Татьяна Полозова

Город постоянной темноты

1

Я и Люк не сказать, что были великими друзьями, но и врагами нас уж точно нельзя было назвать. Вообще-то, в этом городе никто никому никем не приходился. Мы были безликой толпой, серыми людьми, потерянными в сумраке большого мира.

Гетто, где мы жили, раньше принадлежал к району процветающего города, по соседству с нами, но несколько лет назад этот кусок земли оказался демаркационной линией, которую нельзя было переступать. Формально, мы все еще были частью города, но фактически превратились в город-призрак с населением в 350 человек.

Нас отгородили от большой земли бетонной стеной и колючей проволокой, будто мы были заключенными. Но, как один раз сказал почтальон, который доставлял нам продукты раз в две-три недели: «Это мир отгородился от вас, а не вы от него».

— Думаешь, я смогу выбраться отсюда? — Спросил меня Люк, пока мы шли от ворот к баракам.

Мы часто гуляли с ним вечерами, это было единственным развлечением в этой дыре, хоть и не самым безопасным. Я посмотрел на высокий забор, исписанный похабными словами, и представил как Люк перебирается через него, падает и ломает себе шею. Только когда я представил его на земле, это был уже не Люк, а наш директор, мистер Хейвс.

— Ты наивный. — Сказал я.

Люк посмотрел на меня своими серыми, мутными глазами и улыбнулся так, будто бы уже одной ногой был за пределами гетто.

— Вот увидишь. — Заявил он.

Всю оставшуюся дорогу мы шли молча, прислушиваясь к крику парней в кустах, которые теперь накурились и хохотали, как гуси впервые спустившиеся к чистой речке. Хоть администрация и была категорично настроена против алкоголя, наркоты и курева в гетто, все прекрасно знали, что они уже ничего не смогут сделать. Для других интернатов худшим наказанием была даже угроза отправиться в нашу обитель, а для нас никакое другое место уже не станет худшим. Потому что мы и так были на дне ада.

— Думаю, что в этом мире найдется место, хотя бы самое захудалое, для такого как я. — Не унимался Люк, когда мы уже подошли к развилке.

Мы были из разных возрастных отрядов. Он был старше меня на два года и принадлежал к группе 14–15, жившей на северной стороне города, а я, из группы двенадцати-, тринадцатилеток, вынужден был пройти еще около мили, пока не добрался бы до своего барака.

— Ты наивен, как первак. — Буркнул я, махнул рукой и пошел к себе, спиной чувствуя, что Люк все еще стоит под желтым светом фонаря, насвистывая себе под нос, какую-нибудь старую мелодию из салуна.

Земля под ногами скрипела, будто я шел по дощатому полу, и я, сквозь изношенную подошву ботинок, чувствовал камни, которые острыми краями впивались мне в ноги. Фонарь уже погас, что означало только одно: через пять минут дадут сигнальную сирену к отбою. Нужно торопиться. Я ускорил шаг. В бараке нужно было появиться до того как туда заглянет Оуэнс. Это был контролирующий специалист, чья задача состояла в пересчете воспитанников утром и вечером и выяснение где они пропадали, в случае опоздания. Таких контролирующих специалистов было двадцать человек, по одному на каждый барак. Всего воспитанников было около трехсот человек, еще пятьдесят человек администрации и персонала и с десяток приходящих, которые не жили в гетто постоянно.

Все триста «заключенных» были разделены на пять возрастных групп: 7–8, 9-11, 12–13, 14–15 и 16–18 лет. В каждой группе, примерно, по шестьдесят человек, которые размещались в бараках по пятнадцать человек. Бараки разных групп стояли поодаль друг от друга, изначально для того, чтобы «предотвратить общение разновозрастных подростков, что может привести к нежелательным последствиям», причем к каким именно «последствиям» не указывалось, но, как и все вокруг, это правило не соблюдалось.

— Черт! — Я упал, наступив на что-то мерзкое и склизкое. Поднявшись на ноги, я хотел рассмотреть, во что вляпался, вытерев штанину рукой, и, судя по ощущению, это была кровь с примесью еще чего-то.

«Наверное, опять кому-то выбили глаз», — подумал я. Вообще-то, это не было таким уж необычным явлением. У нас на каждой неделе кто-то регулярно терял или, в лучшем случае, калечил какие-нибудь части тела. Мне и самому не раз почти вышибали мозги.

Я побежал быстрее, потому что уже чувствовал, как сжимаются холодные руки Оуэнса на моем горле, когда он попытается выбить из меня признание, почему я опоздал.

Я ввалился в свой барак и посмотрел на парней.

— Если бы ты не жил здесь с восьми лет, я бы сказал, что ты везунчик. — Пропищал Марти.

Марти был высоким, очень худым и сутулым парнем с вихрами на затылке и почти лысой макушкой. Через четыре недели он должен был переехать в другой барак, потому что ему исполнялось четырнадцать, и теперь пытался оторваться по полной. Почти каждую ночь он бегал в «Окурок», так мы называли тайное место в лесу, где постоянно крутили какую-нибудь гадость, принимая ее за настоящий канабис и там, говорят, Марти был чуть ли не главным «зашибалой».

— Оуэнса не было? — Запыхавшись, спросил я.

— Он в триста втором. — Ответил мне сосед Марти по койке, Малыш Питти.

— Хорошо. — Удовлетворенно выдохнул я, снимая рубашку.

Если Оуэнс в триста втором бараке, значит, минут через пять, будет в нашем, если, конечно, оттуда никто не смылся.

Я занял очередь к раковине, поругавшись с еще одним парнем из нашего барака, который пришел самым первым, но не удосужился умыться и теперь требовал своего.

— Раз ты первым приперся, надо было и мыться первым. — Кричал я. — А теперь стой и жди.

— Ты, долбаный заморыш, — грозил он мне хилым кулаком, — опять прошлялся непонятно где, а теперь качаешь права! Я пришел первым, значит, и мыться буду вперед тебя.

— Ты не занял очередь! — Завопил я.

Вскоре к нашей ссоре присоединились еще несколько ребят, большинство из которых было на моей стороне, согласившись, что нужно занимать очередь, сразу как пришел, а не ждать толкотни.

— Молчать!

Громогласный вопль Оуэнса мгновенно прекратил нашу перепалку. Мы побежали к своим кроватям, взяв в руки, висевшие на них таблички с именами и фотографиями.

— Крис Мартин, Эрик Лапьер, Мартин Шип, Говард Гордон, — стал перечислять имена моих «сокамерников» Оуэнс, — Питер Маккью, Питер Дэйли, Брэдли Льюис, Чарльз Кэролл, Макс Парсонс, Марк Бьюкенен, Карл Гаррисон. — Моя кровать была почти в углу барака, что было очень удачным расположением, потому что окон здесь не было, а от двери было далеко, поэтому и сквозняки меня доставали мало. Те, кто спал рядом с дверью, вечно страдали от простуды и не расставались с соплями. — Джон Рипли. — Оуэнс дошел до меня, и я показал ему свою табличку. Он прищурился и оглядел меня с ног до головы.

— Зайдете к мистеру Шарпу, молодой человек. — Проговорил Оуэнс и, развернувшись, пошел в обратную сторону.

— Дьявол! — Шикнул я, когда он уже вышел из барака.

— Что ты опять натворил? — Спросил меня мой сосед.

Я пожал плечами. Я всегда знал, что Оуэнс не питает ко мне симпатии и при любом удобной случае готов зашвырнуть меня в изолятор. Только и я, прожив здесь четыре года, покрылся слизью, как борцы, натираются маслом, так что ухватить меня было не так-то просто.

— Наверное, опять неправильно дышал во время ужина. — Ответил я и, натянув рубашку, под сочувственно-восхищенные взгляды моих товарищей отправился к Шарпу.

2

Шарп был главным контролирующим специалистом, чья задача состояла в том, чтобы смотреть за тем, как смотрят за нами. У него был свой кабинет в административном корпусе: очень холодный и очень узкий. Про себя мы назвали его «кишкой». Обычно он сидел, закутавшись в телогрейку и зимой, и летом, надев высокие сапоги, в которые заправлял суконные штаны защитного цвета.

— Вы звали меня, сэр? — Пытаясь быть более или менее учтивым, спросил я, войдя в кабинет.

Я был в одной рубашке и меня пробил собачий холод, так что я невольно задрожал.

— Что с тобой? — Покосился на меня Шарп.

— Холодно, сэр. — Пояснил я, потирая руки и скукоживаясь, будто пытался завернуться сам в себя.

— Встань ровно! — Рявкнул Шарп и холод сразу прошел. — Ты сегодня опоздал.

Это не было вопросом, но я понимал, что раз уж мне не избежать участи пленника, то я мог хотя бы посопротивляться.

— Нет, сэр. Я пришел еще до отбоя. — Тихо ответил я.

— Что? Хочешь сказать, что не таскался с этим, — он посмотрел на тетрадный листочек, — Люком Бландтом?

— Сэр, мы просто гуляли. — Ответил я, и мне снова стало холодно.

Шарп поежился, сильнее прикрываясь своим сюртуком.

— Ты живешь здесь четыре года и должен знать, что контакты с представителями других возрастных групп недопустимы.

— Но, сэр. — Я поднял руку, будто пытался отмахнуться от назойливых, глупых обвинений, но Шарп стукнул кулаком по звонку на его столе и в дверях появился рослый, полоумный парень, которого мы звали Дед, а как было его настоящее имя никто из воспитанников не знал.

— Отведи его в камеру. — Кивнул Шарп и посмотрел на меня.

Он привык к мольбам от тех, кому удавалось схлопотать пару часов или дней в изоляторе, но от меня он никогда не получал такого удовольствия.

— На два дня. — Добавил он, когда Дед схватил меня за руку.

Дед ослабил хватку, когда мы вышли из кабинета Шарпа и сочувственно посмотрел на меня.

— Что? — Грубо спросил я.

Дед был славным парнем, лет двадцати, который тоже воспитывался здесь, и я не знаю, стал ли он недоумком после этого воспитания, или уже родился таким, но факт оставался фактом: умом он точно не блистал. Казалось, все жизненные силы, которые должны были уйти в мозги, ушли, на самом деле, в рост.

— Ты злой. Это не полезно. — Тихо отвел он.

Я снова посмотрел на него, оценив сосредоточенность его лица и нахмуренный лоб, перерезанный глубокой морщиной и красный широкий шрам на шее.

— Всегда хотел спросить, — я решил отвлечься, пока мы шли до изолятора, — откуда у тебя это? — Я поднял свободную руку и провел пальцем по шраму.

Дед дернулся и схватил меня крепче, что я даже свистнул. Мне показалось, что он мне все кости на руке переломал.

— Мои друзья обозлились на меня. — Ответил он.

— Хороши друзья. — Заметил я, но больше ни о чем спрашивать не стал. Как я уже сказал, каждый в этом лагере, раз или два калечился.

Изолятор был низким одноэтажным зданием, серовато-молочного оттенка, с протертыми углами и облупившейся жестяной крышей, еще лет тридцать назад крашенной в красный цвет.

Дед втолкнул меня в двери и вошел сам.

— Мистер Шарп пригнал его. — Сказал он охраннику на входе.

Охранник посмотрел на меня, усмехаясь, и поднял с полки журнал.

— Имя? — Спросил он.

Его голос был сиплым и свистящим, как сквозняк в камере.

— Джон Рипли. — Ответил я, тут же добавив: — Номер 13448. — Я уже бывал в этих местах не раз и точно знал, что к чему.

Охранник покосился на меня, кивнул Деду и тот ушел. Теперь я поступал в распоряжении «тюремщиков». Ко мне подошел высокий парень с жилистыми руками и резко дернул на себя, что я чуть не повалился на пол. Я знал, что здесь не Гранд Отель, но привыкнуть к рабскому обращению, было не просто.

Мы прошли в комнату, где сидел начальник тюрьмы, мистер Кларксон, которому уже сообщили о моем прибытии.

— О, Джон Рипли! — С надменным дружелюбием улыбнулся он.

Сопровождающий остался стоять в дверях, а я сел на жесткий стул, напротив стола Кларксона.

— Почему ты снова попал сюда?

«Будто, тебе это неведомо?» — Подумал я.

— Статья 14, часть 2. — Ответил я, опустив голову.

Кларксон кашлянул.

— Уже пятый раз за год. А еще только апрель, парень. Ты решил купить себе абонемент?

Глупая шутка, но я усмехнулся.

— Тебе весело? — Зло спросил Кларксон.

Я помотал головой.

Он посмотрел на моего сопровождающего и махнул. Обычно, после попадания в тюрьму с воспитанником проводили долгую беседу, которая была страшнее крыс в камере, но когда ты попадал сюда пять раз за четыре месяца, от нее уставали даже надзиратели.

Меня проводили в стерилизационный душ, где я должен был провести не менее трех минут, чтобы «избавится от всех недостатков совместного проживания большого количества человек в одном помещении». На двери в душевую висели потрепанные правила, которые запрещали мыться в одежде, стирать ее, и требовали «не избегать попадания воды на открытые участки тела».

Я попытался получить удовольствие от ледяной воды и вышел голышом в коридор, дрожа от холода.

Мой сопровождающий дал мне белый синтетический комбинезон, который я должен был надеть уже в камере.

Когда железный засов на двери звякнул, известив меня о том, что 48 часов моего пребывания в изоляторе потекли, я сел на пол голой задницей и, прикрыв лицо комбинезоном, заплакал.

3

Если кто-то из воспитанников нарушал правила, то наказывали самого младшего. Это было чем-то сродни армейским порядкам: если стоял выбор между офицером и рядовым, на гауптвахту отправляли рядового. Поэтому когда парни шли на дело, предпочитали брать с собой перваков. Перваками мы называли новоприбывших, которые воспитывались в лагере первый год. Обычно, ими были семилетки, которых специально держали до подходящего возраста в других интернатах, чтобы потом отправить к нам. Иногда, конечно, прибывали ребята постарше, провинившиеся в чем-либо и попавшие в категорию «неуправляемых», которых решили отправить к нам для перевоспитания. Их называли «перезрелками». Большинству обещали, что они вернутся, как только исправятся, но все понимали, что это дорога без возврата. Сами перваки обычно с легкостью соглашались на преступления, чтобы доказать, что они не сосунки и не соплежуи. Конечно, практически всегда мы попадались, но отвечал всегда первак.

Первая ночь, всегда самая жуткая. Кажется, что внутри камеры есть еще кто-то. Крысы вечно сновали по тебе, царапая своими когтями босые ноги. Помещение было сырым и большинство тех, кто переживал хотя бы ночь в камере, отправлялись потом в лазарет.

Я натянул комбинезон и лег на деревянную скамейку. Никто не понимал, почему самой чистой одеждой в лагере были комбинезоны изоляторов, если внутри карцеров все равно было грязнее, чем в яме дезинсекции. Но комбинезоны всегда сжигали, а новичкам выдавали неношеные.

В камере не было окон, но я знал, что наступило утро. Когда ты живешь в темном углу, в темном городе, в темном мире, ты должен узнавать время суток просто по запаху. Вы, наверное, никогда не замечали, что утро, день, вечер и ночь пахнут по-своему. Для вас, возможно, это запах кофе, бумаги, бифштекса и секса. Но для тех, кто прожил свою жизнь в интернате, все они пахнут дерьмом, просто с разными добавками. Дерьмо с криками «Подъем!» в казарме; дерьмо с криками «Недоразвитый имбицил» на уроке; дерьмо с криками «Отбой!»; дерьмо с запахом мечты выбраться отсюда.

Я опустил ноги и наступил на крысу. Та взвизгнула и метнулась в угол. Я поежился. Стена, выходящая на улицу, была мокрой и холодной, стоило мне только протянуть к ней руку. Я стер воду с бетона и протер влажной ладонью лицо, потом стер еще воды и облизнул руку. Тухлый солоноватый вкус и прелый запах вызывали рвоту. Пить захотелось еще сильнее.

Еду и питье в карцере давали, только если тебя помещали туда больше, чем на три дня. В общем, вся политика лагеря строилась на физическом и психическом унижении воспитанников, нас могли доводить до истощения, до грани безумия, но никогда не позволяли себе перейти эту грань. Никто не хотел проверок и толпы бюрократов под окнами, которые стали бы выяснять, почему умер ребенок.

Я оперся руками на скамейку и встал. Стены давили на меня, и самым большим желанием было толкнуть их. Вы чувствовали себя кроликом в коробке без дыр? Я стал задыхаться. Голова закружилась, стены вокруг поплыли, и я упал на пол. Перед глазами замелькали фонари. Мне показалось, что мои приятели по бараку пришли ко мне, они взяли меня за руки и за ноги и вытащили на улицу. Уже была зима, и они окунули меня в сугроб. Снег был хрустящим и рассыпчатым как сахар. Я чувствовал приятное покалывание на теле. Потом стало темно.

Второго дня я не помню. Я очнулся от скрежета железной двери.

— Джон! Поднимайся. — Я по-прежнему лежал на холодном полу, прижавшись к нему щекой, будто это была самая мягкая подушка. Тяжелая рука схватила меня за предплечье.

Я еле волочил ноги. Меня вывели из камеры и поставили у стены, но я тут же начал сползать вниз, поэтому второй надзиратель в коридоре, быстро подхватил меня и прижал спиной к стенке.

— Стой, черт бы тебя побрал, хренов недоросток. — Рявкнул он мне прямо в ухо.

Я постарался удержать равновесие, но голова тяжелела и раскалывалась, мне казалось, что у меня на макушке трещина. Внутри все горело, во рту было сухо, меня затошнило и я отвернулся.

— Какого дьявола ты творишь ублюдок! — Крикнул на меня первый надзиратель, когда я запачкал пол. — Ты будешь это убирать, малолетняя тварь?

Меня снова замутило, и я запрокинул голову назад.

— Только попробуй тут проблеваться еще раз и заставлю тебя жрать свою блевотину! — Заорал надзиратель.

Я вдохнул через нос.

С меня сняли комбинезон и бросили мою одежду. Я с трудом натянул сапоги, которые как мне показалось, стали слишком узкими. Я посмотрел на надзирателей, они усмехались.

Я с трудом встал и поплелся к выходу. Из изолятора путь всегда был одиноким. Дорога была очень долгой, я почти заблудился, свернув к бараку перваков, которые смотрели на меня как на ветерана, вернувшегося с войны единственным выжившим. Никто из тех, кто был на улице, еще не бывал в изоляторе, поэтому для них был кем-то похожим на экспонат музея.

Я развернулся и вышел на свою улицу. Мои товарищи по бараку были на улице. Первым ко мне подбежал Марти, тот самый, который переводился в другую группу.

— Эй, парни, быстро, помогите мне! — Он подхватил меня за подмышки и облокотил на себя. Еще несколько ребят подбежали к нам и помогли Марти дотащить меня до барака.

Они бросили меня на кровать и укрыли одеялом. Малыш Питти поднес мне стакан воды.

— Как ты? — Спросил меня Карл, мой сосед по кровати.

Я жадно выглотал воду и вернул стакан.

— Нормально. Мутит. Наверно, ударился головой. — Я приложил руку ко лбу. Ледяной.

— Ладно, парень, отдыхай. — Марти укутал меня сильнее и отвел ребят. — Кричи, если что. Сегодня дежурит Макс.

Я посмотрел на Макса и попытался улыбнуться. Голова снова загудела. Я посмотрел в боковое окно рядом с дверью. На улице было темно.

4

Мне снился странный сон. Я гулял по незнакомому городу, вокруг меня сновали люди: много красиво одетых и спешащих, нахмурившихся и сосредоточенных людей. Это были не мои учителя, не мои надзиратели. Я не знал их, и среди этой толпы я чувствовал себя одиноким. Кажется, мисс Ровински говорила нам о такой болезни. Это похоже, будто ты сидишь в окопе и вокруг тебя сотни солдат, а ты все равно один на один со своим одиночеством. Со своей смертью.

Я шел по тротуару и смотрел как улица, наполненная этими одиночками, такими же как я, разрывается потоком машин, мчащихся навстречу такому же одиночеству.

Я свернул за угол, у меня было мутно перед глазами, и голова кружилась. Я боялся упасть поэтому протягивал руки вперед, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Люди шарахались от меня, как от чумного и испуганно смотрели на мои брожения. Темно. Стало резко темно, и я упал на землю. Асфальт жестоко расцарапал мне кожу на щеках и я провел рукой по лицу, стирая кровь и пыль. Странно. Кожа была грубой и щетинистой. Мне хотелось посмотреть на себя, но я даже подняться не мог. Неожиданно чьи-то руки подхватили меня и подняли на ноги. Кто-то тряс меня за плечо, бормоча непонятные слова над самым ухом. Я не мог ничего разобрать и провалился в темноту.

Люк пробрался ко мне ближе к вечеру. Я проспал весь день и на счастье ребят не доставлял им хлопот. Макс, дежурный по бараку, пару раз подавал мне еду, а парни притащили с обеда несколько резиновых котлет. Они стояли у меня на тумбе и воняли на весь барак тухлой кониной.

— Как ты, парень? — Люк сел на край моей кровати.

— Нормально. — Кивнул я. — Хочешь котлету?

Люк помотал головой.

— Нет, я этого дерьма еще в столовой нахлебался. Ты выходишь завтра?

— Ага. — Я откусил от котлеты маленький кусочек и сплюнул. — Что за гадость?

Даже с голодухи мне не лезли в рот столовские харчи.

— Говорят, завтра парни из 401 и 503 хотят устроить бардак. — Прошептал мне Люк.

Бардаком мы называли сборище парней разных групп с целью порчи казенного имущества. Обычно, результаты бардаков проявлялись на заборах, или в виде пролитой краски на стены корпусов, или как сожженные флаги, на месте которых появлялись вонючие половые тряпки, предварительно вымоченные и сопрелые.

— Кто пойдет? — Спросил я.

— Бобби, я, Клаус, Дживс, Сэм, и, наверное, Колли.

— Колли? — Удивился я.

Дело в том, что Колли был как раз из «перезрелков» и появился в лагере всего два месяца назад, после того как изнасиловал дочку директора интерната, в котором воспитывался до этого. Поэтому все два месяца, что он пробыл здесь, мы наслаждались историями об упругой заднице Мери Сью и о том, как она стонала под ним. Колли, конечно, был идеальной кандидатурой для преступления, потому как, в случае чего, посадили бы именно его, но мы так прикипели к этому парню, что посылать его на верную смерть было подло.

— Сам попросился. — Объяснил мне Люк. — Хочет доказать всем, что не просто трепло.

Мой друг провел рукой по лбу, смахивая длинный чуб, и я заметил свежую резаную рану у него на предплечье.

— Это что за херня?

Люк быстро спрятал руку и дурашливо усмехнулся.

— Пустяки, просто поцапался с парнями из 501.

— Бен и Крис? — Переспросил я, хотя ответа и не требовалось.

Самыми недоразвитыми во всем лагере были Бен и Крис Варма, два брата-близнеца, которые сколотили шайку из таких же отморозков, частенько привлекая к себе мелких «перваков», наивно верящих в обещания сладкой жизни от этих недоумков.

Они были из самой старшей группы и через полгода наставал их черед выметаться отсюда, чего с нетерпением ждали все. Но, судя по всему, эти мерзавцы решили оторваться по полной в последние дни своего пребывания здесь.

— Чего они хотели?

Люк нехотя покачал головой и посмотрел на дверь.

— Ладно, парень, мне пора, а то тебе снова влетит.

Он быстро встал с кровати и побежал к выходу. Я только проводил его взглядом, но понимал, что раз дело дошло до поножовщины не все было так просто.

Парни пришли с вечерней прогулки и каждый счел нужным подойти и поинтересоваться моим состоянием. Я только успевал кивать и отвечать, что все нормально. Они наперебой рассказывали мне события последних дней. Как оказалось, один из перваков попытался покончить с собой, забравшись на крышу школьного корпуса, но вышибалы вовремя схватили его и бросили в карцер на неделю. Глупый способ убедить человека не сводить счеты с жизнью. Вчера после урока геометрии братья Варма соорудили в канцелярии самодельный лук, который выстрелил мистеру Поллански, учителю географии, прямо в глаз. Парней не поймали, но все знают, что это они. Поллански отправили в больницу. В тот вечер, когда я попал в карцер, кухонный рабочий Бобби пригласил на свидание учительницу литературы мисс Ровински, и половина лагеря наблюдала за тем как они трахались в лесу.

В общем, ничего необыкновенного. Но меня по-прежнему задевала рана Люка на руке.

— Слушай, Марти, — окликнул я нашего неформального лидера, — почему Люк попал вчера в лазарет?

— В лазарет? — Испуганно переспросил Марти.

— Ну, братья-отморозки порезали ему руку. Из-за чего?

Марти поколебался.

— Ты можешь ходить?

Я приподнялся с кровати и пошел за Марти.

— Ты же знаешь, что Варма еще те придурки. — Начал он, когда мы вышли из барака и прошли чуть дальше по улице.

Я приподнял брови, требуя продолжения.

— Одному богу известно, что крутится в их прокуренных головах.

— Ладно, Марти, не тяни! Говори как есть.

Парень остановился посреди улицы.

— Они думают, что вы с Люком заднеприводные.

Я думал, что мне послышалось, но Марти был настолько серьезен, что сомневаться не пришлось.

— Чего? Да что за херня?! — Воскликнул я.

— Не ори! — Осек меня Марти. — Люк попытался за вас заступиться, вот они и полоснули его по руке.

— Что за херня?! — Снова крикнул я.

— Пошли, Джон, это глупо. Я просто хотел предупредить тебя, что эти отморозки не остановятся, если их дразнить.

Я недоверчиво посмотрел на Марти.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе стоит прекратить разговоры с Люком. Хотя бы на время. — Предупредил он.

— Но он мой друг. — Возмутился я.

Марти поморщился.

— Глупости. Ты хочешь быть мертвым или одиноким?

Я знал, что Варма не самые одаренные в нашем лагере, но и представить себе не мог, что они когда-то подумают о нас как о гомиках. Я посмотрел на небо. Густое серое облако катилось по небу, застилая его. Черный холеный кот в белом воротнике перебежал дорогу и скрылся в кустах. Я пошел к бараку, вслед за Марти. Фонари уже погасли. Холодная тень Оуэнса скользнула по дороге. Я побежал.

5

Джастин одевался медленно, нехотя натягивая на себя брюки, пытаясь попасть застежкой ремня в нужное отверстие. Он включил громкую музыку, которая заглушала крики занудливой соседки, поднявшейся еще полтора часа назад и своим грохотом посуды разбудившей Джастина, а теперь возмущавшейся и стучавшей в стену, требуя выключить музыку.

— Заткнись, старая сука! — Прошипел Джастин.

Он прошлепал босыми ногами на кухню, поставил кофейник и стал разминать шею, водя головой по кругу.

Солнце еще не поднялось, но за высотками в центре, которые были хорошо видны даже из спального района, где жил Джастин, уже рдела заря.

Телефон зазвонил. Джастин быстро вернулся в спальню и стал рыться в хламе. Под кучей одежды на полу он, наконец, нашел мобильный.

— Алло?

— Джаст?

Знакомый голос на другом конце провода не принес ему радости. Никогда еще она не звонила так рано, если только за этим не следовало приглашение на разнос у редактора.

— Я собираюсь уже.

— Торопись. Вудс хочет видеть тебя и немедленно. Это по поводу той статьи.

Джастин нахмурился.

— Я приеду через минут сорок.

Кофейник на кухне засвистел, мужчина быстро бросил мобильник на кровать. Теперь на кофе времени не оставалось.

Дорога до редакции заняла больше часа, и Джастин уже чувствовал крепкий удар ботинка шефа на своей заднице, когда заходил в офис.

— Ты опоздал. — С укором произнесла секретарь.

Парень цокнул и кивнул в сторону двери.

— Он ждет тебя. — Подтвердила девушка.

Джастин расправил рубашку, одернул пиджак и вошел в кабинет.

— Здравствуйте, сэр. Простите, что заставил ждать. Пробки. — Оправдался он.

Редактор, тучный лысый мужчина с красными воспаленными глазами пренебрежительно посмотрел на подчиненного и жестом приказал присесть.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — Попытался выдавить из себя улыбку мужчина.

«Сейчас он уволит меня», — подумал он: «Ну, и к чертям!»

— Я прочел твою статью. Ты действительно думаешь, что я пропущу ее?

Он бросил Джастину подшивку, будто напоминая, о чем писал журналист.

— Сэр, но это должно привлечь внимание.

— Тебе что семнадцать? — Раздраженно воскликнул редактор. — Это привлечет внимание к нашему мэру, к нескольким чиновникам из правительства, к нашим спонсорам? У тебя разжижение мозгов?

Джастин вздохнул.

— Вы сами просили меня найти фурор. Чем это не он? — Небрежно пожал плечами журналист.

— А ты не понимаешь? Нас же засудят. Даже если это правда, они отмажутся, а мы с тобой будем торговать пирожками на вокзале.

— Не получится. У нас лица не вызывают жалости.

— Это сейчас. А потом на нас будут смотреть как на полоумных. — Редактор забрал текст статьи и бросил его в стол. — В общем, я хочу, чтобы ты нашел новый материал к концу следующей недели. Если нет, можешь уже писать на картонке: «Помогите, кто чем может».

Джастин поднялся с кресла, услужливо склонил голову и вышел.

— Жив? — Спросила его секретарша.

Парень протяжно выдохнул и посмотрел на кипу конвертов на ее столе.

— Есть что-то для меня?

Девушка покачала головой.

— Нет, но тебе звонил какой-то мужчина. Не представился, но сказал, что будет ждать тебя в кафе «Золотой Рог». Он сказал, что перезвонит.

Джастин сузил глаза. Подобные встречи обычно приносили одни беды, но теперь он был единственным, кто мог бы помочь в поиске сенсации.

6

Каждое утро начиналось одинаково: ранний подъем был для меня адом, как и ранний отбой. Даже спустя четыре года я не мог привыкнуть засыпать в десять вечера и вставать в шесть утра. Обычно мой сон начинался как раз тогда, когда мои товарищи уже занимали очередь к умывальнику.

— Ты в порядке? Сегодня, Крестный Отец будет давать контрольную по прошлой теме. У меня есть шпаргалки на все варианты.

Малыш Питти достал из сапога замыленный сверток, сложенный раз в восемь. Каждый должен был оторвать от свертка по одному варианту и сунуть себе в сапоги, а потом в случае необходимости, уже на самой контрольной обменять на свой вариант.

— Лучше уж провести пару часов в карцере. — Шепнул я.

— Эй, сегодня дают волшебную бобовую кашу, если ты будешь продолжать в том же духе, твое желание исполнится. — Усмехнулся Карл.

Я бросил ложку в тарелку и встал из-за стола.

Почти никто никогда не доедал обеды и завтраки, потому что съесть даже ложку этого корма было сверхчеловеческим усилием. Наверное, даже жеваная резина поношенных сапог была изысканнее, чем столовская еда.

Я решил немного пройтись перед школой.

— Эй, Джек! — Люк выглядывал из кустов за корпусом подсобок.

— Люк? Какого черта ты там делаешь?

Он махнул рукой, и мне пришлось подойти.

— Тебе уже рассказали?

Я по глазам понял, о чем он говорит.

— Марти не будет разведчиком. — Ответил я.

Люк обернулся, боясь, что нас застукают. Он был прав, нашей репутации не поспособствует факт, что мы шушукаемся в кустах.

— Думаю, нам не стоит общаться несколько дней, или даже недель. Нужно, чтобы все улеглось, понимаешь?

Вот и он о том же! С кем мне тогда общаться? С Карлом? Этот полоумный мог быть хорошим служкой, но трещал без умолку. Если к болтовне Люка я уже привык, она, во всяком случае, была разнообразной, то трескотня Карла всегда сводилась только к одной теме: из чего делают котлеты в столовой и как долго прожила та собака, чьи кишки пошли на сосиски.

— Это напоминает мне разговор двух разведенок. Ты боишься их? Я могу попросить парней, они помогут.

— Помогут? — Раздраженно выкрикнул Люк, тут же прикрыв рот ладонью. — Они будут ходить за нами конвоем? Прости, но мне и так хватает надзирателей. — Перешел он на шепот.

— Ну, и катись тогда ко всем чертям! — Бросил я и выбрался из кустов.

На улице никого не было. Сторож на школьном крыльце докуривал сигарету и я обернулся на Люка в последний раз. Прозвенел первый звонок, и я помчался к школе. Не хватало еще получить порку за опоздание на урок.

Первым уроком была история и, по обещанию Малыша Питти, Крестный Отец, мистер Гарфанкл, учитель истории и социальных дисциплин, раздал нам контрольный тест.

Я смотрел на розоватый бланк с вопросами, как упрямый осел на ручей, который не знает, как обойти, думая только о том, что можно с собой сделать, чтобы не писать. Я ни черта не знал по истории Гражданских войн в Риме. По лицам моих одноклассников, я понял, что они были осведомлены не лучше. Даже Макс, наш лучший ученик, у которого было только одиннадцать троек из четырнадцати предметов и была даже одна пятерка по музыке, за что мы называли его Моцартом. Даже он тупо уставился в зашторенное темными плотными занавесками окно, будто пытался пропустить свое сознание наружу.

Кто был главным противником Юлия Цезаря в период Гражданских войн в Риме? На первый вопрос нужно было вписать имя в пустую строку. Я поерзал. В сапоге жгла кожу через штаны шпаргалка. Мне достался третий вариант, а шпаргалка двенадцатого варианта. Я повернулся назад, пытаясь вычислить, у кого из моих одноклассников могла быть нужная спасительная записка.

— Мистер Рипли? — Окликнул меня учитель. Его взгляд маленьких поросячьих глазок прожигал насквозь.

— Да, сэр. — Быстро поднялся я на ноги.

