Джим Шепард

Книга Аарона

© Jim Shepard, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

Эта книга – художественное произведение. Все имена, лица, места и события являются вымышленными или представлены в художественном переосмыслении. Какое-либо сходство с реально существующими или существовавшими лицами, событиями или местами – совпадение.

* * *

Посвящается Иде

МАМА И ПАПА ДАЛИ МНЕ ИМЯ ААРОН, но папа говаривал, что следовало назвать меня «Что ты натворил», а дядя всем твердил, что меня нужно было назвать «О чем ты вообще думал». Я бил пузырьки с лекарствами, раскалывая их один о другой, и выпускал из клеток соседских домашних питомцев. Мама повторяла, что папа не должен бить маленького ребенка, но отец отвечал, что одного злоключения мне будет мало, а дядя уверял ее, что мое безумное поведение было преступлением по отношению к остальным членам семьи.

Когда я жаловался, мама напоминала, что я сам виновник своих бед и что в нашей семье на боль в зубе принято отвечать шлепком по другой щеке. Мой старший брат постоянно повторял, что у нас никогда не было ни колыбели под спиной, ни подушки под голову. Почему бы тебе не жаловаться побольше, язвительно предлагала мама. Из твоих жалоб можно было бы развести огонь в печи.

Дядя был родным братом матери. Именно он стал называть меня Шимайя, потому что я делал кучу вещей, при виде которых дядя прикладывал палец к кончику носа и произносил: «Бог все слышит». Мы жили в Паневежисе неподалеку от литовской границы в одном доме с другой семьей. Занимали переднюю комнату, в которой было окно с четверным застеклением и большая печь с жестяным листом сверху. Папа постоянно исчезал в поисках денег. Какое-то время он торговал звериными шкурами. Мама хотела бы, чтобы он занялся чем-нибудь другим, но он неизменно отвечал, что у Папы Римского и крестьянина разные задачи. Она мыла пол у чужих людей, и, когда уходила на день, соседи творили, что им вздумается. Они воровали нашу еду и вышвыривали наши вещи на улицу. Когда мама, усталая, возвращалась, ей приходилось с ними ругаться из-за того, как они с нами обращались, а я в это время обычно прятался за кучей мусора во дворе. Когда возвращались старшие братья, они тоже вступали в перепалку. Где Шимайя, спрашивали они, когда все заканчивалось. А я продолжал сидеть за кучей мусора. При сильном ветре мелкий сор попадал мне в глаза.

Шимайя может заботиться только о себе, постоянно повторял дядя, но я-то сам ничего такого не хотел. Я сам себя отчитывал во время прогулок. Я составлял списки из вещей, над которыми нужно было бы поработать. Годы шли как один мучительный день.

Мать пыталась обучить меня грамоте, но без толку. Она брала большой лист бумаги, который вешала на доску, и указывала сначала на птицу или маленького человечка, или кошелек, а затем на букву, с которой начиналось слово. Целый день уходил на то, чтобы заставить меня нарисовать полукруг и прямую черту буквы алеф. Но я оставался настоящим дикарем. Я не знал названий предметов. Когда учителя обращались ко мне, я таращился в ответ. Алеф, бет, гимел, далет, хе, вав, заин. До нашего отъезда моя последняя отметка в хейдере[1] за поведение была «неудовлетворительно», за религию – «неудовлетворительно», за арифметику – «неудовлетворительно», и даже за класс работы по дереву и металлу стояло «неудовлетворительно». Отец говорил, что он в жизни не видел более печального результата, и предлагал нам всем собраться и поразмыслить, каким образом мне удалось такого достигнуть. Мама утверждала, что мои успехи в некоторых областях, кажется, улучшались, но отец отвечал, что даже если бы Бог дал мне вторую и третью жизни, до меня бы все равно ничего не дошло. Он говорил, что человек с сильным характером мог исправить свой путь и начать заново, но трусу или слабаку такое не под силу. Я постоянно мучился вопросом, приходится ли остальным так же трудно в учебе, как и мне. Я вечно волновался при мысли, что со мной будет, если я так ничего и не научусь делать. Быть в моей шкуре представлялось настоящим кошмаром.

В дождливые дни я строил дамбы на улице и менял направление стекающей воды. Я искал доски и палками спихивал их в лужи. Маме приходилось уносить меня из-под дождя, она говорила, что находила меня, витающего в облаках в мечтах о рыбе и блинчиках. Укладывая меня в постель рядом с печью, она приговаривала, что уж я, конечно, ни за что не пропущу никакую болячку, будь то ветрянка, корь, скарлатина или коклюш, и именно поэтому мне предстоит провести всю жизнь мертвым на девяносто девять процентов.

По ночам я лежал и ждал, когда наступит сон, как соседский пес ждал проходящих вагонов. Мама слышала, что я еще не сплю, и подходила к моей постели, несмотря на собственную усталость. Чтобы помочь мне заснуть, она говорила, что если я сильно-сильно зажмурюсь, то увижу, как перед глазами начнут летать огни и планеты, правда, я ни за что не успею их все сосчитать прежде, чем они исчезнут. Она добавляла, что, по словам ее дедушки, это Бог своим маленьким пальчиком двигает всеми огнями и планетами. Я извинялся перед ней за то, как себя вел, а она отвечала, что не волнуется по поводу школы и что ее заботит только то, как я поступаю с нашей семьей и соседями. Она говорила, что часто вместо головы у меня работает язык, а иногда голова работает вместо сердца.

ПРИ ЭТОМ, КОГДА НА СВЕТ ПОЯВИЛСЯ МОЙ МЛАДШИЙ БРАТ, я сказал маме, что был бы не прочь, если бы его бросили в курятник. Весь тот год, когда мне исполнилось четыре, я ходил мрачный как туча из-за заражения, которое пошло от прививки на руке. Мама говорила, что я играл в одиночестве, даже если рядом были другие дети. Два года прошло, а я так ничему и не научился. Я не умел ни плавать, ни ездить на велосипеде. У меня не было ни дедушек, ни тетушек, ни крестных родителей. Когда я спрашивал, как так получилось, папа отвечал, что причиной всему то, что паразиты всегда получают подачки от общества, в то время как достойным людям достаются помои, а мама отвечала, что все из-за болезни. Я посещал хейдер до тех пор, пока отец не вернулся из одной из своих поездок и не сказал маме, что на дворе 1936 год и пора бы мне получить современное образование. Я был счастлив такой перемене, потому что у нашего учителя в бороде вечно застревали кусочки еды, а еще он бил нас палкой по пальцам за неправильные ответы, и у него дома воняло, как в конуре. И я пошел в общеобразовательную школу, и она оказалась намного чище во всех отношениях. Папу впечатлял тот факт, что мой новый учитель одевался по-европейски и что когда он научил меня читать, я и сам начал учиться. Из-за того, что мне было скучно и я никого не знал, я стал читать книги.

Там же в общеобразовательной школе я встретил своего первого друга, его звали Юдель. Он мне понравился. Как и мне, ему в будущем ничего не светило. Он вечно где-то носился с сопливым носом. Мы сооружали плоты и пускали их по реке, а еще упражнялись в плевках на дальние дистанции. Он тоже называл меня Шимайей, а я звал его Пишером. Когда он шалил, ему хватало ума не попадаться и не доводить это до сведения учителя. Однажды утром перед уроками мы так отчаянно заигрались в чижика, что разбили несколько окон в классной комнате. Мы пугали мальчиков, которые ходили с аккуратными портфелями и никогда не снимали обуви. Из-за него мне постоянно влетало дома, а однажды меня вообще выпороли в Шаббат за то, что я переломал надвое семейные ножницы, пытаясь сделать два меча – для меня и для друга. Прежде чем его мать умерла от болезни зубов, она учила его только грустным песням, например о сибирском царе. Когда она умерла, он пришел и искал меня, но я от него спрятался. На следующий день он рассказал мне, как двое стариков вынесли ее из дома на деревянной доске, а потом отец его увел.

В ТО ЛЕТО МОЕМУ ОТЦУ ПРИШЛА ОТКРЫТКА от двоюродного брата из Варшавы, который писал, что для отца нашлась работа на фабрике, где трудился он сам. На фабрике производилась ткань из хлопковой нити. Отец доехал до города попуткой на грузовике, полном гусей, а позже послал за нами. Мы переехали в дом 21 по улице Заменгофа и поселились в квартире под номером 6 – мама заставила каждого из нас вызубрить адрес, чтобы мы всегда могли найти дорогу, если заблудимся, – а младший брат, у которого были больные легкие, дни напролет торчал у заднего окна и таращился на мусорные баки. Нам обоим казалось, что лучшим во всем этом переезде стал магазин портного на другой стороне площади. Портной шил форму для армии, и в витрине его магазина в три ряда стояли манекены размером с ладонь, и на каждом была миниатюрная военная форма. Нам особенно нравились кукольные ленты и медали за заслуги.

Пришло лето, и меня отправили работать на фабрику, которая была так далеко от дома, что до нее нужно было добираться на трамвае. Меня запирали в маленькой комнатке без окон с четырьмя старшими мальчиками и заставляли обрабатывать ткань. Рулоны материи нужно было скрести до тех пор, пока на них не образовывался начес, как бывает на зимних носках. Каждый рулон приходилось обрабатывать часами, и мне с моим ростом приходилось налегать на нож всем телом, чтобы прилагать нужную силу. В жаркие дни пот бежал с меня, как капли дождя с крыши. Другие мальчики говорили: «Какой серьезный молодой человек приехал к нам из глубинки; ему на роду написано стать важной шишкой в городе». А я думал, неужели меня тут держат только для насмешек? И отказался к ним возвращаться.

Отец грозился устроить мне такую выволочку, что бровями будет больно пошевелить, но пока я прятался от него, как мышь от кошки, вступилась мать и сказала, что мне и дома найдется достаточно работы, к тому же через несколько недель начинались занятия в школе. Отец сказал, что это – временная мера, а мать ответила, что пока и так сойдет, и когда в ту ночь они пошли спать и захрапели, я залез к ним в кровать, поцеловал маму и стянул у отца одеяло с ног в надежде, что он простудится.

Из-за того, что меня мучила бессонница, я помогал маме по дому с утра, и она всем хвастала, как ей повезло, что у нее есть сын, который не прочь так рано вставать. Я много работал и составлял ей компанию. Я выносил ведра с помоями и ходил за горячими компрессами, которые нужно было прикладывать к груди брата. Она спрашивала, лучше ли заниматься такой работой, чем бить бутылки и хулиганить, и я соглашался, что лучше. Я все еще оставался таким мелким, что мог ездить на корточках на ручке щетки, которой она полировала полы.

Она говорила отцу, что, по крайней мере, теперь их дети ведут себя лучше, но отец отвечал, что ему они не кажутся ни накормленными, ни послушными. За ужином он шутил, что она готовит как прачка. «Ну и отправляйся в ресторан», – язвительно отвечала она ему. Позже она мне рассказала, что, будучи маленькой девочкой, никогда не жаловалась, поэтому была любимым ребенком своей матери и та всегда держала ее при себе. И так я становился самим собой только в минуты, когда выключали свет, а по утрам снова притворялся, что все хорошо.

