паствы на главную тему богослужения.

581

...наряд и маска... — На праздник Тела Господня было принято устраивать торжественные процессии и различные интермедии. В Валенсии в процессиях, которые наблюдал Мартурель, принимали участие такие экзотические персонажи, как мавры, негры и т. д.

582

Говорил также и Цезарь... — Это изречение взято Мартурелем из каталанского перевода книги Фронта «Военные хитрости» (IV. 7. 1).

583

...все те из христиан, кто спешился, погибли или попали в плен... — История Тираита, который пренебрег своим рыцарским долгом, в результате чего его кузен Диафеб и много других христиан попали в плен, соотносится с историей Ахиллеса, рассказанной в «Троянских историях» Ж. Кунезы.

584

Иксион — царь Фессалии. Сначала вероломно убил отца своей жены, затем пытался соблазнить богиню Юнону, за что был обречен вечно вращаться на огненном колесе в Аиде.

585

...простил ты раскаявшегося разбойника и блаженную Марию Магдалину. — О раскаявшемся разбойнике см. примеч. 3 к гл. 221. Мария Магдалина — покаявшаяся грешница, которая на ужине у Симона Фарисея омыла Христу ноги слезами, осушила волосами и помазала миром. Иисус защитил женщину перед хозяином дома, возмущенным ее поступком, и сказал: «Прощаются тебе грехи. Вера твоя спасла тебя, иди с миром» (см.: Лк. 7: 36-50).

586

...исповедался... Патриарху... — Здесь возможно двоякое толкование. В Католической Церкви титул патриарха давался главам особо важных епархий (напр., патриарх Иерусалима, патриарх Венеции и т. д.). Однако, дабы придать весомость акту покаяния, Мартурель в качестве исповедника для Тиранта выбирает православного патриарха Константинопольского. В православной иерархии тот имеет титул «вселенского патриарха» и ему принадлежит «первое место по чести».

587

...Паламед... Агаллеллнон... Диоллед. — Паламед — сын царя Эвбеи Навплия и Климены. Греческий герой, который во время похода против Трои оказывал ахейцам важные услуги, несколько раз спасая их от голода. Однако Одиссей, движимый чувством мести, оклеветал Паламеда, и греки убили его, побив камнями. Образ Паламеда как невинно пострадавшего был очень популярен в литературе. Агамемнон — сын микенского царя Атрея и критской царевны Аэропы, предводитель греческого войска в Троянской войне. Диомед — сын этолийского царя Тидея и Деипилы. Как один из женихов Елены сражался под Троей, совершив немало подвигов: не только убил множество троянцев, но и ранил Афродиту, а затем и самого бога Ареса.

588

...великолепие Пирра... люгущество Дария... свирепость Гигурты... тирания Дионисия. — Пирр — царь Эпира (319—273 до н. э.), воевавший с Римом. По выражению Моммзена, был рыцарствующим атаманом и военным авантюристом. Дарий — здесь: Дарий I, царь Персии (522—486 до н. э.), в правление которого это государство достигло наивысшего могущества. Гигурта (или Югурта) — нумидийский царь (160—104 до н. э.), воевавший с Римом, известный коварством и подкупами. Дионисий — тиран Сиракуз (ок. 432—367 гг. до н. э.). С помощью подкупленного войска в 25 лет получил абсолютную власть. Известен как крайне жестокий и недоверчивый правитель.

589

Salve Regina - Славься, Царица (лат.).— католический гимн XI в. во славу Божией Матери, написанный блаженным Германом из Райхенау (известен также как Герман Калека) — немецким монахом- бенедиктинцем, историком, астрономом, поэтом и композитором.

590

Услада-Моей-Жизни уже могла ступать ногами по дну... — История кораблекрушения, разлучившего Тиранга и Усладу-Моей-Жизни, и последовавшей затем их встречи (см. гл. 350) представляет собой обработку истории о Мартуччо и Костанце из «Декамерона» Боккаччо (V. 2).

591

Одну лишь смерть призываю... но боюсь, как бы не продлила судьба мои дни, наперекор моим желаниям. — Прозаическое переложение строк из стихотворений XI, XXXVI Аузиаса Марка.

592

...поселился я в Гранаде... — Гранадское королевство являлось в XV в. последним независимым владением арабов в Испании. Пало в 1492 г.

593

Алкина — платок-покрывало, который носили арабские женщины.

594

...угодно было Святому Провидению, чтобы... выбрались... невредимыми... — Так Тирант оказывается в Северной Африке. В любви к Кармезине он проявляет себя как земной человек из плоти и крови, а не как безупречный идеальный рыцарь (берет от Принцессы деньги и подарки, что «снижает» образ), более того, страсть заставляет его забыть о рыцарском долге. В главах, предшествующих североафриканским, Мартурель рассказывает о том, как Тирант нарушает три заповеди рыцарского кодекса: пренебрегает воинскими обязанностями (отсутствие Маршала в военном лагере приводит к ссоре остальных военачальников, новой победе мавров и пленению большого числа христиан, среди которых и герцог Македонский (см. гл. 288)), со-мневается в любви и верности дамы сердца (см. гл. 283) и, наконец, убивает невиновного (см. гл. 286). Поэтому африканские приключения, которые можно рассматривать как цепочку авентур, необходимы Тиранту, дабы реабилитировать себя как рыцаря и верного возлюбленного.

595

...называли его Эмиром Эмиров... — Мартурель здесь дословно воспроизводит арабский титул, который звучит как «амир алумар» (букв.: «Повелитель Повелителей»).

596

...клянусь пророком Магометом... — Ислам в принципе не наделяет своего пророка никакими сверхъестественными качествами. В Коране неоднократно подчеркивается, что Магомет — такой же человек, как и все. И тем не менее существует одно немаловажное отличие, он — «совершенный человек», безгрешный от рождения и до смерти, которому Бог дал сокровенное знание. И в силу этого личность Магомета — предмет особого почитания у мусульман. Клятвы же в исламе, как и в двух других монотеистических религиях, категорически запрещены. Клянущийся человек, заявляя тем самым о подвластности себе будущего, ставит себя вровень с Богом (придает себя Ему в сотоварищи), что является тяжким грехом, прямым отходом от единобожия.

597

..клянусь Магометом, богом моим... — Обычаи и нравы мусульман Мартурель знал достаточно хорошо (см. примеч. 5 к гл. 148). Однако, по мнению большинства исследователей, текст романа с гл. 300 дописывал или основательно редактировал другой автор — Марти Жуан де Галба. Этим объясняют, в частности, грубые ошибки, которые появляются в североафриканской части «Тиранта Белого». С исламом и мусульманским миром Галба был знаком явно понаслышке. Самая типичная ошибка заключается в том, что он путает Бога (арабизированная форма — Аллах) и Его пророка Магомета.

598

...Тирант повалился наземь, раскинув руки, — Этот эпизод взят автором из каталанского перевода книги Фронта «Военные хитрости», который описывает похожие случаи со Сципионом Африканским (I. 12. 1) и с Цезарем (I. 12. 2). Такое же «крестообразное» падение описывает и Франсеск Эщименис в «Христианине» (гл. 247, 301).

599

Король Скариан. — Прототипом короля Скариана послужил негритянский король, мусульманин по вероисповеданию, Эскандер, правивший Эфиопией (1478—1494 гг.).

600

Святой Себастьян — святой и мученик Ш в., которого за исповедание христианской веры расстреляли из луков по приказу императора Диоклетиана.

601

Недаром утверждал царь Соломон, что бедность — самое большое богатство и высшее благо... — Парафраз стиха «Лучше немногое при страхе Господнем, нежели большое сокровище и при нем тревога» (Прит. 15: 16).

602

Родом я из Дальней Испании... — то есть из Португалии (см. также примеч. 2 к гл. 330).

603

У этой главы три источника: «Достопримечательные деяния и высказывания» Валерия Максима, «О знаменитых женщинах» («De claris mulieribus») Боккаччо и «Видение» («Lo Somni») Берната Метже (Bemat Metge).