— Что Вы там ищете?

Педагоги были теми немногими, кто обращался к нам на Вы, даже когда они же отправляли нас на порку.

— Ничего, сэр. — Повинно посмотрел я в пол и сел.

— Хорошо, тогда лучше сосредоточьтесь на работе. — Он снова уткнулся в иллюстрированный энциклопедический журнал и время от времени похмыкивал, будто находил там нелепые ошибки.

Я снова посмотрел назад и теперь обратил на себя внимание Чарли Кэролла. Я показал ему три пальца, потом кулак, один палец и еще два. Он кивнул и незаметно указал большим пальцем на Марка Бьюкенена.

Я посмотрел на Марка и свистнул. Не слышит. Сидящий на втором ряду Марти покосился на меня, и я махнул головой, чтобы он позвал Марка. Он свистнул и постучал карандашом по столу один раз, потом выдержал паузу и стукнул еще три раза. Это означало, что сидящий на первом ряду, на третьей парте ученик должен был отвлечься от теста. Подействовало. С помощью ребят мы с ним обменялись шпаргалками и я разложил лист на колене.

Крестный Отец поднялся со своего места, и я закинул ногу на ногу, чтобы скрыть шпаргалку. Учитель походил между рядами, заглянул нам в листки и с нечитаемым выражением лица снова сел на свое место. Никогда не поймешь, не замечает учитель, что ты списываешь или просто притворяется, что не видит.

Урок подошел к концу, и мы сложили все листки на столе у Гарфанкла. Никто не знал, где Малыш Питти доставал шпоры к контрольным, но сомнений в их правильности не было ни у кого. Между нами был единогласный и непоколебимый уговор: не списывать все дословно. «Допускай ошибки, чтобы не получить по спине» — таков был лозунг всех классов и всех учеников. За каждую двойку следовало обязательное наказание в виде порки, а если двойка выходила в семестре, то тебе кроме порки, три раза в неделю в течение месяца следовало еще и драить туалеты в школьном корпусе. И еще неизвестно, что страшнее: физическое или моральное унижение.

— Списал? — Спросил меня шепотом Малыш Питти, когда мы шли из кабинета истории на физкультуру.

Я кивнул.

— Пачка «Голдфингера». — Коротко добавил он и скрылся за рослыми ребятами.

За все нужно платить. Пачка дешевых сигарет, которые мы все же могли достать, была не самой большой ценой.

7

Последним уроком в этот день была литература и, честно признаться, это был единственный предмет, который мы ждали с нетерпением. Мисс Ровински была единственной женщиной в лагере и, конечно, становилась постоянным объектом двусмысленных намеков со стороны учеников. Хотя, надо отдать ей должное, выходила она из всех этих ситуации с достоинством.

— Тетушка Энн, можно я выйду. — Слащаво ухмыляясь, окликнул ее Чарли.

Она отвлеклась от написания темы на доске и посмотрела на парня поверх очков.

— Ладно, племянничек, ты выйдешь, но объясни за каким чертом?

Несмотря на свой интеллигентный вид, выражаться она могла очень горячо.

— У него стояк! — Крикнул кто-то с задней парты.

Класс взорвался.

Мисс Ровински опустила голову, повернулась и снова стала писать на доске твердой рукой.

— Итак, джентльмены, на сегодня вы должны были прочесть первые десять глав из романа «Убить пересмешника».

Мы поморщились. Марти издал тошнотворный жест, я усмехнулся.

— Кто мне расскажет биографию автора? Мистер Рипли? — Да что ж за день-то! Я самый заметный?

— Простите, мэм, я не подготовил.

Она нахмурилась.

— Почему? — Сурово уточнила она.

— Я был в карцере. — Простодушно пожал я плечами.

На секунду лицо ее озарилось смущением. Встречались еще учителя, которые с сочувствием относились к нашему положению. Но, на самом деле, лучше бы они вообще нас не замечали, чем жалостливо посматривали через плечо, морщась, когда нас вели в «пыточные».

— Хорошо, Вы единственный, кто был в изоляторе? — Ее голос был по-прежнему невозмутимым, но глаза судорожно бегали.

— Да, мэм. — Кивнул я.

— Отлично. — Кажется, что она пришла в норму. — Мистер Бьюкенен?

Марк с лицом приговоренного прошел к доске.

Мисс Ровински пыталась вытащить из Марка хоть каплю информации об авторе книги, которую мы должны были прочитать. Было похоже на допрос невиновного. Наконец, мисс сдалась, и мы перешли к анализу произведения.

— Как вы думаете, почему предок семьи — Саймон Финч, несмотря на свои религиозные взгляды, все же купил рабов? — Она села за стол и закинула ногу на ногу.

Длинная шотландская юбка открывала только щиколотки, но учитывая, что видел весь лагерь в прошлую ночь, скрывать мисс Ровински больше было нечего. Вообще-то, мы со страхом ожидали, что после ее случки с Бобби она уйдет из школы, но она была также невозмутима как и всегда, и никто не посмел даже напомнить ей о той истории, хотя похабные шуточки всегда были у нас в ходу.

Я некстати вспомнил о Люке. Серьезны ли были угрозы братьев Варма? Как много людей разделяли их версию? Мы действительно смотрелись гомиками? Я подумал, что в лагере мало кто из ребят имел постоянных друзей. Все тусовались либо большими компаниями, которые менялись с момента перехода парня из одной возрастной группы в другую, либо предпочитали одиночество. Возможно, поэтому мы с Люком смотрелись бельмом на глазу.

Мы подружились почти сразу, как я попал в Обитель. Меня переправили сюда в восемь лет из лагеря на юге штата, после того, как я разбил подаренный директору моего тогдашнего интерната хрустальный кубок от губернатора. Конечно, я понимал, что это просто повод и меня давно готовили к переводу в это богом забытое место. Люк уже жил здесь и был первым кого я встретил по прибытии. Я еще не знал, что общаться с ребятами других групп запрещено, поэтому наивно поплелся за ним на рыбалку. Рыбалка в Обители была единственным законно допустимым развлечением. Вместе с нами было еще несколько ребят, в том числе и новобранцы, как я. Потом было совместное раскуривание косяка, кража сигарет из стола Оуэнса, замазанные краской окна спальни директора интерната и первая отсидка.

Я улыбнулся.

— Мистер Рипли? Вам в голову пришла удачная идея, и Вы готовы ей поделиться? — Голос мисс Ровински вывел меня из забытья.

— Простите, мэм.

Глупо улыбаясь, посмотрел я на нее. Звонок с урока спас меня и, оголив свои 24 зуба, наполовину гнилые, наполовину обломанные, радостно улыбнулся.

— Хорошо, Вам повезло, мистер Рипли. — Недовольно пробурчала она. Кажется, учителям доставляет удовольствие ставить двойки ученикам и они доходят до безумия, если им этого не удается.

Мы выбежали из школы и посмотрели наверх. Небо было серым, как и всегда, а в воздухе пахло дымом. Круто взбитое облако выбросов катилось по небу, затеняя окружающий мир еще сильнее. Безразличная серебристо-серая небесная высь. Город постоянной темноты.

8

Джастин лег на диван. Гитара лежала посреди комнаты на полу, собирая пыль в резонаторное отверстие. Кругом было тихо и даже докучливые соседи молчали. Джастин подумал о сегодняшней встрече с осведомителем. Ему намекнули, что речь пойдет об «Обители Рая».

«Обитель Рая» всегда было привлекательным для журналистов и простых обывателей местом: закрытое заведение, вокруг которого крутилось легенд больше, чем вокруг Кентерберийского замка.

Джастин помнил, как еще в школе их, особенно хулиганистых учеников, пугали Обителью. Для десятилетних ребят это было одновременно и захватывающе, и устрашающе.

И вот теперь, спустя почти тридцать лет, Джастин получал возможность пробраться туда, практически законно. Оставалось дождаться подходящего момента.

Дверь в спальню открылась и в комнату вплыла молодая рыжеволосая девушка, с длиннющими, почти до самой задницы, кудрявыми волосами.

— Привет. — Сладко улыбнулась она.

Джастин приподнялся на диване и одарил ее взглядом с ног до головы.

— Не ждал тебя сегодня.

Женщина села на диван, рядом с Джастином.

— Я думал, ты наложила эмбарго на наши отношения. — Усмехнулся он.

Женщина наклонилась над ним и крепко поцеловала в губы.

— Я ответила на твой вопрос?

Джастин ухватил ее за волосы и оттянул назад.

— Не совсем, но я понял, что санкции дезактивированы.

Женщина победоносно улыбнулась и навалилась на него.

Телефон зазвонил не вовремя и Джастин вытащил руку, которой до этого ласкал грудь женщины.

— Алло? — Зло ответил он.

— Мистер Саймон?

Незнакомый голос казался приветливым, но сейчас Джастину было наплевать, даже если бы ему сообщили о вручении Пулитцеровской премии.

— Кто это?

— Вы по-прежнему хотите попасть в «Обитель Рая»?

Джастин спихнул недовольно ворчащую женщину и сел.

— Не то чтобы я стремился стать воспитанником, но разузнать все изнутри хотелось бы.

Голос на другом конце провода усмехнулся.

— Я жду Вас через тридцать минут в обозначенном месте.

Джастин посмотрел на свою спутницу, которая, надув губы, смотрела на него исподлобья.

— Через тридцать минут. — Подтвердил он в телефон.

Женщина соскочила с дивана, натянула блузку и, метнув яростный взгляд на мужчину:

— И ты еще спрашиваешь, почему я наложила эмбарго?!

Джастин вздохнул и посмотрел на нее щенячьими глазами.

— Пошел к черту! — Бросила женщина, захлопывая дверь.

Джастин специально опоздал на несколько минут, чтобы издалека понаблюдать за странным незнакомцем.

Это был невысокий мужчина, лысоватый, с седыми висками и тугим кошельком в руках. Он заказал черный кофе и тост с черничным джемом. Саймон поморщился. Сейчас что завтрак?

— Вы звонили мне? — Спросил Джастин, подойдя к его столику.

— Мистер Саймон? — Поднял на него глаза незнакомец.

Джастин кивнул.

— Присаживайтесь.

— Простите, но мама учила меня не обедать с незнакомцами.

Мужчина осклабился. Он отодвинул кофе и положил на стол кошелек.

— Сами посмотрите или мне показать?

Джастин сел напротив и медленно открыл кошелек. Внутри было баксов четыреста, немного мелких монет и три фотографии.

— Знакомые? — Спросил незнакомец сквозь жеманную улыбку.

Джастин разложил фотографии перед собой и стал внимательно их рассматривать.

Молодые люди, еще почти мальчики, рыжеволосые и как две капли воды похожие друг на друга.

— Кто они? — Поднял Джастин глаза на незнакомца.

— Первые воспитанники. Те немногие, кто смог выбраться из этого ада и остаться людьми.

Джастин покосился на проходящего мимо официанта. Казалось, что он попал в шпионский детектив.

— Я один из них. — Незнакомец показал пальцем на среднюю фотографию и натянуто улыбнулся.

Джастин потер лоб рукой и подозвал официанта.

— Принесите мне виски. Лучшего, что у вас есть.

9

Незнакомца звали Робин МакКларенс. Ему было пятьдесят три, хотя по виду, больше шестидесяти. От рыжих волос карминовым огнем горящих на фотографии не осталось и следа. Его братья умерли, а сам он долгое время жил заграницей. Он приехал в город полгода назад с целью написать историю своего детства, но так как всегда был никудышным писателем, решил нанять для этой цели профессионала.

— Мы попали в интернат, когда мне было семь, моему брату Джеффри одиннадцать, а Майклу девять. Это был первый заезд, и никто тогда еще не подозревал, во что это может вылиться.

Джастин достал свой блокнот с желтоватыми листами и открыл чистую страницу. Он нетерпеливо теребил карандаш в руках, выжидательно смотря на рассказчика.

— Мы попали в интернат после смерти родителей и раз уж тогда все детские дома в округе были переполнены, то оставался один вариант: новый интернат для детей от семи до восемнадцати, «Обитель Рая». Конечно, от него ждали сверхъестественного: лучших условий, новейших методик воспитания, прекрасных преподавателей. Но вскоре выяснилось, что правительство с большим энтузиазмом финансирует войну, чем образование, а в интернат стали посылать самых трудных подростков с надеждой на перевоспитание. Так что вся прекрасная идея была загублена на корню.

Робин отпил небольшой глоток кофе и посмотрел на Джастина. Тот невыразительно наблюдал за собеседником, лишь жестом предлагая продолжить.

— Честер сказал мне, что Вы лучший в своем деле. — Заметил Робин с сомнением.

— Ну, раз редактор сказал. — Саркастично ответил Джастин. — Продолжайте, пожалуйста.

МакКларенс допил одним глотком кофе и подозвал официанта повторить.

— Поймите, я не хочу, чтобы моя история показалась пересказом обывателя концлагеря. Это не было лагерем для пленных, это был воспитательный дом.

— Но в этом, видимо, и все дело. — Заметил Джастин.

Мужчина несмело посмотрел на него и кивнул.

— Вы начинаете понимать. Сначала-то все было нормально, во всяком случае, не хуже, чем в других подобных заведениях: строгий режим, который пытались нарушить при любом удобном случае; несправедливые наказания; экономия на всем, от одежды до обедов; разборки и конкуренция между разными подростковыми группами. Единственной глупостью тогда было только разделение на возрастные категории: мы с братьями оказались в разных бараках и нам, под страхом тягчайшего наказания, было запрещено общаться.

Кажется, что последнее заинтересовало Джастина. Он впервые за разговор внимательно посмотрел на мужчину напротив.

— Почему? — Спросил он.

Робин пожал плечами.

— Никто так толком и не знал. Все объяснялось пагубным воздействием старшего поколения на неполовозрелых младших товарищей, а также распространением инфантилизма при общении с младшими ребятами.

Джастин повел плечами, удивляясь изобретательности ума бюрократов, которые могли муху превратить в корову и доказать всем, что она с самого начала была таковой.

— Конечно, мы нарушали этот запрет, но каждый раз попадались. Я много раз отсидел в изоляторе только потому, что проводил время с братьями.

— В изоляторе? — Переспросил Джастин.

Мужчина усмехнулся.

— Странно, не так ли? Кажется, что я полжизни в тюрьме провел. Но там действительно был изолятор: особая камера без окон, сырая и холодная, как задница моржа, которая предназначалась для особенно непокорных. На самом деле, система наказаний в Обители настолько проста и в тоже время настолько изощренна, что китайская империя бы позавидовала.

Джастин прокашлялся. Он сделал большой глоток виски и снова закашлял.

— Наверное, Вам неприятно это слышать, но это лишь начало.

— Нет, нет, — тут же перебил его журналист, — просто это непривычно. Я не думал, что демократия докатится до такого.

Мужчина усмехнулся наивности молодого собеседника.

— Это всего лишь слова. Демократия, как Вы изволили выразиться, умерла, еще не родившись. Народ безмолвствует.

— Давайте не будем становиться политиканами. — Предложил Джастин. — Ваша история?

— Да, конечно. — Кивнул Робин. — Со временем мы привыкли к здешним порядкам, даже пытались с ними бороться, но всякое сопротивление жестоко подавлялось. Мой брат Джеффри погиб во время одного из таких столкновений.

— Погиб? — Кажется, сегодня был вечер удивлений.

— Мы подняли бунт после того как тридцать наших парней отравились обедом. Пронесся слух, что нас накормили тухлой рыбой, которая сдохла в пруду после выброса химического завода, напротив лагеря. Все походило на революцию: внутреннее сопротивление, бойкот, штурм административного корпуса и стрельба. Я до сих пор помню кровь моего брата на своих руках.

Мужчина склонил голову и на несколько минут замолчал. Джастин не смел его перебить.

— Джеффри стоял в первом ряду, когда по нам открыли огонь. Он был убит одним из первых.

— Кто открыл огонь? — Недоумевал Джастин.

— Как кто? Администрация лагеря. — Мужчина протянул руки по столу. — Поймите, этот интернат далек от Рая. Он даже на Ад мало похож. Конечно, мы сдались. Кучка подростков, которые могли только шугать птиц из рогатки, не могли сопротивляться мужчинам с ружьями. После этого лагерь закрыли для посещения, и с тех пор ни одна живая душа не может туда проникнуть, только если ты сам не испорченный ребенок, сосланный на край земли.

— Но как тогда мне туда попасть?

Робин схватил Джастина за руку.

— Я хочу, чтобы Вы рассказали о них всему миру, понимаете? Я хочу, чтобы все знали правду.

— Но почему Вы сами не расскажете? — Джастин почувствовал страх. Не сумасшедший ли перед ним?

— Потому что мне никто не поверит. Таких, как я единицы. Большинство сломлены системой. Доля выживших либо молчать, либо попасть в дурку.

Джастин почесал руку, которую только что держал Робин.

— Как мне туда попасть? — Повторил он свой первый вопрос.

Робин пригладил остатки волос на голове.

— Нужно только подождать. Они сами бросят повод.

Ждать пришлось недолго.

10

Если вы никогда не видели лагерь ночью, вы вообще не жили. Мы с парнями выбрались из бараков около полуночи. Это было самое спокойное время, когда охрана уже спала, а подсобные рабочие еще не проснулись. Условным местом встречи был палисадник прямо за школой. Так как она была на одинаковом расстоянии от всех бараков, то мы находились в равных условиях, если, конечно, отбросить тот факт, что в случае обнаружения, поплатились бы мы с Колли.

Мне нравился Колли. Конечно, он много трепался, причем постоянно об одном и том же, что спустя пару месяцев уже поднадоело, но он был простым и без придури. Если он и рассказывал нам о своих приключениях, то без жеманства и хвастовства.

— Слушай, Джек, ты же недавно из карцера, крыса Молли все еще там? — С ехидной улыбкой спросил меня Колли.

Я посмотрел на него с готовностью убить. Конечно, каждый, кто выходил из изолятора на пару недель становился объектом шуток.

— Естественно, она тебе уже заждалась. — Саркастично заметил я.

Мы залезли в кусты черемухи и смотрели через ветки, еще голые, с набухающими почками, на приближающихся ребят.

— Нет, уж если я попаду снова в этот холодильник, то живым вы меня оттуда точно не достанете. — Прошептал он над моим ухом.

— Все так говорят. — Кивнул я с видом знатока.

Я бегло посмотрел на Колли и даже в темноте, под тонким рассеянным светом тусклого фонарика, рассмотрел его глаза, как будто в первый раз. Наверное, здесь в кустах, я и вправду впервые посмотрел на него. Он показался мне совершенно другим: не клоуном, у которого под колпаком больше историй, чем у Оле Лукойе, а грустным мимом, который под маской безразличия скрывает боль.

Мне хотелось узнать, почему он попал сюда, но я знал здешнее правило: не спрашивай, пока не расскажут сами. Все рассказывали, рано или поздно. Мне до смерти хотелось оказаться тем, кому Колли захочет рассказать.

— Парни идут! — Шикнул он, указав пальцем на калитку палисадника.

За воротами стояло шестеро парней, одним из которых был Люк. Я все еще грел обиду на него, хотя в душе и понимал, что он был прав. Просто, тяжело было смириться с потерей единственного друга.

Пробраться к зданию тюрьмы было самым простым. Она не охранялась снаружи, а в полуночный час прохожих не было. Хотя, кому тут проходить? Мы обошли здание с обратной стороны, где стояли мусорные баки.

— Бобби, ты залезешь на крышку, а мы подадим пакеты.

Парнишка ниже меня ростом головы на две с вихрами густых рыжих волос, отливающим кирпичным оттенком на кончиках, встал на крышку бака и зацепился за решетку окна кабинета начальника охраны. Он схватил пакет с мусором и вывалил содержимое через отверстия между струнами решетки.

— Отлично, Боб, давай еще один и потом смываемся. — Колли, который держал Боба за ноги, подал ему еще один пакет и чуть было не обронил парня, когда громкий голос за нашей спиной, разразился как гром среди ясного неба.

— Мне казалось, что баки не так уж переполнены, джентльмены.

Оуэнс! Черт, какого дьявола ему не спится?!

— Сэр! — Колли воскликнул и отпустил ноги Боба, который, не успев зацепиться за решетку, упал прямо на бак.

— Вот твою мать! — Заорал он на всю улицу, что, наверное, даже дальние бараки проснулись.

Оуэнс жеманно улыбнулся.

— Мистер Коул Флэтчер жду Вас в своем кабинете. Надеюсь, Вы не нуждаетесь в сопровождении.

Колли посмотрел на нас, через плечо, но мы только понуро стояли, переминаясь с ноги на ногу. Каждый из нас был в этой ситуации, а у меня так еще до сих пор сырой прелый запах стоял в ноздрях.

Дорога к дому наказаний была схожа с Голгофой. Хорошо, хоть крест не заставляли тащить. Мы не могли помочь Колли, но единственное на что решились это подсмотреть в окно.

Я не слышал разговора, только улавливая обрывки фраз Оуэнса: Вы не знаете здешних правил, это не то место, где Вы жили раньше, это требует наказания. Но потом было самое страшное: Колли упал на колени и, рыдая, уткнулся в ковер перед ногами Оуэнса. Конечно, мы много унижений испытывали на своем веку, но добавлять к ним еще дополнительные бонусы не намеревался никто.

Нетрудно было догадаться, о чем просил Оуэнса Колли, и при всем понимании, мы не могли с этим примириться.

— Пошли, парни. — Грустно произнес Люк. — А то еще и нас загребут.

Мы поплелись по баракам. Я посмотрел на Люка, а тот на меня. Нам ничего не оставалось, только смириться.

11

— Джастин!

Редактор посмотрел на часы и победоносно улыбнулся.

— Сегодня ты даже не опоздал.

Джастин Саймон поморщился, но скрыл свое желание разразиться ехидной тирадой.

— Вы позвали меня как никогда рано, сэр. — Выдавил он из себя, присаживаясь напротив босса.

Лицо редактора просияло благодушием, и он положил руки поверх бумаг.

«Расцепи пальцы, расцепи пальцы, расцепи пальцы», — твердил как мантру Джастин. Все, кто работал в его отделе знали, что если их босс держит пальцы в замке, значит ты получишь нагоняй, если же его ладони лежат ровно на столе, значит, получишь задание.

Редактор расправил газету под руками и положил руки на края. Джастин облегченно выдохнул.

— Послушай, Джаст, я же знаю, что у тебя как у любого журналиста есть свои агенты. Нам без них нельзя. Мы в чем-то похожи на полицейских: у всех свои источники.

Джастин наклонил голову и сузил глаза.

— Не надо на меня смотреть будто бы я нацистский преступник.

— Ну что Вы сэр! — Джастин отвел глаза и уставился на бронзовую птицу на книжном стеллаже.

Редактор недоверчиво хмыкнул.

— Знаешь, полезность этих агентов проверяется не только достоверностью информации, но и временем. И некоторые из них уже очень много лет работают, — он прокашлялся, — в этой области.

Джастин все меньше чувствовал себя в своей тарелке. Он будто голый на Таймс-Сквер.

— Просто, для тебя они новые источники, а для меня уже проверенные.

Джастин настороженно повернулся к редактору.

— Так это Вы подослали ко мне Робина? — От удивления он чуть не упал со стула.

— А ты думал кто?

Джастин нелепо улыбнулся. Откуда он знает Честера? Шпионский детектив набирал обороты.

— В общем, я говорил, что тебе нужна сенсация. Похоже, ты удачливый засранец.

Джастин выпучил глаза. Редко можно было услышать непечатные выражения от босса, как будто у него даже в голове сидел цензурный комитет. Он бросил журналисту сверток.

— В Обители вчера повесился парнишка.

«Все чудесатее и чудесатее!» — Подумал Джастин.

— Подробности не известны, но я не думаю, что проблема в неразделенной любви.

Джастин резко выдохнул и похлопал себя по коленям.

— Нам разрешат туда проехать? — Удивился он.

Редактор потер свою потную, толстую шею, туго перетянутую воротником наглухо застегнутой рубашки.

— Я же сказал, у всех свои агенты. — Чуть раздраженно ответил он. — Только тебе нужно будет прикинуться учителем. Как у тебя с географией?

Я живо представил себе своего школьного учителя: маленькую седую старушку в бифокальных очках, которые закрывали почти половину ее острого лица.

— Камбоджу от универмага Блумингдейл отличу.

— Вот и отлично. Большего им и не надо. — Редактор удовлетворенно стукнул ладонями по столу, так, что Джастин вздрогнул от неожиданности.

— Вы хотите, чтобы я отправился туда?!

Босс удивленно уставился на него.

— Нет, парень, мне вообще плевать, куда ты отправишься, но меня попросил МакКларенс, а ему я отказать не могу. — Джастин почувствовал, что злость стала закипать в мужчине и предпочел побыстрее смыться.

Он вылетел из кабинета как на баллистической ракете.

— Что такое? — Заинтересованно посмотрела на него секретарь, отвлекшись от окрашивания ногтей.

Джастин выпучил на нее глаза и ошалело посмотрел по сторонам.

— Все нормально. — Кивнул он и вышел на улицу.

Тепло, но пасмурно. Весна набирала обороты, но небо угрожало противным мелким дождиком. Джастин посмотрел на небо. Облака рассеялись по небу, как молочная пенка по капучино.

12

До Колли я был только на двух похоронах. Моего друга, еще из прошлого интерната, Пита Тимпи, который умер от туберкулеза в пять с половиной лет. Мне тогда тоже было пять лет и я почти ничего не помню. Помню только, как мальчишки с невинными лицами смотрели на его тело в красном гробу, и как я плакал, когда священник читал над ним молитву на кладбище. Кажется, на этих похоронах было много народа.

Вторые похороны в моей жизни случились уже здесь, в Обители. Я тогда прожил в лагере меньше года, когда умер один из подсобных рабочих: сорвался с крыши, когда стелил новую черепицу на административном корпусе. Ох, и суматохи тогда было, все ждали трудовую инспекцию и еще какие-то там комиссии, но наш директор, мистер Хейвс все уладил. Говорят, у него большая мохнатая лапа в мэрии. Ничему уже не удивлюсь.

Тело Колли нашли утром в камере. Он повесился на своем собственном комбинезоне. Его так и вынесли голого и протащили к лазарету. Все говорят, что он повесился, не выдержав суровой здешней обстановки, но я-то чувствовал, что что-то не так.

Нас с парнями, которые были в ту ночь у тюрьмы, допросили, лишили ужинов на неделю (хотя то и не было таким уж наказанием) и заставили отдраить все тюремные камеры до блеска. Теперь-то понятно, что даже Хейвс не отмажется от проверки.

Колли хоронили в закрытом гробу. Мы даже не посмотрели на него, хотя это, может, даже к лучшему. По крайней мере, мы запомнили его как молодого, красивого и беззаботного. Никто не вспоминал, как он умалял начальство не отправлять его в изолятор.

Я пытался забыть его лицо, которое увидел там, в кустах черемухи, за школой. Но это лицо будет преследовать меня всю жизнь. Лицо человека, сломленного машиной. Я смотрел, как гроб с телом нашего товарища опускают в могилу, слыша, но не слушая речь Хейвса и еще пары администраторов, и думал, что все мы похожи на пешеходов, сбитых асфальтоукладчиком. Мы плоские и никому ненужные куски мяса, размазанные по земле, которые рано или поздно соберут и закопают. Как Колли. Слезы стали жечь глаза, и я быстро утер их рукавом. Наклонив голову, я увидел, как Люк смотрит на меня. Признаюсь честно, я никогда не видел его таким. Он выглядел так, будто завидовал Колли. Я испугался его взгляда. Взгляда человека, задумавшего самоубийство.

Мне вспомнилась лекция мисс Ровински на тему самоубийства. Мы тогда смотрели какой-то фильм, кажется «Общество мертвых поэтов». Там один парень, Нил, кажется, так хотел стать актером, но его папаша выбрал для него карьеру врача и парень, не справившись с напором отца повесился или застрелился… Черт, я уж не помню! Мы тогда посмеялись над ним, думая, нам бы его проблемы. Глупо было показывать этот фильм людям, которые полжизни провели в ночлежках или интернатах типа этого. Но мисс Ровински сказала, что нельзя сравнивать чужую жизнь со своей. «Конечно, — говорила она, — вам кажется, что проблемы героя сущие пустяки по сравнению с вашими, но как вы можете судить о его чувствах не побывав в его шкуре. Как вы можете осуждать его за малодушность, если никогда не испытали того, что терпел он в течение долгих лет»?

Но она все же согласилась с нами, что самоубийство не было выходом. Она сказала, что это самый простой путь и что он никому не принесет пользы. Мисс Ровински сказала, что так могут поступить только самые эгоистичные люди, которые не заботятся о чувствах других: своих родителей, друзей, одноклассников. Тогда Малыш Питти сказал, а что делать тем, у кого нет родителей и друзей? Получается, что всем было бы все равно. Мисс Ровински сняла очки, положила их на свой стол и с грустью сказала: «Мне не было бы все равно». Жаль, что Колли тогда не было с нами.

Мы разошлись через полчаса службы. Впервые начальство не журило нас за общение с несверстниками. Хотя, мы почти не общались. Люк шел рядом со мной, задевая рукавом своей темно-синей рубашки мой рукав, и я чувствовал его горячее тепло. Мне хотелось плакать и очень сильно, но я знал, что зарыдай я сейчас, мне придется утирать нос до конца пребывания в лагере. Слезы никому не прощались. Может, Колли поэтому повесился? Увидел, что мы наблюдали за его унижениями, не вынес позора и… Нет, не может этого быть! Изнутри ничего не разглядишь, да и на улице было темно! Я вздохнул.

— Как ты? — Спросил меня Люк.

Я покачал головой.

— Нормально. Жалко Колли. Был хорошим парнем.

Люк кивнул. Что еще говорить?

За нашей спиной пронесся Бобби, тот самый, кто трахал мисс Ровински пару дней назад и устремился прямо к директору.

— Мистер Хейвс! Мистер Хейвс!

Он подлетел к нему и стал что-то нервно бормотать на ухо. Лицо директора исказилось, и он стал стучать рукой по карману брюк.

— Где он?

Директор и Бобби обогнали толпу и быстро пошли к административному корпусу.

— Приехал, что ли кто? — Спросил меня Люк.

Я пожал плечами.

Когда мы проходили мимо директорской, окна которой были открыты, я заглянул внутрь и увидел молодого мужчину в дорогом костюме, который широко улыбался мрачно кивающему директору. «Не из комиссии», — подумал я. Был бы из комиссии, все было бы наоборот: директор улыбался, а собеседник мрачнел.

Мы узнали, кем был тот незнакомец на следующий день. Несмотря на траур, уроки не были отменены. Вообще-то траур касался только «развлечений»: всем запретили находиться на улице до и после уроков, запретили рыбалку и прогулки перед отбоем, даже в одиночку.

Первым в тот день был урок географии, а так как наш прежний учитель все еще был в больнице, по нашей же милости, мы с нетерпением ждали новичка. Сколько он вытерпит? Станет постоянным? Сколько ему лет? Он будет шутить с нами как мистер Уолш или заставит зубрить весь параграф от корки до корки как мистер Магнэм?

Как раз когда тряпка для доски летела в сторону двери, пикируя над головами моих одноклассников, в кабинет вошел наш новый учитель. Он ловко схватил тряпку, которая летела прямо ему в лицо и подарил нам снисходительную улыбку. Еще один надменный упырь!

— Доброе утро, джентльмены. — Он прошел к своему месту и отодвинул стул. Мы замолчали. Конечно, стул был предварительно измазан сажей и мелом. Мужчина предусмотрительно посмотрел на сиденье и ухмыльнулся.

— Рад, что хотя бы шутки не меняются со временем. Но в следующий раз могли бы быть и пооригинальнее. — Заметил он и задвинул стул обратно.

Мы переглянулись. Он говорил с нами как старый знакомый, что было в новинку. Даже мисс Ровински, как вы уже, наверное, поняли, наша всеобщая любимица, вела себя более степенно.

— Я мистер Саймон. Джастин Саймон. — Он написал свое имя на доске и снова повернулся к нам. — Я буду заменять мистера Поллански, на время больничного.

Он говорил так, будто не знал всей предыстории или она его совершенно не волновала. Честно, он стал меня раздражать.

— Давайте немного познакомимся. — Предложил он.

Он провел перекличку всех ребят в классе и дружелюбно уставился на нас. Впервые я подумал, что ему также неловко как и нам.

— Может, вы хотите у меня что-то спросить?

Макс поднял руку.

— На кой черт Вы заявились в это Богом забытое место?

— Вести у вас географию, разве я не сказал, что учитель географии. — Ответил он.

Хм, пародия на шутку. Тоже мне Чарли Чаплин.

— Сэр, Вы что-то хотите сказать?

Я поднял голову и понял, что он обращается ко мне.

— Нет, мистер, — я посмотрел на доску, — мистер Саймон.

Мужчина прищурился. Чем я ему не угодил?

Дверь в кабинет открылась и вошел Бредли Льюис.

Саймон посмотрел на него исподлобья.

— Вы опоздали, сэр.

Льюис осклабился.

— Привыкайте, он всегда опаздывает. — Крикнул кто-то.

Саймон повернулся к нам.

— Пусть он привыкает, что это было в последний раз.

Я посмотрел на нового учителя. Не похоже, что он шутил. Ладно, и не таких обламывали.

13

— Ну, и как?

Джастин сидел в кресле с высокой спинкой в преподавательской и разговаривал по телефону. Надо сказать, что учительская, как и все помещения не предназначенные для воспитанников Обители были еще куда ни шло сносными. Они, во всяком случае, были теплы зимой и прохладны летом, а не наоборот. В них было сухо и комфортно. Еда для учителей и администраторов подавалась в отдельной столовой, и, думается мне, не готовилась из картофельных очистков.