В НАШЕЙ НОВОЙ ШКОЛЕ МЫ СИДЕЛИ не за общим замызганным столом, а на настоящих школьных скамьях. Мне хотелось больше книг, но на них не было денег, а когда я пытался просить книги у школьных товарищей, они отвечали отказом. Я не реагировал на издевательства, стараясь дотерпеть до звонка на урок. Когда мама пожаловалась учителю на то, что одноклассники обзывают меня грязным жидом, учитель ответил: «А разве они говорят неправду?», и с тех пор она заставляла меня мыться раз в неделю. Я оставался в этой школе до тех пор, пока учитель не открутил одной девочке ухо, и тогда мама снова перевела меня в хейдер в двух трамвайных остановках от дома, где, помимо прочего, учили польский язык. Но я был запуган и все равно боялся строгих указаний, как собака палки. Мой новый учитель спросил маму, что можно сделать с ребенком, в котором столько ответов. Он как лиса, этот мальчишка, сказал он; в восемь он похож на восьмидесятилетнего. Когда она рассказала о встрече отцу, тот пригрозил очередной трепкой, и пришлось снова уносить ноги. В ту ночь мама села у моей кровати и попросила объясниться, и сначала я был не в состоянии ей ответить, но потом наконец сказал, что понял: большинство людей меня не понимают, а те, кто понимают, ничем не могут помочь.

Двое старших братьев нашли работу за городом – отгонять коз на бойню – и возвращались уже по темноте, и, подобно отцу, считали, что мать должна сидеть дома, поэтому она тайком раскрыла мне свой план по расширению своего прачечного дела. Она сказала, что это, конечно, не золотая жила, но может стать серьезным подспорьем, особенно в канун Песаха и Рош Ха-шаны[2]. Женщина призналась, что потратила немного припрятанных денег на мыло, хлорку и бочки для стирки и что всякий раз, когда отец проходил мимо заначки, у нее по позвоночнику пробегал холодок и волосы вставали дыбом. Я спросил, почему бы ей и не использовать эти деньги, и она так обрадовалась, что пообещала взять меня в дело, когда мне исполнится девять. Это меня очень порадовало, потому что я решил: когда накоплю достаточно, обязательно сбегу в Палестину или Африку.

За неделю до Песаха мы поставили гигантские тазы с водой на огонь, замочили все белье, которое взяли у клиентов, в двух бочках с металлическим ободом, она намылила все желтым бруском мыла, затем мы все выполоскали, пропустили через пресс, вытащили корзины с мокрым бельем на чердак, и там она развесила все на стропилах. Поскольку нам пришлось открыть на чердаке окна для сквозняка, в ту ночь она не могла сомкнуть глаз и шептала мне о том, что есть банды, которые специализируются на зачистке крыш и краже белья, поэтому мне пришлось пойти туда и сторожить, чтобы она могла расслабиться.

«Видишь? Ты умеешь думать о других», – прошептала она мне на ухо, когда на следующее утро поднялась меня будить. Она прижала губы к моему лбу и положила ладонь на щеку. Когда она так ко мне прикасалась, существо, которое все ненавидели, как будто исчезало. И пока этого существа не было, я не показывал ей, что уже проснулся.

МНЕ НЕ НУЖНО БЫЛО НИ С КЕМ ИГРАТЬ, поэтому после школы я шел домой и помогал маме. Днем, пока младший брат спал, мы говорили о том, как прошел день. Я рассказывал ей о военном на лошади у трамвайной остановки, который достал несколько монет из своей седельной сумки и вручил мне, а она спрашивала, поблагодарил ли я его в ответ, и, конечно, я совершенно забыл это сделать. Она соглашалась, что поступок военного странный, и размышляла, не думал ли он в этот момент о собственном сынишке. Мы слушали, как за дверью напротив ругаются соседи, и она поясняла, что отец семейства проводил дни в синагоге, заботясь о жизни в ином мире, пока мать выбивалась из сил, пытаясь всех накормить. Она говорила, что у матери четырнадцать детей, но выжили только шестеро. Я сказал, что, может, в этой семье уже не будет новых детей, и она ответила, что для их матери было бы неплохо, чтобы шестикрылый ангел спустился к этой семье с доброй вестью.

Я помогал маме, но ей хотелось, чтобы вместо нее я помогал бы младшему брату. Он всего боялся. Она держала зажженную свечу у его кровати, чтобы отпугнуть тени из углов комнаты, потому что на его окне не было ставен, и ночью он постоянно боялся, что кто-то стоит на улице под окном или стучит в стену, и, засыпая, брат плакал от страха. Когда она подходила его успокоить, его глаза были до такой степени переполнены ужасом, что я боялся в них смотреть. Отец кричал, чтобы он с этим завязывал, но это только усугубляло ситуацию. Тогда отец напомнил брату о том, что каждый понимает в доме, – родители не обязаны сдерживаться с детьми и имеют право отплатить нарушителю по заслугам. Он все больше распалялся, и матери приходилось утихомиривать его в соседней комнате, предварительно взяв с меня слово присмотреть за братом, и я делал все возможное, чтобы как-то успокоить его.

На прикроватном столике у брата стояло множество лекарств, капель и бутылочек с ингаляциями, и мама учила нас, как следовало повернуть ему голову и заставить податься вперед в случаях, когда брат начинал задыхаться. Он терпеть не мог постоянно оставаться дома и наконец сбежал, оставив записку, что такая жизнь ему надоела, после чего не появлялся два дня. Когда он все же вернулся, мать заперла его в квартире, и тогда он подставил стул к окну, чтобы смотреть на улицу.

Я не понимал его поведения, но мне нравилась его манера никогда ни на что не жаловаться. Когда ему давали какое-нибудь лакомство, он прикрывал его ладонями и рассматривал сквозь пальцы прежде, чем передать кому-нибудь из нас. Если он не дремал и не смотрел в окно, он постоянно был рядом с мамой. Когда он злился, он никогда никого не бил и не кричал, а просто замолкал и не разговаривал по нескольку дней. У мамы было специальное выражение на тот случай, когда он затихал, будто бы мудрость умирала внутри него, – то же самое говорила о ней когда-то ее собственная мать. Она рассказывала соседям, как однажды, когда брат был совсем маленьким, он лег поперек трамвайных путей, чтобы заставить ее остаться, и ей пришлось унести его домой, а когда после она его об этом спросила, он прикрыл ей рот своими ладонями.

ОН ОБОЖАЛ РАДИО, И ИМЕННО БЛАГОДАРЯ ЕМУ я впервые услышал передачу Януша Корчака. По четвергам после обеда я должен был сидеть с братом, а так как жена нашего соседа была туга на ухо, то мы слушали радио через стену. Передача называлась «Старый доктор» и очень мне нравилась, потому что Януша Корчака всегда интересовали другие люди и в особенности дети, пусть даже он постоянно жаловался на одиночество. Еще мне нравилось, что я никогда не мог предугадать, что случится дальше. Иногда он брал интервью у бедных сирот в летнем лагере. В другой раз он говорил о том, за что ему нравятся самолеты. Или пересказывал старую сказку. Он умел подражать голосам животных со скотного двора. Когда я спросил маму, почему передача называется «Старый доктор», она пояснила это жалобами, которые приходили на радио из-за того, что еврейскому педагогу разрешалось влиять на неокрепшие умы польских детей.

В том же году я впервые побывал в ресторане. Отец взял меня с собой, чтобы отпраздновать какой-то свой большой успех, о котором он никогда не распространялся. Впервые в жизни я мог сам выбрать себе еду. Пока я ел, отец проверял мои знания по Яну Генрику Домбровскому, поскольку считал себя доморощенным знатоком истории. За десертом он рассмешил меня тем, как раскалывал скорлупки орехов зубами. В ту ночь мне снилось, что у меня на плече сидит ворон, мы стоим на ветру и у меня за спиной развевается черный плащ. На следующее утро, когда отец одевался, я подошел и обнял его. «Что это с ним сегодня?» – спросил он у мамы, прежде чем уйти.

В ОТВЕТ НА МОЕ БЕЗРАЗЛИЧИЕ СОСЕДСКИЕ ДЕТИ не проявляли ко мне никакого интереса. Иногда они бросали в меня камнями. Прошло еще одно длинное лето. Я хотел научиться ездить на велосипеде, поэтому пошел к мальчику, у которого был велосипед, и мальчик пообещал мне показать. После первого урока я уже мог справиться своими силами, но тогда он бы перестал меня учить. Я встретил Лутека однажды вечером, когда сидел с какими-то незнакомыми детьми, а они твердили, чтобы я убирался, но я их не слушал. У Лутека была кроличья шапка с ушами. Один из этих детей спросил, где он ее достал, последовал ответ: «Между ног твоей мамаши», и вся компания принялась его толкать. Лутека отбросили на меня, и в ответ я толкнул парня, который это сделал, так, что тот упал на спину и ударился головой о брусчатку. Остальные погнались за нами, Лутек показал мне лестницу в подвал рядом с угольным желобом, мы спрятались, и дети пробежали мимо. Я спросил, как он наткнулся на эту лестницу, и он ответил, что прятался тут еще до моего рождения. Пока мы сидели там в темноте, я продолжил его расспрашивать, но он больше мне не отвечал и только молча принюхивался, как собака нюхает воздух.

Он был ниже меня. Он был таким мелким, что рассказывал, что все ошибочно полагают, будто его младшая сестра на самом деле старше его. Он говорил, что его родная деревня – жалкое место. Ее даже не было на карте, и состояла она из трех рядов домов, заборов и грязи. Он отучился год в одной из школ талмуд-тойрес, что на улице Мила, и, по его словам, школа была знаменита тем, что выпускала недоучек. Он говорил, что его отец – один из самых сильных грузчиков в городе и что он таскает тележку, в которую впрягается, как лошадь. Он особенно ловко управляется с огромными механическими клетями из Лодзи. Чтобы их сдвинуть, при нормальных обстоятельствах потребовались бы усилия трех взрослых мужчин. Остальное время силач просиживал в таверне. Он работал на железнодорожной станции неподалеку от двора Ярушевских. Этот район меня пугал. Над кучами шлака поднимался смог, из-за которого воздух над грузовыми доками был вечно черным.

Поначалу мама радовалась, что я нашел друга, но вскоре радости пришел конец, потому что за младшим братом некому стало присматривать, ведь Лутек принялся за мое образование. Он показал, как воровать овощи с тележек, как один может в суматохе отвлечь торговцев от того, что делает второй, даже если торговцы присматривают друг за другом. С помощью французского памфлета, который он стащил из газетного киоска, он доказал, что я ничего не знаю о девчонках, и обнаружил, что в действительности знаю настолько мало, что даже не могу понять, о чем он толкует. Выругавшись в адрес каких-то грязных русских, он также выяснил, что я ничего не смыслю в политике, и это было чистой правдой.