604

...закон христианский благороднее и выше нашего... — Это место носит на себе явный отпечаток воззрений Р. Люля. Каталонский философ разработал свою собственную методологию миссионерской деятельности, согласно которой следует изучать ислам и иудаизм, а также языки этих религий, чтобы вступать затем с их представителями в научные диспуты. Он пришел к выводу, что традиционная тактика христианских миссионеров имеет два существенных недостатка: 1) нельзя строить диспут на апелляции к священным текстам, т. к. это неизбежно приводит к непродуктивному спору о правильности/неправильности их трактовки; 2) недостаточно просто опровергнуть аргументы оппонента, следует убедить его в объективной истинности своих доводов. По мысли Люля, в ходе религиозных диспутов необходимо логическим путем доказать оппонентам истинность христианской веры. Этот подход каталонский мыслитель выразил через максиму «поп dimittere credere pro credere, sed pro intelligere» («допускать веру не ради веры, а ради познания»)

605

...наслышан я о многих женщинах достойных и прекрасных... — Развивая культ «девяти бесстрашных» (см. примеч. 1 к гл. 37), Эсташ Дешан добавил девять имен героинь, среди которых — Пенфесилея, Томирис, Семирамида. В честь восемнадцати героев и героинь ткались шпалеры, изобретались гербы, а в 1431 г., во время торжественного въезда Генриха VI Английского в Париж, восемнадцать его подданных прошествовали перед ним в образе достойнейших мужчин и женщин.

606

...отважная Уриция... к которой греческому царю Эврисфею пришлось послать непобедимого Геракла... — Имеется в виду Ипполита, царица амазонок. Царь Эврисфей отправил Геракла добыть волшебный пояс Ипполиты (девятый подвиг). По одной версии мифа, герой убил амазонку, по другой — пленил ее. Само похвальное слово женщинам Мартурель взял из книги Берната Метже «Видение» (IV).

607

...Семирамида... покорила мидян и основала город Вавилон. — Эпизод, рассказанный Мартурелем, восходит к свидетельству римского историка Валерия Максима, содержащемуся в его «Достопримечательных деяниях» (9. 3).

608

Томирис... так сказала подданным: «Вот могила того, кто досыта напился крови». — Геродот в «Истории» рассказывает, что массагетская царица Томирис, мстя за смерть сына, убила в сражении персидского царя Кира Великого, обезглавила его труп и опустила голову врага в винный мех, наполненный кровью, сказав: «Пей досыта, кровожадный Кир!» (I. 214).

609

Зенобия, прозванная Царицей Востока — царица Пальмиры (ок. 266—272 гг. до н. э.), превратившая его в богатый и известный город. Воевала с Римом и была взята в плен императором Марком Аврелием. О ней рассказывает Боккаччо в книге «О знаменитых женщинах».

610

Камилла — дочь царя Метаба, ставшая амазонкой и погибшая в войне против Энея. Ее историю рассказывает Вергилий в «Энеиде» (4. 7).

611

Минерва — богиня римского пантеона, отождествляющаяся с греческой Афиной. Считалась покровительницей искусств и ремесел.

612

Гипсикратия. — Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» (32. 8) пишет, что наложница царя Митридата не покинула его, когда с ним осталось только двое верных ему людей, и проявляла такие «мужество и смелость, что царь называл ее Гипсикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одежду и ехала верхом; она не чувствовала усталости от долгого пути и, не щадя себя, ухаживала за царем и его конем».

613

Порция — дочь Катона Утического, преданная жена Юния Брута. Согласно жизнеописаниям Плутарха (46. 53), узнав, что ее муж покончил с собой после битвы при Филиппах (42 г. до н. э.), лишила себя жизни: так как окружающие отобрали у нее оружие, проглотила раскаленные угли из жаровни.

614

Юлия, дочь Юлия Цезаря... носила... в своем чреве. — В «Сравнительных жизнеописаниях» (23. 3) Плутарх пишет, что Юлия умерла во время родов, а новорожденный ребенок нес колько дней спустя. Помпей в это время был с Цезарем в Галлии.

615

Артемисия — жена царя Мавсола, правившая в Галикарнасе (на территории современной Турции). В память о муже, к которому, по словам римского историка Авла Геллия, она питала необыкновенную, не поддающуюся описанию любовь, велела построить в 352 г. до н. э. мавзолей, признанный одним из семи чудес света.

616

...о Мирилье, сильном и доблестном рыцаре... — Рассказ восходит к сочинению Валерия Максима «О почтении к родителям» («De pietate in parentes») (5. 4), в котором повествуется о том, как дочь некоего Цимона навестила отца в тюрьме и, увидев, что он голоден, накормила его своим молоком. Эту же историю рассказывает Эщименис в «Христианине».

617

Адонай — одно из обозначений Бога в иудаизме. Использовалось как замена имени Яхве, которое признавалось священным и оттого не произносилось вслух. В русской традиции «Адонай» переводится как «Господь».

618

...четвертовали того еврея... — Тема неприязненного и даже жестокого обращения с евреями появляется только в «африканской» части романа. Это связано с тем, что в 1480 г. на Каталонию распространяется властьиспанской инквизиции. Валенсия же становится центром гонений на евреев, здесь проходит большое количество инквизиционных процессов.

619

..последуй я за Ариадной илиФедрт, Гипсипилой илиЭноной... — Об Ариадне см. примеч. 7— 8 к гл. 189. Федра — дочь критского царя Миноса и Пасифаи. Будучи женой афинского царя Тесея, влюбилась в своего пасынка Ипполита. Когда тот отверг ее любовь, оклеветала его и покончила с собой. Гипсипила — в греческой мифологии дочь правителя Лемноса Фоанта. После бегства Фоанта правила островом, была возлюбленной Ясона и родила ему двух сыновей, затем была изгнана с Лемноса, попала в плен к пиратам, стала рабыней царя Немей Ликурга (по другой версии — царя Фив Лика). Она не покончила с собой, а благополучно вернулась с сыновьями на Лемнос. Энона — первая супруга Париса, обученная Аполлоном искусству врачевания. Парис, раненный под Троей Филоктетом, обратился к ней за помощью, но, терзаемая ревностью, она отказалась ему помочь. Затем, раскаявшись, поспешила в Трою, однако Парис к этому времени уже умер. Тогда Энона бросилась в его погребальный костер.

620

Тимбал — так называемый «арабский барабан», состоящий из полушария и натянутой на него кожи, прообраз литавры.

621

...ударил его по голове алебардой... — Автор, хорошо разбиравшийся в оружии, уточняет, что Тирант ударил противника гвизармой, т. е. алебардой с длинным, узким и слегка изогнутым наконечником, имеющим на конце прямое заостренное ответвление.

622

Барбакан — фортификационное сооружение, состоящее из продольного прохода, огражденного с двух сторон стенами, а в конце — башней. Барбакан строили для защиты мостов, городских ворот и усиления слабых участков крепостной стены.

623

...хватило бы на целых семь лет... — Здесь содержится аллюзия на толкование снов фараона Иосифом

624

О том, как кручинилась королева... — Слова королевы в этой главе представляют собой заимствование из «Фьяметты» Боккаччо.

625

Дублон — золотая монета, вошедшая в обращение в XII в. Весила 4,6 г золота и чеканилась на территории Каталонии.

626

...король Жебера... король Африки — вымышленные титулы.

627

...король Беламерин... — вымышленный персонаж.

628

В тексте главы прослеживаются заимствования из «Фьяметты» Боккаччо.

629

Ответ Тиранта представляет собой заимствование из «Прений в письмах между Руисом де Курельей и принцем де Вианой» («Debat epistolar amb el Princep de Viana») и из «Фьяметты» Боккаччо.

630

В тексте главы прослеживаются заимствования из «Фьяметты» Боккаччо.

631

В тексте главы прослеживаются заимствования из «Фьяметты» Боккаччо.

632

Автор использует здесь начало трактата Р. Люля «Книга о язычнике и трех мудрецах» («Libre del gentil е dels tres savis»), где объясняются основы христианской веры, начиная с догмата о Троице.

633

В этой главе автор практически дословно повторяет то, что сказано ранее в гл. 181.

634

..любовь Троила и Гризельды, а также Париса и Елены. — Отрывок восходит к «Филоколо» Боккаччо и к его же «Происхождению языческих богов» («Genealogia deorum gentilium»).

635

...Соломон... однажды так сказал: «Благословенна мудрость...» — Отрывок генетически восходит к Книге Премудрости Соломона в Вульгате (см.: Sap. 8: 10—14).

636

Абенсеррах — родовое имя Бенсарагов (или Абенсерагов), известное в Испании XV в. (см. «Повесть о Сегри и Абенсеррахах» Хинеса Переса де Иты).

637

Орден Святой Мерсе. — Учрежден в Барселоне в 1233 г. Назван в честь святой Мерсе, которая явилась его основателю и велела создать орден, члены которого посвятят себя делу освобождения пленников-христиан из рук неверных.

638

Родом он был из Ближней Испании, из города Валенсии... — Как и в гл. 151, автор использует римское деление Иберийского полуострова на Hispania Ulterior (Дальняя Испания) и Hispania Citerior (Ближняя Испания). Валенсия действительно входила в состав Ближней Испании.