— Чувствую себя интеллектуальной проституткой.

На другом конце провода захихикали, как-то странно и нервно, будто знали, что Джастин хочет поговорить о чем-то неприятном и нервничал поэтому.

— Как будто вылили ведро помоев на голову. — Добавил Джастин.

Уроки уже закончились и все воспитанники разошлись по баракам, поэтому учителя могли быть предоставлены сами себе, получали, как они сами говорили «минуту тишины». Можно подумать, у них жизнь не сахар! Знай себе талдычь про то, что уже учил в колледже, по десять раз на дню одно и то же, а потом ставь двойки тем, кто ни черташеньки не понял. Наслаждение!

Джастин недовольно поморщился.

— Да лучше бы вылили! А-то вели себя так, будто они все герцоги наследственные, учатся в Итоне, а я — тряпка половая!

Я стоял за дверью, так как мне сегодня досталась очередь мыть коридор, как раз там, где была преподавательская. Джастин хоть и говорил тихо, но мне все отчетливо было слышно. Стены в этих корпусах ни к черту! Разве что не видно.

Я подумал, что он такой же нытик, как и остальные учителя, которые вечно жалуются на поколения помладше: недисциплинированные, наглые, угрюмые, ни к чему не стремящиеся. Можно подумать, они в двенадцать лет думали только о том, как бы выучить побольше стихов этого, как его там… А да к черту все! Я плюхнул швабру об пол и стал не слишком усердно тереть. Все же, мы такие свиньи! Каждый божий день на полу было столько грязи, будто мы уголь грузили. Так что работы было немало. Я все крутил швабру по одному и тому же месту на линолеуме, когда Джастин Саймон вышел из учительской.

— Привет. — Глупо сказал я. — То есть, добрый день, сэр. — Я опустил голову и сделал вид, что очень занят.

Джастин сощурился, но улыбнулся.

— Ты в чем-то провинился? — Спросил он благодушно.

Ой, засунь свое дружелюбие себе в карман! Учитель и ученик никогда не будут друзьями. Это то же самое, что волку подружиться с овцой.

— Устроил бардак, сэр. — Ответил я после паузы.

— Бардак? — Переспросил он.

Эти новички-учителя еще хуже перваков, ходят тут, смотрят на все с умным видом, а сами ни черта не смыслят.

— Мы выкинули мусор в окно мистера Кларксона. — Я посмотрел на него и тут же добавил: — Начальника тюрьмы, сэр.

Я думал, что он сейчас разразится наставнической тирадой, но он рассмеялся. Очень искренне, как смеются только над хорошей шуткой.

— Ясно. Тогда почему вы не моете его кабинет? — Спросил он отдышавшись.

— Уже помыли, сэр.

Джастин снова улыбнулся, прижал к себе портфель и, насвистывая какую-то песню, поплелся по коридору, обходя уже вымытые участки.

— Все равно, ты скотина, — пробормотал я себе под нос.

Я вернулся в барак позже всех, но теперь это только сыграло мне на руку: очереди к умывальнику уже не было.

— Все домыл, золушка? — Язвительно спросил Марти.

— Убирайся к дьяволу! — Шикнул я.

Марти расхохотался.

— Ой, ой, ой, какие мы обидчивые. — Передразнил он меня.

Я подскочил и налетел на него, повалив на кровать.

— Слушай, Марти, ты заткнешься или нет? Может, хочешь, чтобы тебя зарыли рядом с Колли?!

Хотя я и был младше его на полтора года, жилистые руки помогли ухватить его за воротник так, что он не мог сбросить меня.

— Эй, да ты что! — Вопил он.

Другие парни подбежали и оттянули меня силком.

— Псих! — Крикнул он мне вослед, когда я снова пошел к умывальнику.

Я повернулся к нему, обвел яростным взглядом, но ни слова не сказал.

— Ладно, парни, еще не хватало сейчас ругаться. — Малыш Питти выступил вперед и развел руки в стороны. Прям рефери на ринге.

— Что это с тобой? — Карл встал рядом со мной у раковины и оперся на стену, жуя спичку. Зубы у него были еще хуже, чем у меня, но он все равно всегда жевал спичку.

— Ничего. — Буркнул я.

— Пит прав. Это из-за Колли? Нам сейчас не резон ругаться.

Я посмотрел на Карла поверх полотенца, которым вытирал лицо.

— С чего бы?

Карл пожал плечами.

— Просто, кажется, на тебя это сильно подействовало.

— А на тебя нет? — Громко спросил я. — На вас это не подействовало?! — Я вышел на центр барака и покрутился кругом, озираясь на ребят. — Мы сидим здесь, в то время как наш товарищ лежит в могиле, между прочим, по нашей вине!

— Чего это по нашей? — Крикнул Марк с верхней кровати.

Я подошел к его койке и вцепился в решетку.

— Потому что мы повели его, зная, что в случае чего он попадется первым. Он пострадал, потому что был «перезрелком». Да разве он виноват, что попал сюда позже остальных?!

Никто мне не отвечал.

— Я не знаю, как вы, но Колли не был тем, кто повесился бы из-за изолятора!

— Но ты же сам сказал, что он признался, что умрет, если еще раз попадет туда. — Попытался возразить мне Малыш Питти.

— А ты так не говорил ни разу. Каждый из нас, после возвращения из карцера клянется, что либо убьет себя, либо убьет кого-нибудь еще, если попадет в карцер снова. Но мы опять и опять туда возвращаемся и ничего. — Я хлопнул в ладоши, будто только что открыл истину.

— Но ты же видел, все видели, как он валялся в ногах и просил освободить его. — Проговорил Марти. Справедливое замечание, ничего не скажешь.

— Но вы не думали никогда, почему он это делал? Никто из нас не унижался, как он, но разве Колли был похож на мямлю?!

Парни понурили головы, они знали, что я прав.

— Тогда что случилось? — Спросил кто-то позади меня, я не понял кто.

Я подернул плечами, будто вытрясал мусор из карманов.

— Надо узнать.

14

Учителя, те, кто жил в лагере постоянно, получали комнаты в отдельном корпусе. Их помещения были светлее, стены окрашены в светло-лиловые и бирюзовые оттенки, плиточные полы блестели от чистоты, а на потолках не было паутины. И все потому, что воспитанники трудились здесь, как рабы на плантации.

Комната Джастина была в самом углу, это была самая маленькая, узкая комнатенка, с раскладным диваном-книжкой, углы которого были расцарапаны кошкой предыдущего хозяина. На стене, напротив длинного окна, висела старая картина, изображавшая младенца на руках старухи.

Джастин курил, сидя на подоконнике, смотря на лес, напротив его окна. Было всего пять вечера и в апреле в городе в это время было еще светло, в то время как над лагерем уже сгущалась темнота. Он посмотрел наверх и приоткрыл окно, чтобы выбросить окурок. Горький запах проник в комнату и Джастин закашлялся.

— Что за черт?! — Поморщился он.

Он взял со стола блокнот и перевернул страницу назад.

«Директор Хейвс — лет пятидесяти, консервативный, замкнутый тип, трудно разговорить, не отступает от темы, скрытный.

Роберт Линч — 39 лет, начальник учебной части, раскрепощенный, странное чувство юмора, любит собак, но в комнате держит кошку.

Воспитанники:

Мартин Шип — неформальный лидер, заводила, желает быстрее перейти в среднюю возрастную группу.

Макс Парсонс — лучший ученик, способности к музыке.

Джон Рипли — замкнутый парень, с принципами, себе на уме, обостренное чувство справедливости.

Почему в лагере запрещены контакты между ребятами разного возраста?»

Он захлопнул блокнот. Добавить было нечего. Сколько пройдет времени, прежде чем его раскусят? Вопросов пока было больше, чем ответов.

Он снова сел на подоконник и посмотрел на небо, которое уже совсем было заволочено. Почему в этом городе постоянно темно?

Сейчас в отражении окна он увидел образ своей матери: молодой, с заплетенной косой вокруг головы, лучезарными глазами цвета василькового поля и добродушной улыбкой. Эта улыбка могла бы растопить Ледяное озеро на дне ада.

Его мать погибла в автокатастрофе, когда ей было тридцать семь, а Джастину тринадцать. Отец воспитывал мальчика один и к тому времени, как ему нужно было уезжать в колледж, окончательно спился. Джаст узнал о его смерти уже в колледже, как раз перед выпускными экзаменами, за что получил отсрочку на неделю для сдачи всех квалификационных работ.

Он и на журналистику-то пошел только ради матери, которая всегда видела его писателем. Мужчина достал из-под кровати свой чемодан и вынул оттуда потрепанную книгу в мягкой обложке с изображением нагой девушки. «Норвежский лес» — любимая книга его матери. Она купила ее года за три до смерти и перечитывала по несколько раз в год. Она говорила, что если когда-нибудь умрет, то хочет, чтобы эта книга напоминала Джастину о ней. Мужчина прижал книгу к груди и сел на кровать. Теперь ему самому столько же сколько было ей, когда она умерла, а что он имеет? Случайные связи, непостоянное жилье, разбитая карьера, которая катится вниз. Он всегда хотел быть похож на мать: упрямую, амбициозную, целеустремленную с широкой душой. А стал больше походить на отца: спивающегося, разочарованного в жизни одиночку, ненавидящего весь мир. Но у отца хотя бы повод был — он похоронил жену, недожившую и до сорока. А какой повод у Джастина? Почему мы клянемся себе никогда не становиться похожими на своих родителей, а сами становимся еще хуже их? Что еще нужно сделать, кроме клятвы, чтобы избежать их ошибок? Или это непреодолимо? Мы просто сосуд, наполненный генетической памятью предыдущих поколений? И никогда не сможем налить в этот сосуд нечто иное, чем уже заложено природой?

Джастин открыл книгу. Крупный шрифт, затертые страницы, промасленные уголки от частого перелистывания. Он никогда не читал ее. Миллионы раз начинал, но не доходил и до третьей главы. Он только перелистывал страницы, вырывая фразы, цитаты, имена, но никогда не мог довести все до конца. Будто боялся, что мать откроется ему с какой-то другой, страшной, неприглядной стороны, прочтя он эту книгу. Почему она ее так любила? Почему хотела, чтобы именно она напоминала ему о ней? Он не хотел знать, он просто хотел ее помнить. А для этого было достаточно прижать книгу к сердцу.

15

Я опять проспал. Мои товарищи уже отчаялись будить меня, потому как неизбежно получали либо отборные маты, либо хлопок по затылку. Все уже оделись и собирались на завтрак, когда я спустил ноги с кровати. Пол был леденющим и я отдернул ногу, протирая глаза кулаком.

— Шустрее собирайся, сейчас Оуэнс зайдет! — Шикнул мне Карл.

Но было уже поздно. Контролер уже вошел. Все парни заняли боевые позиции у кроватей с табличками, а я пытался натянуть хотя бы штаны.

— Итак, Рипли. — С довольной улыбкой кота, слопавшего канарейку, подошел ко мне Оуэнс. — Вы в своем репертуаре. Вам не хватает работы?

Издевается. Конечно, он-то греет свою задницу у камина вечерами. Или курит. Или пьет. Или и то, и другое. Я молчал.

— Ладно, мы поговорим после завтрака, а сейчас собирайтесь и поскорее.

Он поставил галочку в обходном листе и с видом герцога Йоркского удалился.

— Тебе что проблем мало? — Налетел на меня Марти.

В своем репертуаре. Вечно печется обо всех, тоже мне матушка нашлась.

— Отвали от меня Шип! — Огрызнулся я и грубо отодвинув его плечом пошел к раковине.

Больше ко мне никто не подходил.

В тот день было воскресенье и уроков не было, но мистера Саймона я увидел в столовой. Странно, что он зашел в наш корпус, наверное, заблудился. Он дружелюбно улыбнулся мне и кивнул головой, в знак приветствия, еще из другого конца коридора. Мне показалось, что он выделил меня в каком-то своем непонятном для остальных списке, что становилось опасным. Еще никогда особое внимание учителей к моей персоне не приносило мне радости. Я попытался скрыться в толпе ребят, но все равно затылком чувствовал настойчивый взгляд нового учителя.

Мы быстро позавтракали и вышли на построение. Каждое воскресенье было лишь формально выходным. Если нас освобождали от учебы, еще не значит, что нас освобождали от трудовой повинности.

— Уважаемые воспитанники! Сегодня, по старой, доброй традиции, мы все вместе выйдем на общественную работу. Не стоит напоминать, как важен подобный труд. — Мистер Хейвс сегодня был в приподнятом настроении.

— Наверное, подрочил вчера на славу. — Шепнул я Карлу. Тот пискляво захихикал.

— Мы все должны понимать, как совместный труд сплачивает коллектив, как он способствует достижению главной цели нашего интерната — воспитание достойного члена общества. Мы все должны понимать, что труд — это главный способ добиться дисциплины и взаимоуважения, мы достигаем взаимопонимания только благодаря общей работе, — он осмотрелся, выискивая в толпе учеников лиц, «сопротивляющихся» единым требованиям, — мы работаем, как единый механизм и сбой одного элемента приводит к сбою во всей машине.

Я отключил сознание, чтобы больше не слышать его речей. Они и так были банально пусты, повторяясь из недели в неделю. Поднявшийся ветер закрутил дорожную пыль, создавая маленькое торнадо на тропинках между корпусами.

Я хорошо помню себя лет с четырех. Вернее, помню я, конечно, урывками, но мне кажется, что осознание того, что я это я, пришло ко мне именно тогда. Я помню как девчонка, с которой мы воспитывались в одном интернате, пока меня не перевели в Обитель, танцевала на рождественском празднике. Да, ей еще тогда вручили кофейный игрушечный сервиз. Хороший подарок. Он был коричневого цвета, с белыми крышками, а сахарницу потом испортил ее старший брат, который использовал ее как пепельницу. Недоумок. Она так сильно плакала, что ее несколько часов не могли остановить, все кричала, что он умеет только портить, что ему нельзя верить, что она вообще не хочет больше его видеть, что хочет, чтобы он умер. Глупости, конечно, наговорила от грусти, но брат больше к ее вещам не притрагивался. Не знаю, что теперь с ними стало. Она очень хорошо танцевала. Может, устроили в танцевальную школу. Как же ее звали? Минди… Марси… Линда… Фиби, нет, не помню. Странно, я мог вспомнить до деталей каждый момент ее тогдашнего танца, а имя не помню. Просто смутное пятно там, где в памяти должно было отложиться ее имя.

Я посмотрел через несколько рядов воспитанников, ища глазами Люка. Трудно было найти его светлую голову среди таких же непримечательных, будто выцветших макушек, тем более что он был ниже ростом многих из своих сверстников. Наконец, я увидел как он наклонился, рассматривая шнурки на своих ботинках и улыбнулся. Странно, мне вдруг стало так спокойно, что мой друг здесь, рядом, хоть и вдалеке, в одной упряжке со мной, хоть и в другом ряду, что он дышит, стоит здесь, слушает Хейвса. Я почувствовал себя счастливым. Для разнообразия.

— Таким образом, сейчас контролирующие специалисты огласят списки тех, кто будет состоять в группах, затем каждая из групп получит свое задание. А Джона Рипли я попрошу зайти ко мне.

Дьявол! Еще и при всех! Мало мне насмешек! Я вышел из строя и направился к площадке, с которой вещал директор. Понурив голову, я прошел мимо Саймона и искоса посмотрел на него, но он даже не смотрел в мою сторону. Странный человек, то кивает тебе, стоя за несколько метров, то не смотрит, когда идешь мимо него.

— Садись, Джек. — С порога заявил мне директор.

Я остался стоять, потому что сначала даже не понял, что он сказал.

— Я говорю, садись! — Громче и суровее повторил он.

Я приподнял бровь в удивлении. Обычно ученики не садились перед администрацией.

— Ты сегодня опять проспал? — Его голос смягчился.

Я неуверенно кивнул.

Хейвс постучал пальцами по столу и задумчиво посмотрел в затененное темным тюлем окно.

— Ты понимаешь, что это противоречит уставу?

Я снова кивнул.

Он наморщил нос и поводил плотно сжатыми губами из стороны в сторону, будто хотел сплюнуть.

— Сэр, я ведь не опоздал ни на завтрак…

Он махнул рукой и прервал мои оправдания. Я опустил голову.

— Ты уже не первый раз поступаешь таким образом.

Он говорил так, будто я специально просыпаю. Кто виноват, что подъем так рано, а отбой мне нужен часа на четыре позже?

— Я могу предоставить тебе выбор.

Я заинтересовано посмотрел на него, но заговорить не решался.

— Ты уже знаком с мистером Саймоном?

— Он наш новый учитель географии. — Ответил я.

Хейвс странно улыбнулся. Казалось, он готов растерзать Саймона своими руками прямо в кабинете. Что ж, в этом мы с ним сходились.

— Тебе он понравился?

Я не знал, что ответить. Сказать правду, значит оскорбить учителя, а мне и так косяков хватало, соврать, значит… Я подернул плечами.

— Нормально, сэр.

Хейвса вряд ли удовлетворил этот ответ, потому как он стал стучать пальцами быстрее и сильнее.

— Но он вызывает у меня сомнения.

Я проследил взглядом каждое движение толстых, маслянистых пальцев директора и посмотрел ему в лицо.

— Сэр?

— Он очень мало похож на учителя, не так ли? — Добродушно спросил он.

Я пожал плечами. Они будут болеть от таких частых движений.

— Я бы хотел больше узнать о нем, понимаешь? — Продолжал Хейвс. — Он, конечно, предоставил мне анкету, подробное резюме, но я чувствую, что все это липа.

— Липа, сэр? — Переспросил я.

Хейвс кивнул. Никогда еще не вел столь задушевной беседы с директором, и я чувствовал, как накаляется подо мной сиденье кресла.

— Лучше узнать человека в неформальной атмосфере, не так ли? — Директор поднял на меня глаза и сощурился. Он был похож на зажравшегося лиса, который только что стащил жирную курицу из соседней деревни.

— Что Вы хотите, сэр? — Спросил я.

Хейвс покачал головой.

— Я предлагаю тебе альтернативу: либо ты получаешь наказание за постоянные просыпания, либо мы с тобой сделаем одно общее дело.

— Хотите, чтобы я стучал на Саймона? — Наконец, дошло до меня.

Хейвс нахмурился.

— Не стучал, а предоставлял информацию.

Я поерзал, мне казалось, что я сейчас взлечу прямо на этом кресле в космос. Что делать? Отказаться и получить наказание или согласится и стать крысой. Саймон, конечно, не мой товарищ, но стукачество не приветствовалось. А что если ребята узнают?

— Ты можешь подумать до завтра. — Предложил мне Хейвс, видимо, заметив мою нерешительность.

Я встал с кресла.

— Я подумаю, сэр. — Неуверенно ответил я.

Хейвс разрешил мне идти, и я поспешил наружу. Всех ребят уже развели по работам, а я стоял на крыльце административного корпуса и смотрел на верхушки деревьев, которые щекотали темное небо. Мне стало душно и показалось, что кто-то накинул удавку на шею. Люк. Он единственный был моим спасением.

16

— Что думаешь делать?

После долгих уговоров, я все же затащил Люка в отдаленное местечко, в лесу, рядом с воротами. Он сидел напротив меня на бревне сухого дерева, а я прямо на земле.

— Отказаться, конечно. — Как само собой разумеющееся ответил я.

— Ты уверен?

Если бы я не сидел на земле, то упал бы. Взгляд у Люка был глупым, наивно-доверчивым, но, тем не менее, по его интонации я понял, что он совершенно не собирается шутить.

— Ты спрашиваешь меня об этом? — Повысив голос, спросил я. Птицы взлетели над верхушками деревьев и ответ Люка затянулся пока мы смотрели, как они получают свободу, завидуя им.

— А что? По крайней мере, это дало бы тебе определенные поблажки. — Небрежно пожал плечами Люк.

Я смотрел на него в упор, до сих пор не веря в то, что он говорит.

— Ты понимаешь, какой ценой я получу эти привилегии?! — Сейчас я чувствовал себя стариком, разъясняющим глупому малышу простые истины.

Люк снова посмотрел наверх, ища птиц, но их уже и след простыл. Ни одной не было на ветках.

— Разве за все не нужно платить? По-моему, ты уже окупил свое счастье.

— Счастье?! — Я рассмеялся ему в лицо. Такой глупости я не слышал со времен его первых слов о попытке вырваться из Обители. — Велико счастье — стучать на своих.

— Он не свой. — Огрызнулся Люк. Он не мог терпеть учителей еще сильнее меня, но если я открыто выражал свое недовольство, то Люк был труслив как заяц и дрожал при виде каждого из них, даже мисс Ровински. При этом внутри себя, осыпая их проклятьями.

— Все равно. — Махнул я рукой. — Ты не скажешь мне, как отказаться, чтобы не получить сутки в карцере? Боюсь, мой запах еще не выветрился из тюрьмы.

За нашими спинами хрустнули ветки, и мы с Люком насторожились. В деревьях показалась незнакомая фигура. Человек с трудом пробирался через терновник, будто был здесь впервые. Значит, не ученик. Мы поднялись на ноги и уже настроились драпануть, когда мужской голос позвал нас:

— Мальчики, не торопитесь!

Люк застыл на месте, хотя у нас еще был шанс убежать незамеченными. По крайней мере, с этого расстояния незнакомец вряд ли узнал нас. Тем более что практически все воспитанники были похожи друг на друга, в одинаковой одежде, с похожими стрижками, мы были будто инкубаторные.

— Давай, тащись! — Шикнул я, но было уже поздно, тяжелая рука незнакомца опустилась мне на плечо и я медленно повернулся.

— Мистер Саймон, — заикаясь, произнес я. — Что Вы здесь делаете?

Мужчина хитро улыбнулся и посмотрел на запуганного Люка. Тот чуть в штаны напрудил от страха.

— Этот вопрос стоит задать вам. — Спокойно ответил учитель.

Я одернул свое плечо, на котором еще лежала рука Саймона.

— Мы просто гуляем. Разговариваем.

Он же не слышал нашего разговора? — Подумал я.

Саймон заговорщически сощурился.

— Я хочу поговорить с тобой, Джек. — Спокойно сказал он.

Я посмотрел на Люка. На его лице читалось облегчение вперемешку с беспокойством. Он освободился от тяготы, но в тоже время волновался за меня.

— Поговорить, сэр? О географии? — Глупо спросил я.

Саймон посмеялся.

— Нет, о географии говорить не резон. — Он посмотрел по сторонам. — Давайте выберемся отсюда, ребята.

Мы и не шелохнулись. Саймон сделал несколько шагов и повернулся к нам.

— Я никому не скажу. — Заверил он.

Обычно, я не верю учителям, они врут лишь бы спутать тебя, провоцируют, будто им доставляет удовольствие твое страдание. Садисты. Но Джастину я, почему-то поверил. Может дело в его глазах. Всегда верю глазам. У Саймона они были чистыми и честными. Это подкупало.

И купившись один раз сейчас, я попал в сеть надолго. Если бы тогда мне показали, что будет дальше, к чему приведет каждый мой выбор, я бы поступил…точно так же. По сути, я даже не выбирал. Я просто пошел туда, куда хотел пойти, сначала из любопытства, потом из упрямства, потом из принципа.

Люк оторвался от нас на несколько шагов, но находился на том расстоянии, с которого мог все свободно слышать. Я чувствовал его тяжелую поступь за собой и ощущал себя преступником. Саймон шел спокойно, будто, все шло обыденно, будто он каждый день выволакивал воспитанников из леса.

— Ты славный парень, Джек. — Начал он.

Я, молча шел рядом, просто давая ему выговорится. Я подумал, что сегодня один из самых странных дней в моей жизни. Посудите сами, сначала мне предлагают шпионить за новеньким учителем, а теперь он вызывает меня на откровение. Сначала даже подумал, что это все провокация и меня хотят в чем-то уличить, но эти мысли рассеялись, как только я посмотрел на него. Как я уже сказал, его глаза были честными и прямыми. Они были цвета неба над нами, и я тогда впервые в жизни подумал, что именно этот цвет — самый честный на свете. Он грязный и не скрывает этого.

— Ты честный. — Сказал Саймон. — Я знаю, что тебя попросили проследить за мной.

Я услышал, как запнулся позади нас Люк и обернулся. Он удержал равновесие и глупо улыбнулся.

— Нет, не смущайся. Мне, в общем-то, все равно. Я знаю, что если откажешься ты, найдется кто-то другой. Я белая ворона и осознаю это.

— Но Вы пришли попросить меня не делать этого? — Предположил я.

Видимо, это предположение оказалось верным, потому что Саймон на секунду остановился и посмотрел на меня очень проникновенно.

— Ты смышленый. — Кивнул он. — Но не ради себя. Ради тебя.

Я прокашлялся, думая как бы лучше сформулировать вопрос, но Саймон продолжал.

— Пойми, меня мало заботит мое положение здесь. Я не волнуюсь относительно того, как отнесется администрация к моим методам. Меня больше волнует вопрос о том, назовут ли мои ученики все океаны и материки на выпускных экзаменах.

Я мысленно стал перечислять все знакомые мне океаны и материки. Насчитал по пять штук и, силясь вспомнить еще что-то сдался, решив, что все так и есть. Саймон улыбнулся, наверное, поняв, что я делал.

— Ты не должен ввязываться в это. Дело неблагодарное. И суть не том, что тебя побьют свои же. А они, естественно, тебя побьют. — Безапелляционно заявил он. — Дело в том, что ты не сможешь найти то, что нужно администрации и пострадаешь от них, как нерадивый сотрудник.

— Предлагаете мне работать на Вас? — Произнес я, как в шпионском боевике.

Саймон еще шире улыбнулся.

— Нет. Я работаю один. — Повторил он мою интонацию. — Я просто хочу тебя уберечь. И твоего друга тоже. — Он обернулся на Люка. Тот медленно плелся, еще сильнее отстав от нас.

— Что прикажете делать? — Спросил я.

Саймон пожал плечами.

— Ты можешь играть роль, преподнося ложь, за которую, рано или поздно, все равно поплатишься, или можешь отказаться сейчас, получив наказание, но обретя свободу.

Я посмотрел на небо. Птицы снова сели на макушки деревьев. Никто в этом городе никогда не будет свободен.

17

Кресло прогнулось под тучным телом Робина МакКларенса. Мужчина с трудом перекинул ногу на ногу и покачал носком, ожидая редактора.

— Прости, что опоздал. Конец квартала сам понимаешь. — Извинился с порога хозяин кабинета.

— Да все в порядке. — Повернулся к нему посетитель. — Честер, я знаю, что ты занят, но мне не терпится узнать как дела у Джастина.

Робин потер потные ладони и просунул руки между коленями.

— Он тебе, разве, не звонил? — Удивился Честер. Робин покачал головой.

— Странно. — Поморщился мужчина. — Джастин связывался со мной.

Робин насторожился и еще раз протер руки о брюки.

— Его вычислили? — Беспокойно спросил он.

Честер быстро покачал головой.

— Нет! — Воскликнул он. — Искренне надеюсь, что нет! Иначе мы пропали!

— Что он сказал?

Редактор достал из нижнего ящика стола початую бутылку виски и два стакана. Он повернулся к окну и задернул жалюзи, будто на одиннадцатом этаже люди с улицы могли заметить и осудить его за распитие алкоголя на рабочем месте.

— Почувствовал себя педагогом. — Горько усмехнулся Честер, пододвинул наполненный стакан Робину.

МакКларенс взял его в руки, но выжидал продолжения истории.

— Мне сначала выпить или рассказ не такой грустный? — Спросил он.

Честер покачал головой и выпил залпом, потом обновил.

— Он думает, что директор Хейвс будет следить за ним, но он не подозревает, откуда Джастин. Они ожидают проверку и предполагают, что он ревизор.

Робина это, кажется, не удивляло.

— Ничего не меняется. Они боятся огласки больше самого преступления.

— «Чувствую себя как слон в бочке», — сказал он мне.

Робин задумался, будто представил себе эту картину.

— Наверное, его вычислят. — Неутешительно заявил он.

Честер повернулся на кресле к книжному стеллажу и жеманно отпил виски, обхватив стакан своей безволосой полной рукой.

— Он здравомыслящий парень и скользкий, как угорь. Он впишется в их компанию. Ответил он.

Робин опустил голову. Его не покидало чувство ответственности за Джастина и он знал, что если с ним что-нибудь случится именно Робин будет виноват.

— Я не рассказал ему всего. Это меня гнетет. — Тихо произнес он.

— Рассказал — не рассказал. — Передразнил его Честер. — Что бы ты ни сказал, слова все равно, что пух на ветру, разве что нос щекочут, а толку никакого. Еще лучше, если он ничего не знает.

— Но он не будет готов. — Не унимался Робин.

— К тому, что там творится подготовиться нельзя. Словами это не выскажешь. И ты, и я знаем об этом. Но не забывай, что он учитель, а не воспитанник. Мы меряем не по той планке.

Робин угрюмо помотал головой вверх-вниз, как старик-паркинсоник.

— Просто я никому не пожелал бы того, что пережили мы с тобой.

Честер криво усмехнулся.

— Тогда лучше пожалей тех детей, что остались в семьдесят первом.

18

— Не приближайся ко мне! Пошел вон! Я сказал уходи!

Когда я вернулся в барак, все ребята рассеялись по стенкам, вжавшись в спинки своих кроватей, ошалелыми глазами смотря на Карла, моего соседа по койке, который стоял посреди комнаты и размахивал разбитой бутылкой. Его глаза налились кровью, лицо побагровело, а на тонких руках выступили фиолетовые жилы.

— Убирайтесь к черту! Пошли вон!

Я встал у двери, даже не закрыв ее, и шепотом спросил у Макса, стоящего рядом:

— Что с ним?

Я даже не узнал свой собственный голос. Конечно, я был напуган, но такого хриплого и одновременно высокого голоса у меня никогда не было.

— Я не знаю. — Пробормотал Макс. — Он просто сошел с ума. Просто сошел с ума.

Я посмотрел на парней и подумал, что сумасшедшими мне больше показались они, чем Карл.

— Убирайтесь вон!

Его крик вырвал меня из задумчивости, я вздрогнул и стал медленно шагать навстречу Карлу. Один шаг за полминуты. Парни смотрели на меня с опаской, но я продолжал идти. Медленно и осторожно. Марти, стоящий у левой стены, у окна, бросил на меня предостерегающий взгляд и нахмурился.

— Карл, чего ты хочешь? — Спросил он, отвлекая парня.

— Убирайтесь вон! — Заорал тот.

Я сделал несколько быстрых мелких шагов ему навстречу и остановился, когда Карл повернулся ко мне.

— Убирайся вон! — Крикнул он мне, тыча разбитой бутылкой в грудь.

Я молчал, неморгая смотря на товарища. Мы находились на расстоянии вытянутой руки друг от друга, но, казалось, никогда не были так далеко. В действительности Карл был уже по другую сторону дороги, он, как будто, находился за стеной из каленого стекла: прозрачной, но не пробиваемой.

— Опусти, Карл. — Прошептал я.

— Убирайся вон! — Еще громче закричал он. Его рука взмыла в воздухе, и, не успел я опомниться, как что-то горячее ошпарило мне лицо. Я зажмурился, а когда открыл глаза, Карл лежал передо мной, в луже собственной крови, захлебываясь и хрипя. По его горлу текла багровая жидкость, застилающая ковром наш дряхлый пол.

Марти подбежал к нему, упал на колени, прижал его к груди.

— Карл! — Он стянул с себя рубашку, перевязывая ею горло. — Карл!

Я стоял как вкопанный, рядом с телом умирающего друга и, словно, отстранился от реальности, я воспарил над ней, оторвался от земли. Я слышал, чувствовал, видел, но все было как в тумане, как будто меня поместили в стеклянный купол, а весь мир остался за его пределами. Ребята что-то говорили, Марти перевязывал горло Карла, кричал, плакал, в барак ворвались Оуэнс со своей свитой, вышибалы, меня оттолкнули к кровати и я упал на землю. Наверное, я ударился головой, потому что больше ничего не видел и не слышал, меня поглотил темный, густой туман.

Как оказалось, ни обо что я не ударялся. Парни, когда я очнулся, сказали, что упал я на кровать и даже не задел ни одного перила. Наверное, меня вырубило от страха. Не каждый день видишь, как твой сосед по койке перерезает себе горло. У меня, наверное, до конца жизни будет на лице ощущение его теплой и вязкой крови, соленой и жгучей.

Я приподнялся на локте и осмотрелся. Обычная палата лазарета. Окно, открытое каждый день, независимо от погоды. Твердые койки с прелыми матрасами и мокрыми простынями. Ледяной скрипучий пол, прогибающийся под ногами так сильно, что тебе кажется, что ты сейчас провалишься в подвал, где держат шприцы и таблетки.

Я сел на подоконник у открытого окна и поджал колени под себя. Ненавижу.

— Мистер Рипли.

Молодая сестра в жестко накрахмаленной шапочке и узком длинном халате до середины лодыжки вошла в палату.

— Немедленно сядьте на свою кровать. Вы же простудитесь! — Сердито сказала она.

Я лениво перебрался на постель и принял ту же позу.

— Как ты себя чувствуешь? — Спросила она, закатывая рукав моей линялой пижамы. — Руки холодные. — Сказала она мимо. — Голова болит?

Я задумался. До ее вопроса я не думал о своем самочувствии. Голова не болела, да и вообще чувствовал я себя лучше прежнего. Только шею немного тянуло. Наверное, продуло.

— Нормально. — Ответил я. — А что с Карлом?

Сестра посмотрела меня как на полоумного, быстро дернула рукава назад, проверила рукой лоб и нахмурилась.

— В морге твой Карл. — Безучастно ответила она.

Я почувствовал, как слезы стали жечь глаза, и я быстро прислонил крепко сжатые кулаки к ним.

— Что с тобой?