Он научил меня тому, что ничьи проблемы не должны стоять на пути наших развлечений. Я рассказал ему обо всех проделках, из-за которых мы с Юделем попадали в неприятности, включая разбитые школьные стекла, но эти рассказы не произвели на него впечатления. Его семья трижды переезжала, с тех пор как они оказались в Варшаве. И в одном месте его водили в полицию за то, что он сломал дверь дома мальчишки, который стащил его шапку, а в другом его тоже водили в участок за то, что он ювелирным молотком пробил череп какому-то другому мальчишке. Лутек сказал, что тому мальчику потом стало лучше, правда, приходилось носить повязку на голове и его прозвали шейхом.

Я поинтересовался, не влетает ли ему за подобные проступки от отца, на что Лутек ответил, что дела с ремнем пошли веселее после того, как он научился натирать швы чесноком или луком. А еще ему повезло, поскольку отца больше расстраивало заикание сестры. Отец пытался вылечить заикание, передразнивая сестру, надеясь, что оно исчезнет от стыда. Я девочке понравился, потому что, ожидая, пока она закончит фразу, я никогда не раздражался. Она сказала Лутеку, что я – добрый мальчик и ему стоит приводить меня чаще, поэтому он посылал меня с ней разговаривать, а сам тем временем вытаскивал деньги из ее тайника. Он говорил, сестра знает, что он у нее подворовывает, но никогда не жалуется по этому поводу. Когда он набирал достаточно, мы отправлялись покупать сосиски и кататься на трамвае.

В ТЕ ДНИ, КОГДА Я ОСТАВАЛСЯ ДОМА, а младший брат чувствовал себя неплохо, мама заставляла меня выводить его в парк, чтобы он немного подышал свежим воздухом. Он всегда очень радовался этим прогулкам. На заднем дворе с мусорными баками никогда не было ни солнца, ни вообще кого бы то ни было, кроме пробегавших изредка дворовых кошек. Лутек всегда находил нас, куда бы мы ни пошли. Он говорил, что присматривать за чахоточным – еще не конец света и что ему всегда можно найти полезное применение; так, однажды мы уговорили брата стащить банку варенья, а в другой раз заставили петь перед полицейским. В остальные дни мы занимались своим делом, а он просто таскался за нами хвостиком. Когда бы Лутек ни ловил на себе пустой взгляд брата, он интересовался: «Ну и как там погода в Вильнюсе?» – и этой шутки брат никогда не понимал.

По дороге домой я просил его не говорить матери о наших проделках, но по возвращении мама заявляла, что брат должен все рассказать, он рассказывал, и я оставался без ужина. Затем, когда он отправлялся спать, мама садилась в изножье моей кровати и мы смотрели друг на друга. Мы оба молчали до тех пор, пока она наконец не просила меня оставаться порядочным человеком, после чего целовала меня в щеку и желала спокойной ночи. И я лежал в темноте, уставившись в потолок, и думал, что ничего не обещал ей взамен того, что давала мне она, и почти никогда ничего для нее не делал. Затем я начинал планировать, чем завтра займусь с Лутеком.

НА МОЙ ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ мама устроила праздничную вечеринку. На следующий день после праздника сестра Лутека спросила, как все прошло, на что он ответил, будто тут и говорить не о чем. У нас был торт с изюмом, а в качестве гостей присутствовали мой младший брат и Лутек. Младший брат подарил мне альбом со своими рисунками, а мама пошила мне кожаный портфель.

Зимой брат пошел на поправку, пока ему вдруг не стало хуже и его пришлось положить в больницу. Перед тем как он заболел, мама подхватила воспаление легких и целую неделю не вставала с постели, а он проводил все время, уставившись на нее, сидя на краешке ее одеяла. Когда мама просыпалась, она просила меня принести ему свитер, и я спрашивал, не холодно ли ему, но он отвечал, что нет. Он тоже начал кашлять, и она наконец поднялась с постели и закутала ему горло теплым шарфом. Потом, когда она сказала, что чувствует себя значительно лучше, он так обрадовался, что выбежал во двор и скакал под дождем, пока не вернулся весь мокрый и продрогший.

Какое-то время она пыталась вылечить его дома. Она читала ему по вечерам, и он всегда выбирал книгу под названием «Юр» о двух братьях, один из которых был болезненным и постоянно нуждался в присмотре, а второй казался воплощением здоровья, и именно он умирал в конце. Младшему брату всегда особенно нравилась концовка, когда болезненный брат стоит над могилой здоровяка и говорит о том, как ему будет его не хватать.

В конце концов выяснилось, что у брата тоже воспаление легких и ему нужно ложиться в больницу. Его пришлось везти через город на «скорой помощи».

Мама и я, когда могли, сидели с ним. Старшие братья и отец приехали в больницу все вместе один раз. Они привезли большую жестянку со сладостями, которую тут же открыли и начали пробовать.

Брат терпеть не мог оставаться в больнице один и верещал, когда мы уходили. Мама всегда плакала по дороге домой. После трех дней в больнице у брата началась такая сильная лихорадка, что он перестал нас узнавать. Медсестры приносили холодные компрессы, но он так горел, что компрессы тут же нагревались. Они давали ему смоченный в молоке хлеб, и мы помогали открывать ему рот и кормили его этим хлебом.

В тот день, когда он умер, я похвалил его за то, что он ведет себя как взрослый мальчик и держится молодцом. Мама принесла его домой, и он сказал, что хотел бы когда-нибудь купить мне с витрины портного ту миниатюрную форму уланского полка, которую я любил больше всего. Мама ушла в аптеку, и он спрашивал, когда она вернется. Он говорил, что она беспрерывно повторяет, что он выглядит намного лучше, но теперь ее слова звучат все менее убедительно. Брат так тяжело дышал, как будто кто-то сидел у него на груди, и даже те немногие слова давались с большим трудом.

По возвращении мама обнаружила, что он выбрался из кровати, стоит на стуле в ночной рубашке и смотрит в окно на улицу. Она принялась греть ему ноги, положила обратно в постель и сказала, что если он посмотрит на улицу, когда проснется, то все его сны разлетятся. Она отправила меня на кухню и попросила нагреть чайник, если такое задание не кажется мне слишком сложным. Пока я набирал в чайник воды, наблюдал за ними. Она взяла его ладони в свои и попросила посмотреть ей в глаза. Она сказала, что сейчас расскажет ему одну историю, эта история будет очень длинной, и он должен постараться не заснуть, пока слушает. Казалось, он немного пришел в себя и улыбнулся ей в ответ. История была о бедном еврее и султане. Поведав об одном из решений султана, она заметила: «Ну разве не замечательно?» – и когда она это произносила, он умер.

ОНА ДВЕ НЕДЕЛИ НЕ ВСТАВАЛА С ПОСТЕЛИ. Я как мог управлялся по дому. Отец и братья обедали в тавернах. Я сам готовил себе еду. Лутек держался на расстоянии. Когда заходило солнце, мама начинала говорить со мной в темноте. Она не разрешала мне включать свет до прихода отца и братьев. Когда братья ложились спать, отец садился с водкой за кухонный стол и беззвучно плакал.

Мама сказала, что все мне прощает. Она говорила, что каждый из нас мог сделать для младшего брата намного больше. Она говорила, что все еще помнит – когда она была совсем маленькой девочкой, учитель сказал ей: «Я знаю наверняка, что ты сделаешь в своей жизни нечто стоящее». Она говорила, что учитель так говорил своим любимым ученикам: «Представьте, что вы сидите в повозке. Посмотрим, как далеко заведет вас дорога». Она говорила, что учитель подарил ей книгу с дарственной надписью «за прилежное поведение и многочисленные таланты».

Она говорила, что утратила всякое желание работать, но, возможно, со временем оно вернется. Она говорила, что ее чувства как монета в сейфе и что, видимо, ключ сейчас у меня у одного. Она говорила, что знает о том, что отец тратит остатки их сбережений. И добавляла: пускай подавится. Может, тогда он оставит ее в покое.

Она говорила, что в десять лет ей пришлось присматривать за новорожденной сестрой, которая плакала, когда писалась, плакала, когда хотела есть, и плакала, когда у нее возникали проблемы с пеленками. Мама говорила, что бегала по всему дому с сестрой на руках и не знала, чего хочет от нее этот ребенок. Она говорила, что мечтала о том дне, когда вернется мать, заберет сестру и все будут счастливы и довольны тем, как она со всем справилась.

Когда потеплело, мама снова начала готовить и понемногу прибираться. Она стала выходить на улицу. Мой десятый день рождения прошел незаметно, без всяких тортов с изюмом. Однажды утром, когда я поблагодарил ее за завтрак, она сказала, что чем старше становится, тем больше напоминает младенца. Я спросил, чувствует ли она себя лучше и не хочет ли погулять в парке, когда я вернусь домой из школы, и она ответила, что хочет. Она сказала, что иногда чувствует себя так, будто у нее все отняли, и она лишь желает хоть что-нибудь вернуть назад.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ОТЕЦ РАЗБУДИЛ МЕНЯ словами, что началась война и что немцы начали вторжение. Я ему не поверил, и тогда он кивнул в сторону соседской квартиры и сказал: «Подойди к радиоприемнику и сам все услышишь».

Накануне люди провели весь день, заклеивая окна и бегая по улицам, скупая еду. Утром наш учитель сказал, что с завтрашнего дня наша школа, в которую перенесли зенитную батарею, будет находиться под контролем военных, поэтому мы должны оставить на подпись табели с ведомостями и расстаться до окончания войны. Мы хотели подняться на крышу, чтобы посмотреть на зенитку, но солдат не пустил нас на лестницу.

Когда я вернулся домой, отец и старшие братья заклеивали окна, а один из братьев показал мне, как прикрепить к фонарику синий стеклянный фильтр.

В тот вечер мы увидели летящий самолет, из хвоста которого шел дым, и за ним гнались еще два самолета. Другой самолет пролетал так низко над городом, что один солдат взял винтовку и принялся в него стрелять, пока люди на улице не закричали, что солдат ставит под угрозу жизни окружающих, и тот перестал.

Ночью завыли сирены воздушной тревоги, но на протяжении еще нескольких недель ничего не происходило. На следующий день Лутек рассказал, как ему понравились сирены, из-за них всем приходилось вскакивать с кроватей в любое время ночи, и дети из его дома собирались в подвале и могли поиграть. Он говорил, что воздушные налеты любили все дети у них в доме, кроме одного мальчика, мать которого сошла с ума и доставляла всем массу хлопот, выбегая на улицу и срывая экраны с окон, пока сирены продолжали выть.

Несколько дней подряд по вечерам мы ходили в соседнюю квартиру, чтобы послушать новости. Все новости были хуже некуда.

Бомбардировки города продолжались и днем, и ночью без передышки и перетекали в следующий день, а затем и ночь. Мы прятались в подвале, и вой, плач и звуки молитв перекрывали грохот взрывов, если взрывали далеко. Мама сидела, прислонившись к стене, обняв меня, и всякий раз, когда я вставал размять ноги, она спрашивала, куда это я собрался. Отец и братья сидели у стены напротив. Через три дня шум стих и кто-то спустился по ступенькам и закричал, что Варшава сдалась. Мама приказала не выходить, но мы с братьями повылезали на улицу.