639

...солнечный диск... отраженным светом озаряет... Валенсию... — Как считали некоторые арабские средневековые авторы, освещение неба над городом усиливается от того, что на него отражается солнечный свет Албуферы — прибрежной зоны на юге Валенсии.

640

Так уж повелось от века... — Отрывок связан с поэзией Аузиаса Марка (стихотворение VII).

641

...носит он золотой талисман... — Как следует из гл. 132, Тирант носил изображение св. Христофора (см. также примеч. 12 к гл. 132).

642

Алмедишер. — Такое название, по происхождению арабское (алмудассар, букв.: «оставленный, покинутый, отпущенный»), из Северной Африки, носила небольшая по численности часть населения Валенсии. Имя собственное образовано от него.

643

...по золотому нашлемнику в виде обезьяны... — В старокаталанском языке слово «bogia» означает «обезьяна». Так объясняется наличие на нашлемнике короля Бужии изображения этого животного.

644

И услышал Господь... — Описывая чудо с трупами христиан, автор опирается на литературные источники: «Золотую легенду» Якова Ворагинского («История Карла Великого») и «Воспоминания» («Record») каталонского историографа XV в. Габриэла Туреля (Gabriel Turell). Турель пишет, что во время осады Нарбонны погибло столько христиан и мавров, что невозможно было отделить трупы одних от других. Тогда Карл Великий вознес Богу молитву, и тела христиан повернулись лицом к небу, а мавров — к земле.

645

...шлем с изображением Магомета... — Такой шлем принципиально не мог существовать. Ислам, будучи строго монотеистической религией, отрицает поклонение кому-либо (чему- либо) сотворенному Богом. Одна из форм такого греха — поклонение изображению. В силу этого создание образов (картин/икон, скульптур, амулетов и т. п.) также не приветствуется. Всех пророков в истории человечества, в том числе Иисуса Христа и Магомета, мусульмане считают людьми, избранными Богом для пророческого служения, в первую очередь — сообщения человечеству Откровения, причем наделение их какими-либо божественными способностями (так называемое «придание Богу сотоварищей») рассматривается как тяжелейший грех перед Всевышним. Понятно, что при таких взглядах за одно только желание изобразить Магомета можно было поплатиться жизнью. Свои художественные дарования мусульмане традиционно реализовывают, в частности, в орнаменталистике и каллиграфии, придумывая все более изощренные способы написания 99 имен Бога, басмалы («Именем Бога Всемилостивого, Всемилосердного»), айатов Корана и т. д. и т. п. Чаще всего такая надпись имеет вид правильной геометрической фигуры, но особым искусством считается получение фигурки птицы или животного. Если уж на шлеме что-то и было изображено, то скорее всего — одна из таких каллиграфических композиций. О причинах ошибки Галбы см. примеч. 1 к гл. 301.

646

Тесей — легендарный греческий герой, царь Афин. Самым его знаменитым подвигом была победа над Минотавром. Среди других подвигов — битва с амазонками, изгнание кентавров с брачного пира лапифов.

647

...уродился ты на планете Сатурн... — См. примеч. 1 к гл. 124.

648

Сатлллийский залив — залив на южном берегу Малой Азии. В средние века назывался по-разному: Атталеа, Сатталиа и Анталия.

649

...мусульмане же молились над умирающими, дабы принял их души Магомет. — Согласно представлениям мусульман, когда приходит срок смерти человека, с дерева, растущего у престола Бога, падает листок с именем этого человека. В течение сорока дней его душа должна быть отделена от тела. Поначалу люди могут сопротивляться лишению их души. Часто ангелу смерти приходится обращаться за помощью к Богу. Души верующих изымаются из их тел плавно и безболезненно, души неверующих грубо и больно вырываются из груди.

Почувствовав приближение смерти, мусульманин должен произнести шах аду («Нет божества, кроме Бога, и Магомет — посланник Его»), Если умирающий не может сделать этого сам, шахаду следует прошептать ему на ухо. Иногда читается сура 36 «Иа син» («сердце Корана»), позволяющая облегчить физические страдания. После наступления смерти мусульманина поворачивают лицом к кибле (см. примеч. 1 к гл. 138).

С пророком Магометом умершие встречаются на Страшном Суде. В этот день он, как и другие пророки, предстанет перед Богом и будет свидетельствовать против неверующих.

650

Монтагата — вымышленный город. Однако названия типа Монт Агата (Mont Agaihe) или Монт Агде (Mont Agde) присутствуют в топонимике средиземноморского ареала в XV в.

651

...говорит на альхамии... — Так мавры называли романские языки, на которых говорили народы Иберийского полуострова (от араб, аль-аммийя, букв.: «народный»).

652

...Навуходоносор, царь Вавилонский... распростился... с властью своей и величием. — О делах вавилонского царя Навуходоносора (ок. 604—561 гг. до н. э.) повествуют многие книги Ветхого Завета (см.: 4 Цар.; 2 Пар.; Дан.; Иер.). В Книге Даниила рассказывается, что Навуходоносор возгордился своим могуществом, за что был поражен безумием, отлучен от людей и ел траву как вол (см.: Дан. 4: 27—30).

653

«Блаженны миротворцы, ибо будут наречены сынами Божьими». — Мф. 5: 9.

654

«Слава в вышних Богу, и на зелие мир, в человецех благоволение1.» — Лк. 2: 14.

655

...святой, по имени Августин — самый выдающийся из Отцов Западной Церкви (354— 430), признанный святым.

656

...слова святого апостола Иакова... — Иаков, брат Господень, признавался другими апостолами столпом Церкви наряду с Петром и Иоанном. Здесь, видимо, имеются в виду его слова «суд без милости не оказавшему милости; милость превозносится над судом» (Иак. 2: 13).

657

А Сенека провозгласил, что должен быть правитель благороден, коли достойно желает править государством. — См. трактат Сенеки «О спокойствии духа».

658

Святой Бернар — цистерцианский монах Бернар Клервосский (1090—1153), влиятельный теолог-мистик, прозванный Медоточивым Доктором (Doctor Mellifluus). Проповедовал смирение и воздержание, суть его учения выражает девиз, обычно размещаемый на изображениях монаха: «Терпи и воздерживайся».

659

...одной лишь капли чудесной крови Спасителя нашего достало... — Согласно важнейшему догмату христианства, крестная смерть Иисуса Христа была искуплением грехов человеческих, начиная с грехопадения Адама и Евы.

660

...святой Петр, что отрекся от Господа... — История отречения и раскаяния святого Петра изложена в Евангелиях (см.: Мф. 26: 69—75; Мк. 14: 66—72; Лк. 22: 55—62; Ин. 18: 17—27).

661

...святой Павел... преследовавший и губивший христиан... — Первоначально апостол Павел был фарисеем и яростным гонителем христиан. История его обращения рассказывается в Деяниях апостолов (см.: Деян. 9: 1—18; 22: 3—21; 26: 12—18).

662

..мытарь святой Матфей... — Матфей был мытарем — сборщиком податей и пошлин в пользу Римской империи. Иудеи считали мытарей предателями, отступниками и потому — людьми нечистыми и грешными.

663

Человеку свойственно соболезновать удрученным... — Эти слова являются заимствованием из «Вступления» к «Декамерону» Боккаччо.

664

...поэт наш по имени Жебер... — За слова мавританского поэта Услада-Моей-Жизни выдает отрывок из поэмы Лукана «Фарсалия» (стк. 120—131).

665

А вот что говорит пророк Исайя... — Здесь наблюдается типичный для романа случай ложной атрибуции.

666

...хромает милосердие твое... — Намек на приключение Тиранта в спальне Кармезины (см. гл. 233 и с. 743 Приложений).

667

...которой обещал ты верность... — Автор использует выражение «promesa ab paraules de present», означающее, что жених и невеста по предварительному уговору со священником в присутствии нотариуса объявляют себя мужем и женой. Здесь Услада-Моей-Жизни намекает на тайный брак между Тирантом и Кармезиной.

668

Четыре вещи дороже всего на свете... — Здесь наблюдается типичный для романа случай ложной атрибуции (см. примеч. 7 к гл. 172).

669

...вместе с проклятием фараона... — Здесь автор отсылает читателя к эпизоду т. н. «казней египетских»: когда фараон отказался высвободить народ израильский из плена, Бог послал на Египет десять казней — вода Нила обратилась в кровь, земля стала кишеть жабами, людей и животных жалили оводы и т. д. (см.: Исх. 7—12).

670

Иоанн Златоуст — христианский святой и Отец Восточной Церкви (ок. 347—407). Прославился не только красноречием, но и исключительным милосердием.

671

...и, ставширядом на колени, обнял ее... — Сцену внезапного узнавания, объятий и поцелуев исследователи сравнивают с эпизодом, когда Мартуччио узнает Констанцу в «Декамероне» Боккаччо (V. 2).