Она ухватила меня за запястья и потянула.

— Почему он сделал это? — Проскулил я.

Медсестра, смягчившись, оттянула мои руки и погладила по голове.

— Он не выдержал этих условий. Особенно после смерти того мальчика, как его звали?

Я обозлился. Эти невежественные сестрички строили из себя самых милосердных монахинь, а на деле, даже не знали, как нас зовут.

— Колли. — Буркнул я.

— Да, он. — Кивнула сестра. Она встала с моей койки и, хрустя халатом, прошагала к выходу. — Но ты же не собираешься повторять их судьбу?

Я посмотрел на нее исподлобья, и мне показалось, что она больше беспокоилась о репутации лазарета и своей собственной, чем о моей жизни. Ей плевать умру я сегодня или нет, лишь бы не в ее смену и не в больничке.

Я покачал головой. После того как я увидел смерть, больше всего на свете мне захотелось выжить. Хотя бы назло всем: Колли, Карлу, Хейвсу, Оуэнсу, Саймону. Я должен был выжить, чтобы доказать, что мир не вертится вокруг «Обители Рая» и судьба еще не решена, если ты попал сюда в восемь лет.

19

— Они все ополоумели. Они все делают мне назло. Они пытаются выйти из-под моего контроля.

Хейвс раскинулся за столом, будто был властителем Вселенной. Перед ним на кресле сидел Оуэнс, за его спиной, оперевшись на спинку кресла, начальник тюрьмы — мистер Кларксон, а у стены, медленно, лениво куря сигару — главный контролер, мистер Шарп.

— Я бы перерезал ему горло сам, если бы он уже не умер. — Прохрипел Оуэнс.

Хейвс прищурил один глаз.

— Меня беспокоит новый учитель. Вы смогли выяснить о нем что-нибудь?

Шарп отошел от стены, потушил сигарету о пепельницу в форме черепахи, вырезанную из кости и протянул директору красную папку.

— Ничего примечательного. Учился в колледже в Огайо. Сразу после окончания отправился в кругосветное путешествие автостопом. Написал пару статей в научные журналы. Раньше работал в школах в Алабаме и Миссури, а потом переехал в наш город и в течение трех лет перебивался случайными заработками. Семьи нет, постоянных друзей тоже.

— То есть, нет никого, кто мог бы опровергнуть или подтвердить его историю? — Уточнил Шарп, перелистывая донесение.

Шарп покачал головой.

— Я не смог связаться со школами, в которых он работал ранее, но рекомендации в деле есть.

Хейвс недоверчиво поморщился.

— Ему можно доверять?

Мужчины переглянулись.

— Думаешь, он замешан? — Спросил Кларксон.

Хейвс тяжело выдохнул.

— Я подозреваю всех. Особенно сейчас. Два самоубийства за неделю. Не кажется, что перебор? У нас такого со времен семьдесят первого года не было.

Оуэнс и Кларксон нахмурились. Как старожилы они хорошо помнили тогдашний массовый расстрел митингующих воспитанников. В Обители эта тема была под запретом еще более строгим, чем прогулка не с теми ребятами, но иногда она все же проскальзывала, и тогда нам всем казалось, что на лицах Оуэнса и Кларксона проскальзывало некое подобие сожаления. Наверное, в их костных душонках все же остались крупицы сострадания.

— Что будем делать с Карлом? — Спросил Шарп.

Хейвс опустил голову, ища глазами невидимую точку опоры.

— Мы ошиблись в выборе и поплатились за это. В следующий раз будем осторожнее. Он оказался слишком слаб. Я не думал об этом.

— Колли сопротивлялся дольше. — Заметил Кларксон.

Хейвс покачал головой.

— Да. Карл просто попал в неподходящий момент.

Я бы хотел послушать еще, о чем болтает начальство, но по коридору заскрипели чьи-то шаги и мне пришлось отойти в другой конец, делая вид, что мету.

Это оказался мистер Саймон. Я удивился его появлению. Только что эта свора обсуждала его как возможного стукача, как тут же он является, словно, на зов.

Я кивнул ему, опасливо смотря, но он сделал вид, что не заметил меня. А, может, и вправду не заметил. Воспитанники всегда были пустым местом. На нас обращали внимание, только когда мы что-то нарушали.

Саймон учтиво улыбнулся и зашел в кабинет, из которого пахнуло терпким табаком и чем-то кислым, будто сам Хейвс прокис, пока сидел в своем кресле. Я снова подошел ближе к двери. На этот раз голоса звучали глуше и осторожнее. «Не дурно Вы их приложили, мистер Саймон», — подумал я.

— Вы не понимаете, мистер Саймон, — увещевал его Хейвс, — Вы человек новый и не совсем осведомлены о наших порядках.

Саймон что-то ответил, но кучка лизоблюдов пропустила его слова мимо ушей.

— Это не допустимо. Если мы позволим хотя бы раз подобное поведение, это станет нормой. Любой посторонний человек здесь — потенциальная опасность. — В том же духе продолжал Хейвс.

— Мы набирали команду в течение многих лет. Это все проверенные и надежные люди, большинство из нас работает в лагере с самого его основания. Теперь Вы приходите и пытаетесь разрушить жестко отрепетированную систему, которая работала слаженно и без единого сбоя.

— Эта система убила двух мальчиков за неделю. — Ответил Саймон.

Оля-ля! Браво! Аплодисменты! Цветы! Овации! Зал рукоплещет! Народ неистовствует! Саймон пошел против системы. Учился бы я лучше, я бы помнил название книги, о которой нам говорила мисс Ровински, где один мужик, попав в психушку, попытался изменить устоявшийся там порядок. Еще с птицами что-то. Неважно. Я оперся на метлу и, уже не замечая ничего вокруг, нагло прислонился к двери.

— Это не система убила ребят, а попытка сопротивляться правилам. Это протест их убил. — Настаивал Хейвс.

Кажется, что его приближенные не спешили ему на помощь.

— Как в семьдесят первом? Там тоже протест убил ребят? — С вызовом спросил Саймон.

Я думал, что ввалюсь в кабинет от неожиданности. Этот парень не даст спуску никому. Пожалуй, я подумаю над его предложением.

В кабинете наступило гробовое молчание. Мне казалось, что я слышал, как тяжело задышали Оуэнс и Кларксон, как сипел прокуренный Шарп и как ерзал в своем кресле Хейвс.

— Я бы не спешил с выводами, мистер Саймон, да и откуда Вам известно о 1971? — Спросил Оуэнс.

— У меня свои источники.

Наверняка, Саймон улыбался сейчас. Нагло и бесстыдно.

— Вы не знаете всей правды. — Ответил ему Кларксон.

Я не расслышал ответа нового учителя, потому что Марти шикнул на меня, выглядывая из-за угла.

— Тащись сюда, Рипли. Там идут вышибалы.

Я быстро собрал щетку и мыло и, насвистывая глупую мелодию, вышел в просторный холл. Проходя мимо вышибал, я сделал наивный вид, будто все тайны Вселенной не открылись мне сейчас у двери директора. Амбалы посмотрели на меня как на придурка и переглянулись. Я дурашливо усмехнулся и поплелся вслед за Марти, который по ходу дометал полы в большом зале.

— Что ты слышал? — Спросил он меня, когда мы вышли на улицу.

Я улыбнулся.

— Потом. Скажу только, что Саймону можно доверять.

Марти недоверчиво посмотрел на меня, но ничего не ответил. Он знал не хуже меня, что говорить сейчас о чем бы то ни было посреди улицы опасно. Если не хочешь загреметь в кутузку.

Я посмотрел на небо. Впервые за четыре года от него не несло гарью.

20

Спросите меня, винил ли я своих родителей, что попал сюда? Не знаю. Я не помнил их. Мне говорили, что мать подкинула меня на порог церкви, викарий которой отдал меня в приют. А потом меня переместили сюда. Он назвал меня Джоном Рипли, потому что так написала моя мать в записке, которую вложила в пеленку.

Потом я узнал, что ее звали Сара. Она забеременела в семнадцать и оставила меня, потому что не могла воспитывать одна. Я не знаю, куда делся мой отец, бабушка, дедушка и еще кто-нибудь из родственников. Большинство из нас в Обители были одинокими при живых родителях, поэтому мы не чувствовали себя убогими. Когда все одинаковые, тебе не будет казаться, что ты другой. Рядом с нами не было нормальных людей, которые могли бы показать нам, что такое истинная жизнь. Поэтому, наверное, большинство воспитанников не пытались бежать отсюда. Мы просто толком даже не знали куда бежать. А что если там еще хуже?

Нам все время твердили, что заботятся о нас, что готовят нас к жизни за колючей оградой, что помогают нам приспособиться, делают все, чтобы нам было легче. Но какой в этом смысл, если большинство из нас либо отправлялись в психушки после лагеря, либо в тюрьмы, либо умирали, не доживая до двадцати, где-нибудь в гнилом мотеле от передозировки.

Конечно, были здесь и лучшие примеры, например мисс Ровински, или тот же мистер Саймон, но если белое пятно появится на черном фоне, что вы попытаетесь стереть — фон или пятно? Они казались белыми воронами, поэтому мы не верили им. Мы не доверяли им, хотя и желали этого больше всего.

Если бы сегодня был ваш последний день, чтобы вы сделали? Интересно, человек и правда понимает, что сегодня умрет или все происходит спонтанно? Колли и Карл знали, что умрут? Думаю, я бы чувствовал. Иногда и правда бывают такие дни, что хочется сдохнуть. Вернее, в Обители такие дни бывают чаще, чем те, когда хочется жить. Но, иногда, чувства обостряются, как за секунду до того как чихнешь. Вам это знакомо? Вот оно щекочет нос, ты морщишься, терпишь, прикрываешь лицо руками, склоняешь голову и вот оно! Со смертью то же самое, она, словно, щекочет тебе нос, а ты все тянешь. Может, старуха с косой уже давно живет здесь на правах хозяйки и ее стали раздражать постояльцы, которые никак не могут сдохнуть, вот она и решила собирать наши тщедушные тельца в свой мешок, или с чем она там ходит.

Я лежал на своей койке, которая как раз находилась как раз под кроватью нового покойного, и уставился в продавленный матрас. Отвратительно знать, что человека, которого ты только недавно лупил за храп прошлой ночью теперь уже никогда не захрапит. Лучше бы храпел, право слово. Если бы сейчас мне предоставили выбор: всю жизнь терпеть этот храп или увидеть как он полоснет себе по горлу ножом, я бы, конечно, выбрал первое. Почему судьба всегда дает нам выбор, когда его уже, по сути нет. Мы думаем, что можем что-то выбрать, когда все уже решено за нас.

Я родился, когда моя мать уже решила сбагрить меня. Я отправился сюда, когда за меня уже решили, хочу ли я воспитываться в Обители. Я начал назло всему миру общаться с Люком, когда всем было запрещено подобное. Я получил возможность стучать на Саймона, когда мне уже приготовили наказание за отказ. Мне предложили работать на Саймона, когда… Стоп! Вот, пожалуй, Саймон, он единственный, кто предоставил шанс, еще ничего не отобрав. Я верю, что если откажу ему, наш разговор навсегда останется между нами. Это не Хейвс и мне не будет грозить камера пыток.

Я встал с кровати и стал тихо собираться. Парни редко копошились на своих местах, и так как была уже глубокая ночь, все спали.

На улице стояла тихая и теплая погода. Можно было даже куртку не надевать. Когда я подошел к общежитию, где жили учителя, в окне Саймона горел свет. Такой же полуночник как и я. В этом корпусе охраны не было, поэтому прошел я без труда. Он долго не открывал и я уже хотел уйти, проклиная всех чертей, что так глупо рискнул. Но в этот момент дверь открылась и Саймон удивленно посмотрел на меня.

— Я согласен. — Прошептал я.

Мужчина понимающе кивнул и распахнул дверь пошире. Впервые я видел комнату учителя изнутри. Оказалось, что она не такая уж роскошная. На дворец, точно не походит.

— Ты проходи, проходи. Есть будешь? — Он был услужлив и вежлив. Я кивнул.

Ел я быстро, по привычке, но эта еда совсем не походила на столовскую. Теплая, свежая и пахло хорошо. Саймон смотрел на меня и улыбался. Я сначала стеснялся и хотел поговорить, но Джастин предложил для начала поесть, а потом уже говорить. Я согласился, тем более, что такого мяса я еще в жизни не видел, даже не думал, что его можно так приготовить.

— Все нормально? Еще? — Спросил меня Джастин, когда я отодвинул тарелку. Я покачал головой. Так я еще не наедался.

— Хорошо. — Улыбнулся он. — Поговорим? Ты уверен, что хочешь этого?

Я кивнул. Еда давила на живот и я с трудом мог даже дышать не то, что говорить.

— Отлично. Тогда, я думаю, мне стоит для начала рассказать о себе.

21

Я никогда не слышал столь фантастического рассказа. Этот человек был журналистом, которого подослали, чтобы он разведал обстановку здесь. Сначала мне хотелось рассмеяться, встать и выплеснуть ему чай прямо в лицо. Но то ли чай был вкусным и ароматным, то ли было в его рассказе, что-то вызывающее доверие.

— Ты не веришь мне. — Заключил он. Он достал чемодан из-под кровати, где под старой книгой лежало удостоверение. Он протянул его мне.

— Что это?

— Мое удостоверение. — Ответил он.

Я развернул красную книжку и посмотрел на фотографию в нем. Джастин С. Саймон был моложе на ней, со слегка одутловатыми щеками, чисто выбритый и кучерявый. Я ухмыльнулся.

— Вы смешной тут. — Невинно заметил я.

— Посмотрел бы я на тебя после трехдневной пьянки. — Слегка обидевшись, сказал он.

Я протянул ему удостоверение, и он тут же спрятал его.

— Теперь все в порядке?

Я пересел на кровать и облокотился на стену, болтая ногами, будто речь шла вовсе не о важнейшем протесте со времен митинга 1971 года, а о зеленой траве у школьного крыльца.

— Не совсем. Что я должен делать?

Он сел рядом со мной и провел пальцами по волосам.

— Я еще не знаю сам. О чем тебя попросил Хейвс?

Я пожал плечами. Я действительно толком не знал, чего от меня хотел Хейвс. Я должен был получить конкретные указания вчера, но умер Карл и все пошло к черту. Я даже не был уверен, помнил ли директор о поручении.

— Я тоже не уверен. Может, все простая глупость и не будет ничего. Ты же слышал, что сегодня было у директора в кабинете?

О, я вспомнил тот диалог, и улыбка расплылась по моему лицу.

— Почему ты улыбаешься? — Спросил он.

Я улыбнулся еще шире.

— Никогда не слышал, чтобы Хейвса так огрели по башке.

Теперь усмехнулся Саймон.

— Никогда никого я так не долбал по башке. — Он продвинулся дальше на кровати и оперся на стенку. — Пойми, я просто хочу узнать, почему эти парни покончили с собой. Ты ведь тоже хочешь это знать?

Я опустил голову и слегка ей покачал.

— Они были моими друзьями.

Я вспомнил выражение лица Люка тем вечером в лесу и понял, что мне больше хочется не просто узнать причины этих поступков, я скорее хочу предотвратить непоправимое.

— Тебе лучше сейчас пойти в казарму. — Сказал Саймон. — Скоро начнет светать и тебя заметят. Нам не стоит показываться вместе.

Я понимающе кивнул, попрощался и вышел на улицу. Солнце уже начинало лизать горизонт и я поспешил. Через полчаса должен быть подъем, а я даже не спал толком. Сегодня обязательно усну на математике, и мистер Дэвидсон меня отлупит. Ну, и к черту, зато хоть высплюсь.

К счастью, успел я еще до подъема и никто из ребят и сторожевых меня не заметил. Я пробрался в койку, снял одежду, чтобы выглядеть более или менее правдоподобно и только закрыл глаза, как прогудела сирена. Ребята стали сонно выбираться из постелей, выстраиваясь в очередь к умывальнику. Я соскочил еще бодрым, знаете, как говорят, если ты затянул со сном, лучше не ложиться вообще.

— Когда ты успел выспаться? — Спросил меня Марти, пока переминались с ноги на ногу в очереди к мойке.

— Я не спал. — Ответил я. Ну, что? Это же полуправда.

Марти вряд ли слышал меня, засыпая прямо на ходу. Так даже лучше. Никто не пристает с глупыми вопросами.

На математике я действительно уснул, усевшись за последнюю парту и спрятавшись за широкую спину моего одноклассника. Учитель, как я обратил внимание в начале урока, еще сам не выспавшийся, то ли не заметил меня, то ли не захотел замечать. Меня растолкали уже на перемене и я поплелся вслед за остальными на урок литературы к потрясающей мисс Ровински, когда увидел Саймона в коридоре. Мы прошли совсем рядом, и я только сухо поздоровался, а он на меня даже не посмотрел.

«Притворяется», — подумал я и смекнул, что лучше перенять его тактику.

— Что с тобой такое? — Толкнул меня под ребра Марти. Наверное, звал уже не первый раз. Я посмотрел на него слипающимися ото сна глазами и дурашливо усмехнулся.

— Думаю о мисс Ровински.

Мартин непристойно засмеялся и побежал вперед, заметив своего приятеля у которого хотел стрельнуть сигарет.

Литература прошла, как обычно, вяло. Ровински пыталась заразить нас своим энтузиазмом, но мы словно сидели в пузыре и не хотели принимать ничего, отторгая ее идеи как вредоносные бактерии. Ко мне с задней парты прилетела записка, где кривым почерком Малыша Питти было накалякано: «Она сегодня необыкновенно хороша. Интересно у нее белье кружевное?» Я усмехнулся, видимо, слишком громко, потому что мисс Ровински посмотрела на меня через очки. Я быстро сунул записку в карман и тут обнаружил, что там у меня еще одна странная бумажка. Вытащив ее под партой, я заметил почерк Саймона. Он предлагал встретиться в лесу, сегодня, после ужина. Значит, появилась работенка.

Остальная часть дня прошла безынтересно и время тянулось медленнее убитой черепахи. Я с трудом дождался вечера и, быстро заглотав ужин, отправился на встречу, отказавшись от игры в мяч с парнями.

Саймон опаздывал и меня это жутко злило. Я отказался от интересного вечера, впервые за несколько дней, когда потрясающая теплая погода позволяла хоть немного выветрить дурь из головы. После самоубийств администрация, кажется, отпустила вожжи. Они даже позволяли нам играть на улице, хотя раньше это считалось роскошью. Наверное, подумали, что так проще наблюдать за нами.

— Прости, Джон, смотрел, чтобы нас не обнаружили.

Я все еще обижался, но понимал, что лучше прождать пару минут, чем провести несколько суток в карцере.

— Что Вы хотели? — Спросил я.

Саймон сел на пень, который накануне облюбовал Люк и достал свернутую в четыре раза бумажку.

— Это список ребят, которые за все время существования Обители были усыновлены или по другим причинам покинули лагерь.

Я посмотрел на фамилии. Всего одиннадцать человек. Из тысяч и тысяч заключенных-воспитанников только одиннадцать. Уму непостижимо.

— Что они мне скажут?

Саймон покачал головой.

— Ничего. Я узнал кое-что о них. Единственной фигурой, которая остается для меня тайной — это Майкл Грегори Бут. Он, вроде бы, был усыновлен в 1977 году в возрасте двенадцати лет семьей из Техаса.

Он странно посмотрел на меня, будто сомневался, знаю ли я что такое Техас.

— Но? — Подбодрил я его.

— Но его следы теряются после выезда из Обители. Я не узнал ничего о его приемной семье, хотя степень секретности не так велика. Я знаю, что это тайна частной жизни и что Грегори мог сменить имя, место жительства, но, черт побери! Я узнал все о парне из Висконсина, который попал сюда в 1969 году, был усыновлен через три года, переехал в Канаду, где стал носить имя Оливера Мартинеса Габриэля Бертрана, потом его приемная семья отказалась от него и он был передан в канадский приют, где его имя сократили просто до Оливера Мартинеса, потом через два года усыновлен снова, уже под фамилией Кеплер, в восемнадцать лет уехал на Кубу, сменил имя на Мартинеса Маркеса, а через девять лет пропал без вести. А потом как оказалось он попал в тюрьму, где потерял память и был отправлен в психушку, где и лежит до сей поры, уже называя себя Эрнестом Крузом. Как эта история может быть более запутана, чем история этого Грегори?

Я посмеялся. Действительно, больше похоже на сериал. Или на странную книжку.

— Хотите, чтобы я разнюхал об этом Буте? — Спросил я у Саймона.

Джастин вздохнул.

— Ты вряд ли что-то узнаешь у ребят. Мне нужно, чтобы ты проверил документы у Хейвса.

— У Хейвса?!

Вскрыть кабинет директора было преступлением почище всех остальных вместе взятых.

— Я пойму если ты откажешься. — Тут же дополнил он.

— Да Вы сумасшедший! Я никогда на это не пойду.

Я думал, что Саймон будет меня уговаривать, но он лишь улыбнулся.

— Я понимаю, Джек, понимаю. Я просто хотел, чтобы ты знал.

Он встал с пня и пошел прочь, оставив меня одного со списком спасенных. Теперь имя Грегори Бута мелькало у меня перед глазами красным маяком.

— Стойте! — Крикнул я вслед Саймону и побежал к нему.

22

Кабинет директора ночью охранялся «вышибалами». Мы с Джастином договорились дождаться подходящей ночи. Никто из нас не оговорил, когда наступит эта ночь. Наверное, мы должны были почувствовать это. Наконец, такая ночь настала.

В ту ночь на дежурство заступил Дед. Я уже рассказывал вам об этом недоразвитом парне. Он был исполнительным, но на удивление добрым. Он даже в карцеры нас кидал и розгами порол с каким-то щемящим состраданием, что даже нам становилось его жаль.

Я не собирался посвящать Деда в наши с Саймоном дела, но знал, что если нас поймают, то это останется между нами, в крайнем случае, он выставит меня на улицу.

Джастин дал мне фонарик и вручил фотоаппарат, показав как им пользоваться. Я повесил их на шею на два широких ремня и бережливо прижимал к груди, как мать прижимает новорожденного. На самом деле, пробраться в кабинет было несложно. Единственной проблемой, как я уже сказал, оставались охранники, но в ту ночь мы избавились и от нее. Ну, или частично.

Дед спокойно сопел у себя на посту, когда я вскрывал замок. Тот быстро мне поддался и я, осмотревшись, вошел внутрь, прикрыв дверь за собой. Кабинет был мне знаком, я не раз тут сидел, выслушивая длительные, нудные речи директора о моем безобразном поведении. За все эти разы и сумел запечатлеть каждую деталь безвкусного интерьера и точно знал, где хранит архивные документы Хейвс. Странное дело, за десятки лет у него должны были накопиться такие кипы дел, что не хватило бы библиотеки, а у него все умещалось в трех шкафах.

Я стал открывать по очереди все ящики, волнуясь, каждый раз все сильнее, когда оказывалось, что это не те папки.

— Кто здесь?

Голос Деда чуть не довел меня до припадка. Если я еще раз пойду на подобное преступление, стану таким же полудурком, как и Дед. Я хотел юркнуть под стол, но широкая рука схватила меня за воротник и подняла воздух, будто мешок с дерьмом.

— Дед, Дед, это я, отпусти! — Завопил я, болтая ногами.

— Джек?! Что ты тут делаешь? — Он поставил меня на ноги и услужливо поправил воротник.

— Я объясню, только не гони меня. — Отдышался я.

Впервые, как мне кажется, я увидел на его лице осознанность. Я дрожал и заикался и со стороны, наверняка, выглядел как идиот мало отличающийся от Деда.

— Говори. — Тихо сказал он.

— Меня подослали, чтобы узнать кое о ком из старых воспитанников.

— Зачем?

Я вздохнул. Конечно, на что ты надеялся, что он просто отпустит тебя и позволит рыться здесь.

— Это важно для расследования смертей Колли и Карла.

Лицо Деда скривилось. Он, кажется, хотел заплакать. Еще не хватало мне его истерики!

— Они были хорошими ребятами. — Просвистел он.

— Да, — согласился я спокойно, — поэтому нужно узнать, почему они умерли.

— Их убили? — Предположил Дед. Я не знаю с чего он это взял, но предположение навело меня на сомнения.

— Нет. Но это не значит, что виноватых не будет.

— Нужно их найти. — Кивнул Дед.

Я улыбнулся.

— Ты поможешь мне? Нужно найти этого человека. — Я протянул ему лист бумаги с именем Грегори.

Вдруг лицо Деда побледнело, он стал глубоко дышать и попятился назад.

— Что такое? Дед? Что случилось? Тебе плохо? — Я испуганно пошел за ним и схватил его за крепкую руку. Она была мокрой и холодной.

— Этот человек не умер. Он не умер. Не умер. Его душа тут. Он живой. — Забормотал он.

— Кто? Грегори? Ты знаешь его? Ты учился с ним?

Дед закивал.

— Я. Это я. Я Грегори.

Я нервно рассмеялся. Вы бы поверили сумасшедшему?

— Брось, Дед. Это не ты. Ты…

Я замолчал, потому что понял, что его имя сокрыто тайной.

— Как твое имя, Дед? — Спросил я осторожно.

— Майкл Грегори Бут. Это я. — Он указал пальцем на бумажку.

— Хватит, Дед. — Я уже сердился. — Покажи мне, где могут быть на него документы.

— Ты не веришь мне! — Обиделся он. Я подумал, что он сейчас вышвырнет меня, но он подошел к третьему шкафу, открыл ящик и достал оттуда папку.

— Он — я. — Крикнул он мне, бросив папку.

Я открыл ее и посветил на фотографию. Даже в полумраке, даже спустя много лет, даже с испуга, а может даже поэтому, я узнал в ней Деда. Да он был моложе, худее и ниже, и, кажется, со смышленым взглядом. Но это был он! Дед — это Майкл Грегори Бут.

— Это ты? — Удивился я.

Он кивнул.

— Майкл Грегори Бут. — Прошептал он.

— Ты должен рассказать! — Воскликнул я.

Дед замахал руками перед лицом.

— Нет! Нет! Я дурачок! Мне не поверят! Я не могу! Я не должен говорить! Я никто! Я ничтожество! Я дурак! Мне никто не поверит! Я не должен говорить!

Он сел на корточки и заревел. Я никогда не видел его таким испуганным и беззащитным. Сейчас эту гору силы и крупицу ума можно было убить прикосновением перышка. Я сел рядом с ним и прижал его плечи к себе. Я их даже обхватить их не мог. А он был невинным дитем рядом со мной.

Прошло, наверное, около получаса, пока мы не додумались подняться на ноги. Дед успокоился, уже не плакал, но все еще молчал.

— Расскажи. Ты должен все рассказать. — Спокойно сказал я.

— Кто мне поверит? Люди злые. Они не любят меня. — Он говорит тягуче, немного заторможено и болезненно.

— Я знаю кое-кого, кто поверит. — Сказал я.

23

Когда я вернулся в барак, ребята почему-то не спали. Они все соскочили с кроватей, когда я вошел, будто я был Оуэнсом, причем в самом недобром расположении духа. Я пытался не обращать внимания на них и тихо прошел к своему месту, прижимая к груди, спрятанный под рубашкой, фотоаппарат. Я сел на койку, но ребята, по-прежнему, смотрели на меня, не отводя глаза.

— Что-то случилось? — Спросил я тихо.

Марти встал передо мной, подперев бока руками.

— Где ты был?

Я поднял на него глаза и увидел презрение. Он никогда так не смотрел на меня. Даже когда мы ругались.

— Где ты был? — Повторил он.

Я приподнялся, но он тут же толкнул меня назад.

— Какого хрена? — Прорычал я.

Мартин навис надо мной, как охотник, над подбитым оленем, а я пытался его оттолкнуть.

— Какого хрена?! — Передразнил он меня. — Это ты сейчас должен нам всем объяснить какого хрена!

Он стащил меня с кровати и поволок к центру комнаты. Я брыкал ногами и думал, что второй раз за вечер меня пытаются отмутузить, причем свои же. И все из-за Саймона. Я начал жутко злиться на него.

Мартин оставил меня посередине барака, ребята стояли передо мной кругом, как коршуны.

— До нас дошли слухи, что Хейвс имел с тобой особый разговор.

Я, наконец, понял, о чем шла речь, меня подозревали в измене. Сначала я испугался, понимая, чем все это закончится, но потом решил, что лучшим выходом является правда. По крайней мере, ее часть.

— Он просил меня стучать на Саймона.

— На Саймона?! — Мартин недоверчиво усмехнулся. Он склонился надо мной и замахнулся, но не ударил. Я прикрыл лицо руками и крикнул:

— На него!

Внезапно до меня дошло: как они узнали? Хейвс не стал бы говорить, сам Саймон тоже, да и в Люке я был уверен как в себе. Значит, был тот, кому предложили то же самое. Значит, был тот, кто согласился.

— Я не знаю, что вам всем наплели, но Хейвс говорил о новом учителе и только о нем. — Я приподнялся с пола и ожидал еще одного удара, но Марти, к моему удивлению, отошел на шаг назад. Все парни последовали его примеру.

— Я сказал правду. Вы же знаете, что все они ждут комиссии из города, они не отпустят эти происшествия просто так.

— Они подозревают Саймона? — Предположил Марти.

— Да. — Кивнул я. Я почувствовал кровь на губе и провел рукавом по рту. Тонкая багровая полоска осталась на ткани.

— Почему ты?

Я пожал плечами. Мы остались в тишине, и даже Малыш Питти молчал. Марти, задумчиво, жевал спичку, как будто она осталась ему в наследство от Карла.

Я думал, что все улажено, но Марти повернулся к ребятам.

— Он должен получить свое. — Сказал он и вышел из барака.

Я закрыл глаза. На меня полетели тумаки, я чувствовал, как кулаки и ноги отпечатываются на моем худосочном теле. Может быть, я заслужил это.

Утром я отправился в школу, как и все. Ребята не говорили со мной, но и прежней враждебности я не почувствовал. Кажется, что им всем нужно было выплеснуть ярость и, получив источник, они напились из него. Только я, кажется, впитал их гнев в себя и еще сильнее, ожесточеннее, с остервенением стал искать правду.

В тот день у нас была география, и я боялся, что Саймон, увидев меня, обязательно поймет, что произошло. Мне не хотелось бы привлекать к себе жалость, хотя, иногда просто физически ее не хватало. Странное ощущение, когда у тебя под ребрами щемит от желания, чтобы тебя обняли, и в тоже время хочется разбить голову об стену, когда тебя обнимают.

Я сел за последнюю парту и прикрылся учебником. Наверное, это выдает тебя в первую очередь. Чем тщательнее ты пытаешься скрыться, тем быстрее тебя заметят. Будь на виду и ты сможешь уйти в тень. Саймон стал раздавать индивидуальные задания для лабораторной работы и когда дошел до меня даже бровью не повел, увидев мое избитое синюшное лицо с подтеком под правым глазом и ровной ссадиной на щеке.

— Мистер Рипли. — Он кивнул мне, и я посмотрел на лист.

За титульным листом, стандартным для всех, на котором нужно было написать свое имя, были чистые листы бумаги. Я знал, что в них должен был вложить информацию. Я посмотрел на одноклассников, но они и не смотрели на меня. Все сосредоточились на Максе — лучшем в классе. Все знали, что он может решить. Если захочет, конечно. Проблема была лишь в том, что Макс, кажется, получил задание не похожее на других. Ладно. Я выдохнул и открыл первый лист. Писать было нечего ни по предмету, ни по факту. Я написал только одно: «Майкл Грегори Бут — это Дед» и закрыл тетрадь. Время тянулось как на разбитой телеге, а я остался где-то позади пыльной дороги. Когда прозвенел звонок, Саймон спокойно собрал все работы и на меня посмотрел ничем не выражающим взглядом. Я поражался его стойкости. Невозможно было быть таким сухим, как калач на Рождество в столовке.

Мой левый глаз окончательно заплыл и почти не различал предметы перед собой, голова болела и грудь тоже. Эти придурки, наверное, мне ребра переломали. Все равно. Лишь бы врач не заметил. Тогда потащит меня в лазарет, начнет расспрашивать. Я покачал головой, будто вытрясал ненужные мысли.

Я прогулял остальные уроки, спрятавшись на чердаке школы, уснув за ящиками со старыми учебниками. Мне снился странный сон. Будто Карл и Колли еще живы и мы играли на заднем дворе нашего барака, швыряя мяч в корзину, подвешенную над окном. Нам было весело, по-настоящему, как может быть только во сне. Я и Люк играли в одной команде, а они против нас. Карл и в реальности-то прекрасно играл в баскетбол, а в моем сне и подавно. Он обошел нас по всем статьям, а потом мы вместе пили лимонад на берегу реки, где нам разрешалось рыбачить и тихо пели. Во сне нам можно было рассказывать абсолютно все, общаться с кем хочешь и делать все, что захочешь. Во сне мы были живы.

24

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Саймон.

— Джек? С тобой все в порядке?

Я посмотрел в узкое окно под потолком — было уже темно. Меня, наверное, все искали. Я быстро вскочил на ноги, но Саймон меня успокоил.

— Тише, не торопись. Я сказал, что ты выполняешь лабораторную работу. Администрация клюнула. А теперь пошли. — Он потянул меня за рукав рубашки и усадил на деревянный перевернутый ящик.

— Говори. — Указал он.

Я прокашлялся, разбивая полусонную хрипоту, и посмотрел ему в глаза. Темно-серые, туманные, как воздух в Обители. Он, кажется, напитался им настолько, что этот смог осел у него в глазах.

— Дед и есть тот самый Майкл Грегори Бут. Только он ни черта не помнит.

Саймон молчал и понял, что должен объяснить.