В воздухе висел слой пыли и сажи. На перекрестке зияли огромные воронки. Большое дерево на углу разлетелось на куски. Внутренний двор нашего дома был усеян битым стеклом. На улице Гесия что-то продолжало гореть.

Мама увела нас наверх в нашу квартиру. Оказалось, что здесь всего несколько выбитых окон. Она послала нас искать планки, чтобы забить окна, и я отправился к району Лутека. Друг обхватил меня рукой, ухмыльнулся и сказал: «Ну что, мы пережили войну». Я рассказал, что мы ищем, и он отвел меня к уличной изгороди, которая разлетелась в разные стороны от взрыва. Мы вдвоем принесли домой столько планок, что отец приказал матери не трогать меня, куда бы я ни собирался в течение дня. Мы особенно нуждались в воде, потому что из кранов ничего не лилось, и Лутек показал, как наворовать воды из цистерны в его доме.

Мы собирали все, что могло пригодиться. Иногда приходилось убегать, но это случалось нечасто. Разрушенные здания стали прекрасной площадкой для игр, и мы всегда находили в завалах что-нибудь удивительное. У одного здания сорвало весь фасад, и можно было заглянуть в каждую квартиру до самой крыши, и какая-то семья до сих пор жила на верхнем этаже. Они были похожи на магазинную витрину. Одна из ножек железной кровати висела в воздухе. На чердаке воробьи летали между отверстиями, проделанными артиллерийскими снарядами.

Когда я нес воду домой, меня остановил лысый мужчина в грязном зеленом хирургическом фартуке, он нес на руках маленького мальчика. Очки мужчины были засыпаны пылью, и у него была желтая козлиная бородка.

– Куда подевался магазин, который здесь был? – спросил он.

– Вон он, – сказал я ему и указал направление.

Он посмотрел на разбитые стены, завалившиеся одна на другую.

– Я только что нашел его на улице, – сказал он. Мальчик казался спящим. – Он не может идти по всему этому стеклу без обуви. Придется его нести, пока не найду что-нибудь ему на ноги.

Я узнал его по голосу и сказал:

– Вы – старый доктор с радио.

– Может, у тебя дома найдутся башмаки, которые подойдут ему по размеру? – спросил он. Но потом кто-то другой позвал его: «Пан доктор! Пан доктор!», и он повернулся и понес мальчика в том направлении.

КОГДА НЕМЦЫ ВСТУПИЛИ В ГОРОД, толпа притихла настолько, что можно было услышать муху, которая досаждала какой-то женщине в нескольких футах от меня. Лутек сказал, что на параде на его улице было больше шума и что некоторые люди размахивали свастикой в поддержку солдат. На следующий день на рыночной площади не поставили ни одного овощного лотка, а вместо них еще больше немцев выгружали ящики из грузовиков. Один из них заговорил со мной по-польски:

– Принеси нам что-нибудь попить, – сказал он мне, после чего они с друзьями расставили ящики и принялись ждать.

Позже на той же неделе они организовали полевую кухню и раздавали бесплатный хлеб. Казалось, солдаты никак не могли определиться с тем, где должна стоять очередь. Они наслаждались тем, что гоняли людей с места на место. Маленькая девочка с большими ушами три часа прождала с нами в одной очереди, а когда получила свой суп, отдала его Лутеку, сказав, что не голодна. После ее ухода он рассказал мне, что это его соседка и что ее родителей и сестру насмерть засыпало в доме во время бомбардировки. Он сказал, что достаточно было посмотреть на здание, чтобы понять, что их не откопают до самого Рождества.

В ту ночь у нашей двери появились двое немцев, которые искали мебель. Они рыскали по нашей квартире до тех пор, пока не решили, что им здесь ничего не нравится. Потом они пошли к соседям, у которых было радио, и унесли два стула и супницу. После того как они ушли, муж соседки рассказал, что они дергали его за нос плоскогубцами, потому что тот недостаточно любезно с ними поздоровался.

На следующий день польская полиция взяла на себя руководство полевой кухней, а солдаты ушли. А еще через день исчезла польская полиция, а с ней и полевая кухня.

В ТУ ЗИМУ ВСЕ НАШИ МАРОДЕРСКИЕ ЭКСПЕДИЦИИ проходили под проливным дождем. Улицы напоминали болото из-за огромных грязных луж, разлившихся между камнями брусчатки. Приходилось быть осторожными, потому что все было невероятно скользким. Не помогло и то, что в январе евреям запретили выходить на улицу после девяти вечера и до пяти утра. Иногда отцу Лутека приходилось бросать свою тележку посреди дороги и возвращаться за ней на следующее утро. В большинстве случаев она была такой тяжелой, что никто ее все равно не смог бы украсть. Он рассказал нам о том, что один из носильщиков заверял его, будто из-за его крайнего уродства немцы постоянно отрывали его от работы и заставляли с ними фотографироваться. Всем евреям было предписано носить на руках желтые повязки. Лутек заметил, что лишний слой ткани поможет согреться. Постоянно появлялись новые правила. Мама расстроилась из-за одного правила, которое предписывало евреям при посадке в трамвай предъявлять справку о выведении вшей. Затем она расстроилась от того, что мы больше не имели права садиться на некоторые маршруты. Потом она расстроилась из-за того, что мы должны задекларировать наше имущество, и мама сказала, что это – первый шаг к тому, чтобы лишить нас всего, что у нас есть. Отец напомнил, что немцы уже побывали в нашей квартире и не нашли ничего стоящего изъятия. Мы с Лутеком ездили на любых трамваях, на которых только пожелаем, потому что он научил меня носить рубашку с закатанным рукавом поверх другой рубашки с длинным и мы могли спускать рукав, чтобы прикрыть наши повязки. Еще он научил меня спрыгивать, если водитель трамвая особым образом притормаживал, что означало, что немцы ждут на следующей остановке. Однажды мы спрыгнули прямо на какого-то полицейского немца. Он схватил нас за воротники, но всего лишь приказал помочь доктору вычистить все серебро из его серванта в ожидающие машины. Доктор все просил нас быть осторожными. После последней ходки он спросил у немца, можно ли ему оставить солонку его бабушки в виде маленькой лодочки, которую он нам показал, поскольку эта солонка была для него крайне дорога как память, но немец ответил, что нельзя.

– И кто бросает столько вещей? – спросила за ужином мама, говоря о добыче, которую я притащил домой, а отец сказал в ответ, что она ничего в этом не смыслит и что ей следует помалкивать и благодарить Господа.

– Я благодарю Господа, что он живой и здоровый, и хочу, чтобы он таким оставался, – сказала она ему.

– Думаешь, он похож на человека, который станет заниматься опасными делами? – спросил он.

Лутек согласился, что это качество было во мне лучше всего: я совершенно не походил на любителя опасности. Мы специализировались на кладовках и окнах ванных комнат, посмотрев на которые с трудом верилось, что в них может влезть кошка. Я подталкивал его и потом ждал в конце проулка, когда он свистнет. Если все было чисто, я свистел ему в ответ и он сбрасывал мне все, что там находил, и я убегал, чтобы встретиться с ним после.

Когда дело касалось инструментов, у него был талант находить вещи, предназначение которых казалось сначала совершенно непонятным. С прицепа грузовика он стащил короткую толстую проволоку, и, как оказалось, она прекрасно подошла для оконных рам и створчатых оконных переплетов, потому что, пройдя насквозь, она была достаточно твердой, чтобы стучать по крючку до тех пор, пока он не выскочит из ушка.

Он нашел человека, который мог сбыть почти все, что мы находили, почти за ту цену, которую мы просили, поэтому время от времени я приносил маме уголь, а в некоторые дни приходил с мукой, а иногда – еще с чем-нибудь. Однажды ночью я принес домой миндаль, но он не произвел должного впечатления, потому что каким-то женщинам в меховых манто приказали вымыть тротуар их собственным нижним бельем, а потом снова надеть это еще мокрое белье, и маму со всеми остальными заставили на это смотреть, и она еще не отошла от увиденного.

Я сказал об этому Лутеку, и он рассказал мне о том, как однажды увидел сидящего на бочке еврея в окружении немецких солдат, которые резали ему волосы, а вокруг собралась толпа и потешалась. Он сказал, что они только и делали, что резали ему волосы, и он не знал, насколько это расстраивало старого еврея, но там и тогда он себе пообещал, что сделает все от него зависящее, чтобы никогда не оказаться на той бочке. Поэтому что бы с ним ни случилось, он всегда мог себе сказать: ну что ж, по крайней мере ты не сидишь на той бочке.

Мы отпраздновали этот важный разговор, умыкнув из магазина два набора дорогих перьевых ручек, которые запихнули под рубашки, пока ждали трамвай. Трамвай стоял всего в двух кварталах от нас, но не двигался с места уже десять минут, и пассажиры стояли вокруг него.

Мы поспорили о том, не стоит ли просто пойти домой пешком. Мои башмаки уже давно стали маленькими, и у меня полопались волдыри на ногах, поэтому я был за то, чтобы подождать.

Рядом с нами сидела девочка, и Лутек спросил, на что это она уставилась. Она спросила его, на кого уставился он.

– Что это у тебя за шапка? – спросила она.

Он сказал ей в ответ, что она может пойти и поиметь луковицу.

– Уж лучше луковицу, чем тебя, – сказала она.

Потом она сказала, что ручки, которые мы якобы прячем, – это ручки марки Лами. Она их узнала по футлярам.

Я застегнулся на верхнюю пуговицу, а Лутек потер глаза.

Она посоветовала отнести их к Секирской на Вилянув. Когда мы промолчали в ответ, она пояснила, что больше никто не станет покупать такие дорогие ручки.

– Давай просто пойдем пешком, – сказал мне Лутек, и я поднялся. Когда я начал медлить, Лутек отправился без меня.

Я остался с девочкой еще на несколько минут.

– Твой друг, «кроличья шапка», не любит испытывать судьбу.

Я спросил, что, по ее мнению, случилось с трамваем, и она ответила, мол, это хороший вопрос. Я сказал ей, что меня зовут Аарон, и она сказала, что не спрашивала. Я спросил, как зовут ее, и она ответила, что София, а потом повернулась ко мне и пожала мою руку. Я спросил, в какую школу она ходила, и она сказала, в ту, что была в третьем номере по проспекту Мая. Она сказала, ее дразнили за то, что она была там единственной еврейской девочкой. Я сказал, что она не похожа на еврейку. У нее были светлые волосы и маленький носик. Она поблагодарила меня, а потом сказала, что как раз я на еврея похож.

Она спросила, знаю ли я Маньку Лифшиц, и я сказал, что знаю. Она спросила, не тот ли я мальчик, у которого только что умер брат, и умолкла, когда услышала ответ.

Трамвай так и не пришел. Она сказала мне, что у нее был младший брат по имени Леон, старший брат Иехиэль и младшая сестра Сальция, которой недавно исполнилось всего десять месяцев.