672

...пройдут под твоим мечом все жители города. — Меч является символом власти, таким образом, этот обряд символизирует подчинение.

673

...мавританским именем Жуста... — Имя героини откровенно «говорящее». По-каталански «justa» значит «справедливая», что в арабском эквивалентно слову Рашида (Rachi- da). Однако автор использует именно каталанский вариант имени.

674

...и достойно преуспеем на всех поприщах... — «Теологическими добродетелями» называли вслед за св. Павлом веру, надежду и любовь (см.: Кор. 13: 13). «Главными добродетелями», охарактеризованными Платоном в «Государстве» (4. 427), — справедливость, благоразумие, храбрость и умеренность. Далее следовали смирение, великодушие, целомудрие, доброжелательность, кротость, усердие, терпение, порядочность, послушание, чистосердечие, мудрость, мужество. Мнения о добродетелях политиков были весьма различны. Макиавелли, напр., в трактате «Государь» (1513) выделяет такие, как сила, коварство и справедливость.

675

Боэций — римский философ (ок. 480—525), теолог и поэт. На средневековую культуру очень большое влияние оказало его главное сочинение — «Утешение философией».

676

...в книге, называемой Екклезиаст... — Гипотетический автор ветхозаветной Книги Екклезиаста развенчивает земные идеалы и ценности.

677

...аббат Симеон... — Возможно, имеется в виду английский монах-кармелит Симон Сток (?—1265), который стал в 1247 г. шестым генералом ордена. Согласно легенде, он удостоился видения Девы Марии. Хотя Симон Сток не был официально канонизирован, его культ имел широкое распространение. Возможно также, речь идет о Симеоне Новом Богослове (942—1022) — одном из византийских мистиков, который был настоятелем монастыря Мамонта близ Константинополя.

678

Святой Григорий — Григорий Великий (ок. 540—604), один из учителей Церкви, Папа Римский, крупнейший богослов. Славу теолога и писателя ему принесли комментарии к Библии, сочинения «Пастырское наставление» и «Диалоги о жизни и чудесах италийских отцов». В «Диалогах» св. Григорий пишет, что добродетель терпения лежит в основе всех знамений и чудес.

679

Давид же сказал, что... человек... получит... утешение... — См.: Пс. 106.

680

Наша жизнь — служение или вечная битва, утверждал святой Иов. — В Вульгате гл. 7 Книги Иова открывается фразой: «<...> военная служба есть жизнь человеческая на земле» («<...> militia est vita hominis super terram»). В латинском и русском переводе Библии это место звучит по-разному (см.: lob. 7: 1 и Иов. 7: 1).

681

«Много раз я был в опасностях». — См.: 2 Кор. 11: 26.

682

Плутон — владыка подземного царства в греческой мифологии. В переводе с греческого значит «дающий богатство» и применяется к этому богу в качестве эвфемизма, т. к. его имя — Гадес.

683

...Мегера с Прозерпиною... — Мегера — в греческой мифологии одна из трех эриний, сестра Алекто и Тисифоны. Прозерпина — жена Плутона, дочь богини зерна Цереры, богиня царства мертвых.

684

...зависящих от расположения звезд на небе... — Древние делили небо на 48 созвездий, называемых «астеризмами», двенадцать из которых составляли знаки Зодиака. Согласно астрологии, взаимное расположение знаков Зодиака, планет, Солнца и Луны определяют события человеческой жизни.

685

...вращение перводвигателя... — В системе Птолемея перводвигателем является т. н. девятое небо. Оно не имеет звезд, быстро вращается вокруг Земли и придает движение остальным небесным сферам, которые заключает внутри себя (см. также примеч. 3 к гл. 138).

686

...святой Павел... говорит... — см.: Рим. 5: 5—11.

687

«Всякое дерево доброе...» — Мф. 7: 17—18.

688

Карамен — город Аль-Кайраван (al-Qayrawan) в Тунисе. Теперь — Кайруан.

689

...на границе с плелленами чернокожих, которьши правил король Борно. — По-арабски эту территорию называли Barr Nao (Страна Ноя), и располагалась она в Центральном Судане, с одноименной столицей на берегу озера Чад.

690

Король Менадор Персидский — вымышленное лицо.

691

Порт Онэ. — Имеется в виду г. Оран (см. примеч. 3 к гл. 114).

692

...в порт Контестина... — Одни исследователи считают, что так называли Филипвиль (теперь — Скикда) — город и порт на северо-востоке Алжира, другие предполагают, что речь идет о городе Стора (см. примеч. 1 к гл. 395).

693

Ваше святейшее Величество! — Власть императора считалась в Византии божественной, поэтому к Императору обращались, употребляя эпитет «святой».

694

Монастырь Святой Клары. — См. примеч. 3 к гл. 146.

695

Трабуциум — передвижное осадное метательное орудие типа катапульты.

696

...штандарт короля Скариана и флажок с гербами славного Маршала Тиранта. — Можно предположить, что штандарт нес цвета короля Скариана, а гербы — Тиранта.

697

Стора — алжирский порт в трех километрах от города Скикда, основанный финикийцами во славу богини любви Астарты (вариант — Astora), от имени которой и произошло его название.

698

О вы, что через муки... — Как считают М. де Рикер и Л. Бадиа, этот отрывок представляет собой начало песни «О voi che per la via d’amor passate» из «Новой Жизни» Данте (гл. VH). Однако другие исследователи (К. Макнерни) указывают на связь этого отрывка с поэзией Аузиаса Марка (стихотворение XX).

699

...Аврелий Августин в послании Ad Obtatum... («К Оптату» (лат.). — Это письмо (№ 190, датированное 418 г.) св. Августин написал епископу Оптату. Последнего не следует путать с латинским христианским писателем Оптатом Милевийским, автором трактата «О донатистской схизме»: Августин использовал это произведение в своей полемике с донатистами, но письмо его автору написать не мог, так как тот умер около 400 г. н. э.

700

...променять вечное блаженство на жизнь, проведенную в чревоугодии и похоти? А ведь именно такое блаженство обещает эта гнусная свинья, ваш пророк Магомет. — По-видимому, речь идет об описанных в Коране наслаждениях праведников в Раю — прохладе, покое, вечном лете, роскошных одеждах, приятных еде и питье. Но особые эмоции вызывали у средневековых европейцев, привыкших к христианскому аскетизму, образы чернооких райских дев, гурий, которые станут супругами праведников. Гурии живут в шатрах, их не касался ни человек, ни джинн, они подобны скрытым в раковине жемчужинам. Помимо самих праведников, в Рай попадут и их земные жены, которые станут девственными и вечно молодыми, любящими своих супругов. Ислам не одобряет безудержного стремления к каким-либо излишествам в земной жизни, считая это одной из форм идолопоклонства, но умерщвление себя воздержанием также осуждает, приравнивая его к греху, как и всякое убийство.

Свинина, и кровь, мясо павших и растерзанных хищниками животных безусловно запрещены исламом к употреблению в пищу. Инвектива в адрес пророка Магомета с упоминанием свиньи, нечистого в религиозном плане, с точки зрения мусульман, животного, сильнейшее оскорбление.

701

Философ — так называли в средние века Аристотеля.

702

«Этики» (лат.).

703

Лактанций — христианский автор (ок. 260—325), знаменитый своими произведениями, направленными против гонителей христиан.

704

«Божественных наставлений» (лат.).

705

«...Ты расширишь сердце мое». — См.: Пс. 118: 32.

706

...читаем мы у Екклезиаста... «...как внимать заповедям Господним». — Автор ошибается: это фраза из Книги Премудрости Иисуса Сирахова (Сир. 23: 36).

707

«Возлюби Господа Бога твоего... как самого себя». — Мф. 22: 37—39.

708

...ибо говорит Иисус в Евангелии от Иоанна... «Огонь пришел Я низвести... чтобы он уже возгорелся!» — Автор ошибается: это Евангелие от Луки (Лк. 12: 40).

709

Магометанская же секта не знает заповедей Господних... — Одно из самых распространенных заблуждений. Учению ислама полностью отвечают девять из десяти (кроме четвертой) заповедей, ниспосланных Богом и записанных пророком Моисеем на двух скрижалях, а Иисусом Христом (пророком с точки зрения мусульман) возвышенных и углубленных в Нагорной проповеди (см.: Закон Божий для семьи и школы... / Сост. протоиерей С. Слободской. Изд. 4. Jordanville (NY): Holy Trinity Monastery, 1987. С. 565—584). Четвертой заповедью определяется день недели, который верующий обязан посвятить Богу. У иудеев это суббота, у христиан — воскресенье, у мусульман — пятница.