— Я не знаю, почему его досье скрывают, но никто в Обители никогда не называл его полным именем. Он всегда Дед и я даже не знаю почему. Когда я приехал сюда он уже им был.

Саймон все еще молчал, и меня стало это раздражать.

— Может, лучше Вам поговорить с ним, сэр.

Джастин поднял голову, безучастно посмотрел на меня и снова опустил глаза к полу.

— Приведи его ко мне. Сегодня. — Коротко сказал он и быстро пошел вниз.

Я еще несколько минут посидел на чердаке, а потом пошел к бараку. Скоро должен быть отбой. Значит, опаздывать нельзя.

Ребята, как ни странно не спросили меня ни о чем. Может, они подумали, что я снова «сливаю» их, или, например, лежу в лазарете, или опять нарываюсь на неприятности с Люком. Я прошел к своей кровати, чувствуя себя голым. Все смотрели на меня осуждающе и презрительно, я сбросил рубашку и прошел к умывальнику. Мои синяки на ребрах багровели на полупрозрачной коже рахитика, и я услышал, как кто-то прошипел. Что ж в них осталась доля сочувствия.

— Ты долго будешь плескаться? — Грубо спросил меня Малыш Питти.

Я повернул кран, вытер лицо полотенцем и, молча, вернулся к себе. Парень что-то пробурчал, наверняка, непечатное, но я не расслышал. Оуэнс пришел через полчаса. Проведя обычную процедуру переклички, он искоса посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал и вышел из барака.

Как назло, я уснул очень быстро и уже испугался, что проспал встречу с Дедом и Саймоном, но посмотрев в окно, понял, что ночь была в самом разгаре, а, значит, можно было не спешить. Три часа — самое удачное время для преступления — все крепко спят, и ты уйдешь незамеченным.

Я вышел из барака и быстро прошел к корпусу для персонала. В комнате Деда, окна которой выходили во внутренний двор, свет не горел и это меня огорчило: все знали, что если он спит добудиться практически нереально. Все равно, попытка не пытка.

Я не стал стучать и сразу открыл дверь в спальню Деда. Из угла, где стояла кровать доходил очень тусклый свет, которого с улицы видно не было. Под этим огоньком, сидели, скорчившись на кровати, Дед и Саймон.

— Вы?! — Удивленно воскликнул я, но Джастин приложил руку ко рту и позвал меня.

Я сел рядом, внимательно рассматривая Деда. На его лице не было обычного беспокойства, наоборот, он был достаточно спокоен и даже безмятежен.

— Мистер Бут рассказывает мне как раз о том, как попал сюда и что с ним произошло. — Шепотом пояснил мне Саймон.

Дед улыбнулся мне и подвинулся на кровати. Я неуверенно сел.

— Я плохо помню. Все говорят, что я глупый и у меня пустая голова, поэтому в ней ничего не держится. Я, наверное, был очень маленьким, когда родители отдали меня сюда. Они просто не справлялись со мной. Я был плохим сыном, и им пришлось меня отдать.

Лицо Деда скривилось, и я думал, что он сейчас заплачет, но он резко выдохнул и продолжил.

— Мистер Хейвс был очень добр и принял меня. Я не помню, что было раньше.

Я сощурился: как в такой горе силы может копиться столько добра? Он действительно любил все здесь: Хейвса, Оуэнса, тюрьму, вонючие обеды и ребят, которые издевались над ним.

— Грегори, скажи, с какого времени ты помнишь себя? — Ласково спросил Саймон.

Дед нахмурился, вспоминая.

— Много лет. Я был уже большим. Я проснулся в лазарете у миссис Франк. Она смотрела на меня и плакала. Я не знал почему и спросил. А она только заплакала еще сильнее и убежала. Наверное, я стал ей противен и она боялась меня.

Саймон протянул руку и провел пальцем по шраму на шее Деда.

— Откуда у тебя это?

Грегори склонил голову стыдливо.

— Директор Хейвс сказал, что меня побили местные мальчишки, поэтому я ничего не помню. Они порезали мне горло, и я потерял много крови. Поэтому у меня плохо с памятью. Если бы не директор, я бы умер.

Я злорадно прошипел. Конечно! Директор Хейвс — святой! Он спаситель, заступник и моральный идеал, а мы просто мусор. Меня раздражала такая наивность Деда, но поделать было ничего нельзя.

Саймон погладил его по коленям и Дед резко встрепенулся. Он откинулся назад и чуть не ударился головой о спинку кровати.

— Грегори! — Испугался Саймон. — Я не хотел ничего плохого! Что с тобой?! Я напугал тебя?

Парень замотал головой и сжался в комок. Теперь он был похож на луковицу на большом подносе. Как настолько большой человек может сжаться так сильно.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — бормотал он.

— Я обидел тебя? — Жалобно простонал Саймон. Я понимал его — не хватало еще, чтобы Дед закрылся от нас. Тогда мы точно ничего не разнюхаем.

— Нет, нет, нет. — Мотал головой парень. — Я просто не люблю, когда меня так трогают.

Саймон странно посмотрел на меня, будто в словах Деда прочитал нечто сокрытое, будто между строк там был истинный смысл всего.

— Грегори? Ты должен нам помочь. Ты должен достать свое дело и кабинета директора.

— Достать? — Наивно хлопая глазами, переспросил он.

Саймон кивнул. Дед отвернулся и закрыл руками голову. Кажется, он согласился.

25

В моем сознании произошла какая-то вспышка, внезапно заболела голова и я согнулся в приступе невыразимой боли. Перед глазами мелькнули Саймон, Дед, комната, где мы сидели, кровать, потолок, люстра…

Я не видел себя, но знал, что нахожусь уже в другом месте. Это была светлая чистая комната, пахнущая хлоркой и цветами. Противное сочетание, скажу я вам. Это был кабинет, и я сидел за столом, повернувшись лицом к окну. В комнату вошел старый человек с потертым коричневым чемоданом.

— Мистер Рипли, — учтивым, грубоватым голосом, обратился ко мне этот человек. — Я принес, что Вы просили.

Я повернулся на кресле и увидел свои руки — они были обожженными и сморщенными, словно, мне было больше, чем тому старику передо мной. Я дотронулся до лица и ощутил грубость кожи на скулах.

— Опять вспоминал? — Спросил меня старик. — Тебе было плохо с утра. Тебя поймали на улице. Секретарь сказала, что ты весь день сам не свой. С тобой все хорошо?

Я никак не мог понять, о чем он говорит. И вообще не понимал кто он такой.

— Джек? — Он знает мое имя, а я даже лица его не помню. — С тобой все в порядке? — Повторил он.

Я чувствовал себя странно, у меня кружилась голова, будто я вертелся на своем кресле несколько минут в одну сторону.

— Кто Вы? — Спросил я.

Старик посмотрел на меня, но даже не удивился моему вопросу. Скорее разочаровался. Будто он так ждал обратной реакции, но снова получил обухом по голове.

— Я принес документы. Ты просил.

Он вытащил из портфеля затертую папку с промасленными бумажками и протянул ее мне.

Я открыл папку. Мои фото, фото моих друзей, Марти, Люка, администрации. Описания, сделанные кривым почерком, детским и неровным.

— Ты помнишь? — Спросил этот мужчина, через несколько минут.

Я видел слова, но не мог разобрать ничего из написанного. Странное ощущение. Будто ты в вакуумном пузыре. Звуки глохнут, все вокруг в дымке, и люди странно смотрят на тебя, как на экспонат в музее. Я тряхнул головой и снова спросил:

— Кто Вы?

Но не успел старик мне ответить, как я повалился на бок и услышал только его глухой голос, зовущий меня:

— Джек! Джек! Джек!

26

Робин МакКларенс пришел в редакцию совсем рано, когда Честера еще не было на месте. Секретарь услужливо налила ему кофе и попросила подождать, но, кажется, что каждая минута ожидания давалась ему с таким трудом, что он даже забывал, как дышать. Знаете, такое странное чувство, когда жжет в груди, а ты открываешь рот, как рыба, выброшенная на берег и выпучиваешь глаза, расставляешь руки, будто хочешь воздух ухватить. Робин, конечно, руками не размахивал, но выглядел не лучше высохшей стерляди.

Когда Честер, наконец, появился, из Робина разве что пар не шел.

— Ну, Слава Богу! Быстрее, мне очень нужно с тобой поговорить. — Он, фактически, затащил мужчину в его же кабинет и захлопнул дверь, не дав секретарю и слова сказать.

— Робин, да какого хрена ты делаешь? — Завалившись на диван, завопил редактор.

— Что с Саймоном? Еще кто-то умер? Как он? — Схватив его за грудки торопливо трындычал Роб.

Честер спокойно отвел его руки от своего воротника и сел поудобнее.

— С чего ты взял, что еще кто-то умер?

— Он звонил. Саймон сказал, что убили еще кого-то. Вернее, парень сам перерезал себе горло.

Лицо Честера даже не дрогнуло.

— Так и есть. — Согласился он. — Но твой Саймон в порядке. Как булочка в кондитерской.

Робин поморщился метафоре.

— Хочешь сказать, скоро сожрут?

Честер нервно рассмеялся.

— Ты что-то узнал? — Спросил он.

Робин сел на кофейный столик и поставил локти на колени.

— Я хочу поехать туда.

— Ты с ума сошел?! — Честер вскочил на ноги и почти что упал на Робина. — Как ты туда поедешь? Тебе не хватило одиннадцати лет в этом аду?

— Хватило и хватит еще на несколько жизней, но я не собираюсь толкать туда еще и Саймона.

Редактор раздраженно сжал кулаки и обошел Робина. Он достал из шкафчика бутылку виски, налил немного в два стакана и протянул один Робину.

— Ты не поедешь туда и ты это знаешь. — Твердо сказал он. — Никто больше туда не поедет. Саймон не маленький и не воспитанник. Они ничего с ним не сделают.

Робин недоверчиво фыркнул.

— Им плевать. Они не остановятся сейчас, когда почти все грозит вылиться на поверхность.

Честер поморщился.

— Ну, не убьют же они твоего Саймона! — Хлопнул он в ладоши. — Они не настолько глупы. Если они думают, что он ревизор, то его смерть только навлечет на них дополнительные проблемы. Если верят, что он учитель, то резона расправиться с ним нет вообще.

— А тот мальчик, который помогает Джасту? Как он? — Кажется, Роб, наконец, стал успокаиваться. Он подошел к окну и оперся на подоконник.

— Ему нужно помочь выбраться оттуда.

Робин кивнул.

— Само собой. Но он… ему можно доверять?

Честер пожал плечами.

— Даже если и нет, то выбора у нас тоже нет.

Лицо Робина как-то странно изменилось: стало сосредоточенным, даже напуганным. Он, будто, вспомнил нечто далекое и настолько болезненное, что и спустя много лет, это воспоминание резало его по старым ранам.

— Думаешь о братьях?

Робин поднял на Честера глаза и посмотрел так, как можно посмотреть только на человека, знающего, о чем ты думаешь.

— Знаешь, ведь Майкл тоже своего рода жертва Обители. Он умер, не дожив до сорока. И все по вине тех сырых камер, в которых мы гробили себя. Такое чувство, что мы жили в банке со скорпионами.

Честер молчал, потягивая виски, медленно и тоскливо, будто, пил из Чаши Грааля.

— Я думаю, что мы можем помочь, только если не будем лезть со своими вопросами черт и знает куда. Он сам все решит.

27

На следующий день я смутно помнил свои сны. Я вышел из школы, закончив уборку в учебном корпусе, чувствуя, как серный запах витал в воздухе, забиваясь в нос. Пройдя несколько метров, я почувствовал, что за мной кто-то идет. Нужно было обернуться, но это выдало бы меня. А я хотел остаться незамеченным. Знаете, беспризорники чувствуют себя невидимками, но, чаще всего нам ими и хочется быть. Лучше, когда тебя никто не замечает.

Шаги за моей спиной были тяжелыми и быстрыми, значит, это был кто-то из воспитанников. У меня были большие проблемы. Я почти перешел на бег, а незнакомцы за мной, шли по-прежнему, но я, почему-то нисколько не удалился от них, все также чувствуя тяжелую поступь за спиной. Казалось, что сама смерть дышит мне в затылок.

Когда я, наконец, решил обернуться, то смог увидеть лишь мощные плечи и широкие кулаки, которые врезались мне в лицо. Я погрузился в темноту, которая стала мне такой родной за последние несколько дней.

Хотя на этот раз мои чувства не были такими подавленными, я все же понимал, что меня тащат за грудки куда-то вглубь, за бараки, ближе к курительной в лесу. Но толком ничего не рассмотрел, кроме неба, уже потемневшего и приготовившегося принять Луну в свое лоно.

Подавленный хохот не давал мне понять, кто именно смеется надо мной. А когда меня, наконец, заволокли в лес, было уже слишком поздно. Странная вещь, когда ты еще можешь сопротивляться весь мир мешает тебе в этом, а когда все катится к чертям, этот же мир будет кричать о тебе как о сдавшемся. Посмотрел бы я на вас, если бы над вами стояли два амбала — братья Варма.

— Что такое? — Хрипло спросил я.

Бен и Крис посмотрели на меня с ухмылкой.

— Тебе, видимо, тоже пора прочистить мозги?! — В голос произнесли они.

Я уже стал считать секунды до погибели, когда Бен схватил меня за воротник и припечатал к дереву.

— Ты говорил с Люком, гомик? — Прошипел он мне в лицо.

Я покачал головой.

— Говорил. — Ядовито усмехнулся он. — Его же предупреждали. — Он сбросил меня на землю, как пустой мешок и я отполз, прижавшись к ближайшему пню на пару метров. Крис пнул меня в бедро, и я скорчился, но не издал ни звука.

— Тебя тоже стоит образумить? — Хриплым, прокуренным голосом сказал он.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите. — Придав своей интонации большей невинности спросил я.

Крис отрывисто засмеялся.

— От таких как ты можно желать только одного. — Он снова поднял меня на ноги и, держа одной рукой за рубашку, с размаху ударил по лицу.

— Кто здесь?!

Гром голоса Деда, вырвал меня из оцепенения, и я оттолкнул обидчика. Темный силуэт моего спасителя появился между деревьями, а когда я обернулся на братьев, они уже драли со всех ног.

— Джек? — Удивился Дед. — Что ты тут делаешь? Почему у тебя на лице кровь? Ты ударился?

Я протер разбитую губу рукавом и посмотрел на ткань — багровое пятно расползлось по клетчатой ткани.

— Все в порядке, но ты спас меня. — Я похлопал его по плечу. Мне нужно поговорить с Люком.

— Нет. — Дед дернул меня за руку, когда я попытался уйти, и я удивленно уставился на него. — Мистер Саймон приказал прийти сегодня.

— Сейчас?! — Раздраженно вспыхнул я. — Но это срочно!

Дед покачал головой.

— Нет. Ты должен идти со мной.

Зная исполнительность Деда, я знал, что если не пойду сам, меня утащат силой. Не хотелось, чтобы меня снова волокли.

Когда мы зашли в комнату Джастина, тот, явно нервничая, ходил из угла в угол, что-то бормоча себе под нос. Он так обрадовался моему появлению, будто во мне сосредотачивалась вся истина этого тщедушного мира.

— Джек! — Распростер он руки для объятий, но тут же опустил их, посмотрев на Деда.

Тот стоял в дверях, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и шаркая ботинками по коврику.

— Мистер Саймон, мне можно войти? — Тихо спросил он.

Джастин спешно махнул ему и указал нам обоим на кровать.

— Что с тобой? — Спросил он, заметив ссадину у меня на щеке и разбитую губу.

Я приложил пальцы к ранкам и поморщился.

— Ничего, все нормально, просто упал в лесу.

— Его били братья Варма. — Перебил меня Грегори, и я обозлено посмотрел на него. Не хватало еще жаловаться.

— Что им надо? — Побеспокоился Джастин.

Я покачал головой. В голове же только крутилась мысль: они от меня не отстанут.

— Ничего. Просто обострение.

— Как у меня? — Спросил Дед. — Все говорят, когда я себя плохо веду, что у меня обострение.

Я усмехнулся. Варма хоть и не далеко ушли от Грегори, справки не имели. Хотя она им была нужнее, чем Деду.

— Ладно, ребята, — махнул рукой Саймон. — Он явно решил разобраться с этой проблемой позже. — Сегодня нам нужно будет вытащить дело Грегори.

— Я думал, уже все решено. — Недовольно фыркнул я.

Саймон обошел кровать и сел на подоконник, достав из внутреннего кармана пиджака сигареты. Наверное, он увидел мой голодный взгляд, раз предложил нам с Дедом прикурить. Грегори отказался, а я вытащил сразу три, побеспокоившись о будущем.

— Нет, но лучше бы провернуть все в сегодняшнюю ночь, пока дежурит Грегори, иначе, придется ждать еще несколько недель.

Я кивнул.

— Тогда курить некогда! — Быстро соскочил я с кровати и ринулся к двери.

— Стой! — Крикнул мне Саймон. — Погоди! Пойдем ночью, не сейчас же.

Больше всего я хотел оказаться за несколько недель отсюда, чтобы все уже прошло, оставить эти интриги, загадки, смерти здесь, а уйти с пустым багажом.

Окно за спиной Саймона резко распахнулось от порыва ветра, и в комнату влетел запах заводской гари. Мы с Дедом поморщились и вышли вон.

28

— Ха, нет, нет, лучше слушай дальше!

Парни сидели на полу, посреди барака и гоготали, будто только что посмотрели рождественскую комедию, которую нам из года в год пускали в Сочельник.

— Все могут стать лучше. Только эти люди никогда не станут другими. Будет только хуже. Всегда будет только хуже. Они никогда не отстанут от меня. Никто не знает их тайны, только я один, но они не оставят меня в покое. Они говорили, что это спасет меня, что они сделают для меня все, но я никогда не верил им.

Бен Варма держал в руках красную книжечку, с золотистой окантовкой, по слогам читая кривые каракули. Его брат сидел перед ним и закатывался в истеричном хохоте психопата, не осознающего действительность.

— Послушайте, дальше. — Перехватив дыхание, сказал Бен. — Я хочу, чтобы все быстрее закончилось. Меня отправили сюда несколько месяцев назад, но я уже видел все и даже больше, чем многие из постояльцев. По какому принципу они выбирают себе жертв? Почему именно я?

— Какая слезливая история! Что этот гомик еще там написал? Пропусти эту хрень! Она неинтересная! — Кричали Бену его друзья-отморозки.

— Какого черта здесь происходит?! — Контролер влетел в барак вместе с парой вышибал и остановился перед компанией.

Варма, как все типичные придурки, были смелыми на показ, но перед начальством трусили, как зайцы на болоте.

— Ничего, сэр! — Как по команде выпалили они. — Просто готовимся спать, сэр.

Бен засунул книжку за пояс брюк за спиной и улыбнулся как Чеширский кот. Контролер кивнул головой в сторону братьев и двое вышибал налетели на него, перегнув как тростинку и вытащив из штанов тот самый злосчастный дневник. Они протянули его контролеру и, только взглянув на перегнутую страницу, на которой остановилось чтение, тот стал бледнее, чем мел в наших классах.

— Господь Всемогущий!

Он прижал дневник к груди и выбежал из барака. Вышибалы простояли еще несколько минут, тупо уставившись на таких же опешивших и молчаливых воспитанников, затем, переглянувшись, вышли.

Когда я подошел к корпусу администрации на крыльце меня встретил Дед. Он прыснул, отозвав меня в сторону, и зашел за ограждение.

— Сегодня не получится. Директор Хейвс разговаривает с другими людьми. Они очень боятся.

— Боятся?! — Громче, чем хотелось, переспросил я.

— Мистер Ханна прибежал к ним, и они очень долго кричали. А потом позвали всех и сказали, чтобы я ушел. Они испугались чего-то.

Я задумался. Чего могли бояться эти люди, как не раскрытия секретов, связанных с последними смертями? Слишком много тайн крутилось вокруг них и слишком многое в итоге оказывалось гладковыбритым.

— Нужно послушать, о чем они говорят. — Сказал я.

Дед отступил от меня на шаг и испуганно замотал головой.

— Что ты, что ты, нам нельзя! Нас поймают! Это нельзя делать!

Я раздраженно замахнулся на него и сплюнул.

— Прекрати! Не будь таким теленком! Мы должны узнать, чего они испугались.

Я решительно двинулся вперед, обходя здание, чтобы подобраться к окнам директорского кабинета и подслушать о чем там толкуют. К счастью за его окнами как раз росли густые кусты малины и мне не пришлось сильно маскироваться, лишь прикрывшись их сухими ветками. Дед сел рядом со мной и нагнулся, по тому как его макушка все равно торчала над подоконником.

— Подвинься, — шикнул я, но эта гора страха и силы даже с места не сдвинулась. — Ничего не слышно. Придется идти внутрь.

— Нет! Я не тебя не пущу! — Завопил Грегори.

— Да не ори ты! — Обозлился я. — Что ты как резаный! Все будет нормально, если ты не будешь тут так орать!

Мы все же выбрались из кустов и, так как всю охрану Хейвс распустил, без труда вошли внутрь. Там пахло уксусом и сыростью, значит, убрали совсем недавно и поломойка не нарушит нашу миссию. Я подобрался к двери кабинета и приложил ухо к замочной скважине.

— Ты не понимаешь, если они прочитали, мы не можем им доверять!

— Мы не знаем до куда они дошли!

Да они все равно ничего не поняли!

За криками и воплями я не мог разобрать кто, что говорит, да и общего смысла пока не уловил.

— Если мы начнем их расспрашивать, они поймут, что дело не чисто!

— А если они уже поняли?

— Варма? Ты смеешься? Эти тупоголовые ублюдки могут только ловить малолеток в лесу!

Ну, вот с последним замечанием я был согласен. Я еще сильнее прижался к двери, отбросив страх, что нас могут застукать. Дед остался стоять в коридоре, наблюдая за тем, чтобы никто не вошел.

— Мы же шманали их! Откуда у него дневник?

— Я откуда знаю! Наверное, прятал где-нибудь!

— Прятал где-нибудь! А ты на что! Ты же следил за теми бараками!

Я начинал понемногу различать голоса. В основном кричали Шарп и Оуэнс, Хейвса же вообще не было слышно.

— Мы не сможем и дальше скрывать это. Я же говорил, нас поймают! — О, а это директор тюрьмы — трусишка Кларксон.

— Джек! Кто-то идет!

Я отмахнулся от Деда, но тот потянул меня за рукав и повторил:

— Кто-то идет! Бежим!

Я услышал скрип открывающейся двери и скользнул в узкий проход дальше по коридору, где было темно и можно было отсидеться. К группе спорщиков присоединился еще один человек, но я его никогда не видел. Он был одет в дорогой серый костюм, плотно облегающий его тучную фигуру, и двигался он размашисто, будто милостыню раздавал на День Благодарения.

— Кто это? — Тихо спросил меня Дед. Я качнул головой и вышел из тени, когда дверь за незнакомцем захлопнулась.

— Нужно поговорить с Саймоном. — Сказал я.

Больше в корпусе мы не задерживались.

29

На завтраке я пытался вести себя как обычно, Деда с утра я не видел, поэтому и судить о том, поговорил он с Саймоном или нет, не мог. Джастин тоже не попадался мне на глаза и, как назло, сегодня не было географии. Но на самом деле меня беспокоило другое — Люка тоже не было. Конечно, мы не сидели за одним столом, но и через несколько рядов я всегда видел его макушку, всегда, но не сегодня.

— Где Люк? — Наклонившись над тарелкой, спросил я у Марти.

— Разговорчики! — Крикнули у меня за ухом надзиратели и я получил плеткой по спине.

Я поморщился, но посмотрел на товарища. Мы выждали некоторое время, пока скроется наш надсмотрщик и мы смогли бы поговорить, до его поворота, обратно к нашему столу.

— Я не видел его со вчерашнего дня. На ужине его тоже не было. — Прошептал мне Марти. — Я думал, ты знаешь. Он здоров?

Я нахмурился. Ничего хорошего сейчас ожидать не приходилось. Теперь оставалось только надеяться, что он вляпался во что-нибудь и попал в каталажку. Это было самым лучшим вариантом из всех, как ни странно это звучит.

После завтрака мы поторопились в школу, где нас ждал еще один сюрприз: мисс Ровински уволилась! Сказать, что мы с ребятами были расстроены, значит ничего не сказать! Это потрясающая, милая, добрая, отзывчивая женщина, которая несмотря ни на что могла бы оказаться нашим другом, при других обстоятельствах, конечно, ушла! Я не мог поверить, что она ушла сама. Да и никто из парней не верил. В тот день литературы у нас не было, и вместо теории о душевных переживаниях героя очередной бредовой книги, которую мы даже не читали, нам включили фильм о лагере. Это мы называли «минуткой политической пропаганды», как в тоталитарных государствах, где молодежи пытаются внушить, что их страна самая мирная и сочувствующая, а все остальные просто отпетые мерзавцы. Так и в Обители: наш лагерь был самым мирным, самым спокойным, самым тревожащимся за судьбы воспитанников, в то время как в других лагерях выпускники просто оставлены на произвол судьбы. Посмотрите же только, сколько бывших выпускников работает в Обители и после того, как вышли из ее стен!

Можно подумать у них был выбор?! Да если бы они могли найти себя, то убежали бы отсюда еще до совершеннолетия.

Никто не смотрел включенный фильм, хоть в чем-то повезло: никто не остался за нами следить. Мы сбились в кучу за партой Марти и выдвигали предположения почему уволилась наша любимица.

— Поверить не могу, что больше не смогу любоваться ее милой упругой задницей. — Разочарованно заметил Малыш Питти.

— Ты только об этом и думаешь! — Рявкнул на него Макс.

— А ты будто нет! — Огрызнулся тот.

Марти расставил руки и строго посмотрел на всех. Честно говоря, я уже не представлял себе барак без него. Он был нам нужен. Как и каждый сейчас.

— Почему она ушла? Мы ведь даже не доставали ее сильнее прежнего? — Чуть не плача осклабился Марк.

— Может, другие доставали? Может, это из-за того случая в лесу? — Предположил Бредли.

— Никто не вспоминал о нем! С чего бы ради ей уходить спустя столько времени? — Заявил я.

— Может, другие доставали? — Повторил свой вопрос Бредли.

Я поморщился.

— Все любили мисс Ровински. — Категорично заявил я.

— Кроме администрации. — Добавил Марти, опустив голову. — Она могла быть бельмом на глазу. Никто не был с нами в таких отношениях как она. Если только не новичок. — Предположил он.

— Ты думаешь, ее убрали? — Хором спросили Малыш Питти, Макс и я.

Мартин покачал головой.

— Я ничего не думаю, но она слишком поспешно ушла. Она бы так с нами не поступила сама.

Мы помолчали еще несколько минут, пока не прозвенел звонок. Марти, как ответственный по кабинету, выключил проектор, и мы разошлись, невесело плетясь на математику.

«Мисс Ровински, вернитесь!» — Кричали наши души.

30

— Тебе нужен надежный помощник. Ты же хочешь остаться один. Мы уже не можем выполнять всю работу. Нам нужен агент внутри.

Хейвс стоял над столом, оперевшись ладонями на столешницу и закрыл глаза.

— Я не могу никому доверять. Я не знаю, кому доверять.

Он наполовину обернулся и посмотрел на Оуэнса.

— Теперь все катится к черту. Я больше не могу терпеть. Как они ходят здесь, смотрят на нас, улыбаются. Маленькие паршивые ублюдки! Я ненавижу их. — Завопил тот.

Хейвс злобно улыбнулся.

— Я понимаю, не тебе одному нелегко. Думаешь, мне легко смотреть на них. — Он крепко сжал кулаки и заскрежетал зубами. — О, Боже, как мне хочется их уничтожить. Чтобы они корчились под моими ногами. Я ненавижу их. — Он стукнул кулаком по столу и смел резную пепельницу на пол.

— Нам нужен надежный помощник. — Повторил Оуэнс.

— Кого ты предлагаешь? — Поинтересовался Хейвс.

— Люка.

Директор удивленно покосился на контролера и почти рассмеялся его предложению.

— Ты серьезно?

Лицо Оуэнса было сосредоточено и нечитаемо.

— Разве похоже, что я шучу?

Хейвс сел в свое кресло и протянул Оуэнсу портсигар. Тот покачал головой.

— Даже сигареты в рот не лезут. — Поморщился он.

— Подгони ко мне Люка. — Спокойно ответил директор. В его голове сейчас происходило что-то похожее на взрыв, в то время, как Оуэнс уже начал нервно моргать, ожидая чего-то неизбежного.

Я все оставшиеся уроки просидел тупо уставившись на доску, сначала на математике, потом на биологии, на черчении и, наконец, на музыке. Из головы не выходил Люк — куда он мог деться в это время? Я даже попытался найти его в школе, зайдя к ним в класс и сделав вид, что ошибся кабинетом. Меня, по обыкновению, подняли на смех, но Люка я не увидел.

Я поспрашивал ребят, не видели ли они чего-то подозрительного, может, его товарищи по бараку собирались что-нибудь натворить? Но никто ничего не слышал. Никто не видел его со вчерашнего дня, а так как общего сбора по поводу промывки мозгов из-за очередной нашей «шалости» не было, это означало только одно — Люк не в тюрьме. А в Обители, как ни странно только тюрьма самое безопасное место.

Я вышел из школы позже всех и поплелся мимо корпуса, где жил Саймон. Окна у него были плотно зашторены, значит, он был дома и не хотел никого видеть. Но мне было плевать. Я подождал еще несколько минут, покрутившись у перекрестка, пока все ребята разойдутся и нырнул к дому. Днем было опаснее, но, во всяком случае, я думал, что шел на оправданный риск. Мне нужно было узнать, что с Люком. Саймон был единственным, кто мог мне помочь.

Я долго стучал и ругался, собираясь уже уходить и бросить все те дела, в которое он нас вовлек, раз уж он не хочет со мной говорить, но двери открылись, и на пороге оказался Грегори.

— Дед? Что ты здесь делаешь? — Удивился я. Он затащил меня в комнату и защелкнул задвижку на двери.

— Тихо. Мистер Саймон поговорит с тобой. Сядь. — Он толкнул меня на кровать и забрал из рук портфель, поставив его у двери.

— Хочешь есть?

Я покачал головой.

Саймона нигде не было, но даже сейчас ощущалось его незримое присутствие, казалось, будто кто-то все время следит за тобой. Паранойя.

— Где Джастин? — Тихо спросил я.

Дед покачал головой.

— Ты знаешь, где Люк? — Слезы стали скапливаться у меня на глазах, и я яростно утер их кулаком.

— Он ищет. — Ответил мне Дед, пошатнувшимся голосом.

— Он? Саймон ищет Люка? — Переспросил я.

Дед ничего не ответил, и я подлетел к нему, теребя кулаками по груди. Что слону дробина. Мои удары отлетали от этого бугая, как дротики от скалы. Он даже не пошевелился, пока не взял меня за плечи и снова не толкнул на кровать.

— Что случилось?

В дверь постучали, и я испуганно посмотрел на Деда. Тот расслаблено улыбнулся мне, заверяя, что все в порядке и открыл. Саймон. Он быстро проскользнул в комнату и заперся.

— Что случилось, мистер Саймон? — Всхлипывая, спросил я.

Джастин недовольно посмотрел на меня, вытащил из кармана платок и бросил его мне, как кость помойной собаке.

— Люку грозит опасность. — Прохрипел он.

— Что? Что случилось? — Вскочил я на ноги.

— Сядь. — Рявкнул мужчина. Я еще не слышал его таким: перепуганным, злым и загнанным.

— Что случилось? — Попытавшись успокоиться повторил я.

— За ним следят шавки твоего директора.

— Зачем?! — Воскликнул я.

Дед все еще стоял у двери, будто охранял нас с Саймоном.

— Он знает о нас. — Сказал учитель. — Ты доверяешь ему?

И тут я понял. Саймон боится не за Люка, а за себя! Он боится, что его шкуру продадут как в мясной лавке перед 4 июля. Он боится, что Люк его сдаст!

— Ты проклятая тварь! Его же убьют! — Заорал я. Даже Дед, опешив, смотрел на нас с Джастином, хлопая глазами. — Ты готов его продать, лишь бы твоя шкура осталась цела! Хочешь узнать правду любой ценой?! Боишься, что тебя выманят из твоей норы! Ты сам-то никуда не лезешь, вечно подставляешь нас с Дедом! А сам чистенький! Ты ничтожество!

Я отпер замок на двери и вылетел вон быстрее пули, слыша только, как Дед намеревался меня остановить, но Саймон не дал ему.

— Пусть идет! — Крикнул он. — Сейчас это будет лучше.

31

Думаю, на моем лице было написано нежелание не то, что говорить, даже смотреть на кого бы то ни было, поэтому парни в столовой сразу замолчали, когда я сел за стол.

— Где Люк? — Осторожно спросил Марти.

Я молчал.

— Я спросил, ты нашел Люка? — Громче спросил Марти, тут же посмотрев как далеко наш надсмотрщик.

Я все еще ничего не ответил, размешивая в тарелке вареные макароны.

— Где этот сраный Люк?! — Завопил он, и я даже испугался.

Все уставились на него, столовая, до этого мирно гудевшая, замолкла, будто увидев привидение. Даже надсмотрщики опешили.

— Они спустили его жалкую душонку в сортир, а ты сидишь и молчишь здесь?!

Второй вопль оказал обратно действие. Все неожиданно всполошились и застучали ложками по столу, отбивая неустойчивую мелодию бунта. Надзиратели бросились к нему и, несмотря на то, что Марти даже не сопротивлялся, повалились его на землю и сцепили руки за спиной.

— Ты продал его, как и остальных! Ты знаешь, где он! Нужно было убить тебя еще тогда! Ты предал нас! Ты сдал нас им! — Марти стал биться в руках вышибал, и они с трудом выволокли этого жилистого паренька из столовой. Затем раздался набат и, даже не успев начать, мы должны были закончить обед.