Она знала о ручках, потому что у ее отца раньше был магазин канцелярских товаров. Люди со всего города приходили к нему ради качества его бумаги. Он содержал всю семью, а еще бабушку, незамужних Брыжских сестер, их дядю Иковица и Ханку Назельскую с ее родителями. Одно время у ее семьи было столько денег, что она училась в таком детском саду, где нужно было платить за уроки. У ее отца была сестра в Америке, и она умоляла его эмигрировать, но тот ответил, что останется, потому что должен присматривать за магазином.

Когда пришли немцы, они его сильно избили и разгромили их квартиру в поисках золота. В конце концов они ушли с пятью метрами ткани, которую мать подготовила на платье. И даже несмотря на это, ее семье повезло больше, чем их друзьям через дорогу, которых вышвырнули из дома и сказали, что их порода людей слишком долго спала в мягких постелях. Но потом через неделю после этого происшествия в магазин заглянул офицер СС, и он был так восхищен содержимым, что дал отцу указание, чтобы тот распорядился о перевозке всего ассортимента магазина в родной город офицера. Ее отец получил квитанцию.

Раньше они жили на улице Желязной в просторной квартире, но теперь были вынуждены переехать, и их новый район находился так далеко на задворках, некоторые улицы не были вымощены брусчаткой и плавали в грязи, поэтому перед входными дверьми ставили мостки для прохода. Она сказала, что грустно наблюдать, как ее мать ходит по грязи. Она сказала, что ее мать проплакала три дня, а отец заверил их, что они скоро снова переедут, и он сказал, что откроет фабрику по производству метел и что немцы питали к метлам самые нежные чувства.

Она сказала, что брат говорил, еще до ее рождения родители дважды ходили к раввину просить о разводе, это ее бабушка настояла на браке и всем, у кого только были уши, рассказывала, что ее дочь выходит за образованного человека.

Я сказал ей, что должен идти.

– Не хочу тебя задерживать, – сказала она.

Но я не сдвинулся с места и продолжил сидеть, а она сказала, что помнит, как думала про себя, может, переезд ее семьи все изменит, изменит даже ее, и все будет не так уж плохо. Она сказала, что годы перед школой, те, что она не помнила, были, наверное, самыми лучшими в ее жизни. Я не знал, что на это ответить. Наконец, она поднялась, потянулась и сказала, что опаздывает. Потом она наклонилась, уперев руки в бока, и заявила, что если я заткну футляр с ручками за пояс сзади, то его, скорее всего, будет сложно заметить.

СООРУЖЕНИЕ СТЕН НАЧАЛОСЬ, как только потеплело. Поначалу мама обрадовалась новости о том, что юденрату[3] приказали поместить в карантин всех больных евреев. Затем она поняла, что мы можем оказаться в закрытой зоне. Вместе с нашими соседями она пошла, чтобы заявить об отсутствии в нашем здании тифозных, но это закончилось лишь бесплодным ожиданием встречи с чиновником в течение нескольких дней. Он не стал слушать и в любом случае ни на что не смог бы повлиять.

Днями напролет за нашим окном визжали строительные тележки, скребли мастерки и раздавался грохот кирпичей. Стройка начиналась и останавливалась, поэтому иногда целые дни уходили на несколько рядов кладки, а затем внезапно вырастала такая стена, из-за которой не выглянешь. В представлении Лутека, это время подкинуло нам очередную удачную возможность. Когда рабочие как-то вечером закончили смену в тупике на Ниской, мы вынесли оттуда два мешка цемента.

По вечерам мои братья спорили о происходящем. У меня же были другие заботы. Когда бы ни появлялись важные новости, соседи, у которых было радио, стучали нам в дверь. И Голландия, и Бельгия, и Люксембург были захвачены. Я спросил Лутека, верит ли он в то, что Бельгия сдастся, и он сказал, что это не имело значения и, учитывая, как обстоятельства разворачиваются для нас, обязательно случится какая-нибудь беда, если не одна, то другая.

Никто больше не утруждался стиркой белья и мытьем полов, поэтому то, что я приносил домой, оказалось необходимым как никогда.

В мае потеплело и мы работали допоздна. Мы с Лутеком залезли в развалины, я нырнул в проход и начал ждать, и уже собирался выходить, как вдруг София взяла меня за рукав. Она дернула головой, и мы замерли, тихо пережидая, пока не уйдет хозяин магазина с сыновьями. Один держал деревянный молоток, а у двух других были полицейские дубинки. Лутек находился где-то на другой стороне улицы и, возможно, уже давным-давно смылся. Хозяин магазина остановился на углу на сухом участке, а сыновья принялись обыскивать дверь за дверью.

– Думаю, тебе лучше заглянуть к нам на ужин, – прошептала мне в ухо София. Она смотрела вместе со мной сквозь матовое стекло двери, ее щека почти касалась моей. – Мы живем прямо наверху. Можешь принести, что ты там нашел, в качестве угощения.

Ее родители были вежливы и очень обрадовались меду, а мать Софии объяснила своему малышу, что мед – это редкая и дорогая вещь. Меня познакомили со старшим братом Иехиэлем, который учился в ешиве[4]. Ему показалось, что я чересчур близко стою к его сестре. Он заметил, что за слишком частые взгляды на женщин в аду подвешивают за брови. София рассмеялась и рассказала, что из-за того что утренняя молитва брата «Да преумножатся наши дни» звучала как «дешевая рыба», за ним в семье закрепилась такая кличка.

Она познакомила меня со своим младшим братом Леоном, который казался несчастным и в основном молчал. Брат говорил о нем так, словно мальчика не было в комнате, а позже пояснил, что, несмотря на надежды родителей, его уже дважды оставляли на второй год еще до того, как школы позакрывали. Так что теперь получить сертификат об окончании школы представлялось для него таким же труднодостижимым заданием, как доползти до Северного полюса со скоростью улитки.

Мать Софии приготовила то, что, по ее словам, называлось «домашним городским обедом» и в сущности оказалось начинкой из гречки, обжаренной с маслом и луком. Она по ложечке скармливала это яство малышке Сальции, которая сидела рядом с ней на высоком детском стульчике.

Кто-то позвонил в дверь, и София пошла открывать, вышла за порог в коридор и тихим голосом с кем-то разговаривала, прежде чем вернуться к столу. Когда отец спросил ее, что там такое, она ответила, что лавочник Лебил ищет воришку.

Они расспрашивали меня о семье, и поскольку мне нечего было рассказать, я заговорил о Лутеке. Я сказал им, что он любит забираться на электрические столбы, просто чтобы смотреть на людей сверху. Я рассказал, что, когда мы едем в набитом людьми трамвае, он любит болтать о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Брат Софии возмутился, но ее отцу это показалось забавным. София спросила, была ли у Лутека девушка, и я рассказал, что была одна девушка, которой он восхищался, и что он каждый вечер на протяжении целого месяца стоял у ворот ее дома с письмом, в котором рассказывал о своих чувствах, но когда бы она ни выходила, он всякий раз пугался и уходил.

Отец Софии говорил о фабрике метел и о способах, которыми он собирался добыть денег для этого предприятия. Он говорил о дедушке Софии, который в жизни ни от кого не слышал доброго слова и, будучи десяти лет от роду, каждый вечер отсылался ужинать в дом, где жила другая семья, а когда у него самого появились дети, он всегда предпочитал экономить на питании семьи, вместо того чтобы зарабатывать больше. Отец сказал, что, по его мнению, София пошла в деда. В ответ девочка согласилась и добавила, что в целом всех недолюбливает. Отец рассказал о том, что, когда дочери было шесть, ему как-то раз пришлось вышвырнуть ее из магазина за то, что в присутствии одного из самых важных клиентов она высказала мнение, будто бы предложенная отцом цена уж слишком высока.

Сальции не нравилась начинка, и матери приходилось ложкой убирать остатки гречки с ее лица, чтобы затем снова пытаться ее этим накормить. Занятая этим мать спросила, не является ли Лутек, которого я так расписываю, несмотря на все его прегрешения, хорошим мальчиком. Я ответил, что да, а София ответила – нет. Ее отец рассмеялся, а мать от неудовольствия скорчила гримасу. Они никогда не смотрели друг на друга, но семья худо-бедно держалась вместе.

Все притихли. Иехиэль смотрел на меня так, будто во мне ему чего-то не хватало. Отец Софии напомнил мне о комендантском часе, а мать еще раз поблагодарила за мед, который так и не подала к столу. София провела меня до двери, и я не понял, как трактовать взгляд, которым она наградила меня, прежде чем закрыть дверь и оставить в коридоре. Спускаясь по лестнице, я сказал себе, что нет ничего плохого в том, чтобы иметь друзей, но не стоит лезть туда, где мне не рады.

ВСЕ В МОЕЙ СЕМЬЕ ОБРАДОВАЛИСЬ НОВОСТИ о том, что немцы начали воевать во Франции, и потом расстроились, когда узнали, что они взяли Париж. Один из моих братьев сказал: все из-за того, что у немцев есть самолет, который превращается в танк, когда садится на поле сражения. Другой брат сказал, это потому что у них есть такая штука, которая называется бомбой высокого давления, которая окружает парашютистов защитным полем, способным отразить любую пулю. Мама сказала, что один верит в одно, другой – в другое, но чему суждено случиться, обязательно произойдет. Отец сказал, что так или иначе, если верить шутке, которая ходит по заводу его двоюродного брата, Америка выслала нам тысячи молотков, чтобы вышибить из наших голов мечты об освобождении. Стену достроили, она взмыла на три метра в высоту, и еще на метр возвышалась полоса колючей проволоки. Я продолжал помогать матери по дому, и каждое утро она выходила посмотреть на стену. Я спросил, уж не надеется ли она, что в один прекрасный день стену снесут. Через улицу Хлодну рядом с церковью Святого Кароля построили деревянный мост, чтобы объединить два гетто, которые разделяла улица и трамвайная ветка. Дальше внизу Желязна была закрыта воротами, а движение останавливали, чтобы мог проехать трамвай.

Теперь тиф бушевал в доме напротив. Посылки оставляли на тротуаре перед главным входом, потому что посыльные отказывались заходить.

Мама и папа все больше и больше ругались из-за того, чем я занимался. Он говорил, что иметь махера в семье в такое время не так уж плохо, а она отвечала, что большой махер дергает маленького за веревочки. Он замечал, что она не жаловалась, когда перед ней стояла тарелка горячего супа, а она парировала, что когда-нибудь я либо доиграюсь до того, что меня убьют, либо принесу домой тиф.

Каждое утро она обыскивала мою одежду на предмет вшей и мыла мне голову в раковине керосином. Она натирала мне шею и за ушами тряпкой, смоченной в керосине, и так вычесывала мне голову, будто мои волосы были главным виновником всех несчастий. Она напоминала мне, что думала, что мы партнеры. Я говорил ей, что ничего не изменилось. Так где же тогда ее партнер, интересовалась она. Я отвечал, что партнер пошел по собственным делам.