710

«-Чтобы вера ваша утверждалась... на силе Божией». — 1 Кор. 2: 5.

711

Притчей (лат.).

712

...ибо говорит Мудрец в главе шестой... «Верой... побеждаются пороки». — Автор ошибается. Действительно, об этом Мудрец (т. е. царь Соломон) говорит в притчах, но в другой главе: «Милосердием и правдою очищается грех» (Прит. 16: 6).

713

Королевство его... граничило... с зелиями пресвитера Иоанна... — Пресвитером Иоанном, как считает Л. Бадиа, называли короля Абиссинии, с которым Альфонс Великодушный имел дипломатические контакты в 1450 г. Однако другие исследователи указывают, что пресвитер Иоанн — герой средневековой легенды, согласно которой он был царем и первосвященником народа, жившего на востоке, за Персией и Арменией. Существуют варианты легенды, помещающие владения этого монарха в Эфиопию. Вероятно, здесь автор идет на сознательное смешение реальности и вымысла для создания эффекта псевдоисторизма.

714

Порт Валона. — Теперь находится на территории Албании и носит название Влора. Основан в античности и назывался по-разному (Авлона, Валона, Валоне, Влоне, Влора). Располагается далеко от Константинополя, однако является важным портом на пути из Адриатики в Византию. Возможно, автор перепутал Валону и Эпир.

715

Пролив Святого Георгия. — Другое название — рукав Святого Георгия. Со времени Первого крестового похода так называли на Западе Босфор (или обозначали так весь пролив Геллеспонт до конца Босфора). Предполагают, что это название произошло либо от монастыря Святого Георгия, либо от арсенала в крепости Константинополя, господствовавшей над Босфором.

716

В этой главе автор использует «Книгу сокровищ» Брунетто Латини (I. 118), пользуясь при этом либо французским оригиналом, либо переводом на каталанский язык, датирующимся 1418 г.

717

Трогодита. — В действительности такого города нет. Страной Троглодитов в древности называли область на северо-востоке Африки, в Эфиопии. Считалось, что она населена одноименным народом, который живет, не зная никаких законов.

718

В те времена жители Эфиопии не знали, что такое брак... — Этот отрывок автор заимствовал из «Книги сокровищ» Брунетто Латини (I. 125).

719

В рассказе о приключениях рыцаря Эсперциуса использована гл. IV книги «Путешествие за море» («Voyage d’outre тег») англичанина Джона Мандевиля (XIV в.). Она переведена на различные языки, в том числе — и на каталанский (не позднее 1410 г.).

История о том, как рыцарь Эсперциус поцеловал уродливую змею, которая обратилась в прекрасную девицу, и получил от нее несметные богатства, представляет собой параллель к рассказу об Императрице и Ипполите.

720

Романский пролив. — Так в средние века называли Дарданеллы — пролив, соединяющий Эгейское и Мраморное моря.

721

Остров Ланго. — Имеется в виду остров Кос, расположенный между Критом и Родосом. Греки и итальянцы называли его Ланго, турки — Станго.

722

Правитель Гиппокрас. — Речь идет о знаменитом враче Гиппократе (460—380 до н. э.), родившемся на этом острове. Достоверных сведений о жизни Гиппократа мало, но о нем рассказывалось множество легенд.

723

...в образе змеи-дракона... — В каталонской геральдике распространена фигура дракона со змеиной головой, мощными крыльями и телом льва.

724

...перед ним либо безумная, либо продажная женщина... — Образ женщины, расчесывающейся и глядящей в зеркало, часто соотносился с Венерой. Так как Венера в средние века трактовалась христианскими философами как символ любовной страсти и распутства, рыцарь принимает девицу за продажную женщину.

725

...и поцеловала его прямо в губы... — Здесь возникает мотив «fier baiser» («жестокого поцелуя»), который довольно часто разрабатывали в литературе средних веков: напр., в «Прекрасном незнакомце» («Li biaus desconeus») Рено де Бежье или в «Ланселоте» («Lanze- let») Ульриха фон Затзикховена (кон. XII — нач. Х1П в.).

726

...город, который назвали Эспертина... — Название города, безусловно, восходит к имени рыцаря Эсперциуса.

727

Жижео — древний порт Сигеум, расположенный на мысе при входе в Дарданеллы.

728

...портов города Трои... — Имеется в виду гавань Авидос (Абидос) при входе в Дарданеллы. Робер де Клари в хронике «Завоевание Константинополя» пишет, что «эта гавань была расположена там, где некогда стояла Великая Троя» (см.: Робер де Клари. Указ. соч. С. 31).

729

Сарацины — распространенное на Западе собирательное обозначение мусульманских народов Востока.

730

Поэтому взяла она мышьяк, который использовала... для тела... — В каталанском тексте романа Заскучавшая Вдова берет «orpiment que tenia per a fer tanquea». Как предполагают исследователи, аурипигмент — очень ядовитое мышьяковое соединение, использовавшееся в средние века для депиляции.

731

Великое море — Черное море.

732

...и имеет форму треугольника. — Действительно, одна сторона треугольника обращена в сторону Фракии (собственно Стамбул), вторая — к Турции (предместье Скутари на другом берегу Босфора), а третья — к Черному морю (предместья Пера и Галата).

733

Королевство Тарсия. — Имеется в виду Фракия — область на востоке Балканского полуострова, между Эгейским, Черным и Мраморным морями.

734

...в крепости Синополи... — Речь идет о греческой колонии Синоп на южном берегу Черного моря — стратегического пункта между Константинополем и Трапезундом.

735

Кошенильная парча — парча карминного цвета.

736

...как Феб завершил свой путь... — В поздней античности Аполлон (Феб) отождествлялся с богом Гелиосом, который мчится по небу в золотой колеснице и правит четверкой огненных коней, а ночью склоняется к западу и переплывает море в золотой чаше. Подобные стилистические обороты свойственны де Галбе, но не Мартурелю.

737

..монастырь... кларисок... — То есть монастырь Святой Клары.

738

Юстиниан — византийский император (527—565 гг.). Завоевал Северную Африку, Сицилию, Италию и часть Испании. Титул цезаря получил от Андроника II Палеолога Роже де Флор — один из прототипов Тиранта Белого.

739

Цезарь империи — в Древнем Риме титул императора или его преемника, усвоенный и в Византийской империи. Титул цезаря получил от Андроника II Палеолога Роже де Флор — один из прототипов Тиранта Белого.

740

Пинченаис — вымышленное географическое название.

741

Месяц Рамадан — девятый месяц мусульманского лунного календаря, месяц поста и дел благочестия. Согласно преданию, в одну из ночей Рамадана («ночь могущества», «ночь предопределения») Магомету было ниспослано первое откровение. Считается, что в эту ночь Бог выносит решения о судьбах людей.

742

...отмстителелл за пролитую троянскую кровь. — См. примеч. 7 к гл. 107а.

743

Адрианополь — греческое название города Эдирне, расположенного к северо-западу от Константинополя. В Адрианополе был убит Роже де Флор — один из прототипов Тиранта Белого.

744

...до города... Эстранжес. — Имеется в виду Стагира, расположенная во Фракии. Родина Аристотеля.

745

...были вновь обращены те греки... — Над вероотступниками был совершен обряд возвращения в лоно Церкви, в результате которого они примирились с Богом и получили отпущение грехов (см.: 2 Кор. 5: 15—21).

746

Македония — область в центральной части Балканского полуострова, с XIV в. находившаяся под турецким владычеством.

747

Олимпус — в греческой мифологии гора в Фессалии, обиталище богов.

748

...в сторону города Трапезунда... — Имеется в виду порт на берегу Черного моря.

749

Куфия — арабский головной убор в виде шелкового платка.

750

...души обреченных... томящихся в аду... — Уже во II в. существовал большой корпус произведений, описывающих сошествие Христа в ад. Считалось, что ветхозаветные праведники, не знавшие благодати христианских таинств, были заключены в преддверии ада — лимбе, до тех пор пока Спаситель не вызволил их оттуда своей властью. Эта история впервые в виде связного рассказа встречается в апокрифическом Евангелии от Никодима, а затем получает широкое распространение благодаря «Золотой легенде» Якова Ворагинского (см.: Jacque de Voragine. Op. cit. Vol. I. P. 280—281). Сюжеты, связанные с этой темой, были очень популярны в средневековой литературе.

751

Власяница — грубая, раздражающая кожу одежда, сотканная из конского волоса. Одевается монахами на голое тело для упражнения в аскетизме.