Мы вывалили толпой на улицу, смотря как уже сдавшегося Мартина, тащат по пыльной дороге к тюрьме. Я отвернулся не в силах смотреть. Я вцепился себе в волосы и, рыдая, стал продираться через толпу, мне нужен был Саймон. Я не помню, как добрался до его комнаты и оказался внутри. Меня мутило, и я еле добежал до туалета, чтобы проблеваться. Меня отнесли на кровать и накрыли одеялом, я помню теплые и крепкие руки, гладящие меня по спине, пока я засыпал. Я отключился.

Я очнулся в лазарете, но это не была больница Обители. Чистый потолок, приятный запах, мягкие простыни и легкий треск. Я повернул голову: странный аппарат был подключен к моим рукам и только тогда в горле я почувствовал трубку, которая жгла все изнутри.

Рядом с кроватью, в кресле сидел тот самый старик, которого я видел в прошлом сне. Я ясно осознавал, что нахожусь в другом мире, что я — это уже не я, а этот мир не Обитель. В другое время я бы обрадовался этому, но теперь меня гложет чувство неудовлетворения.

Старик улыбнулся мне и пересел на край кровати.

— Как ты себя чувствуешь?

Я покачал головой только слегка, но боль разлилась по всему телу, как разряд электричества.

— Ты, наверное, еще хочешь спать? — Услужливо спросил старик.

Я снова покачал головой и дотронулся до горла.

— Нет, тебе пока нельзя вынимать трубку. Ты потерял сознание в кабинете. Ты помнишь, что было до этого?

Наверное, я выглядел очень испуганно, раз старик замешкался.

— Ты хочешь, чтобы я позвал врача?

Я дернулся. Нет, доктора мне были не нужны. Мне нужно было объяснение: какого черта я здесь делаю и кто этот старик?!

— Ты помнишь кто ты? — Будто прочитав мои мысли, спросил незнакомец.

Я прохрипел.

— Джон Рипли. — Подтвердил старик. — А кто я?

Я сглотнул, и мне хотелось разорвать себе горло.

— Ты не помнишь? Я Джастин Саймон. Ты помнишь меня?

Я запаниковал, аппарат, подключенный ко мне, запищал, и я стал биться в конвульсиях.

Джастин? Что с ним сделали? Почему этот человек лжет мне? Он не может быть Саймоном! Где я? Где Люк? Они убили его? Почему мы не в Обители?

Я снова впал в забытье.

Когда я открыл глаза, надо мной склонился Саймон и испуганно смотрел на меня своими неожиданно большими серыми глазами. Я никогда не видел их такими широкими и влажными. Он тяжело дышал, но когда я открыл глаза, он выдохнул облегченно.

— Господи Иисусе, я так напугался. Ты в порядке? Что случилось?

Я заплакал и бросился ему на шею.

— Прости меня, прости меня, прости меня! — Кричал я, уткнувшись ему в грудь.

Он гладил меня по спине, не говоря ничего и давая просто выплакаться. Когда моя истерия прекратилась, он улыбнулся и дал мне воды. Деда уже не было в комнате.

— Что случилось? — Спросил он.

Я посмотрел на него испуганно и почувствовал, как снова хочу реветь.

— Я предал его. Ему грозила опасность, а я предал его. Что с ним? Где он? Они убьют его? — Теперь уже я завалил его вопросами.

Джастин отодвинулся от меня и забрал пустой стакан из-под воды.

— Они хотят привлечь его как агента. Они сделают все, чтобы он стучал на всех. Они это могут. Я уже понял.

— Что ты понял? — Я даже не заметил, как перешел на ты, но и Джастину, похоже, это было безразлично. — Они убьют его?

Джастин покачал головой.

— Я не знаю. — Неуверенно ответил он. Я не думаю, что он действительно понимал, что-то в реальности.

— Я знаю. Они убьют его. Даже если он согласится. Помнишь, ты сказал мне, что я все равно погибну, если соглашусь помогать им, рано или поздно. Почему его оставят в живых? Он выдаст им все, но меня это не волнует. Они убьют его! Нужно его предупредить.

Я вскочил на ноги и побежал к двери, но Саймон дернул меня назад.

— Он уже согласился. — Сказал он.

32

Люк пришел в кабинет Хейвса. Его привели, словно, крокодила на веревочке. Никогда не думал, что он будет так сопротивляться. Его бросили на пол и тут же подняли, как куклу, держа за руки, потому что он, то ли от страха, то ли от сопротивления, намеревался упасть.

Глаза директора были похожи на болотную гладь: спокойные, но пугающие. Топь, в которую не стоило заходить.

— Все, что тебе нужно Люк, не сопротивляться природе вещей. Считай себя избранным. — Директор слащаво улыбнулся.

Люк молчал, но уже твердо стоял на ногах.

— Не хочешь ничего сказать? — Спросил у него Оуэнс.

Люк странно, почти смеясь, посмотрел на мужчин.

— Не хотите вы ничего мне сказать, — он самодовольно покосился на директора, — сэр.

Он был похож на зверя, который был загнан в смертельную ловушку и в ней, понимая, что никогда уже не уйдет живым, мог открыть свой разум. Наконец, он мог сказать, что думает.

— Ты будешь доносить на них.

Глаза Люка расширились.

— На них? — Переспросил он.

Директор, кажется, стал выходить из себя.

— Ты будешь доносить на них, и будешь держать язык за зубами, или пойдешь вслед за Карлом и Колли.

Вот теперь все вернулось на круги своя. Страх Люка, наконец, вышел из-за маски безразличия.

— Что? Вы убьете меня? — дрожащим голосом спросил он.

Хейвс и Оуэнс в голос засмеялись.

— Не будь дураком, Люк. Кто кого убьет? Они сами покончили с собой. Разве нет?

Глаза Люка непроизвольно закрылись. Он вспомнил страшные предсмертные маски на лицах наших друзей, которые стали восковым воплощением зла, творящегося в Обители. Он тяжело сглотнул, будто проглотил булыжник.

— И еще. Если твой дружок узнает о нашем разговоре, страдания Колли и Карла покажутся раем. — Хейвс качнул головой и Люка подхватили за руки, выбросили на улицу и захлопнули двери с таким оглушительным звуком, что у него чуть сердце не разорвалось.

Я вышел из комнаты Саймона уже в темноте. Странно, что меня еще не искали с фонарями, хотя отбой был два часа назад. За все четыре года моего наличия здесь вечерней проверки не было только раз десять от силы. Когда я прошел к своей кровати, ребята зашевелились и гурьбой подошли ко мне. Я ожидал новой взбучки.

— Где ты был?

Я поднялся над подушкой.

— Где Марти? — Посмотрел я на них.

Все опустили головы.

— Наверняка, в карцере. Мы даже представить себе не можем, что они с ним сделают.

Странно, но они не были злы на меня, во всяком случае, мне так не казалось.

— Они убьют его? — Тяжело дыша спросил я.

Малыш Питти сел на кровать.

— Они могут все. Ты нашел Люка?

Я сжал зубы и вцепился мертвой хваткой в простынь, будто мне впаяли разрядом тока.

— Он…, — я знаю, что должен был сказать, но предать его, значило для меня предать и самого себя тоже. — Просто больше ему не верьте. Я вам ничего не говорил. Вы ничего не слышали. Он больше не тот, кому можно доверять.

Я понял, что парни хотели бы услышать больше, но отвернулся и, тем самым, дал понять, что разговор закончен.

33

Если мы думали, что Марти светил срок в карцере, то мы ни черта так и не поняли в системе наказаний Обители. Даже самый долгий срок в тюрьме был лучшим, что могли придумать Хейвс и его шайка. Этот бастион беспредела открывался с новой стороны каждую секунду, каждую минуту нового преступления.

Утро оказалось на удивлении шумным, хотя нас никто не разбудил, и сигнала к подъему не было. Мы удивились, но решили, что они снова проверяют нас. Сначала все шло как обычно: утренний моцион, заправка кроватей и сборы в столовую. Мы прождали минут пятнадцать, прежде чем выйти на улицу, все еще думая, что Оуэнс заглянет в наш барак. Но когда с улицы прибежал какой-то парнишка, чьего имени я не помню, но знаю, что он был из младшей группы, мы все ринулись за ним.

Когда он крикнул, что на улице дают бесплатное представление, то мы и подумать не могли, что увидим там. Посреди площади, где пересекались дороги во все корпуса Обители, поставили деревянные колодки. На высоком помосте, метра полтора над землей были прибиты кандалы, в которых были закованы ноги нашего товарища. Марти. Он стоял, перегнувшись напополам, его голова и руки были зажаты между двумя деревянными плитами. Его лысая макушка, мелькала как маяк для извращенных подростков, столпившихся перед ним и показывающих пальцем. Он был абсолютно голым, а на спине, заднице и ногах виднелись красные полосы от побоев.

Я прошел через толпу остервеневших подростков, но в моих ушах будто были затычки. Я видел, как они смеются и издевательски показывают пальцем на голого Мартина, но не слышал их. Только их физиономии, перекосившиеся от жестокости. И руки, указывающие на моего товарища. На их товарища. Знаете, суть наказания даже не в том физическом и психическом истязании, которое мы испытывали, а в том, что те друзья, с которыми ты идешь на «бардак» или в тишине осуждаешь директора, потом будут смеяться над тобой, когда ты окажешься в котле с дерьмом. Может, через смех они просто хотят выжечь из своей души осознание того, что каждый может быть следующим.

Я подошел к Мартину и прикоснулся к его голове: мокрая и холодная, наверняка, окунули до этого в унитаз. Я наморщил нос и попытался не зареветь. Марти не реагировал. Его голова моталась из одной стороны в другую, как драное полотнище на ветру.

— Что, гомик, дружка обидели? — Крикнул кто-то из толпы.

Я повернулся и пошел прочь. Чем я могу помочь ему, если я даже себе помочь не могу.

Саймон и несколько других учителей стояли на краю перекрестка и с отвращением смотрели на это адское представление. Я со слезами на глазах посмотрел на Джастина и увидел, как слезы текли по его щекам. Они — взрослые мужчины, стояли и смотрели на унижения подростка, молчали и скорбели по нему, как будто он уже умер.

Робин МакКларенс ехал в метро и наблюдал. С его бокового места у дверей была хорошо видна странная немолодая женщина в сиреневом вязаном платье, желтых колготках и таких же ботинках, перевязанных красной резинкой. На голове у нее была высокая шляпа с тремя перьями, которые падали на глаза и прикрывали лицо.

«Все сумасшедшие решили прокатиться сегодня», — подумал мужчина.

Рядом с ней сидел, уткнувшись в телефон, парень в джинсовой куртке и с рюкзаком в ногах.

Напротив окна стояла девушка с кудрявой белесой головой и яркими голубыми глазами. Ее спутник смотрел в темное окно, а она смущенно улыбалась другому парню, в нескольких метрах от себя. Этот парень зачарованно наблюдал за ней, будто сама Венера вышла из пены перед ним.

Девчонка лет тринадцати тихо подпевала под старую рок-композицию, льющуюся у нее из наушников. А бродяга в углу, на полу, отгоняя невидимых демонов, ругал их на чем свет стоит.

Пассажиры становились единым целым с вагоном метро, вливаясь в толпу и в толчее теряя себя, а вырываясь, снова бежали в новую толпу.

Робин достал бумажник и вынул фото своих братьев. В то время как весь мир узнавал о Scorpions и Deep Purple, о Мартине Лютере Кинге и Уотергейте, о «шагах Нила Армстронга» и ЛСД, они с братьями просто пытались выжить.

МакКларенс вспомнил об одной летней ночи в Обители. Тогда они с братьями и Честером в тайне отправились на ночную рыбалку, прихватив буханку хлеба с кухни и накопав червей на пришкольном огороде. Подойдя к условленному месту, где их «шалости» никто бы не обнаружил, парни услышали плеск воды и слабые всхлипывания. Они спрятались в кустах, оцарапавшись о шипы веток, но сдержали порывы вскрикнуть от боли. Из воды, плача и стеная, выходил кто-то из воспитанников. Его тащили за руки два вышибалы, грозя, что сделают еще хуже, если он не поторопится. Парень кивнул, сел на землю и стал натягивать на себя штаны. Даже с нескольких метров было слышно, как они скрипят по мокрой коже. Он с трудом оделся и, взяв ботинки, стал подниматься на холм. Робин и его компания спрятались дальше в зарослях и прислушались. На мальчике не было рубашки, и вся его спина была расцарапана, а на ребрах виднелись синяки от чьих-то цепких пальцев. Мальчишки закрыли рты ладошками в едином порыве, боясь даже дышать, когда один из вышибал, оглянулся в их сторону.

Робин и его друзья часто вспоминали эту историю, она случилась в тот же год, что и расстрел «бунтовщиков» и затихла только когда появились большие проблемы. Но теперь она, почему-то всплыла в голове МакКларенса, который, спустя сорок лет вспомнил деталь, на которую не обратил внимания тогда. Вместе с пострадавшим парнем и вышибалами на берегу был еще кто-то третий. Взрослый и крепкий, полноватый, немного сутулый, с блестящей лысиной. Он быстро появился и также быстро исчез в темноте, когда жертву выводили из воды, но одно сейчас Робин помнил отчетливее событий вчерашнего дня: он тоже был полуголый.

МакКларенс тряхнул головой. Не стоило большого труда догадаться, что мог делать голый мужчина с голым мальчиком на пляже, в темноте. Эта мысль как острая боль пронзила его голову, и он наклонился вперед. Сколько было таких мальчиков? Сколько их сейчас?

Я не помнил, как добрел до барака, как пытался убежать от страшного видения. Надо мной стояли Люк, Саймон и Дед. Я был удивлен не меньше, чем сну, от которого только что очнулся.

— Люк? — Хрипло произнес я. — Ты … Как ты?

Люк улыбнулся.

— Как я? Это ты отключился посреди площади.

Так вот в чем дело. Я снова потерял сознание. Странно, но в этот раз я не видел ничего нового, а старые сны остались туманным облаком в голове. Я попытался привстать, но Саймон остановил меня, снова силой укладывая на кровать.

— Лежи, лежи.

Странно, голос был тот же, что и во сне, но не мог же быть тот старик Саймоном. Да и почему он снился мне?

— Что случилось? Как Мартин? Как вы, вообще, сюда попали? — Не мог успокоиться я.

— Меня завербовали. — Люк сел на край моей кровати и подоткнул под меня одеяло.

Я посмотрел на Саймона и Деда.

— Я знаю.

Люк кивнул.

— Ты же не думаешь, что я буду вас сдавать?

Я сомнительно отвернулся, пытаясь уйти от ответа.

— Ты не веришь мне. — Заключил Люк. Он посмотрел на Саймона и тот сел рядом.

— Пойми, Джек, никто не собирается говорить, что Люк чист, но у нет выхода. Во всяком случае, мы знаем, что он будет говорить, а что нет. Но он должен будет им что-то рассказать. Иначе его убьют.

Я испуганно оглянулся на Люка, но тот сидел с непрошибаемым выражением лица, будто уже давно смирился с этим.

— Ты согласился? — Заикаясь, спросил я его.

Он кивнул.

— Сегодня я должен буду рассказать им о реакции на Мартина.

Я скривился, вспомнив замученное тело моего товарища. Такого я не видел никогда. Это было хуже, чем… черт! Да это было хуже, чем все сроки, отбытые всеми воспитанниками за сорок с лишним лет в Обители.

— Как он?

— Отнесли в лазарет, продержав семь часов на улице. Он почти при смерти. — Саймон сжал кулаки в немой ярости. — Наверняка, единственное, что остановило администрацию в их издевательствах.

Я вздохнул.

— Что ты должен будешь рассказать?

Люк встал с кровати и виновато уставился в пол.

— Я должен сдать тебя, Джон.

34

Если когда-нибудь вы испытали чувство безразличия, то вы никогда уже не сможете жить как прежде. Вы можете понять это, только если вам, действительно, хотя бы раз в жизни было по-настоящему все равно. Нет? Вас когда-нибудь окружало чувство отрешенности, когда некто высказывает вам о промахах, о преступлениях, о наказании, о долге, об обязательстве, а вы, будто в другой вселенной, мчитесь со скоростью больше трехсот километров в час мимо остального мира. Никогда? О, тогда вы не жили по-настоящему. Никогда.

В тот момент, когда я узнал, что Люку нужно сдать меня, чтобы выйти чистым, я не испытал ни страха, ни облегчения, ни высокомерного чувства ложного благородства. Если вы думаете, что меня прошибло осознание, что я делаю нечто высокоморальное ради своего друга, то вы ошибаетесь. Если еще пару недель мне бы сказали, что мой друг сдаст меня, то я бы плюнул вам в лицо или раскрошил челюсть. Но теперь я понял, что мне все равно. Мне все равно, что они сделают со мной, когда узнают о маленькой тайне, мне было все равно, что будет за это Люку, мне было все равно, как долго я простою в кандалах, как Марти или буду протирать чистым комбинезоном зассанный матрас в каталажке. Мне было все равно выживу я или нет.

Попробуйте как-нибудь «забить» на окружающих и вы поймете, о чем я говорю. Вы поймете, что значит чувствовать себя свободным. Если вам никогда не было плевать на всех, то вы никогда не были свободны. И в тот момент, когда Люк сказал мне, что расскажет о моем вторжении в кабинет Хейвса, я понял, что может спасти меня. Нужно просто понять, что ты можешь быть свободным, даже за колючей проволокой в городе постоянной темноты. Просто будь и все. Все не так уж сложно.

На следующий день меня даже не пустили в школу, сорвав прямо с завтрака в кабинет директора. Я стоял перед ним, словно, мертвый, не реагируя ни на слова, ни на увещевания, ни на истеричные крики, на которые он сорвался, видя мое безразличие. Он спрашивал меня зачем я пробирался к нему в кабинет, что я хотел найти, но я молчал. Смешно. Разве Люк не сказал тебе?

Он метался передо мной, как гиена перед умирающим, но еще сильным зубром. Он грозил мне, он просил меня, он даже говорил со мной спокойно, как с равным. Но он и так уже знал все. Ему нужно было признание. Как ни странно в подобных структурах бумажка важнее факта. И если ты признался, они могут сделать с тобой все, что угодно. Ты же виновен! Но если признания нет, то они лишь сожмут твое горло в тиски и тут же отпустят, дав волю и позволив сказать то, чего они хотят. Но они не опустятся до фальши в документах, будто для них подделка самый тяжкий грех. Звучит парадоксально после всех тех адовых мук, которые они несут за собой.

Люк сказал им, что я пробрался в кабинет, чтобы получить дела Колли и Карла. Это выглядело убедительно, и Хейвс даже не сомневался в правдивости. Как говорится, ложь легче всего спрятать между двумя правдами.

— Итак, мистер Рипли, Вы по-прежнему не хотите ничего мне сказать?

Я посмотрел на директора и, видимо, так красноречиво, что он раздраженно вздохнул.

Потом меня отправили в тюрьму к мистеру Кларксону, где уже должны были назначить окончательное наказание. Тот лишь бегло взглянул на меня и, кивнув охраннику, прошептал ему что-то на ухо. Я услышал только три цифры. 731. Странно, такой статьи не было. Неужели, здесь был еще один кодекс подпольнее подпольного?

Меня провели через камеры, в которых мне приходилось обычно бывать, в старый корпус. Я знал, что за темным коридором есть еще помещения, но никогда не бывал в них. Что только не рассказывали о них! Говорили, что это старые камеры, где до сих пор томятся узники, еще со времен массового расстрела; что это подпольная лаборатория для опытов, где из воспитанников делают таких, как Дед; что это кабинеты для секретных заседаний администраторов, да и Бог знает, что еще. И вот я, Джон Рипли, могу узнать, что там такое, просто получив слабохарактерного дружка-предателя!

В коридоре было темно, а в крыле, куда мы вышли светили тусклые желтые лампы. Здесь было всего три камеры, зарешеченные и с тухлым запахом помоев.

— Посидишь пока здесь. — Втолкнул меня в одну из них охранник. Никакого дезинфекционирующего душа, никакого комбинезона. Просто грязь, слякоть, слизь и сырость. И крысы. Конечно, вот кто был настоящим хозяином этой тюрьмы. Я сел на пол, потому что больше присесть было некуда, и стал ждать. Я знал, что это всего лишь чистилище перед отправкой в ад.

Мой дьявол пришел часов через пять, как мне показалось, но, конечно, время в камере тянулось, как ириска из сиропа. Это был один из самых крепких и самых остервенелых вышибал. Доктор Мессер. Его назвали так, потому что он постоянно рассказывал как его дед во время Второй Мировой таранил немецкие «мессеры», причем, с каждым рассказом их становилось все больше, а нам казалось, что скорее, это его дед управлял самолетом нацистов, чем таранил их.

Я не разглядел, что было в его руках, но вряд ли леденец.

— Раздевайся. — Громко приказал он.

Сопротивляться было бессмысленно, и я мог лишь отсрочить свое наказание, медлительно снимая одежду. Вышибала, на удивление, не торопил меня. Когда я снял все и сбросил это в углу, надеясь, что не вляпаюсь в дерьмо, он толкнул меня на землю и тут я, приглядевшись к темноте, заметил металлический набалдашник на рукоятке плети. Порка. Так банально, что мне захотелось рассмеяться. Но как оказалось это вовсе не плеть, а ремень. Доктор Мессер прижал меня коленом к полу и завязал руки за спиной, притянув их к ногам, потом согнул мои колени и привязал ноги к рукам. Он обвязал мою шею и сделал так, что я, опустив ноги, грозил придушить самого себя, а опуская голову, почти перегибал позвоночник напополам. Неваляшка. Все это было сделано молча и так технично, что я понял, что был не первой жертвой. Мессер вышел из камеры и даже не закрыл за собой решетку. В моей голове крутилась одна мысль: через какое время крысы начнут жрать меня?

35

— Итак, ты сделал, что мы просили. Можно сказать, боевое крещение пройдено. — Хейвс был так доволен, что сиял, сильнее, чем солнце когда-либо в этом городе.

Люк наклонил голову и наблюдал за расплывающейся, даже, трескающейся от удовольствия роже директора.

— Я могу идти или будут еще поручения? — Спросил он.

— Ну, зачем же так грубо. — Хейвс встал с кресла и вышел к Люку. Он взял его за плечи и сладко улыбнулся, наверняка, как шакал улыбается своей жертве. — Ты можешь быть свободен, пока. Но не забывай, что тебе дает эта свобода и как она отразится на тебе самом, если ты будешь ее расплескивать.

Люк сощурился. Конечно, он понимал, что ничего не дается просто так. Только плата, иногда, завышена.

Он вышел на улицу и решил пройтись. Кто знал, что даже в одиночестве здесь не безопасно. Он прошел по нашему старому маршруту, будто отдавал честь памяти наших прогулок. Дойдя до ворот, посмотрев на затертые и пару новых надписей на заборе, он вспомнил, как жаждал перебраться через него и оказаться на свободе. Он не понимал, что свобода внутри тебя самого, а не в том месте, где ты сидишь. Можно быть свободным узником или заключенным вольноотпущенником.

Он прошел уже половину пути обратно, когда жесткая рука ухватила его за плечо и утащила в кусты. Люк ударился головой о дерево, почувствовал, как саднит кожа на лбу, цеплялся руками за ветки, впивался пятками в утоптанную землю, пытался кричать в толстую руку того, кто тащил его, даже пытался укусить. Его повалили на сброшенные в кучу листья и ветки, лицом вниз и придавили чем-то тяжелым.

— Что? Хорошо тебе? Предатель! Ублюдок! Ты сдашь нас всех! Ты просто мелкий кусок дерьма!

Хриплый голос Бена Варма ни с чем не спутаешь.

Люк зажмурился, когда грубая, шершавая рука братца стала стягивать с него штаны.

«О, Господи, о, Господи, о, Господи», — молился он. — «Пусть сейчас я просто усну крепко и просплю весь этот ад так долго, сколько он будет продолжаться».

— Что, гомосек, я не в твоем вкусе? Ты жмешься как девица! Ха, что, Джеки еще не откупорил твою маленькую дырку?

Люк вжал голову в плечи и попытался подняться, но Крис крепко сидел на нем, не давая двигаться.

— О, да ты хочешь поскорее! Ну, погоди, погоди, мой милый! Погоди, немного!

Скрежет расстегивающейся ширинки, холод по коже и удар, боль, темнота.

Люк впал в полузабытье, когда только темные тени плыли перед ним, сливая в одно людей, деревья, птиц. В почти обмороке он шел уже по улице к корпусу общежития. Кровь текла по ногам, тонкой, багровой струйкой стекая вниз, марая ботинки и штаны. С этого момента не было больше ничего, даже страха. Нельзя бояться, когда нечего терять. Обитель забрала все, оставив только темноту.

Меня вернули в барак, доволочив на руках, через четырнадцать часов пыток. Я не мог пошевелить ни рукой, ни головой. Мое тело, казалось, навсегда приняло позу свернутого в обратную сторону кузнечика. Меня бросили на пол и парни сами дотащили меня до кровати. Я смутно помню, что они говорили мне, но, наверное, спрашивали, каково мне было, как я себя чувствую, не нужно ли мне что-нибудь. Я молчал, и они оставили меня в покое, дав уснуть, прямо в сырой, протухшей от запаха камеры одежде. Кто меня одел, после пытки?

Утром я резко проснулся от того, что на меня плеснули ледяной водой. Марти. Марти?!

— Ты? — Я поднялся так резко, что в позвоночнике что-то хрустнуло, а голова закружилась.

— Сиди, сиди. — Успокоил он меня. — Нормально все со мной. Просто надо меньше трепаться. Ты прости меня, друг, что наорал. Я же не знал всего. Просто сошел с ума.

Я потряс головой, восстанавливая события: так, Дед — Грегори Бут, Саймон, папка с делом, Карл и Колли, Люк, издевательства над Марти, предательство Люка, кожаные ремни. На теле зажгли ссадины и я поморщился. Странное дело — ничего уже не было, а шея, ноги и запястья горели, будто облитые кипящим маслом. Я закатал рукава и штаны и посмотрел на свою кожу — красные полосы и синяки. Ладно, не в первой. Я посмотрел на Марти. Он был бледен, но все же живее меня. Будто не было того унижения перед всем лагерем. Я не знаю, хихикали ли ребята над ним, но он-то не выглядел оскорбленным.

— Ты извиняешься? — Удивился я, вспомнив его слова. — Ты с ума сошел, если пройдя это, еще и извиняешься. Тут единственные, кто должен извиняться, это Хейвс и его шайка.

Марти вредно посмеялся.

— Думаю, им не хватит и вечности в аду, чтобы заплатить за все.

Я хотел спать и откинулся на подушку. По крайней мере, после карцера у меня был законный выходной, и я не собирался тратить его ни на что кроме сна. Сейчас не существовало ничего: ни Деда, ни Саймона, ни Мартина, ни Люка. Если бы я знал, что больше никогда его не увижу, но провел бы с ним несколько бессонных месяцев, лишь бы дать ему шанс выжить.

36

Я проснулся уже вечером, прямо перед ужином. Ребята оказались дружелюбнее, чем всегда и помогли мне поднять свое растревоженное и затекшее тело с койки. Они, почти что за руки, подвели меня к столовой и усадили на место. Я мало обращал внимание на тех, кто куда смотрел во время обеда, но тяжело было укрыться от тяжелого взгляда братьев Варма и их прихвостней, которые бегали за ним, как побитые собачонки за жестоким хозяином.

Обычно, они смотрели на меня как на кусок дерьма, в лучшем случае, как на презренного червя для рыбалки. Но на этот раз в их взгляде чувствовалась победа. Да, что там говорить, во всем воздухе вокруг них витал аромат победителей. Черт, они что убили Оуэнса или Шарпа, раз были такими удовлетворенными?

— Что они так таращатся? — Даже Малыш Питти заметил это.

Я пожал плечами и пододвинул чашку с похлебкой. В мутном бульоне плавала крупа и несколько крупно нарезанных кусков картофеля и ветка петрушки. От одного вида хотелось вывернуться наизнанку.

— Они все еще смотрят. — Наклонился надо мной Пит.

Я неспешно, будто невзначай, посмотрел на Варма. Они смотрели на меня в упор, даже не стесняясь. Только надзиратель, пригрозивший им плетью, немного утихомирил их смех.

— Я не знаю, чего они хотят от меня. — Покачал я головой и проговорил тихо.

Я чувствовал себя бабочкой в банке, будто меня поместили за стеклянную стенку и прикрыли крышкой, налив туда бальзамическую жидкость. А местные хулиганы смеялись надо мной и отрывали по одному крылышку.

Люка снова не было, а его соседи по бараку, поникшие и угрюмые, как полная противоположность шайки Варма, даже не прикоснулись к тарелкам. Они встали из-за стола одновременно и вышли из столовой. Я знал, что рискую всем, моя кожа до сих пор горела огнем от ремней, а шея еле сгибалась, но я не мог больше ждать. Я и так потерял слишком много времени.

— Парни! — Закричал я, когда вышел наружу, вслед за ними.

Некоторые пошли дальше, некоторые остановились и обернулись. Но я, тут же растерял все свое мужество. Надзирателей не было, директоров тоже, но все вокруг кипело, как и внутри меня тоже, я знал, что здесь полно ушей и глаз, даже если их не видно.

— Что тебе? — Спросил один из ребят.

— Где Люк? — Смог выдавить я из себя.

На этот раз остановились все.

— Хочешь увидеть его? — Злобно спросил меня один из парней.

Я странно посмотрел на него, будто меня приглашали на вечеринку с незнакомцами. Я поплелся за ними к бараку, отступая на пару шагов назад и беспокойно оглядываясь, чтобы нас никто не поймал. Не хватало провести еще пару суток в камере. Крысы по мне еще не соскучились.

Кровать Люка стояла прямо перед дверью. Я заметил, что он сжался в комок, свернувшись на провонявшем матрасе. Его окровавленные штаны висели на спинке, а сам он отвернулся к окну.

Мой рассудок помутился. Я ничего не понимал. Люк ведь продал меня, за что его наказали?

— Кто это сделал? — Тихо спросил я.

Парни покачали головой.

Я подошел к кровати друга и осторожно дотронулся до его ноги. Он вздрогнул, как от разряда тока.

— Не трогай меня! — Заорал он и пошатнулся, перекувырнулся через голову и упал.

Я подбежал к нему, поднял его на ноги и усадил обратно. Не знаю, понимал ли он кто перед ним.

— Джек?

Он тихо прошептал мое имя и заплакал. Я приобнял его за плечи.

— Как ты? Что они сделали с тобой? — Хныча, спросил он.

Я удивлялся этим людям. Они были эгоистами. Но когда другому было плохо, по-настоящему плохо, они даже о себе забывали.

— Кто это сделал? — Спросил я тихо.

Люк напрягся и отстранился.

— Наш разговор не прибавит мне популярности. Тем более в глазах…

— В глазах кого? — Он не мог произнести имени своего насильника, но мне нужны лишь доказательства. Я уже знал, кто был виновен. — Крис или Бен?

Люк ошалело посмотрел мне в глаза и на его лице я прочитал все, что было нужно.

— Я думал, что избавлю себя от страданий, если продам кого-то, но я не учел, что меня тоже могут продать.

Я отсел от него на другую кровать.

— Тебя кто-то сдал?

Люк качнул головой и прикрыл глаза.

— Свои. Я получил то, к чему стремился. Я хотел избавиться от страданий, путем предательства, а получил еще большие муки, потому что кто-то меня предал.

Я опустил голову. Проблем добавлялось все больше. Если Люк хотя бы сознался, он предупредил, на что пошел, то тот, кто сделал это с ним, был еще худшим, сгнившим изнутри дерьмом.

Вернувшись в барак, я сразу лег на кровать, но уснуть не мог. Люка кто-то сдал, и этот кто-то был ближе, чем нам казалось. Сам Хейвс нанял братьев Варма, чтобы проучить Люка? Зачем? Он ведь оказался лучшим исполнителем, чем ожидалось. Они сами слышали, как Люк согласился на донос? Нет, их не было в корпусе в то время. Директор никогда не позволил бы себе так рисковать.

Я уткнулся в подушку и почти задохнулся, теперь жадно глотая воздух. Теперь все было в опасности. Все становилось призрачным: наши планы, цели, желания. Мы не узнаем ничего ни о Грегори, ни о Карле и Колли, ни о Люке. Я бессознательно причислил Люка к жертвам, еще не зная, что мои мысли будут пророческими.

Наконец, усталость от раздумий сморила меня и я уснул.

— Он ничего не помнит. Это уже не в первый раз. Я очень беспокоюсь за него и за его… сознание.

Меня вернул в реальность чей-то знакомый голос, но место, где я очнулся, не было моим бараком. Я осмотрелся и понял, что уже просыпался здесь. Это больничная палата, где впервые старик-незнакомец, сказал мне, что он Джастин Саймон.

Врач и этот старик увидели, что я очнулся и вместе подошли ко мне. Лицо доктора было самоуверенным и даже черствым, а старик выглядел обеспокоенным.

— Его подсознание блокирует воспоминания и тем самым стирает границу между реальностью и прошлым. Как ни странно, но все еще живет там, двенадцатилетним мальчиком, в Обители.

— Вы знаете почему? — Спросил его старик. Двое мужчин разговаривали так, будто меня вовсе не существовало.

— Вы знаете. — Ответил врач. — Он пытается исправить что-то произошедшее в прошлом, что-то приносящее ему большое страдание из-за чувства вины.

Я закрыл глаза и представил себе игровую площадку перед бараком. Я должен оказаться там со всеми: с Марти, с Люком, с Колли, с Карлом, с Грегори, с Саймоном.