Она споласкивала мне волосы, заворачивала в полотенце, и тогда я получал свой портфель. Я чувствовал себя виноватым и говорил ей, что мы можем поработать вместе завтра целый день, но она отвечала, что уже привыкла ни на что не полагаться. Она спрашивала, скучаю ли я по младшему брату. Твердила, что, не будь она эгоисткой, тоже не выжила бы. Я повторял, что завтра мы сможем работать вместе весь день, она отвечала: ну да, а еще через день можно будет посетить землю обетованную, где все вкушают инжир с медом, рыбу и суп с лапшой.

НА ВОРОТАХ ГЕТТО РАЗВЕСИЛИ ОБЪЯВЛЕНИЯ о том, что на территории могла начаться эпидемия. Мама и папа перестали ходить в кварталы за стеной и просили меня последовать их примеру. Я говорил, что так и поступлю, и продолжал делать то, что хотел. Мама говорила, что в доме через улицу умерло уже семь человек, включая госпожу Ледерман и близнецов Глобус, и задавалась вопросом, неужели нас будут держать за стенами со всеми этими больными людьми до тех пор, пока все не умрут. Брат рассказывал, что, когда наступит мир, всех евреев сошлют на Мадагаскар, и мама вопрошала в ответ, что мы все будем делать на этом Мадагаскаре. «Давайте сначала туда попадем, а там будет видно», – повторял ей отец.

Неделей позже женщина, которая продавала мыло, рассказала маме, что всех евреев выселят из Уяздовской аллеи и всех окрестностей Вислы. Папа спросил, почему мы должны ей верить, и мама напомнила, что эта женщина была невесткой Чернякова. Два дня спустя папа в голос зачитал нам ту же информацию из газеты, как будто мы ему раньше возражали. Еврейское население должно немедленно покинуть немецкий квартал; те, кто жил в польском районе, пока что могли оставаться; а все евреи, которые прибывали в город, направлялись прямо за стену – в еврейский квартал.

Куда они собираются всех уместить, задавался вопросом брат.

– Думаю, они считают это нашей проблемой, – отвечал ему отец.

На следующий день Лутек принес новость о том, что его отцу вместе с другими носильщикам сообщили, что скоро в нашем районе запретят селиться арийцам и что семьи христиан уже торговались об обмене квартир с евреями из других частей города. «И что из этого?» – спросил я, и Лутек ответил: «Ты – идиот» и пояснил, что у нас выдастся занятой денек, когда все эти тележки и прицепы начнут разъезжать из конца в конец, и оказался прав.

В газетах появлялись прокламации, и папа зачитывал их семейству, неизменно сообщая: «А под заголовком “Дела идут все хуже…”». В каждой прокламации перечислялись новые улицы, которые следовало очистить от евреев. На страницах попадались объявления о том, что арийские семьи, которые жили в гетто, обменивали у евреев квартиры за его пределами. Наконец, в октябре всем евреям дали две недели на то, чтобы перебраться в гетто, и было объявлено, что район сокращали еще на шесть улиц, а значит, люди, которые уже обменялись и въехали в дома на тех улицах, теперь должны снова обменивать квартиру. Такое предписание объяснялось необходимостью защитить здоровье и благополучие солдат, а также остального населения.

В результате образовался худший уличный базар всех времен и народов в сочетании с эвакуацией. Каждая дорога, куда ни посмотри, была наводнена морем из людских голов, и мы не слышали ничего, кроме бесконечного кошмарного шума и криков. Мы с Лутеком почти все время проводили у ворот на улице Лешно. Евреи затаскивали внутрь переполненные тележки и прицепы, пока поляки пытались вывезти такие же тележки наружу, и споры о том, кто кого должен пропустить вперед, порождали часы ожидания, прежде чем хоть кому-то удавалось сдвинуться с места. В стычках на брусчатку валились столы, стулья, и кухонные плиты, и сковородки, и половина семейного скарба разворовывалась прежде, чем семья успевала собрать другую. Мы с Лутеком протискивались к повозкам сквозь толпу и уносили все, что могли. Иногда дети или старики, которые сидели в тележке, видели, что мы делаем, и кричали тем, кто был впереди, но в давке отцам или старшим отпрыскам не удавалось вовремя до нас добраться. Мне достались каминные часы, а Лутеку удалось вытащить целый персидский ковер. Немецкая и польская полиция пропускала польские повозки, но спокойно хватала все, что пожелает, с повозок евреев. Когда один из бедолаг пожаловался, его тележку перевернули.

На узких улочках владельцы тележек, которые еще не нашли квартиру, бродили от дома к дому, крича в окна, не осталось ли у кого-нибудь свободной комнаты. Любой, у кого имелась тележка, мог потребовать любую плату, и все вокруг стали носильщиками, поэтому отец Лутека вместе с остальными зарабатывал, заняв тротуар у собственного дома. Люди, которые въезжали, доставали пуховые перины и корзины с бельем, но носильщики намеренно перебрасывали их через забор, и семьям приходилось платить, чтобы получить свое добро обратно. На каждой улице бродили, рыдая и шатаясь из стороны в сторону, потерянные дети. Все, что мы с Лутеком вынесли, было спрятано в подвале дома его отца, там же находилось все, что набрал сам отец.

Нас разделили за день до окончательного срока переезда, меня сшибли на тротуар, когда я пытался подобраться к одной тележке. Я заполз в холл первого попавшегося дома, чтобы отдышаться. Какой-то мальчишка попытался выдернуть у меня портфель, пока я полз, и я стукнул его и оттолкнул. Пытаясь подняться на ноги, я потерял равновесие и чуть не коснулся офицера СС. Офицер и трое его людей наблюдали за польским полицейским, который выронил документы из кожаной сумки. Поляк стоял на проезжей части, крича в толпу, чтобы его обходили, но всякий раз, когда он наклонялся, сумка съезжала у него с плеча и из нее вываливалось все больше документов. Офицер СС и его люди смеялись над этим зрелищем. Даже мне было видно, что эсэсовца боятся. Линия волос у него под фуражкой заканчивалась высоко на шее сзади, и эта щетина производила впечатление некоей опасности человека, который носит такую прическу.

Колени до сих пор болели в месте ушиба, и я прикрывал их руками. Офицер повторил мой жест, и его люди заметили это и улыбнулись. Он прищурился, глядя на меня, как будто бы сказал что-то смешное, затем выпрямился и дал знак своим подчиненным исчезнуть, один из них оглянулся и подмигнул, прежде чем их поглотила толпа.

В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПЕРЕЕЗДА МЫ С ЛУТЕКОМ ПРИМЕТИЛИ фургон, набитый всякими причиндалами для фокусов, – там была позолоченная клетка, набор ножей c гравировкой в виде солнечных лучей в открытом футляре, – мы следовали за фургоном, но были вынуждены сдаться, потому что давка стала совершенно невыносимой. Лутек взбеленился и залез на фонарный столб, чтобы поискать другие возможности, пока я внизу жался к столбу. Мы услышали фанфары гудков и сковородок, ворота во двор, расположенный на противоположной от нас стороне, отворились, двоим привратникам каким-то образом удалось заставить толпу на тротуаре расступиться, и на улицу рядком вышел строй детишек с гудками и жестяными сковородками с деревянными ложками. Мальчик в центре держал еврейскую звезду, которая была закреплена на подвеске у его талии, и флагшток с флагом ярко-зеленого цвета. Из темноты появилось еще несколько шеренг, дети всех возрастов прижимали к груди игрушки и книги и пели.

– Это что еще такое? – спросил Лутек.

Мы не могли разобрать, что поют дети, но они продолжали прибывать, уже по крайней мере двадцать шеренг, за которыми следовали тележки, плотно набитые плетеными перевязанными шнурком корзинами, чугунными горшками, и запачканными в муке хлебными досками, и чемоданами, обмотанными веревками, и связками книг, и поварешек с шумовками, а в конце ехала тележка, груженная углем, и еще одна с картошкой. Другие дети и взрослые дрались за угли и картофелины, которые сыпались на камни мостовой, когда тележки сворачивали на улицу. По краям они были заставлены цветочными горшками с геранью, а снизу к ним были подвешены гирлянды из шумовок. Люди, которые управляли повозками, надели птичьи маски ручной работы с плюмажем и перьями. Мы протолкались ближе и услышали, как кто-то сказал, что это выселяют сиротский дом Корчака. А затем показался он сам, мелькнув своей лысеющей головой и желтоватой козлиной бородкой, – он вышел последним, и ворота резко захлопнулись за его спиной. Он тянул под руку тучную женщину примерно одного с ним роста и одновременно пытался поравняться с последней тележкой. Женщина, казалось, была сильно напугана толпой.

Процессию несло в нашу сторону, и какое-то время толпа тащила нас вслед за ними. Я задавался вопросом, узнает ли он меня, но он не узнал. Им с тучной женщиной приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Она спросила, как долго он рассчитывает продержаться без сна, на что он в ответ прокричал, что когда был молодым, мать заходила к нему в комнату посреди дня и за ноги вытаскивала его из кровати. «Она спрашивала, неужели я таким вот образом собираюсь стать доктором», – прокричал он: «Гуляешь всю ночь напролет». И я ответил ей: «Что, доктором? Я-то думал, что учусь на алкоголика».

Мы проследовали за ними к воротам малого гетто на улице Хлодной, где немецкая и польская полиция проверяла удостоверения личности. Пропустили все тележки сиротского дома, кроме одной. Тележка с картошкой осталась возле домика охранников. Извозчик, уперев руки в бока, наблюдал за тем, как двое польских полицейских распрягают его лошадь. Он стянул маску, и та висела у него под подбородком. Перо трепетало за ухом.

– Что происходит? – спросил Корчак польского полицейского, который стоял напротив нас. – Почему не пропустили мою повозку?

– Это не ваша повозка, – сообщил ему один из немецких полицейских.

– Нет, это моя повозка.

Они начали спорить об этом на немецком. Тучная женщина пришла в ужас и пыталась протолкнуть Корчака в ворота, но он оттолкнул ее руки. Он что-то крикнул немцу в лицо, после чего повторил то же самое польскому полицейскому. Что-то такое, мол, если немец не вернет картошку, он подаст жалобу о краже его начальству. Скучающее выражение исчезло с лица немца, и он произнес по-польски:

– Так ты меня пытаешься запугать, жид?

И тут Лутек так сильно дернул меня сзади за рубашку, что она порвалась.

– А вы тоже с ним? – спросил польский полицейский, делая шаг в нашу сторону. Он указал на Корчака дубинкой. – Он пьян?

– Я понятия не имею, что с ним, – сказал я полицейскому, и Лутек снова дернул меня, а женщина, которая держала курицу в плетеной клетке, протиснулась вперед и почти снесла полицейского с ног. Он ударил ее дубинкой сначала раз, потом еще два, и Лутек закричал мне в ухо: «Что это, по-твоему, такое? Представление?» – и так резко меня рванул, что я упал на колени, после чего он поднял меня на ноги и утащил вниз по улице.