752

В этой главе ощущается влияние трактата Рамона Люля «Книга о пределе» («Liber de fine»), в котором развивается мысль, что отвоевание Святой Земли станет возможно только после того, как будут освобождены от мавров Испания, север Африки, Родос и Кипр. Пророчества, популярные в позднем Средневековье, говорили о том, что придет новый христианский король и завоюет Алжир, Фес, Тунис, Бужию, Константинополь и Святую Землю. Именно поэтому Тирант не только завоевывает Северную Африку, но и обращает в христианство огромное количество мусульман (в гл. 404 говорится, что он обратил 334 тысячи неверных). Такую тональность последней части «Тиранта» исследователи связывают с тем, что если Мартурель был сторонником военного крестового похода для борьбы с «турецкой опасностью», который пропагандировал Папа Каликст III (1455—1458 гг.), то Галба находился под влиянием идей Папы Пия II (1458—1464 гг.), который ратовал за некий «духовный» крестовый поход, который должен был бы завершиться обращением в христианство самого султана Константинополя. Пий II даже написал султану письмо, в котором убеждал его креститься и обещал титул императора.

753

Бендин. — Имеется в виду порт Видин на реке Дунай в Болгарии (другое название — Бонония). До наших дней там сохранилась крепость XII в. Баба Вида.

754

...провинцию Благаи... — Некоторые исследователи (напр., Ж.-М. Барбера) считают, что здесь речь идет о греческой области Фессалия.

755

...город Аркадию, город Меджеу и город Турину. — Аркадия — город на Пелопоннесе (Южная Греция). Меджеу — город Мегар, расположенный между Афинами и Коринфом. Турина — возможно, имеется в виду Коринф.

756

Персия. — Так до 1935 г. называли современный Иран.

757

...великий Таурис... город Бутерну и город Сенорейан... — Таурис — город Табриз, упоминаемый в книге Джона Мандевиля «Путешествие за море» (гл. 16). В ней же в гл. 28 упоминаются Бутерна (там — Бухара) и Сенорейан (там — Самарканд).

758

...великаярека Физон. — Согласно средневековой легенде, Физон — одна из четырех рек, которые протекают через земной рай. Обычно ее соотносят с рекой Ганг. Упоминается она и «Путешествии за море» Дж. Мандевиля. В действительности Самарканд стоит на реке Зеравшан.

759

...весь Салоник (иначе говоря Галипол), и Морею, и Арку... — Галнпол (точнее Галлиполи) — город на восточном берегу Галлипольского полуострова, в европейской части Турции. В Средневековье имел важное военное и торговое значение. В 1306 г. был осажден и разрушен каталонцами. Морея — полуостров в южной части Греции, известен также как Пелопоннес. Название Морея получил в XIII в. Арка (или Арта) — город в Эпире (Греция), основан в 640 г. до н. э. С XII в. был важной крепостью.

760

Калистрес, Калхос, Ортиже, Тесбрие, Нимочу, Флаксен, Меклотапасе. - Калистрес (или Каллиста) — остров, который, по легенде, возник из кома земли, подаренного Тритоном аргонавтам. Потомки аргонавта Эвфема, уронившего землю за борт, заселили его, он стал называться Фера. Современное название — Санторин. Колхос — остров, который греки называли Халки, принадлежит к архипелагу Додеканиса, расположенному в юго-восточной части Эгейского моря. В него входят также острова Родос, Кос, Патмос. Ортиже — первое название острова Делос, однако так назывался и остров на восточном побережье Сицилии. Остальные названия в этом отрывке — вымышленные.

761

...назначив его своим Мегадуком... — Так в Византийской империи называлась должность командующего флотом. Титул Мегадука империи имел Роже де Флор.

762

...дочь герцога де Пера, прекрасную Элизеу... — Здесь Элизеу предстает как единственная дочь герцога де Пера. Однако ранее упоминается дочь того же герцога по имени Саладрия (см. гл. 155).

763

...длиной в двадцать шагов... — Длина шага варьировалась в зависимости от местности. Как геометрическая величина шаг был равен 1,62 м.

764

...глядя на Corpus Domini (Тело Христово (лат.).) — В Католической Церкви существует т. н. культ евхаристического хлеба. Фома Аквинский теологически доказал, а Тридентский собор (1545— 1563 гг.) законодательно утвердил, что во время евхаристии «освящением хлеба совершается изменение всего существа хлеба в существо Тела Христа». С XIII в. появился обычай молитвенного поклонения присутствующему в Святых Дарах Иисусу (адорация). Для этого перед верующими в особом сосуде — монстранции — выставляется освященная гостия (евхаристический хлеб).

765

О Тело и Кровь Господа моего... — Хотя перед Тирантом находится только Тело Христово, он также обращается и к Крови Христовой. Католическая Церковь считает, что поскольку в каждой частице Святых Даров присутствует Христос, то, поклоняясь одной их части, поклоняешься «всецелому Христу». На этом убеждении основывается, в частности, практика Западной Церкви причащать мирян одним видом Святых Даров (см. также примеч. 2 к гл. 4).

766

Верую... — В тексте Тирант говорит «Credo», т. к. это начальное слово Символа Веры, читавшегося, как и остальные молитвы, на латинском языке.

767

Архангел Михаил. — Считалось, что именно архангел Михаил будет на Страшном Суде взвешивать души умерших, чтобы измерить их истинные заслуги.

768

Чины небесные. — Псевдо-Дионисий Ареопагит в трактате «О небесной иерархии» представляет небесные чины следующим образом: 1) Серафимы, Херувимы, Престолы; 2) Господства, Силы, Власти; 3) Начальства, Архангелы, Ангелы. Первая иерархия окружает Бога и вечно славит его, вторая правит звездами и элементами, а третья защищает земные царства (Начальства) и является Божьими посланниками (Ангелы и Архангелы).

769

Пусть ветер сокрушит твердь земную... — Эти образы восходят к поэзии Аузиаса Марка (стихотворение XLVI) и к «Трагедии Калдезы» Руиса де Курельи.

770

Сирены — в греческой мифологии демонические существа, имеющие образ полуптицы-полуженщины. Считалось, что они — дочери одной из муз (или Мельпомены, или Терпсихоры), поэтому обладают божественным голосом. Сирены воспринимались как музы загробного мира, их изображали на могильных памятниках. В классической античности считалось, что сирены сидят в каждой из восьми небесных сфер мирового веретена богини Ананке, создавая своим пением гармонию космоса.

771

...из глаз ее потекли горькие слезы... — Смерть воспринималась в средние века как событие большой важности (см. примеч. 4 к гл. 117). Пышное (и на современный взгляд — чрезмерное) публичное выражение скорби в XV в. считалось нормальным и уместным. И. Хёйзинга, опираясь на свидетельство Шателлена, описывает, что Карл Смелый, узнав о смерти своего отца, рыдал, причитал, заламывал руки, падал ниц и, как отмечает хронист, не знал ни меры, ни удержу, повергая всякого в изумление своим безмерным страданием (см.: Хёйзинга И. Указ. соч. С. 56).

772

Жалобы Кармезины из этой главы представляют собой литературное заимствование из произведения Руиса де Курельи «История Леандра и Геро» («Historia de Leander i Hero»).

773

О Фортуна... вращаешь ты свое... колесо... — Фортуна — богиня счастья в римской мифологии, изображалась с колесом как символом изменчивости счастья.

774

Глава содержит большое количество скрытых цитат из «Троянок», «Агамемнона» и «Фиеста» Сенеки.

775

Два мертвых тела... — Этот образ восходит к поэзии Аузиаса Марка (стихотворение ХСП) и к «Трагедии Калдезы» Руиса де Курельи.

776

...пожелала прилюдно исповедоваться... — Исповедь бывает публичной (или общей) — перед всей церковной общиной и тайной (или частной) — перед духовным лицом. С VII в. обычай публичной исповеди выходит из церковной практики и ее сменяет индивидуальное тайное исповедание грехов.

777

...королевской крови недоставало сему рыцарю... — Кармезина забывает, что род Соляной Скалы, к которому принадлежал Тирант, восходит к Утеру Пендрагону, отцу короля Артура.

778

...графством, которое называлось Бенаши... — В испаноязычной части Валенсии существовала община с таким названием.

779

...чудо, что сотворил Ты с Лазарем... — То есть воскресил его (см.: Ин. 11: 38—45).

780

Во имя святых ангелов и архангелов, престолов и господств, начальств и властей... — См. примеч. 1 к гл. 472.

781

...во имя святых патриархов... — То есть «родоначальников». Так называют Авраама, Исаака, Иакова, двенадцать его сыновей и царя Давида.

782

Ной — внук Мафусаила, праведный и непорочный человек, о котором рассказывает ветхозаветная Книга Бытия. За свою праведность был спасен Богом во время Великого Потопа.