Старик дотронулся до моего плеча, и я открыл глаза. Передо мной стоял молодой Джастин, но мы все еще были в той палате.

— Где я, Джастин? Что ты здесь делаешь? Что тут происходит? — Спросил я и не узнал своего хриплого, низкого голоса. Голоса взрослого мужчины.

— Я хочу показать тебе кое-что. — Он достал из-за спины зеркало и повернул его ко мне.

Я увидел сорокалетнего, чуть седого мужчину, с темной бородой и красноватыми, припухшими глазами. Я увидел себя.

37

Робин зашел в квартиру и бросил ключи на столик перед зеркалом. Он посмотрел на себя: когда он стал таким? Каким? Жалким, старым, потерянным, трусливым, забитым в угол?

К нему подбежала маленькая беспородная собачонка, приветственно размахивая хвостом, от радости встречи с хозяином.

— Мили! Мили! — Робин присел на корточки и погладил собаку против шерсти. — Ты единственная рада меня видеть.

Мили повертелась под его рукой и побежала обратно в комнату, оборачиваясь и, как будто зовя хозяина за собой.

— Что такое, милая? — Обеспокоенно спросил он.

Мили еще раз обернулась, тявкнула и забежала в комнату. Робин поспешил за ней, понимая, что питомец хочет ему что-то показать.

— Что слу…, — он оборвался на полуслове, увидев сидящего в кресле мужчину. Он как грозная туча, нависал над подлокотниками, сосредоточенно наблюдая за Робином.

— Здравствуйте, мистер МакКларенс. — Тихо проговорил незнакомец.

— Что Вы здесь делаете?

Робин мысленно перебирал варианты отступления и искал глазами тумбу, в которой лежал его пистолет.

— Не торопитесь, мистер МакКларенс. Ваше оружие при мне. — Незнакомец вытащил из внутреннего кармана пиджака револьвер и положил его себе на колени. — Нам нужно поговорить.

Робин сощурился.

— О чем?

— О Вашем детстве. О юности. Об Обители.

МакКларенс глубоко вдохнул и сел на диван напротив.

— Что еще нужно знать таким как Вы? Что я могу знать, помимо прочего? — Удивленно и испуганно спросил он.

Незнакомец поерзал, крепче ухватился за оружие и прокашлялся.

— Я знаю, что Вам известно о некоторых наших воспитанниках.

— Естественно. — Горько усмехнулся Робин. — Я провел там все детство. Там я потерял брата.

Незнакомец нахмурился.

— Не будем об этом. И Вы, и я знаем, что те жертвы были необходимы.

— Необходимы?! — Нетерпеливо воскликнул Робин. — Необходимо было убить несколько десятков неповинных детей? Что же за нужда такая?!

— Нужда в согласии и подчинении. Без нее все бы разрушилось. Вы только представьте себя на нашем месте. Разве Вы смирились бы с таким неподчинением? Никто бы не смирился.

Робин молчал, но внутри него кипело желание придушить этого наглеца голыми руками, вырвать ему сердце и засунуть ему в глотку.

— Но я не о Ваших братьях пришел поговорить и даже не о тех, с кем Вы учились.

МакКларенс поднял глаза на нежданного гостя.

— Тогда о ком?

— Вы ведь собирали информацию о тех, кто побывал в Обители и после Вас. Особенно о самых незаурядных случаях.

Конечно, глупо было надеяться, что никто ни о чем не узнает. Они бы не позволили ему собирать данные, если бы читали это опасным для себя. Эти люди не хуже разведки, знают даже о твоих помыслах, не то, что о действиях.

— Что Вы хотите от меня? — Хрипло спросил он.

— Уничтожения этих данных.

Робин не удивился прямолинейности гостя.

— Что я получу взамен? — Так же прямо спросил он.

Незнакомец поднялся на ноги, медленно прошел к Робину, вручил ему пистолет и ухмыльнулся:

— Жизнь, мистер МакКларенс. Причем, не только свою.

Ему вспомнилась старая мелодия из юности, которую напевала молодая певичка в баре, куда они с братом ходили после возвращения из Обители. Она была плаксивой и тягучей, но на пьяную голову пробирала до мурашек. Ему сейчас до жути захотелось услышать эту песню и увидеть ту певичку снова. Продать все, что было, ради возвращения в тот проклятый год, когда убили его брата, чтобы все прошлое оказалось будущим. Чтобы настоящего не было. Чтобы не приходилось умирать каждый раз, когда вспоминал о детстве.

Тот, кто пришел к нему сегодня был кем-то сродни ангела смерти для администрации Обители. Они посылали этого человека, без имени, без совести, без страха, без жалости, к тем, кто становился слишком опасным барьером в их политике. Робин знал, что его все равно убьют, отдаст он им те данные или нет. Поэтому оставался только один путь: напакостить в конце пути.

— Вы ведь не собираетесь стрелять в меня? — Спросил незнакомец.

Робин сжал револьвер в руке и бросил его на столик.

— Слишком много крови будет. Боюсь, что она ядовита. — Злобно прорычал он, но незнакомец только усмехнулся.

— Ты отдашь мне все сейчас или я приду со своей свитой. Ты ведь не хочешь этого?

— И кто в твоей свите? Война, голод, чума и смерть? — Горько ухмыльнувшись, МакКларенс поднялся на ноги, обошел софу, на которой сидел, отодвинул ее и достал из-под дощечки, под полом, сверток в полиэтиленовом пакете.

— Это все? — Уточнил посетитель.

Робин кивнул. Стал бы он утаивать что-то.

Незнакомец довольно улыбнулся, приложил пальцы ко лбу и, поклонившись, вышел. МакКларенс подошел к окну и посмотрел, куда направится его гость. Мужчина вышел из подъезда, заглянул в окна Робину, который тут же попытался спрятаться за шториной, улыбнулся и сел в черный Роллс-ройс.

— Все черти в аду ездят на Роллс-ройсах. — Удрученно проговорил он.

38

— Ты видишь то, что хочешь видеть, Джек. Но ты уже давно не маленький мальчик. — Джастин снова превратился в старого мужчину с торчащими клочьями волос, но все еще ясными глазами. Я посмотрел в зеркало. Его глаза были даже яснее, чем у меня.

— Что со мной произошло? Почему я ничего не помню? — Я сидел на кровати и разглядывал фотоальбом, где были все мои воспоминания. Мои фото из Обители, всего пара штук; фото, где мы с Саймоном и Грегори; пара моих товарищей по общежитию; я старше и уже в колледже; выпускной, где на мне надета синяя простыня и странная шапка; какие-то еще места, которых я не помню и новые лица.

— Ты вспомнишь со временем. Врач сказал, терапия поможет. — Доверительно сказал мне Саймон.

Я пропустил двадцать пять лет моей жизни. Последнее, что я помнил, это ночь, когда изнасиловали Люка. А теперь я просыпаюсь и вижу, что уже ничего нет, ни Обители, ни Хейвса, ни Люка, ни моего детства.

Я злобно швырнул альбом в другой угол палаты и отвернулся к окну.

— Ты злишься. — Очевидно подметил Саймон. — Но тебе это не поможет. Ты должен узнать все и тогда сможешь вспомнить.

Я снова посмотрел на него через плечо.

— Это будет тяжело. — Предупредил он, но я взглядом дал понять, что неизвестность еще тяжелее.

Мы договорились, что начнем, когда я поговорю с психиатром. Как оказалось мне поставили диагноз диссоциативная амнезия психогенного характера. Я даже половины слов из всего перечня не понял.

— Это вызвано тяжелыми внутренними переживаниями, времен Вашего нахождения в приюте Обитель Рая. — Пояснил мне психиатр.

Мистер Бредли Сэдок был примерно моего возраста, но судя по тому, что я видел в зеркале, выглядел куда лучше меня. Конечно, можно было сослаться на болезнь, но я-то чувствовал, что дело не только в голове.

— Как долго это происходит? — Спросил я.

Психиатр нахмурился.

— Согласно данным мистера Саймона около трех лет, однако, в последние полгода приобрело регулярный характер и стало выражаться в более острой форме.

Я вздохнул.

— Я смогу вспомнить?

Мистер Сэдок доброжелательно посмотрел на меня.

— Если Вы готовы к этому. — Он наклонился над столом. — Поймите, мистер Рипли, не все здесь зависит от моей работы и вашего сознания. Это скорее подсознательный процесс. Вы должны настолько сильно захотеть вспомнить, чтобы Ваше подсознание перестало блокировать обстоятельства двадцатипятилетней давности.

Я потер виски, от разговора у меня заболела голова и мне больше всего, как ни странно, захотелось сейчас оказаться в постели в Обители, чтобы не приходилось ничего вспоминать.

— Что со мной произошло? Почему я не хочу вспоминать? — Спросил я у Сэдока.

Он снова расслабился в своем кресле и посмотрел мимо меня, куда-то в пустоту.

— Мистер Рипли, Вы должны быть готовы к любой информации о себе. Она не всегда будет приятна, она может принести боль, но поймите, что это все Вы, каждый поступок сделал Вас таковым, каждая деталь жизни привела Вас сюда, хоть это место и не назовешь радостным.

Я вдруг понял, что спустя столько лет, пытаясь вырваться из плена лагеря, попал в очередную ловушку, сам теперь загнав себя в нее.

— Я понимаю. Все же, почему я не хочу вспоминать. В палате Вы сказали, что я подсознательно хочу отправиться назад, чтобы исправить что-то. Что?! — Нетерпеливо спросил я.

— Смерть Вашего друга, Люка Бландта.

Весь воздух вылетел из моих легких. Люк умер? Теперь я осознал, что ни разу не видел его фото в альбоме. Саймон не говорил о нем, а сам Люк ни разу меня не навестил. Он умер!

Я опустил голову и зарыдал. Эта новость глухим тупым ударом убила меня.

— Мистер Рипли, Вы в порядке?

Я не отвечал, голова раскалывалась на части, болела так сильно, будто меня и в правду ударили чем-то тяжелым, перед глазами все плыло, и я повалился на стуле, слыша лишь смутные окрики психиатра, зовущего санитаров.

39

Я снова очнулся в бараке, но сон помнил смутно. Лишь отрывочные воспоминания: Люк, врачи, Саймон, незнакомцы, какая-то больница, смерть… Черт! Люк же умер! Я вскочил с кровати и, не обращая внимания на странные, удивленные взгляды моих товарищей, надевая на бегу сапоги, выбежал на улицу.

Никогда не доверяйте снам до тех пор, пока не увидите их в реальности. Проблема в том, что мои сны становились реальностью. Я еще никогда не бегал так быстро. Барак Люка был в другом конце поселка и мне пришлось скрытно пробираться через территорию административного корпуса, чтобы сократить путь. К счастью, было еще слишком рано, чтобы меня заметили.

Я ворвался в барак, испугав всех до чертиков. Мои глаза блестели, грудь вздымалась от частого глубокого дыхания, а все тело тряслось.

— Где, где Люк? — Запыхавшись, спросил я, почти крича.

Его соседи удивленно посмотрели на меня, и одновременно обратили внимание на кровать Люка.

— Уже проснулся, наверное. — Ответил мне его сосед по кровати.

Я недовольно сглотнул, восстанавливая дыхание и наклонился, поставив ладони на локти.

— Вы видели его? — Спросил я.

— Да, какого хрена, ты вообще тут делаешь? — Психанул один из парней.

Я яростно посмотрел на него.

— Я просто хочу увидеть Люка. — Спокойно ответил я. Не хватало еще ругаться сейчас.

— Я здесь. Что с тобой. — Я услышал знакомый голос за спиной и почти допрыгнул до потолка от радости.

— Люк! — Не сдерживая эмоций я подбежал к нему и обнял. — Ты жив! Я думал тебя убили!

Он неприязненно отстранился от меня.

— Какой черт заставил тебя так думать.

Его слова словно пробудили меня. Я только сейчас понял насколько глупо и двусмысленно выглядел. Люк и так уже пострадал, а мои нежности не добавляли нам мужественности.

— Прости, я просто… просто помешался. — Смотря в пол, оправдывался я.

— Это я заметил. — Все еще настороженно отвечал мне Люк. — Поговорим в другом месте.

Мы вышли из барака и огляделись. Уже шныряли контролеры и на разговор оставалось не более минуты, чтобы не попасться.

— Я не хочу, чтобы ты больше приходил сюда и тем более лез со своими нежностями ко мне. Никто не знает толком что произошло. Они думают, что меня избили. Но мне не нужна вся эта гомосятина. Ты понял?

Я еще никогда не слышал Люка таким злым. Злым на меня. Мне оставалось только кивать.

— И еще, если тебе снова приснится какая-нибудь глупость просто придуши себя подушкой или спроси у Саймона как быть. Он же твой главный консультант теперь.

Люк развернулся и вошел в барак. Я оставался неподвижным переваривая слова друга. Он только что не просто бросил меня, он обвинил меня в предательстве. Он думал, что я предал его, начав всю историю с Джастином. Он обвинял меня в своих страданиях. Я сел на корточки. Конечно, если бы я не связался с Саймоном, ничего бы не произошло. Не пришлось бы воровать дела Грегори, не пришлось бы работать на него, не подставлять Люка, не позволять кому-то насиловать его. Не проводить мучительные часы в камерах. Нужно было просто жить как раньше и не лезть не в свои дела. Идиот! Я только все испортил! Все были правы! Я кусок дерьма!

— Джон Рипли! — Гром голоса контролера барака Люка вырвал меня из самобичевания. — Что ты тут забыл?

Я встал на ноги и виновато посмотрел на мужчину. Тот как странно покосился на меня, и я впервые увидел опасение в глазах административного персонала. Они боялись меня? Я бы рассмеялся, если бы мог.

— Ладно, возвращайся в барак, разберемся с тобой позже.

Контролер сделал пометку в своем блокноте и вошел в барак. Я поплелся к себе. Ладно, Люк жив и это главное. Не все мои сны сбывались.

Пока я шел до дома, то заметил как к директорскому корпусу подкатил черный автомобиль, очень дорогой и блестящий как лысина Хейвса. Директор сам встречал посетителя и очень нервничал. Я старался выглядеть незамеченным, но сам обратил внимание на странный сверток в руках незнакомца.

— Ты принес? — Услышал я голос директора.

— Конечно, за кого ты меня принимаешь? — Ответил гость.

Я посмотрел, как они зашли внутрь корпуса, и посмотрел на окна кабинета Хейвса. За шториной, в тени плохо освещенной комнаты скрылась чья-то фигура. Меня заметили, но я почему-то не был этим озабочен сейчас. Этого же незнакомца, я увидел в кабинете директора, в ту ночь. Я посмотрел на небо. Серость становилась еще гуще, чем была, как несвежая столовская овсянка. Эти мысли напомнили мне о завтраке и о необходимости возвращения в барак. Потом можно будет разобраться со всем этим.

40

Я открыл глаза и увидел знакомый уже потолок больницы. Только Саймона рядом не было. В кресле у кровати сидела молоденькая медсестра, которая читала «LIFE» и вряд ли мечтала провести время со мной рядом.

— Мистер Рипли, — дружелюбно улыбнулась она, когда увидела, что я очнулся. — Как Вы себя чувствуете? — Я попытался встать, но она обратно уложила меня на постель, только лишь приподняв подушки. — Лежите, лежите. Вам лучше сейчас сохранять покой. Я позову доктора Сэдока.

Еще раз улыбнувшись, девушка ушла, и я остался один на несколько минут. Странное чувство охватило меня. Я, как будто, начинал осознавать реальность. Я Джон Рипли, тридцати семи лет, юрист по образованию, закончивший колледж в штате Нью-Йорк. Специализируюсь на помощи сиротам и детям, оставшимся без попечения родителей, вхожу в государственный комитет по охране прав ребенка и развитию ювенальной юстиции. Не женат и никогда не был. Детей нет. Родственников тоже. Единственным близким другом является Джастин Саймон. У меня есть квартира на Манхеттене и небольшой домик в Мичигане, куда я езжу рыбачить летом и ранней осенью. Я люблю лососевую запеканку с болгарским перцем и рисом, бренди и трюфели с кокосовой посыпкой. Терпеть не могу свою секретаршу, хотя она и отличный работник; не выношу праздник 4 июля; и готов перестрелять всех, кто слушает альтернативный рок. Мой любимый композитор Шопен, у меня есть три рисунка Пикассо, доставшиеся мне от очень состоятельного клиента, и еще у меня взрослый разряд по стендовой стрельбе. Мелочи, которые не каждый раз встречаются в твоей жизни, но составляют твою личность, я их помнил, но совершенно не помнил, как выбрался из Обители и, что случилось с Люком.

Пока я вспоминал все это о себе, вернулся доктор Сэдок. Он был еще менее улыбчив, хотя и попытался состроить из себя добряка.

— Как Вы себя чувствуете, мистер Рипли? — Спросил он, пододвигая кресло ближе к моей койке.

— Я начинаю вспоминать.

Доктор явно не скрывал своего удивления.

— Что Вы помните? — Он достал из кармана блокнот и карандаш и стал делать пометки по мере моего рассказа.

После того, как я сообщил ему все факты из своей биографии, которые мог вспомнить, он удовлетворенно кашлянул и натянуто улыбнулся. Конечно, его работа не располагала к радости, но мне всегда казалось, что лучшим способом расположить к себе пациента является улыбка, разве нет? Я пересмотрел сериалов?

— Что ж, мистер Рипли, судя по тому, что мне известно, все изложенное Вами, правда. Хотя мне нужно удостовериться в этом с помощью мистера Саймона. Вы ведь не против?

Я покачал головой. Как я могу быть против.

— Но это пока не помогло мне решить вопрос с моим детством. Как я стал тем, кем стал?

Доктор протяжно выдохнул.

— Это и есть наша главная задача, но лучше бы мы приступили к ее исполнению после обеда. Вам нужно подкрепиться. Я жду Вас у себя в кабинете в три часа. Подойдет?

Я хотел было сказать, что не хочу есть, но настойчивый, непробиваемый взгляд врача дал понять, что ничего не выйдет.

— Конечно, сэр. — Нехотя согласился я.

Естественно еда здесь отличалась от той, что я помнил по столовой Обители. Не было тухлых рагу или прогнивших каш, не было черствого хлеба и затхлого чая. Мне подали легкий грибной суп-пюре с гренками, маленькую порцию овощных котлет с картофелем-фри и сладкий пирог с черникой. Даже сытый не отказался бы от такого лакомства.

Во время обеда мне удалось рассмотреть пациентов клиники. Среди них были и совсем овощи, которых с ложечек кормили терпеливые санитары; и на вид совершенно нормальные, но какие-то потерянные, будто оказались в чужом городе без навигатора и знания языка. Наверное, со стороны я выглядел также. Особенно буйных кормили отдельно в своих палатах, старательно отгораживая от остального «нормального» общества.

Я ел неспешно, наслаждаясь по-настоящему вкусной пищей, и смотрел, как скрывает свое раздражение младший медперсонал, когда «овощи» измазывались в супе или расплескивали его, обливая кипельно-белые халаты санитаров. Те, кто обслуживал себя сам, после окончания трапезы не расходились, а составляя приборы на специальный стол, возвращались на свои места и занимались своими делами: кто-то рисовал, кто-то, как и я, глазел кругом, кто-то пел про себя детские песенки, кто-то насвистывал арию Магдалины из «Иисус Христос Супер Звезда». Мы встретились взглядом с одним парнем, моложе меня лет на пятнадцать, но, судя по взгляду, таким же новичком. Я опасался, что он подойдет ко мне и начнет расспрашивать, чего мне сейчас совсем не хотелось. Как я мог объяснить ему кто я, если и сам не до конца понимал. Но на мое счастье, парень, посмотрев на меня пару минут, достаточно пристально, перевел все свое внимание на другого пациента, теперь уже его буравя взглядом. Я посмотрел на часы, над дверью в столовую. Без пятнадцати три, пора идти к Сэдоку.

41

Доктор Сэдок дождался пока я усядусь в кресло напротив него, осмотрюсь и немного привыкну к обстановке. В прошлый раз наш разговор прервался неожиданно и Сэдок, скорее всего, опасался повторения инцидента, поэтому дал мне немного успокоиться, а может, пытался успокоиться сам.

— Мистер Рипли, Вы готовы?

Странно, тот же вопрос я хотел задать ему. Я кивнул, и врач снова достал свой блокнот. Он положил его на стол так, чтобы все записи были загорожены подставкой под ручки, и я мог рассмотреть его пометки, только если бы наклонился над самым столом. Да и мне и дела не было до его записей. Лишь бы помогло, пусть хоть «Махабхарату» переписывает.

— Конечно, сэр. Только зовите меня Джон или Джек. А то, мне кажется будто я Ваш начальник.

Доктор слабо улыбнулся.

— Тогда уж, чтобы не оказаться Вашим начальником, пусть я буду Брэдли.

Я, улыбнувшись, кивнул.

— Что последнее Вы помните?

— Из детства, имеете в виду? — Я нахмурился. — Незнакомца. Странного. Он приехал в Обитель сразу после изнасилования Люка.

— Что в нем было странного? — Карандаш заскрипел по бумаге и доктор, не смотря на меня, продолжал разговор.

Я крепче сжал подлокотники кресла, будто напрягал тем самым извилины в голове.

— Не знаю. Может, он просто был незнакомым и поэтому казался странным.

— Как он выглядел?

Я посмотрел на стены кабинета, увешанные дипломами и лицензиями, фотографиями и картинками из психологических тестов, на полки с книгами и темные обои, которые, тем не менее, успокаивали, и попытался расслабиться.

— Можете закрыть глаза. — Посоветовал психиатр.

Я так и сделал и сконцентрировался настолько, чтобы вспомнить последний день в Обители.

Человек, который приехал на черном Роллс-ройсе вошел в корпус вместе с директором, который чуть ли не подпрыгивал от напряжения. Я поспешил к себе в барак, опасаясь, как бы Оуэнс не сломал мне челюсть за очередной прокол. К счастью, контролеры еще не приходили, и я спокойно приготовился к новому дню. Мне не терпелось поговорить с Саймоном. Он видел незнакомца? Знал его? Что привез с собой этот человек?

На сегодня в расписании стояла география, а, значит, мы с Джастином могли договориться о встрече, без посторонних глаз. Я уже думал, что выпрыгну из штанов, пока не получил записку от Джастина, что он ждет меня сегодня после ужина у себя. Я посмотрел на парней в классе, но все из них были заняты своими делами и ни один не обратил на меня внимание. Хорошо. Я спокойно выдохнул и попытался сделать вид, что интересуюсь уроками, на последующие три часа.

Когда мы вышли из школы, Роллса уже не было, значит, незнакомый посетитель укатил восвояси. Интересно, о чем они договорились с директором. Я случайно заметил Люка на улице, когда он шел в барак, но подходить не стал. Он, кажется, меня не заметил и понуро вышагивал по улице. Ветер снова поднял пыль, которая быстро скрыла его худую фигуру за горизонтом. Я, спасаясь от песчаной бури, побежал в барак. Нужно было быстро пообедать и спешить на трудотерапию. Сегодня нашему бараку поручили отмыть окна в корпусе, где жили учителя. Несказанная удача! Кажется, спустя двенадцать лет мытарств, Вселенная, наконец, решила пропустить белую полосу по моей жизни.

Я вздохнул и открыл глаза. Кабинет Сэдока и его напряженное, сосредоточенное лицо. Он, кажется, замер в одной позе и боялся пошевелиться лишь бы не спугнуть мои воспоминания.

— Все хорошо, мистер… Джек?

Я снова закрыл глаза. После обеда мы распределили участки для работы и мне, естественно, достался этаж Саймона вместе с его окнами. Наспех протерев окна соседних комнат, даже не особенно заботясь о том, попадет мне за некачественно проделанную работу или нет, я поспешил в комнату Джастина.

— Сегодня можем поговорить никого не боясь. — Сказал я, заходя в его келью с ведром и тряпками.

— Его величество счастливый случай. — Улыбнулся он.

— Ты видел гостя Хейвса? — Спросил я, взбираясь на подоконник.

— Который приехал на Роллс-ройсе? — Уточнил Саймон, садясь за свои крошечный письменный стол у окна и раскладывая тетради. — Видел.

— Кто это был? Ты знаешь его?

— Понятия не имею, кто это, но вряд ли почтальон.

Я кивнул, тщательно протирая стекло. Оно должно блестеть просто, потому что это растянет мое время здесь.

— Интересно, что он привез? Наверняка, какую-нибудь пакость. — Я поморщился.

— Я постараюсь выяснить. Мне нужно будет позвонить кое-кому. Мне удалось сфотографировать его.

Я чуть было из окна не вывалился, когда услышал это.

— Фотография? Так это же…

— Эй, осторожнее, — Саймон подхватил меня под локти и стащил с подоконника, — не спешил бы ты так. Я позвоню кое-кому и, надеюсь, скоро узнаю, что это за человек.

Я снова открыл глаза.

— Что-то не так, Джон? Вы знаете, кому звонил мистер Саймон?

Я тряхнул головой, пытаясь восстановить реальность и воспоминания, привести в порядок перемешанные картины.

— Я помню. Только мне нужно немного времени.

Все события крутились теперь где-то на кончике пальцев. Я явственно ощущал их присутствие, их крепкий запах и твердость у себя в мыслях, но уцепиться за них пока мог только одними ногтями. Мне нужно было время, чтобы вспомнить.

Я снова закрыл глаза.

42

— Я поверить не могу, что ты просто так взял и отдал им все! Я поверить не могу! — Надрывно кричал Честер. Робин с лицом провинившегося щенка смотрел на носки своих ботинок и понуро качал головой. Честер раздраженно фыркнул, а Робин воодушевленно кивнул.

— Да! Я должен был отдать ему все или они бы убили меня, а, может, и Саймона. Я не мог рисковать всем!

— А так ты думаешь, что не рискнул ничем?! Они же поймут все! Они закроются, как улитки в раковине! Мы никогда больше не сможем их выманить! — Яростно кричал Честер. — Постой, постой! — Он достал из кармана фотографию. — Этот человек приезжал к тебе?

Он показал фото Робину и тут недолго думая кивнул.

— Откуда у тебя это? — Спросил он.

— Саймон прислал. — Беспечно ответил редактор.

— Саймон?! — В голос воскликнул Робин. Мужчина улыбнулся.

— Конечно, а ты думал он там гусей пасет? Он заснял этого человека, когда тот посетил директора Обители.

— Ты узнал, кто он? — Спросил Робин.

Честер фыркнул.

— Еще бы. Это Алан Исааков — выходец из Чехословакии, бывший сотрудник органов госбезопасности в социалистическом правительстве. Работал вместе с Хейвсом еще до его назначения в Обитель.

— Почему он работает с ними? — Рассматривая фотографию, спросил Робин.

Честер пододвинул второе кресло к столу Честера и сел.

— Лет двадцать назад он вынужден был мигрировать в Штаты, потому что всплыла кое-какая не самая лестная информация. Его вынудили уволиться из органов и больше никогда не попадаться на глаза спецслужбам.

Наступила долгая минута молчания.

— Он педофил. — Добавил тот.

Мужчина испуганно втянул воздух и зажмурился.

— Вот в чем дело. Все к этому и вело. Как раньше мы не поняли. — Сокрушенно пробормотал Робин. Он выронил фотографию и закрыл лицо руками.

— Все они пользовались положением, чтобы удовлетворить свои мерзкие желания. Они…

Честер не дал Робину договорить.

— Исааков попался на том, что приглашал мальчиков-подростков из чешских приютов к себе или в сауну, или на закрытую дачу под Прагой, где развлекался. По предварительным данным он развратил не меньше десятка ребят.

— О, Господи! — Вздохнул Робин. — И ему спустили это с рук?! — Удивился он.

Честер пожал плечами.

— Союз развалился, прошли бархатные революции, все менялось, никому ни до чего не было дела. Новой власти не нужны были новые «сенсации».

Честер покачал головой.

— Я никогда толком не понимал, что творилось в Обители, хотя прожил там все детство. Теперь я понимаю, что происходило с этими мальчишками, почему многие из них просто становились неуправляемыми или забитыми, как уличные коты, или сходили с ума. Боже мой! — Он вознес руки к потолку и обрушил их на колени.

— Что с Саймоном? — Спросил Робин, после долгой паузы.

— Я думаю, ему нужно быстрее заканчивать всю эту эпопею. Они все равно рано или поздно выйдут на него и тогда уж точно нам несдобровать. Если уж они не поскупились на обращения с детьми, то с Джастином церемониться не станут.

Робин понимающе кивнул.

— Ты передашь ему эту информацию?

— Быстро, как только смогу. Я боюсь, что его могут слушать. Нужно вытащить его из Обители хотя бы на пару часов для личной встречи.

МакКларенс закивал в знак согласия.

— А что если они устроят слежку? — Поинтересовался Робин.

— Во всяком случае, там у него еще больше шансов попасться. — Ответил Честер. — Да им и не до него. Пока.

43

— Мистер Рипли, Джек, — Сэдок был напуган не меньше моего.

Когда я очнулся от своего полугипноза, когда осознал все, что говорил, когда понял, что происходило на самом деле меня, будто, из ушата холодной воды окатили. Я жил там? Я выжил там? Мой психиатр, судя по его выражению лица, которое тщательно скрывало смесь недоумения и страха, чувствовал себя свидетелем на Нюрнбергском процессе. Когда ты неожиданно узнаешь, что творилось под твоим носом, а ты и ухом не повел.

— Сейчас, — я зашелся в приступе кашля, который душил меня, — сейчас Обитель существует?

Сэдок посмотрел на меня исподлобья, виновато, как служебный пес, который не смог угнаться за грабителем.

— Нет. Вскоре после Вашего освобождения Обитель Рая закрыли. Всех воспитанников перевели в другие учебные заведения.

— А я попал под патронат Саймона. — Вспомнил я.

Мысли мчались как за плотной дымкой смога, как будто, тот туман, который годами окутывал Обитель, проник под кожу, под корку в голову, и теперь остался там, не давая вспомнить всего. Охраняя свои секреты, как отлично натренированный бультерьер.

— Нам, наверное, нужно закончить на сегодня. — Предложил врач, опасаясь то ли моего переутомления, то ли собственного.

Я кивнул, встал и вышел из кабинета. До своей палаты я шел очень долго, обдумывая, переваривая все сказанное. Теперь все становилось на свои места. Я был там. Я вернулся оттуда. Но Люк нет.

Я вспомнил наш разговор у забора, когда он говорил мне, как мечтает вырваться наружу. Я думал, что он наивен, что мы никогда не покинем того ада, что мы никогда не станем свободнее, но в душе мечтал о том же. Просто боялся обозначить свою мечту, как и большинство из моих товарищей. Мы смеялись над теми, кто мечтал о большем, чем просто вкусный суп на День Благодарения, в душе завидуя им, за смелость.

Я вошел в свою палату и опустился на кровать. По моим щекам текли слезы, и я не мог их остановить, да и не хотел. Люк навсегда остался там! Он так хотел стать свободным, а в итоге оказался запертым в этом городе, как лабораторная мышь в клетке.

Мои глаза закрылись, и я снова очутился в Обители, снова в детстве, снова там, где Люк был жив.

Я вышел из комнаты Саймона и решил проследить за директором. Почему-то в тот момент мне казалось, что я уже ничего не потеряю. Я вошел в корпус, и, по счастливой случайности, понял, что охраны нет рядом. В углу стояли ведро со шваброй и пару коробок с порошком. Ладно, для конспирации пойдет. Я схватил ведро, взял тряпки и порошки и поплелся к кабинету Хейвса. Еще из коридора я услышал крики директора и вопли Шарпа. Оуэнс что-то поддакивал, в той же громкой манере, но, казалось, держался в стороне. Подойдя к двери, я поставил ведро рядом и стал прислушиваться.

— Ты не понимаешь? В дневнике он рассказал обо всем! А если бы это вылилось наружу! Хорошо, что эти придурки Варма ни черта не соображают. У них ума меньше, чем у Деда! А если бы дневник попал в другие руки? Если бы они дошли «до самого интересного»? — Хейвс, наверняка, слюной брызгал от негодования.

— Они не дошли! — Возразил ему Шарп. — Лучше спроси себя, откуда у Робина это досье?

«Кто такой Робин?» — Нахмурившись, подумал я.

— Он был воспитанником здесь. — Пожал плечами Хейвс.

— Он был воспитанником здесь сорок лет назад. Какого дьявола он может знать о нынешних ублюдках?

Я оглянулся, опасаясь, как бы меня не поймали и снова приложил ухо к двери.

— … слил ему информацию. — Услышал я остаток ответа Хейвса.

Черт! Надо же было в этот момент отвлечься! Он назвал имя! Имя!

— Как она связана с ним?

Она?! Женщина?! Кто из женщин мог бы знать об Обители? Кто… Я чуть было не упал от озарившей меня молнии. Мисс Ровински! Она все знала! Она работала здесь не один год! Она все могла вынюхать и слить кому-то информацию. Зачем? Что за информация? Что они сделали с ней?

У меня руки задрожали от волнения и я выронил швабру. Она с грохотом упала на пол и я отпрянул от двери быстрее, чем ожидал. Дверь распахнулась, снеся ведро и мыльная вода разлилась по полу.

— Ты?! Какого черта ты тут делаешь?! — Выкрикнул Оуэнс, выскочивший в коридор.

Я смотрел на него выпучив глаза.

— Я…я…я наказан, сэр. — Пролепетал я.

Мужчина недоверчиво сощурился.

— Пошел вон! — Рявкнул он. — Собирай свои манатки и проваливай отсюда!

Я быстро поднял ведро, посмотрел на растекшуюся лужу на полу, схватил швабру и побежал прочь.

Господь Всемогущий! Если я задумывался о смерти, то в ту секунду больше всего, я был уверен, что они задушат меня прямо там.