СЕМЬИ СЕЛИЛИСЬ В КОРИДОРАХ И СРАЖАЛИСЬ за место на тротуаре. Одна заняла нашу лестничную клетку у верхнего этажа. Они проветривали свою одежду и постельное белье на наших перилах. Никто не предупреждал, что гетто закроют и рынки за стенами объявят незаконными. Перед продуктовыми магазинами выстроились очереди, и весь товар был скуплен. Наша семья, конечно, не была к этому готова и не запаслась деньгами. К соседям напротив въехали еще две семьи, и мама сказала, что к нам тоже кто-нибудь заселится – это лишь вопрос времени. Когда она жаловалась по этому поводу, отец напомнил ей, что христианка, которой принадлежал этот дом, прожила здесь тридцать семь лет и, когда ей пришлось выехать, она оставила почти всю свою мебель. Он подбадривал себя зачитыванием списков убитых немцев из газеты. Он называл этот раздел «своим счастливым уголком». Кроме того, он доплачивал десять грошей за немецкую газету, в которой демонстрировались города, попавшие под бомбежки союзников.

Мы слышали, что малое гетто напротив Хлодной привлекло зажиточных евреев и было не так плотно забито людьми. Сосед рассказал, что в квартире напротив жило девять человек на одну комнату. Семья с нашей лестничной клетки пригласила к себе еще несколько родственников и по бартеру обменивала старую одежду и сахарин на улице напротив дома, они также кричали и устраивали ссоры среди ночи. По утрам приходилось через них переступать, чтобы спуститься по лестнице.

Мои родители тоже ругались. Мама говорила, что мы живем как изгои и что квартира грязная, а отец отвечал, что если нет денег на хлеб, значит, и на мыло тоже нет. Она говорила, что, когда мы подхватим тиф, деньги на мыло уже не понадобятся, а он отвечал, что когда мы его подхватим, то ему, по крайней мере, не придется слушать ее жалобы. Старший брат заявлял им, что, по его мнению, семейные пары не должны ругаться так, как ругались они.

Иногда, если ссора была серьезной, мама ложилась рядом со мной и плакала. Я клал руку ей на голову и говорил себе, что мне без разницы, что они делают, потому что я хожу куда хочу и делаю что пожелаю.

Но я не спал из-за вшей. Наконец, мама прокипятила мой свитер, который так кишел вшами, что можно было заметить, как он движется, но гниды пережили кипячение, и единственное, что с ними можно было сделать, – это выгладить утюгом. Гниды оставляли серые маслянистые пятна, плавясь под раскаленным утюгом, и исчезали лишь на время, потому что какую бы вещь мы ни дезинфицировали, она тут же снова заражалась от всего остального. В области ремня мне приходилось так худо, что со стороны казалось, будто я постоянно поправляю штаны. Я просыпался, почесываясь. По утрам я пробегал ногтями по коже головы и стряхивал все, что мог вытащить оттуда, на горячую крышку плиты, так что можно было наблюдать за тем, как они шипели.

Однажды, когда я, отчаянно почесываясь, забрался в трамвай, полицейский поляк приказал мне отдать ему мое пальто. Я был слишком мелким для этого пальто. Я показал поляку на локти, которые протерлись насквозь, но он сказал: «Все равно давай его сюда». Я ответил «конечно» и добавил, что только вернулся из больницы, где лежал с тифом. Я прошелся пальцами по волосам, стряхнув вошь с рукава, и придвинулся ближе к поляку, после чего тот отошел к задней площадке вагона и выскочил на следующей остановке.

Папа вернулся домой с фабрики с новостями, которые, как он считал, были хорошими. Его двоюродный брат превратил часть фабричного зала в ночлежку для беженцев, которые оказались в состоянии платить, поэтому ему пришлось уволить некоторых сотрудников, но отца в их числе не было. Отец волновался по этому поводу из-за того, что они не сильно-то ладили с двоюродным братом.

Чтобы отпраздновать успех, он принес домой хлеб, и луковицы, и мармелад, который мы не видели с тех пор, как начались продуктовые карточки, и который мои братья прикончили до моего возвращения. Мы доели оставшийся хлеб и луковицы с кишке[5], которую мама приготовила из бычьих внутренностей с приправами. Отец не зачитывал вслух из газеты. Мимо проехал немецкий грузовик с громкоговорителем, его единственным сообщением по-польски была новость о том, что отныне запрещается говорить о «еврейском гетто» и что с этого дня правильным названием считается «еврейский квартал».

– Ну и как тебе тут нравится, в еврейском квартале? – поинтересовался у матери отец.

– Как по мне – немного тесно, – ответила она ему.

ЛУТЕК НАШЕЛ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ПУТЬ ИЗ ГЕТТО еще до того, как оно стало закрытым. Он показал мне его однажды утром во время ливня, когда все попрятались по домам. Вниз по аллее, которая шла рядом с улицей Приязда, владелец одной из квартир построил что-то вроде хозяйственного сарая, стены которого он замотал мелкой проволочной сеткой и обил деревом, чтобы всякие проходимцы не воровали его мусорные баки. Внутри сарая за баками Лутек проделал ход, который начинался как канализационный сток. Вонь была удушающая, и когда я впервые это увидел, я решил, что ни за что в жизни не смогу в него забраться. Мне пришлось лечь на спину и оттолкнуться каблуками, и протискиваться сначала одним плечом, потом другим. Я спросил, почему он не сделал этот ход больше, и он ответил, что на него ушло много труда и чем меньше ход, тем лучше, так его проще спрятать, и ему нравилось, что только мы можем в него пролезть. У сарая была крыша, поэтому, когда мы попадали внутрь, нас уже никто не мог заметить. И еще он прибил поверх отверстия лист железа, поэтому даже если кто-то и зашел бы в сарай, он не заметил бы ход. Я спросил, когда он успел его проделать, и он ответил, что работал после комендантского часа. Я сказал, что это великолепно, и он сказал, что да, так и есть. Я заметил, что он сделал всю работу сам, и он с этим согласился и сказал, что, учитывая это обстоятельство, его доля будет семьдесят к тридцати.

А потом у нас ушло несколько недель на подготовку. Он договорился с какими-то польскими мальчишками, бандой с Луцкой улицы, что за пять злотых за ходку они будут защищать нас от вымогателей. Друзья его отца носили нам то, что им хотелось обменять по бартеру по ту сторону гетто, и так мы вытаскивали постельное белье, столовое серебро, инструменты и кастрюли со сковородками, и все, что только можно было протащить, а приносили муку, картошку, молоко и масло, лук и мясо. Лутек мог за раз притащить двадцать кило картошки или лука. Иногда на другой стороне встречались знакомые дети, которые ссорились между собой, набивая сумки. Маленькие дети заскакивали на стену и ждали, как бельчата. Когда появлялась полиция, все прятались по своим норам.

Другие банды тоже прослышали о ходе и начали им пользоваться. Когда мы пытались их остановить, нас били. Мы вернулись с металлическими трубами, но они взяли количеством, а также тем, что были крупнее. Стоило им взять дела в свои руки, как они устроили такой шум и гам, что одного мальчишку поймала еврейская полиция. Его передали немцу, и тот выстрелил ему прямо в лицо. Позже мы видели, как он лежит на улице с вывороченной щекой, спиной на канализационной решетке. Я не хотел смотреть, но Лутек подошел к нему и стоял, подбоченясь, как будто убийство этого парня было его затеей. Наш лаз замуровали цементом, и Лутек сказал: «Я три недели каждую ночь над ним работал».

Сначала мы пришли в полное уныние, но потом он сказал, что мы выбрали самый трудный путь и что один из друзей его отца числился теперь в еврейской полиции и стоял на воротах на улице Лешно. Он последил за ним день или два. Все три полицейские бригады держали собственные сторожевые посты, немецкий и польский посты были по одну сторону стены, а еврейский – по другую. Мы называли евреев «желтой» полицией из-за повязок на руках, а немцев и поляков – соответственно «синей» и «зеленой» по цвету формы. Лутек сказал, что желтая полиция следила за евреями, а за желтой полицией следила синяя полиция, а за синей полицией следила зеленая, а за зеленой полицией присматривало гестапо. А где было гестапо, поинтересовался я, и он сказал «Ага!» так, как будто я сказал нечто умное. Все вечно кого-нибудь подзывали подойти и перевезти что-нибудь для солдат или передать через ворота какие-нибудь детали по работе, и во время одной смены зеленая и синяя полиция наладила дела с другом Лутекова отца.

– В общем, штука заключается в том, чтобы каждый получил свой кусок, – сказал Лутек.

Желтые брали пять злотых за посылку, синие брали десять, а зеленые двадцать. Подходящее время наступало, когда постам приходилось обыскивать сразу много машин, за которыми стояла очередь. Нам оставалось только стоять там, откуда все было видно, и учиться ждать, ждать и еще раз ждать. Когда наступал безопасный момент для сделки, друг отца подзывал синего полицейского подойти за ворота, и тут приходило наше время.

Еще отец Лутека рассказал ему о новой системе борьбы с вымогателями: когда они нас окружали на другой стороне стены, мы звали синюю полицию и говорили им, что нас грабят и мы хотим, чтобы все отправились в полицию для разбирательства. Это был знак синим полицейским, чтобы нас арестовать, и в это время вымогатели убегали. В участке мы давали синим полицейским их долю, и как только путь был свободен, они нас отпускали.

Через неделю после начала мы ждали, когда можно будет пройти, и увидели, как София и другая девочка с темными курчавыми волосами проходят мимо с двумя корзинами вещей. Они поставили корзины на пол, болтали и смеялись, и вторая девочка встряхнула своими волосами, как будто только что сняла шляпу, после чего обе сдернули свои повязки, снова взяли корзинки, прошли прямо через все три поста и вышли из гетто. Зеленый полицейский даже произнес нечто вроде приветствия, когда они проходили мимо. София помахала рукой и сказала в ответ что-то такое, что, по всей вероятности, пришлось ему по вкусу.

На следующий день мы пришли к ней домой, чтобы предложить ей и ее подруге присоединиться к нашей группе. «Какой еще группе?» – спросила София, и по ее виду можно было понять, что ее не впечатлила наша схема.

Новую девушку звали Адина. Она была из Барановичей, и по тому, как она говорила нараспев, можно было догадаться о том, что она родом с востока. Она сказала, что на год старше нас. Она была бледной и худой с печальными черными глазами. Она не любила говорить и всегда злилась, когда ее о чем-то спрашивали. Она рассказала, как однажды вернулась домой поздно, потому что относила шитье, и узнала, что немцы вывезли ее двоюродных братьев из города в грузовике и заставили прыгать в открытый огонь. Тех, кто отказывался прыгать, расстреливали. Ей об этом рассказал двоюродный брат, которому удалось сбежать в лес. Потом всю ее семью вместе с другими семьями погнали на запад через три деревни, а отстающих расстреливали, как уток, пока всех наконец не погрузили в три прицепа и не увезли в Варшаву. Она сказала, что взяла с собой лучшую одежду, но ее матери удалось захватить только керамическую супницу с тремя бутылками масла для готовки.

Лутек все расспрашивал ее про историю с огнем, пока София не сказала ему, что, если он не перестанет, она его сама бросит в огонь.