783

Илия — пророк; за свою праведность был вознесен Богом на небо в огненной колеснице. Как указывают теологи, его вознесение свидетельствует о том, что Илия избавлен от общей участи смертных людей и его душа не мучилась в преисподней как души прочих язычников.

784

Енох — отец Мафусаила; еще до смерти получил свидетельство, что «угодил Богу» праведной жизнью (см.: Евр. 11: 5).

785

...избавил Исаака от жертвенного ножа в руках отца его Авраама. — История о том, как Авраам по указанию Божию должен был принести в жертву своего единственного сына Исаака, но был избавлен от этого испытания ангелом, рассказана в Книге Бытия (см.: Быт. 22).

786

Лот — единственный праведный житель Содома, которому Бог сохранил жизнь, когда пролил на этот город серу и огонь с неба (см.: Быт. 19).

787

...избавил... Моисея от гибели от руки Фараона... — История спасения евреев под предводительством Моисея рассказывается в ветхозаветной Книге Исход (см.: Исх. 3 и далее).

788

...избавил Даниила... — История о том, как Даниил был брошен в ров со львами и спасен Богом, рассказана в ветхозаветной Книге Даниила (см.: Дан. 6).

789

...избавил... Седраха, Мисаха и Авденаго от печи... — О чудесном спасении из огненной печи трех мужей рассказано в Книге Даниила (см.: Дан. 3).

790

...избавил... Юдифь от Олоферна... — История о том, как Юдифь (Иудифь) избежала бесчестья со стороны ассирийского военачальника Олоферна, рассказана в апокрифической Книге Иудифи Ветхого Завета (см.: Иф. 8—16). См. также примеч. 3 к Прологу наст. изд.

791

...избавил... Авраама от огня халдейского. — Халдеи были сведущи в астрологии и, как рассказывает Ветхий Завет, отвращали израильский народ от истинного Бога. Авраам родился в Уре Халдейском, однако Господь велел ему оставить эту языческую землю и переселиться в Месопотамию (см.: Быт. 11: 27—28).

792

...избавил... невинно оклеветанную Сусанну — от гибели.. — История о том, как целомудренную Сусанну оклеветали жители Вавилона, и о том, как пророк Даниил спас ее от несправедливого приговора, рассказана в апокрифическом дополнении к Книге Даниила (см.: Дан. 13).

793

...избавил... Царя Давида — от Саула и Голиафа... — Историю о том, как первый царь израильтян, снедаемый завистью, преследовал молодого Давида, рассказана в ветхозаветной Первой Книге Царств (см.: 1 Цар. 16—24). Победа Давида над великаном Голиафом описана там же (см.: 1 Цар. 17).

794

...избавил от пут апостолов святого Петра и святого Павла... — В Деяниях апостолов рассказывается, что ангел вывел из темницы святого Петра, куда его заключил Ирод (см.: Деян. 12: 1—11). Апостол Павел был заточен в тюрьму города Филиппы, но в результате землетрясения цепи, сковавшие его, распались, а двери раскрылись (см.: Деян. 16: 19—26).

795

...избавил... святую Феклу — от страшных мучений. — За отказ отречься от христианской веры Фекла была посажена на кол, воткнутый в костер, но огонь не причинил ей вреда. Тогда ее бросили львам и медведям, но те не тронули ее. В конце концов первая христианская святая была освобождена. Ее история рассказана в апокрифических Деяниях Павла (II в.).

796

...с херувимами и серафимами... — Херувим был поставлен Богом охранять путь к древу жизни (см.: Быт. 3: 24). Серафимы — небесные существа из видения пророка Исаии (см.: Ис. 6). См. также примеч. 1 к гл. 472.

797

...Ипполит был коронован на царствие. — Некоторые исследователи (Дж.-А. Вез, К. Виттлин, Т. Мартинес), основываясь на анализе текста романа, предполагают, что Тирант и Ипполит были сводными братьями. Именно поэтому Ипполит занимает место Тиранта после смерти последнего. Однако большинство исследователей связывают возвышение Ипполита с разрушением рыцарского идеала, в результате чего герой и идеальный правитель умирает, а его место занимает человек, добившийся всего не военными подвигами, но подвигами в спальне Императрицы.

798

Великий рыцарь, не имевший равных... — Эта стихотворная эпитафия взята автором романа из произведения Руиса де Курельи «История Леандра и Геро».

799

В языках золотого пламени горели буквы К К К, а в языках красного — буквы Т Т Т — То есть начальные буквы имен Кармезины и Тиранта.

800

Deo gratias ( Благодарение Богу (лат.).— литургическая формула заключительного обряда латинской мессы, озна¬чающая, что служба завершена.

801

Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский: В 2 т. М., 2003. Т. 1. С. 56. (Литер, памятники).

802

Записки императрицы Екатерины II: Пер. с фр. М., 1990. С. 52.

803

Cm.: Ibid. P. 26.

См.: Ibid. Р. 22-23.

804

Ibid. С. 183.

805

1 Различные точки зрения на проблему авторства «Тиранта Белого» высказывали также такие специалисты, как Л. Бадия (L. Badia), К. Виттлин (С. Wittlin), Ж. Фусте (J. Fuster), А.Феррандо (A. Ferrando), Ж. Чине (J. Chiner), Ж. Вильялмансо (J. Villalmanso), Ж. Куруминес (J. Coromines).

806

06 этом см.: Хёйзинга И. Осень Средневековья. М., 1988. С. 70—116; Riquer М. de. Historia de la literatura catalana: In 11 vol. Barcelona, 1972. Vol. 3; Lletres de batalla: Cartells de deseiximents i capitals de passos d’armes: In 3 vol. Barcelona, 1963—1968.

807

Muntaner R. Cronica: In 2 vol. Barcelona, 1979. Vol. 2. P. 39—40

808

Об этом см.: Денисенко Г.В, Выражение жанрового сознания в прологе средневековой хроники (на материале каталонских «Книги деяний» Якова и «Хроники» Рамона Мунтанера // Вопросы романской филологии и преподавания романских языков. М., 1999; Она же. Своеобразие жанровых заимствований в «Хронике» Рамона Мунтанера // Каталонская культура вчера и сегодня. М., 1997. См. также работы Ж. Брутера (J. Bruguera), Л. Бадии, Ж. Фусте, М. де Рикера, указанные в справочнике: Alemany Ferrer R, Guia bibliorgafica de la literatura catalana medieval. Alacant, 1995. P. 99—119.

809

В отечественной традиции существует несколько написаний имени этого автора. Нами выбран вариант: Люлъ как наиболее благозвучный для русского читателя.

810

См.: Лъюлъ Р. Книга о Любящем и Возлюбленном; Книга о рыцарском ордене; Книга о животных; Песнь Рамона / Изд. подгот. В.Е. Багно; отв. ред. А Д. Михайлов. СПб., 1997. С. 71 — 133. (Литер, памятники).

811

Михайлов А.Д. Французский рыцарский роман. М., 1976. С. 259.

812

Об этом см.: Мортон А. Английская утопия. М., 1956; Он же. Артуровский цикл и развитие феодального общества//Т. Мэлори. Смерть Артура. М., 1974. С. 767—792. (Литер, памятники); см. также: Maravall А. Utopia у contrautopia en el Quijote. Santiago de Compostela, 1976.

813

Llavador R.B. «Tirant lo Blano»: Evolucio i revolta de la narracio de cavalleries». Valencia, 1983. P. 60.

814

Мортон А. Артуровский цикл н развитие феодального общества //Т. Мэлори. Указ. соч. С. 770—

815

В одно время с Туруэльей о всевластии денег писал также Ансельм Турмеда (1352—1425) в сатирическом произведении «Похвала деньгам» (см.: Turmeda A. Elogi dels diners // Antologia general de la poesia catalana. Barcelona, 1979. P. 34—35).

816

1 Хотя король Египетский и вызывает Тнранта на личный поединок, этот бой заведомо носит иной, общественный характер (король надеется убить маршала, чтобы обезглавить войско противника), н Тирант соглашается на него, но при условии, что они сразятся в общей битве мавров и христиан. Недаром Кармезина в данном случае «навязана» ему баронами в качестве Прекрасной Дамы, радн которой он, как и всякий рыцарь, должен сражаться в личном бою.

817

Об этом см.: Багно В. Трубадур Христа // Р. Льюль. Указ. соч. С. 191—249; Чернейко Н. Философия Рамона Люлля // Каталонская культура. М., 1997. С. 6—29; М. Batllori. Ramon Llull en el mon del seu temps. Barcelona, I960; Bonner A., Badia L. Ramon Llull: Vida, pensament i obra literaria. Barcelona, 1988.

818

«сумму рацарства» (лат.).