Выбежав на улицу, все еще держа в руках швабру и ведро, я наклонился вперед и стал тяжело дышать.

В голове роились мысли. Мисс Ровински слила какую-то информацию некоему Робину. Что это за Робин? Знает ли о нем Саймон? Ровински была знакома с Джастином до Обители? Он знал, что она «стучит»?

Я посмотрел на окна администрации. Везде были плотно задернуты шторы. На углу курили вышибалы, они смеялись и не обращали на меня внимания. Я решил еще раз поговорить с Саймоном.

44

После очередной порции воспоминаний я уснул. В последние дни я боялся засыпать, потому что каждая ночь предлагала мне очередную порцию воспоминаний, от которых становилось горче, чем от таблетки от простуды. Но в этот раз мне не снилось абсолютно ничего. Я провалился в длинный тоннель, о котором часто рассказывают те, кто перенес клиническую смерть. Только я оставался жив и даже во сне хорошо осознавал, где и почему нахожусь.

Меня разбудило одно легкое прикосновение.

— Привет.

Надо мной стоял тот молодой человек, которого я видел в столовой. Он распустил свои длинные волосы, которые теперь закрывали половину его лица.

— Привет. — Ответил я, приподнимаясь. — Что тебе нужно? — Я протер лицо одной рукой, а другой нашарил часы на тумбочке. Половина одиннадцатого. Утро или вечер?

— Сейчас почти ночь. — Ответил он на мой незаданный вопрос. — Меня зовут Чак. Ты ведь один из тех, кто выжил в Обители Рая. Об этом лагере ходят легенды. — Он странно улыбнулся, и мне захотелось отпрянуть от него подальше. Он вызывал у меня неприятное чувство.

— Кто ты? — Спросил я хриплым ото сна голосом.

Он еще раз улыбнулся.

— Меня зовут Чак, я же сказал. Большего я сказать не могу.

Я странно посмотрел на него.

— Нет, я не скрываюсь, я просто ничего больше не знаю наверняка, поэтому мне лучше молчать. Так моя мачеха говорит.

Я прищурился и нащупал ногами тапки. Пол был теплым, хотя по коже все равно бегал мороз. Наверное, от компании.

— Что ты хочешь от меня? — Устало спросил я.

Чак сел рядом со мной на кровать. Я заметил его руки: сам Чак был не старше двадцати пяти, но кожа на его руках была сухой и тонкой как у старика, покрытая легким седым пушком.

— Всех удивляют мои руки. Мне двадцать три, а выгляжу я как семьдесят. — Он говорил без ханжества или отчаяния. Просто констатировал факт. — Я провел в психушках тринадцать лет своей жизни. Так что меня уже ничего не удивляет.

— Что с тобой не так? — Поинтересовался я. В кувшине на моей прикроватной тумбочке был сок, оставленный мне Саймоном, и я любезно предложил его Чаку, но тот отказался.

— Диссоциативное расстройство личности. Стандартный диагноз. Мне кажется, что во всей психиатрии есть только одна болезнь и если врачи не знают от чего тебя лечить, то обязательно скажут, что ты шизик.

Я отчаянно выдохнул и протер лицо потными ладонями.

— Теперь твоя очередь. — Сказал парень.

— Почему тебя интересует Обитель?

Он пожал плечами.

— Я много читал о ней. Ты помнишь что-нибудь? Они тоже насиловали тебя? Почему тебе удалось спастись? Тот старик, который привез тебя сюда, спас тебя?

Он заваливал меня вопросами, а я и сам не знал, как на них отвечать. Что случилось со мной тогда? Что случилось с Люком? Почему так много ребят погибло?

— Ты много читал об Обители? — Уточнил я. — Тогда, может, ты мне расскажешь что же там произошло.

Чак любопытно посмотрел на меня, похлопал меня по бедру и рассмеялся. Искренне, как только может смеяться ребенок или сумасшедший.

— Редко кто просит меня рассказать о чем-нибудь. Только доктор Сэдок. Да вот еще ты.

— Я ничего не помню о себе. — Нелепо пробормотал я.

— Слушай, сейчас будет обход, медсестры не дадут нам спокойно поговорить. Давай, лучше я зайду к тебе позже.

Я уже давно не ждал чего-то так мучительно. Мне казалось, что время прекратило свой ход, и минутная стрелка прекратила катиться по циферблату. Я намотал, наверное, несколько километров по комнате, пока ждал Чака. Конечно, во мне теплились сомнения, можно ли доверять шизофренику, но я-то был с ним в одной лодке. Не думаю, что, такие как мы, топили бы друг друга.

— А вот и я! — Ликуя, воскликнул Чак, войдя ко мне в палату.

— Садись. Мне не терпится узнать.

Я только теперь заметил, что в руках у Чака была измятая тетрадка в мягкой обложке, на спирали.

— Что это?

Чак помахал тетрадью перед моим лицом.

— Мои заметки по Обители.

Мы сели на кровать и Чак раскрыл тетрадь.

— Я мечтал стать журналистом. Но факт нахождения в клинике не способствует получению образования. Из меня не выйдет Джон Форбс Нэш — младший[1]. — Невесело усмехнулся он.

Я нетерпеливо протер кулаки об колени и посмотрел на кривой, скачкообразный почерк Чака.

— Ладно, давай посмотрим, что там произошло. Обитель распалась в 2013 году, когда произошло очередное массовое восстание. Ты помнишь, что произошло?

Я удивленно посмотрел на Чака. Мой взгляд красноречиво говорил о моем неведении. Чак продолжил рассказ.

45

Я узнал, что мисс Ровински пропала не просто так. Она не уволилась из-за глупости учеников или бесцеремонности администрации. Она ушла, потому что оставаться в Обители было опасным для жизни. После рассказа Чака оказалось, что ее нашли через пять дней после увольнения в своей квартире, на окраине города, задушенную. Все выглядело так, будто она сама повесилась. Они даже записку оставили: «Я устала от своей пустой жизни».

Пустой жизни?! Если жизнь молодой привлекательной женщины, которая пользовалась популярностью у противоположного пола, не нуждалась в деньгах и любила путешествовать, можно назвать пустой, то простите. Конечно, вы скажете, что дело не в материальной составляющей, то вы будете правы, естественно. Но не слишком ли много повешений вокруг Обители?

Кто ее убил, мы так не узнали, но это были люди Хейвса, в чем я был уверен так же, как в своем неврозе.

— Она действительно рассказывала Робину о нынешних воспитанниках. Он хотел написать книгу об Обители, чтобы рассказать, наконец, всю правду. — Пояснил мне Чак. — Он с этой же целью прислал в лагерь Саймона.

— Мисс Ровински знала о Джастине?

— Нет. Они не были знакомы до Обители и вообще не знали, что работают на одного и того же человека. Робин вышел на Вашу учительницу случайно, она подрабатывала корректором в его фирме, а Джастина ему посоветовал его товарищ еще по лагерю — редактор Джаста.

— Редактор и Робин тоже воспитывались в Обители?

Чак кивнул.

— Как видишь, через нее прошло много людей, к счастью, не все из них стали психами или убийцами.

Я покачал головой. Не все стали психами? Тогда, что я тут делаю? Несколько минут длилась наше молчание. Чак, видимо, подумал, что я отключился или уснул, прямо в кресле, на котором сидел, но я задал вопрос больше других мучивший меня:

— Из-за чего произошло восстание?

Чак прерывисто, тихо рассмеялся.

— Сначала стоит узнать, что произошло с Люком.

Я удивленно посмотрел на молодого человека.

— Это связано с ним? Мы подняли восстание из-за него?

— А ты сам не помнишь? — Провокационно спросил Чак.

Меня стала раздражать эта гнетущая глупая таинственность.

— Если бы я помнил, я бы не спрашивал тебя! — Обрубил я.

Чак пожал плечами.

— Аргумент. — Хмыкнул он.

Он еще несколько минут сосредотачивался, ища потерянную нить разговора и, наконец, заговорил.

— Люк попался Варма не случайно. Администрация сама слила его. Хейвс и Оуэнс узнали, что он рассказал все тебе и Саймону. Оставлять его в живых было слишком рискованно. Вот они и сделали все, чтобы избавится от парня.

«От парня», — скорбно подумал я. Этому парню было бы сейчас столько же, сколько и мне. Он бы создал семью, завел своих детей, любил бы свою жену, платил бы налоги и купил дом в кредит. Он мог бы быть счастливым, а вместо этого навсегда остался мальчишкой, который кроме молочного тумана над лагерем не видел ничего. И тут вдруг лицо Люка озарило мою память, и я отчетливо вспомнил абсолютно все. До каждой мелочи, до деталей одежды, что была на нас в те дни, до запахов, до смазанных эмоций.

— Что с тобой? — Испуганно посмотрел на меня Чак. — Ты вспомнил? — Догадался он.

Я кивнул.

— Мне нужно все рассказать доктору Сэдоку. — Я спешно накинул на себя халат и оставил обиженного Чака в палате.

— А как же я? — Крикнул он мне в след, но я не мог остановиться, держась за воспоминания, как утопающий за веревку, скинутую с корабля. Это было моим шансом вылезти из моря неведения.

46

Когда я проснулся на следующее утро, меня не покидало неясное чувство подозрения и беспокойства. Я встал с постели и умылся, очень быстро, лишь бы привести себя в чувство, хотя бы не много.

Парни пошли в столовую, когда меня, с порога барака окликнул Саймон.

— Как ты себя чувствуешь? У тебя усталый вид. — Прошептал он, загоняя меня обратно в корпус.

— Я устал. — Подтвердил я.

Мы прошли и сели на мою кровать, спрятавшись в дальнем углу барака.

— Что ты делал всю ночь? — Спросил он.

— Пытался поспать. — Небрежно буркнул я. — Вы что-то нашли.

Саймон развернул распечатанную на простой бумаге фотографию.

— Да, мои ребята нашли того незнакомца, кажется, что у нас появляется зацепка относительно преступлений администрации.

Я посмотрел на изображение и убедился, что именно его я видел вчера в Обители.

— Ты сможешь доказать их вину? — С надеждой спросил я.

Саймон сомнительно нахмурился.

— Еще мало что можно сказать.

В этот момент в корпус ворвались Марти, Марк и Малыш Питти, которые с таким неподдельным страхом посмотрели на меня и Джастина, что я уж подумал, что все горит к чертям.

— Джек! — Заорал Марк.

Я вскочил с кровати и подбежал к выходу.

— Что с тобой?! Что случилось? — Окинул я ребят взглядом.

Мартин подошел ко мне, бегло посмотрел на подошедшего Саймона и, уже не скрывая, подступивших слез, схватил меня за плечи до боли.

— Что с тобой? — Тихо повторил я, боясь ответа.

— Держись, парень. Люк умер.

Я отшатнулся от Мартина, высвободившись из его крепких рук и почти упал на Саймона.

— Что?! — Воскликнул я.

— Люк умер. — Поникнув головой, повторил Мартин.

Я открыл рот и стал жадно вдыхать, чувствуя, как жгут глаза слезы, как в легких не хватает воздуха, и они сжимаются прямо у меня в груди.

— Он умер? — Повторил я.

Мартин кивнул, его слезы капали прямо на пол. Марк и Малыш Питти стояли в углу, не моргая наблюдали за нашей немой сценой.

— Как он умер?! — Закричал я, будто ребята находились от меня в нескольких километрах.

— Повесился. — Ответил мне Марк.

Я обернулся и упал в объятия Саймона. Мужчина крепко обнял меня, что я в другой ситуации боялся бы за то, что мне сломают ребра.

— Он умер! — Захныкал я и зарыдал.

Я слышал, как хлюпает носом Марти, как тихо хнычет Питти у дверей, как тяжело вздыхает Саймон.

— Он умер! — Закричал я, подавляя свой возглас на груди Джастина и, обвивая его руками, крепко сжал в кулаках ткань его пиджака.

— Все будет хорошо, малыш, все будет хорошо. Ты только держись. — Успокоительно бормотал мне мужчина.

Я стал падать на пол и Саймон опустился за мной. Мы сели посреди комнаты и, по-прежнему, обнимаясь, ревели, не замечая никого.

Я открыл глаза, в них все еще стояли слезы, хотя я уже вернулся из своих воспоминаний в реальность, на двадцать пять лет вперед, с, как мне казалось, утихшей болью.

— С Вами все хорошо, Джон? — Услужлива спросил доктор Сэдок.

Мы снова были в его кабинете, только теперь ночью, при свете настольной лампы, которая создавала видимость тесноты. Мы как будто стали ближе друг другу теперь.

Я опустил голову и вытер украдкой слезы.

— Все хорошо. — Кивнул я. — Просто не думал, что будет так тяжело вспоминать.

Сэдок понимающе кивнул.

— Продолжите или мы…

Я не дал ему договорить и взмахнул рукой.

— Я продолжу. Потому что потом будет сложнее. Раньше я боялся вспомнить, а теперь, даже при всем ужасе, боюсь забыть.

Сэдок тяжело сглотнул, будто ему самому теперь приходилось вспоминать о смерти своего друга, которого довели до смерти адские истязания извращенных мужчин.

Я даже под дулом пистолета не вспомнил бы, что происходило в течение нескольких часов, после того, как я узнал о смерти Люка.

Саймон уверял меня, что теперь нам нужно быть еще более осторожным. Но я лишь исподлобья посмотрел на него и ответил, что теперь мне нечего терять и я не буду больше прятаться в их тенях.

Джастин не был доволен моим ответом, но понял, что теперь точно не сможет меня переубедить.

— Его же убили? — Спросил я, хотя в ответе был практически уверен.

Мы стояли на кладбище над могилами Колли и Карла, совсем свежими, и смотрели как роют очередную яму для новой жертвы. Полиция и скорая, которые слишком зачастили к нам в последнее время уехали совсем недавно, увезя за собой Люка. Я знал, что это только формальность и расследования не будет, но не мог оставить все так как есть. Хотя, что мог сделать малец в 12 лет.

— Может, его подкосило насилие? Не каждый взрослый справиться с этим. — Сомнительно сказал Джастин.

Я разозлено посмотрел на него.

— Как можно быть таким узколобым?! Ты же знаешь, что это они!

Он положил мне руку на плечо, но я сбросил ее грубо.

— Успокойся, нас могут услышать.

— Ну, и что! — Заорал я. — Мне плевать, даже если они распнут меня прямо сейчас.

Я повернулся и пошел в сторону лагеря. В тот момент мне казалось, что даже Саймону я не могу доверять.

47

— Люк повесился.

Честер вошел в квартиру Робина, даже не поздоровавшись, огорошив его подобной новостью.

— Что? — Подумав, что не расслышал, переспросил Робин.

Честер зашел в кухню, открыл бар и по старой привычке налил себе выпить, только после первого стакана, выпитого залпом, предложил налить хозяину.

— Бедняжка. — Как-то плоско сказал он, протянув стакан Робину.

— Что ты мелешь? Что вообще происходит?! — Нервно воскликнул тот, отталкивая спиртное.

Честер беспечно пожал плечами и выпил оба стакана.

— Люк повесился в сарае сегодня ночью. Саймон думает, что его повесили. — Пояснил он.

Робин сел за стол, обхватив голову руками.

— Как это могло произойти? Почему?

Честер сел напротив него и странно посмотрел на стаканы перед собой, будто они смущали его одним своим присутствием.

— Они сдали его.

— Они? — Удивился Робин, подняв на Честера глаза. — Кто его сдал? — Подавляя слезы спросил он.

Мужчина обреченно вздохнул, взял бутылку и налил еще виски.

— Свои же. Кто-то рассказал Хейвсу, что Люк проболтался о своей работе на директора.

Лицо Робина исказилось такой гримасой, будто он увидел призрака, прикуривающего сигару за его столом. Кровь быстрее побежала по венам и отхлынула от головы. Он покачал головой, плохо соображая, что вообще происходит, но Честер, положивший руку на его плечо, скачущим от выпитого голосом продолжил:

— На него донесли Хейвсу. Их разговор слышали, когда Люк предупреждал, что сдаст Джека. А Хейвс нашел исполнителя. Братья Варма идеально подходили под эту роль.

— А что с дневником?

— Его изъяли, Колли расписал все, что испытал. Я так понимаю, там все доказательства насилий над детьми.

— И… — Давясь, пробормотал Робин.

— И сексуальных тоже. — Кивнул Честер.

Робин зажал между пальцами остатки волос на своей голове и дернул.

— Нет, постой, для эпиляции еще будет время. Ты хочешь услышать, кто сдал Люка?

Мужчина поднял на редактора глаза, покрасневшие от соленых невыплаканных слез, и всхлипнул.

— Ты вряд ли ожидаешь услышать это. — Горько улыбнулся Честер. — И у меня есть идея.

Саймон на следующий день не подходил ко мне. Я сослался на болезнь и остался в бараке, пропустив занятия в школе. Ребята с пониманием отнеслись ко мне и не лезли с расспросами. Дед заходил несколько раз, но я все время делал вид, что сплю.

День прошел ужасно, потому что ничем не занятый я страдал от боли и горечи еще больше, если бы сходил в школу. Там, во всяком случае, у меня был шанс отвлечься. С той поры я зарекся уходить в одиночество в случае большой трагедии.

Уже вечером, когда парни пришли с ужина, я чтобы избежать толпы, несмотря на всю скуку, глодавшую меня днем, решил пройтись. Я вышел на нашу обычную с Люком дорогу и не торопясь, с каждым шагом отпечатывая у себя в голове память о друге, дошел до ворот. Надписи на заборах, колючая проволока, замки на дверях, лес по другой стороне — все теперь не выглядело таким пугающим, как раньше. Краски поблекли, стали более безразличными, вся моя жизнь стала куда более бесцельной, чем раньше. С уходом Люка, я потерял смысл всего пребывания здесь, но я не потерял смысл в борьбе и, пока у меня было это стремление, я мог жить.

Когда я уже возвращался назад из деревьев вышли Бен и Крис Варма. Я мгновенно понял, что они прибыли сюда за мной и дрогнул, заметив их самодовольные лица. Но это было лишь секундное помешательство. Я продолжал идти, также спокойно, как и раньше, будто передо мной не стояло два амбала, которые могли бы переломить мне хребет одним ударом.

— Привет, паренек. Ты, наверное, ищешь своего друга? Мы можем показать, где он. — Бен сделал недвусмысленный жест рукой, намекающий на определенные устремления братьев относительно меня.

Я сдержал неприязнь и продолжал идти.

— Ты не боишься? — Рассмеялся Бен. — Или просто хочешь оказаться на его месте?

Я молчал и встал прямо перед ними.

— Ты можешь делать со мной все что угодно. Но вы не дождетесь того, что я закончу, как и Люк. Я еще посмотрю, как ты будешь гнить.

Крис схватил меня за руки и согнул напополам.

— Ты забыл с кем говоришь? Утырок! Тебе бы языком ботинки наши вычищать, а не разговаривать здесь. Проси прощения! — Крикнул он мне прямо в ухо.

— Отпустите его! — Голос Деда раздался где-то впереди меня. Крис ослабил хватку, и я быстро выпрямился.

Грегори стоял, напрягая кулаки и смотрел на братьев зверем.

— Отпустите его, я сказал.

Я еще не видел его таким злым. Но в его ярости скрывалось что-то доселе невиданное. Казалось, будто он, наконец, приобрел сознательность. Его глаза сверкали разумом.

— А вот и наш полоумный! — Смеясь, сказал Бен.

Он вытащил из кармана перочинный нож и угрожающе помахал им перед носом Деда, который в три шага преодолел расстояние между нами.

— Отпусти его. — Повторил он.

Он взял меня за плечи и притянул к себе. Крис и Бен не сопротивлялись, не отводя глаз от Деда.

— Ты хочешь быть на его месте? — Оскалился Бен.

— Да что ты с ним церемонишься!

Я не успел опомниться, как что-то сверкнуло у меня перед глазами, лицо Деда сменилось гримасой боли, Бен и Крис отшатнулись назад, а на руках я почувствовал что-то теплое и вязкое. Очень знакомое, как в ту ночь с Карлом.

Я посмотрел вниз. Дед стал медленно крениться и завалился на меня. На моих руках была кровь. Его кровь.

— Дед! — Закричал я. Птицы взлетели с деревьев и понеслись вверх, пугаясь произошедшего.

— Что ты наделал, придурок?! — Завопил Бен. Он ударил брата кулаком по голове, выхватил у него нож, и толкнул вперед. — Бежим, идиот, смываемся, пока нас не заметили!

— А этот? — Крикнул по дороге Крис, но Бен покачал головой.

Я держал на руках умирающего Грегори и смотрел, как закатываются в последнем припадке его глаза. Как кровь вытекает из него, вместе с жизнью и как я, прижимая руки к его ране, не могу закупорить эту дыру.

— Дед, нет, пожалуйста, не надо, Грегори, нет. — Умолял я, рыдая.

Он обмяк у меня на руках и испустил последний вздох, который обжег мне лицо. Я наклонил голову к его мокрой груди и крепче прижал к себе. Я потерял всех.

48

— Вы помните, что было потом.

Я обливался потом в кабинете Сэдока, будто сидел на жгучей, только что растопленной печке. Моя память подкидывала мне все новые кульбиты и я не знал, смогу ли справиться с ними.

— Я, — мой голос дрожал, и я протер лоб, предложенным мне платком, — я хочу поговорить с Саймоном. Вы можете ему позвонить?

Глаза доктора Сэдока изменили цвет, и он виновато посмотрел на меня.

— Мистер Рипли.

Такая интонация не предвещала ничего хорошего. Обычно, она была предупредительной ракетой перед контрольным выстрелом в голову.

— Что с Саймоном? — Я неожиданно для себя стал более уверенным.

— Мистер Рипли, мистер Саймон умер сегодня ночью от кровоизлияния в мозг. Мгновенно.

Снова, все повторяется снова, я снова всех теряю, теряю всех друзей, я снова оказываюсь один, в кромешной тьме, в туннеле, где нет ничего, кроме тумана и вязкой, засасывающей мглы, которая прожигает кожу и проникает в голову, где ты снова одинок.

— Я не помню, что было потом. Саймон, наверное, отвел меня домой. Вернее, он забрал меня к себе. Я помню, что Хейвс что-то кричал, но он, кажется, больше беспокоился о том, что я буду ночевать не в бараке, как все, а не о том, что в лагере очередное убийство.

Сэдок даже не сразу понял, о чем я говорю, лишь спустя несколько минут сообразив, что я просто хочу отказаться от реальности. Я снова хочу вернуться с прошлое, каким бы ужасным оно ни было.

Я проснулся в комнате Саймона, когда уже рассвело. Мне казалось, что все произошедшее было просто сном, но когда я открыл глаза, стало еще страшнее. Кошмар — не то, что ты видишь во сне, а то, что просыпаясь, ты осознаешь его реальность.

— Как ты? — Задал обычный вопрос Саймон.

Я поднялся на кровати и осмотрелся. Внутри ничего не изменилось, темная тень страха сидела за окном, как опытный охотник, выжидая, пока ты выйдешь наружу и наброситься на тебя.

— Варма поймали?

Саймон горько усмехнулся.

— Они найдены застреленными у ворот. Наверное, хотели сбежать.

Странно, но я не испытал облегчения, когда услышал об их смерти. Мне всегда казалось, что после свершения мести мне станет намного легче, но этого не произошло. Я даже жалел их. В конце концов, они тоже были жертвами этой системы и их вина лишь в том, что они поддались ей.

Я услышал странные вопли на улице и вопросительно посмотрел на Саймона.

— Ребята взбунтовались.

Я и до этого-то мало что мог произнести, а теперь и подавно. Только мои широкие глаза выдали удивление.

— Они узнали, что Люка изнасиловали Варма по наводке Хейвса. Они с Оуэнсом, Шарпом и остальными насиловали ребят.

— Карла и Колли? — Хрипло спросил я.

Саймон кивнул.

— И их тоже. Колли оставил дневник, в котором все описал. Это, наверняка, продолжалось много лет. Для таких, как Хейвс Обитель стала настоящим раем, местом для ублажения своих извращенных фантазий.

Я опустил голову и посмотрел на свои носки.

— Тебе не стоит сейчас туда идти. — Предугадал мои желания Джастин и предупредил меня.

Но как можно остановить циркулярную пилу голой рукой, при этом, не потеряв эту саму руку?

Я молча обул ботинки, натянул куртку и вышел за дверь.

На удивление солнце светило ярче, чем во все те дни, что я провел здесь. Парни бегали по улицам, кто-то просто смеялся, кто-то шел с решительным видом в сторону школы, некоторые били стекла в зданиях, но большинство выглядели потерянными. Никого из взрослых на улицах не было. Казалось, что воспитанники, подняв бунт, теперь сами не знали, что с ним делать. Он стал неуправляемой силой в их слабых руках. Я побежал в сторону своего барака, надеясь встретить хоть кого-то, с кем мог поговорить.

Когда я забежал на площадку перед корпусом, где мы обычно играли в футбол, если предоставлялась такая возможность, я увидел, что мои товарищи били кого-то, тихо стонавшего на земле. Я подбежал к ним и увидел, как Малыш Питти, сгорбившись, весь вымазанный в грязи и собственной крови, из последних сил укрывался от побоев.

— Что вы делаете?! — Закричал я.

Мартин, который стоял в центре ожесточенной толпы обернулся, а вслед за ним и остальные ребята.

— Он сдал Люка. — Коротко ответил он и снова обернулся к Малышу Питти, который не успел опомниться и резко вскрикнул, когда на него посыпались удары.

— Что?! — Я подошел к Марти и дернул его за плечо. — Да остановитесь вы! — Беспомощно закричал я. — Кто сдал Люка? Кому?

Мартин отвел меня от толпы, которая теперь спокойно стояла над Малышом и смотрела на его муки.

— Он слышал ваш разговор с Люком, когда он сознался тебе и Саймону, что его привлек Хейвс. Пит, — Мартин презрительно обернулся на истекающего кровью парня, — рассказал все Хейвсу. Он надеялся, что они смягчат ему режим.

Я закрыл лицо руками и присел на корточки.

— Я поверить в это не могу.

Мартин стоял надо мной, уцепившись руками в бока, и смотрел на весь творящийся вокруг хаос, как Зевс с Олимпа, который сначала наслал чуму на город, а теперь наблюдал за тем, кто спасется.

— Они не хотели марать руки и наняли Варма для грязного дела. Люк повесился сам. Он просто не выдержал этого испытания. Как и Колли, и Карл.

Я сквозь слезы посмотрел на Мартина, но тот не смотрел на меня, скользя взглядом по окружающим.

— Вы убили его? — Спросил я, кивая в сторону Малыша Питти.

Марти поморщился.

— Мне все равно, даже если он сдохнет. Он заслужил умереть как собака. — Злобно бросил он и пошел в сторону администрации. Там, казалось, назревало нечто большее.

49

Я вернулся в палату и к своему удивлению увидел там Чака. Казалось, он оставался в том же положении, в котором я оставил его тогда.

— Ты все рассказал? — Уже без злости, с пониманием спросил он.

Я кивнул и сел с ним рядом.

— Саймон умер.

Чак резко вдохнул воздух.

— Когда? Как?

— Кровоизлияние в мозг. Сегодня ночью.

Парень замер, не мигая, смотря на меня.

— Тебе, наверное, надо побыть одному? — Прошептал он.

Я горько рассмеялся.

— Нет, я и так остался один. Смерть забрала все. Она всегда играла со мной, только я по глупости своей не знал, что в этой игре правила меняются так, как захочет она сама.

Чак сглотнул и выронил бумаги на пол.

— Ты все еще читал их? — Удивился я.

Парень поднял свои заметки, сложил их в папку и бросил на матрас.

— Ты все вспомнил?

Я кивнул.

— Только и осталось, что вспоминать.

— Расскажешь? — Неуверенно спросил он.

Я вдохнул и поднял глаза к потолку, как забывчивый ученик у доски, ищущий хоть где-нибудь подсказки.

— Мы подняли бунт и это оказалось единственным способом привлечь внимание. Наверное, это показалось им страшнее, чем расстрел в семьдесят первом. К тому моменту, когда мы штурмовали администрацию, оборонявшуюся, будто крепость от фашистов, в лагерь прибыли Честер и Робин. Они привезли за собой всех: полицию, прессу, медиков. Такое чувство, что в нашем гетто развернулась настоящая война.

Чак внимательно смотрел на меня, как жаждущий глотает воду, схватывал он каждое мое слово.

Я тогда стоял в первых рядах штурмовиков, которые били камнями окна корпуса и ругали всеми известными нам матерками Хейвса и его шайку.

Они закрылись в кабинете директора и окружили себя вышибалами. По крайней мере, теми, кто еще оставался на их стороне. Да, после того как все выяснилось, многие перешли на нашу сторону. Открылся настоящий фронт. Я никогда не был на войне, но то, что мы пережили за те несколько часов хватит на целую масштабную наступательную операцию где-нибудь под Гуадалканалом.

Мы бы с удовольствием перевешали их на площади перед уже разбитой школой, если бы нас не остановили полицейские. Где они были, когда умирали наши братья? Их никогда не увидишь тогда, когда они по-настоящему нужны, но они явились, как грибы после дождя, как черви, вылезшие из-под земли. Хотя, может и к лучшему, они не дали нам взять грех ну душу.

Нас быстро разогнали, большинство побросали в машины и увезли, кого-то забрала скорая, кто-то остался в лагере, для выяснения обстоятельств. Меня спрятал Саймон.

Если бы вы видели во что превратилась Обитель после наших погромов: поймите, она никогда не была Раем, но после бунта стала просто рухлядью. Все здания искалечены, как инвалиды, смотрели на нас своими подбитыми глазами-окнами, то ли укоряя, то ли молясь.

На улицах кровь, стекло, брошенные бутылки и камни, одеяла и тряпки которыми кутали головы мятежники. Мусор и гнилая еда, которой нас хотели кормить сегодня. Документы, растасканные из архивов. Тюрьма с распахнутыми камерами, будто приглашающая на постой гостиница. Безлюдная и холодная зона, которая теперь неожиданно стала солнечной. Будто погода ждала, пока гетто избавится от своих мучеников и теперь радовалась случившемуся.

Я ехал на машине мимо забора к воротам и смотрел на все сквозь полуприкрытые веки, слипающиеся ото сна и усталости. Я покидал Обитель, но если раньше мне казалось, что случись такое, радость разорвет мне грудь, то теперь мне было все равно. Мне было даже все равно на то умрут Хейвс или будут гнить в тюрьме. Просто здесь я оставил все, что мне дорого, а без них радость не была таким уж счастьем. Ничто не может стать величественным, если с тобой нет рядом человека, с которым ты мог бы поделиться.

Я оглянулся на ворота, когда мы уже выехали из Обители и посмотрел на ржавую надпись и засовы. Мне показалось, что я увидел фигуры Люка и Деда, Карла и Колли, которые с завистью смотрели на меня. Они навсегда останутся пленниками того лагеря и даже если в этом нет моей вины, я все равно никогда себе этого не прощу.

50

Вчера были похороны Саймона. Как он и просил, его похоронили рядом с матерью. На прощании было не так много людей: я, доктор Сэдок, Чак, которого я отпросил на пару дней из клиники, несколько коллег Джастина. Он, по сути, всегда был одиноким человеком, таким же как и я, может, по этому мы с ним и сошлись.

Я сидел на веранде своего рыбачьего домика, покачиваясь в глубоком кресле, накрытый старым афганским пледом с выгоревшим рисунком и держал в руках «Норвежский лес» Харуки Мураками.

Я знаю, что Джастин так никогда и не прочел эту книгу до конца. Я никогда не понимал почему, а он однажды, сказал мне, что так у него остается надежда на что-то хорошее и светлое, что в его жизни еще случится что-нибудь ясное. Но когда его нашли мертвым в его постели, в холодных руках он держал эту книгу, открытую на последней странице.

Я надеюсь, что он хотя бы перед смертью смог ее дочитать.

Я усмехнулся. Получается, самым ясным событием в его жизни стала смерть. Я посмотрел на последние строки романа и подумал, был ли прав автор:

«Все, что отражалось в моих глазах, были бесчисленные фигуры людей, идущих в никаком направлении. Посреди находящегося в нигде пространства я продолжал и продолжал звать Мидори».

Мы живем, чтобы умереть, как бы цинично это не звучало и не надо бояться смерти. Это не наказание, а освобождение. Умерев, не важно верите вы в загробную жизнь или нет, вы избавитесь от тяжкого груза, который вынуждены тащить на своем горбу.

Человек, родился, не потому что захотел, его не спросили хочет ли он увидеть этот мир, но умереть он может по своей воле. Если с приходом в эту жизнь мы совладать не в силах, то уход из нее полностью в наших руках.

Смерть дает нам чистое поле для нового начала. Ведь свято место пусто не бывает и если ушли мы, то это означает только то, что мы освободили место для кого-то другого. Для новой силы, новой реки, мы протоптали новую тропу для новой пары ног.

Я смотрел на гладкую ткань озера и мне стало так хорошо и спокойно от осознания всего произошедшего. Всю свою жизнь я прожил, пытаясь отгородиться от мира, или меня пытались от него отгородить, а теперь я понял насколько сильно хочу стать его частью.

Герой романа потерялся в этом мире, для него единственным маяком стала девушка Мидори, что он понял только в конце.

Я же, понял, что моим маяком стало мое прошлое. Раньше я хотел оторваться от него, как рвут старые сгнившие канаты на корабле, а теперь хотел зацепиться за него, потому что это было единственным реальным проводником в этом мире для меня.

Мое прошлое стало для меня дорогой в будущее.

Примечания

1

Джон Форбс Нэш-младший — американский математик, широко известный как прототип главного героя романа «Игры разума», страдающий шизофренией (Прим. авт)

Content

Татьяна Полозова
Город постоянной темноты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Примечания