819

Марти де Рикер приводит примеры реальных «чудесных источников», которые изготовлялись по случаю особых торжеств. Так, при коронации Феррана Английского в 1414 г. в Сарагосе «перед дворцом постоянно действовал источник, из которого в одну сторону лилось красное вино, в другую — белое, и каждый мог черпать оттуда по своему вкусу». В Лондоне в 1432 г. в честь прибытия Генриха VI был установлен источник с вином в виде трех женских фигур: Милосердия, Благодати и Набожности (см.: Riquer М. de. Historia de la literature catalana. Barcelona, 1964. P. 575—602).

820

Бахтин М.М. Указ. соч. С. 145.

1 Ауэрбах Э. Мир во рту Пантагрюэля // Э. Ауэрбах. Мимесис. М., 1976. С. 273.

821

Боккаччо Д. Декамерон // Д. Боккаччо. Собрание сочинений: В 2 т. М., 1996. Т. 2. С. 656.

822

Eiximenis F. Lo Crestia. Barcelona, 1983. P. 39.

823

См.: Бахтин М.М. Указ. соч. С. 178—179, 191—192. На наш взгляд, это скорее признак сознания Нового времени в целом, по крайней мере — сознания литературного, но Бахтин прав в том смысле, что эта перемена затронула и поэтику романа, и жанровое сознание авторов и читателей.

824

' Бахтин М.М. Указ. соч. С. 189.

825

Об отличиях этого эпизода у Мартуреля от английского источника см.: Андреев М.Л. Указ. соч. М., 1993. С. 41-42.

826

В данном случае Филипп «повторяет» описанные Эщименисом в трактате «Христианин» дурные манеры обжор (см.: Eiximenis F. Op cit. P. 136—155).

827

Еще один довод в пользу того, что начиная именно с этой части ощущается рука де Галбы.

828

«<...> “претерпевание” героя греческого (а также византийского. — М. А.) романа в отличие от эпоса, сказки и средневекового рыцарского романа имеет особенно пассивный, страдательный характер, <...> нигде человек не представлен до такой степени игралищем случая и судьбы» (Мелетинский Е.М. Указ. соч. С. 11).

829

Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе // Указ. соч. С. 245.

830

«Герой рыцарского романа устремляется в приключения как в родную стихию, мир для него существует только под знаком чудесного “вдруг”, это — нормальное состояние мира» (Там же. С. 302).

831

Мелетинский Е.М. Указ. соч. С. 27.

832

См.: Там же. С. 3-8, 270-286.

833

Там же. С. 286.

834

Бахтин М.М. Указ. соч. С. 186.

Content

Мартурель Жуанот Тирант Белый

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

JOANOT MARTORELL

ЖУАНОТ МАРТУРЕЛЬ

МАРТИ ЖУАН ДЕ ГАЛБА

ТИРАНТ БЕЛЫЙ

ТИРАНТ БЕЛЫЙ

Посвящение

Пролог

Гвильем де Варвик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Тирант в Англии

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71 а

Глава 71 б

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Тирант на Сицилии и Родосе

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107 а

Глава 107 б

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Тирант в Греческой империи

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120

Глава 121

Глава 122

Глава 123

Глава 124

Глава 125

Глава 126

Глава 127

Глава 128

Глава 129

Глава 130

Глава 131

Глава 132

Глава 133

Глава 134

Глава 135

Глава 136

Глава 137

Глава 138

Глава 139

Глава 140

Глава 141

Глава 142

Глава 143

Глава 144

Глава 145

Глава 146

Глава 147

Глава 148

Глава 149

Глава 150

Глава 151

Глава 152

Глава 153

Глава 154

Глава 155

Глава 156

Глава 157.

Глава 158

Глава 159

Глава 160

Глава 161

Глава 162

Глава 163

Глава 164

Глава 165

Глава 166

Глава 167

Глава 168

Глава 169

Глава 170

Глава 171

Глава 172

Глава 173

Глава 174

Глава 175

Глава 176

Глава 177

Глава 178

Глава 179

Глава 180

Глава 181

Глава 182

Глава 183

Глава 184

Глава 185

Глава 186

Глава 187

Глава 188

Глава 189

Глава 190

Глава 191

Глава 192

Глава 193

Глава 194

Глава 195

Глава 196

Глава 197

Глава 198

Глава 199

Глава 200

Глава 201

Глава 202

Глава 203

Глава 204

Глава 205

Глава 206

Глава 207

Глава 208

Глава 209

Глава 210

Глава 211

Глава 212

Глава 213

Глава 214

Глава 215

Глава 216

Глава 217

Глава 218

Глава 219

Глава 220

Глава 221

Глава 222

Глава 223

Глава 224

Глава 225

Глава 226

Глава 227

Глава 228

Глава 229

Глава 230

Глава 231

Глава 232

Глава 233

Глава 234

Глава 235

Глава 236

Глава 237

Глава 238

Глава 239

Глава 240

Глава 241

Глава 242

Глава 243

Глава 244

Глава 245

Глава 246

Глава 247

Глава 248

Глава 249

Глава 250

Глава 251

Глава 252

Глава 253

Глава 254

Глава 255

Глава 256

Глава 257

Глава 258

Глава 259

Глава 260

Глава 261

Глава 262

Глава 263

Глава 264

Глава 265

Глава 266

Глава 267

Глава 268

Глава 269

Глава 270

Глава 271

Глава 272

Глава 273

Глава 274

Глава 275

Глава 276

Глава 277

Глава 278

Глава 279

Глава 280

Глава 281

Глава 282

Глава 283

Глава 284

Глава 285

Глава 286

Глава 287

Глава 288

Глава 289

Глава 290

Глава 291

Глава 292

Глава 293

Глава 294

Глава 295

Тирант в Северной Африке

Глава 296

Глава 297

Глава 298

Глава 299

Глава 300

Глава 301

Глава 302

Глава 303

Глава 304

Глава 305

Глава 306

Глава 307

Глава 308

Глава 309

Глава 310

Глава 311

Глава 312

Глава 313

Глава 314

Глава 315

Глава 316

Глава 317

Глава 318

Глава 319

Глава 320

Глава 321

Глава 322

Глава 323

Глава 324

Глава 325

Глава 326

Глава 327

Глава 328

Глава 329

Глава 330

Глава 331

Глава 332

Глава 333

Глава 334

Глава 335

Глава 336

Глава 337

Глава 338

Глава 339

Глава 340

Глава 341

Глава 342

Глава 343

Глава 344

Глава 345

Глава 346

Глава 347

Глава 348

Глава 349

Глава 350

Глава 351

Глава 352

Глава 353

Глава 354

Глава 355

Глава 356

Глава 357

Глава 358

Глава 359

Глава 360

Глава 361

Глава 362

Глава 363

Глава 364

Глава 365

Глава 366

Глава 367

Глава 368

Глава 369

Глава 370

Глава 371

Глава 372

Глава 373

Глава 374

Глава 375

Глава 376

Глава 377

Глава 378

Глава 379

Глава 380

Глава 381

Глава 382

Глава 383

Глава 384

Глава 385

Глава 386

Глава 387

Глава 388

Глава 389

Глава 390

Глава 391

Глава 392

Глава 393

Глава 394

Глава 395

Глава 396

Глава 397

Глава 398.

Глава 399

Глава 400

Глава 401

Глава 402

Глава 403

Глава 404

Глава 405

Глава 406

Глава 407

Глава 408

Глава 409

Глава 410

Глава 411

Глава 412

Глава 413

Тирант освобождает Греческую империю

Глава 414

Глава 415

Глава 416

Глава 417

Глава 418

Глава 419

Глава 420

Глава 421

Глава 422

Глава 423

Глава 424

Глава 425

Глава 426

Глава 427

Глава 428

Глава 429

Глава 430

Глава 431

Глава 432

Глава 433

Глава 434

Глава 435

Глава 436

Глава 437

Глава 438

Глава 439

Глава 440

Глава 441

Глава 442

Глава 443

Глава 444

Глава 445

Глава 446

Глава 447

Глава 448

Глава 449

Глава 450

Глава 451

Глава 452

Глава 453

Глава 454

Глава 455

Глава 456

Глава 457

Глава 458

Глава 459

Глава 460

Глава 461

Глава 462

Глава 463

Глава 464

Глава 465

Глава 466

Глава 467

Глава 468

Глава 469

Глава 470

После смерти Тиранта

Глава 471

Глава 472

Глава 473

Глава 474

Глава 475

Глава 476

Глава 477

Глава 478

Глава 479

Глава 480

Глава 481

Глава 482

Глава 483

Глава 484

Глава 485

Глава 486

Глава 487

ПРИЛОЖЕНИЯ

М.Л. Абрамова. Поэтика романа «Тирант Белый»

1