Так что вместо огня мне пришлось спрашивать о масле.

– На что это ты уставился? – сказала мне Адина и скорчила гримасу.

– А он влюбился, – сообщил ей Лутек.

– Он меня нервирует, – ответила она ему.

– С чего бы это твоей матери было спасать масло? – спросил я еще раз.

Она пояснила, что у ее семьи когда-то был магазин и в нем продавалось масло, которое ее отец изготовлял собственными руками и которым очень гордился. Он умер до начала войны, и магазин прогорел до того, как пришли немцы. Ее мать с горечью вспоминала эту историю, и, когда бы кто ни попросил ее дать в долг или сделать одолжение, она всегда отвечала: «Конечно, всегда приятно любиться на чужих простынях». Лутек сказал, что это могло бы стать девизом нашей группы, и София снова спросила, с чего он решил, что у нас будет группа.

– Мы с таким же успехом можем что-нибудь и сделать, – сказала Адина.

Она сказала, что дома у нее всегда находилась работа, но здесь стоило ей только выйти, как она возвращалась обратно в квартиру, потому что какими делами ей заниматься на улице?

Лутек спросил, каким образом они решили, что могут просто проходить через ворота, и Адина сказала, что у нее всегда был талант к таким штучкам. Когда они добрались до города и попали в центр для беженцев, она сказала матери, что спрячет деньги и позаботится о том, чтобы идти первой, когда их семью построят для обыска. Одна фольксдойче долго прощупывала волосы Адины, как будто в них спрятаны сокровища, а потом нашла узелок в кармане ее юбки и вытянула его с криком: «О, а это что такое? Бриллианты?» – и только высыпав содержимое узелка на стол, поняла, что это всего лишь леденцы. Другая фольксдойче засмеялась, и та женщина ударила Адину по лицу и вышвырнула из комнаты, так и не найдя золотых монет, которые при ней тоже были.

МЫ ПРОРАБОТАЛИ ВМЕСТЕ НЕДЕЛЮ, когда какая-то старая полька схватила Адину и начала кричать «Контрабандистка! Контрабандистка!» в тот момент, когда проходили назад через ворота, и Лутек схватил старуху и начал кричать то же самое, а друг его отца был вынужден передать всех троих зеленой и синей полиции, чтобы те сами разобрались. Мы с Софией отошли на квартал, прежде чем остановиться и понаблюдать за ситуацией. По нашим правилам, когда кого-то останавливали, остальные должны были обязательно продолжать идти. Старая женщина сотворила такой рэкет[6], что было слышно там, где мы стояли. София сказала, что Лутек подбросил то, что нес, ей в сумку.

– Теперь точно затянется, – сказала она, и я ответил, что она, наверное, права. Нам некуда было пойти. Она переживала, что Адину побьют, даже если потом и отпустят, и сказала, что лучше бы она оказалась на ее месте. Когда ее поймали, синий полицейский побил ее, но не так сильно, благодаря тому, что она была хорошенькой.

– И что делает стариков такими? – спросила она.

Я ответил, что не знаю.

Она рассказала, что через несколько дней после сдачи города кто-то сказал ее матери, что отец ее отца, то есть второй дедушка Софии, хочет ее видеть. До этого София никогда его не встречала. Он был каким-то раввинским ученым, но она не знала, каким именно.

Я ждал, когда она продолжит. Мне было приятно, что мы вот так разговариваем.

Она сказала, что, по словам ее родителей, у этого деда полно денег, она не знала откуда, и что мать очень обрадовалась, потому что надеялась, что это обстоятельство поможет им эмигрировать. София никогда не виделась с дедом, потому что когда ее отец взял в жены не ортодоксальную еврейку, отец отца сказал, что в его понимании он теперь все равно что мертв, он его уже похоронил и скорбел о кончине.

– И каким он оказался? – спросил я.

– Единственное, что рассказал мне отец, – это что старик писал письма Богу, – сказала она. – Мне это показалось неинтересной идеей. Я размышляла о том, что он с ними делает.

– И каким он оказался? – спросил я.

– Все, что когда-либо говорила о нем моя мать, – это что он мог копать деньги из-под земли, – ответила она.

Какой-то трамвай пропищал тормозами за поворотом Хлодной, и, когда она прикрыла рот пальцами, я захотел, чтобы она оказалась сейчас в каком-то тихом и безопасном месте.

– Так вот теперь меня призвали с ним повидаться – только меня, и мама очень обрадовалась и с нетерпением ждала, а отец разозлился на нее за то, что всех переполошила. Я помню, как они суетились насчет того, что мне надеть, а затем меня доставили в большой темный дом и сказали войти. Дверь открыла старая женщина, которая тут же исчезла, а я поднялась на один лестничный пролет. Я не различала, куда иду, и должна была искать дорогу на ощупь, переходя между лестничными пролетами, но видела свет на верхнем этаже. Верхний этаж представлял собой длинную темную комнату с наклонным потолком. В конце комнаты за забитым книгами столом сидел старик с бородой. Отдельные стопки книг доходили до потолка. На подоконниках мансардных окон тоже стояли стопки книг. Всюду висела паутина, она была даже у него на лампе, и я замерла, ожидая, когда он что-нибудь скажет. В конце концов я поздоровалась, но он мог быть и глухим. Он поднял голову и знаком указал подойти поближе. Когда я подходила, мне пришлось нагибаться, чтобы не зацепить паутину. Я была на полпути, когда он поднял ладонь, и я остановилась, и он некоторое время за мной наблюдал. Где-то в комнате тикали часы. Я снова поздоровалась с ним, потом сделала еще шаг, и он снова поднял ладонь. Тогда я сказала ему, кто я. Выражение его лица не изменилось, и он сделал взмах рукой вверх, приказывая мне уходить. Я сделала шаг назад, проверяя, действительно ли он имел в виду именно это, и он вернулся к своему чтению.

– Неужели после всего он с тобой даже не заговорил? – спросил я.

Зеленые и синие полицейские потеряли терпение и начали бить Адину и Лутека по голове. Адина прикрыла голову руками, поэтому один из полицейских бил ее по рукам. Затем он прекратил, и все вернулись на свои посты.

– Мне не следует даже находиться рядом с тобой, ты такой запущенный, – сказала мне София. Я положил руку на шею, как будто мог таким образом прикрыть вшей.

Лутек и Адина убежали вниз по Желязной улице, а старая женщина осталась стоять, разговаривая сама с собой еще несколько минут, прежде чем наконец не ушла. Когда она исчезла, София встала и стряхнула грязь с юбки.

– Когда началась война, в плане еды мне всегда удавалось быть хитрее и выкручиваться, в то время как отец и брат стояли и стояли в очередях и так ничего и не могли получить, – сказала она. – Мама думает, что я держусь на ногах благодаря бездонному кладезю вредности. – Она ткнула в грудь большим пальцем. – Я думаю, что она права. Я это чувствую у себя прямо вот тут.

ТИФ БУШЕВАЛ И РАСПРОСТРАНЯЛСЯ ПОВСЮДУ, и дом Софии оказался полностью им охвачен. Она носила при себе жестянку с маслом и парафином, чтобы натираться и отгонять вшей, кроме того, она запретила мне садиться на расстоянии вытянутой руки от нее. Лутеку она тоже запретила, но когда она это сказала ему, он ответил: «Да кто захочет?» Мы наблюдали за уличной торговлей на Гесии. Напротив нас женщина продавала детское белье и подкладку от пальто. Когда она увидела, что мы на нее смотрим, она подняла свое добро с таким видом, будто продавала горшок золота, и сказала нам, что, наверное, с ума сошла – отдавать эти вещи за такие гроши. Бродяжка рядом с ней сидел на руках и держал свою кружку голыми ступнями. Мы ждали в том месте, потому что один человек должен был принести нам заказ, и он опаздывал.

– Может, он тоже подхватил тиф, – сказала София, на что Лутек заметил, что тиф – это очередная тема, от которой его уже тошнит. Значит, мы весь день должны говорить только о еде, как и он, поинтересовалась София, и он ответил, что точно не знает, кто из нас скучнее. Богачи говорили только о том, когда они получат прививку, а бедняки говорили лишь о том, когда они подхватят тиф.

Мама поинтересовалась, были ли мои друзья чистыми, и я сказал ей, что у меня больше вшей, чем у любого из них. Тогда она потащила меня обратно к раковине и еще раз смочила керосином мою голову, шею и грудь. Братья, которые уже собирались на работу, крепко меня держали и подбадривали маму.

– Дышишь ты хорошо, – сказала она, когда я высвободился и она послушала мое дыхание. Она сказала мне держаться подальше от карантинных улиц.

София рассказала, что санитарный инспектор, который отвечал за их дом, поведал ее отцу, что улица Крохмальная была главным распространителем заразы в гетто, и добавил, что немцы сказали, что сожгли бы ее, будь у них такая возможность.

– Я рад, что никто из наших знакомых не живет на улице Крохмальной, – ответил я ей.

Адина сказала, что эта улица была сейчас в любом случае забаррикадирована и всех вывозили большими грузовиками в бани на Спокойной. Было заметно, что ей стало жалко Софию, которая, стоило ей найти одну вошь, вела себя так, как будто настал конец света.

– Разве бани помогают? – спросила София.

Адина сказала, что как-то раз спросила об этом одного человека, но вместо ответа он сказал ей, что детям и рыбам не следует иметь голос.

– Как раз в банях ты и цепляешь вшей, – сказал Лутек. – Или еще в очередях на выведение вшей. А сера, которой они пользуются, все равно ничего не убивает.

– Бритый как гой, – насмешливо бросил в его сторону бродяжка, который сидел рядом с женщиной. – Где твои пейсы? Разве в твоей семье их не носят? Может, они теперь вышли из моды?

– А ты кто такой, главный раввин Варшавы? Заткни свой рот, – ответил ему Лутек.

Человек, которого мы ждали, так и не появился, и пришло время нового дела, которое мы называли «ловля трамвая». У нас была договоренность с синим полицейским, который работал на сопровождении трамвая под номером 10. Это София на него вышла. Арийским трамваям запрещалось останавливаться в гетто, но номер 10 должен был замедлять скорость, когда сворачивал на Заменгофа, там дежурила Адина, которая оставляла шляпку на голове, если все шло по плану, и тогда Лутек и я бежали за мешками, которые сбрасывались с трамвая.

Однажды нас поймала зеленая полиция, они погнались за Лутеком вместо меня, а я спрятался в магазине, где продавались спички, сигареты и маленькие бутылочки самодельных лекарств, до тех пор, пока хозяин не решил, что я собираюсь что-нибудь украсть, после чего вышвырнул меня за дверь. Ко мне подошел желтый полицейский, который стоял с велосипедом рядом с молодой женщиной. На нем была его собственная куртка и брюки, а из желтой формы – кепка и повязка. Ростом он был ниже меня, и у него были огромные уши. Он взял меня за рукав и поинтересовался, что это у меня в мешке, а я ответил, что мне нужно идти. Он улыбнулся и поднял палец, красуясь перед женщиной. Она была не очень высокой, но все равно выше, чем он.

– Ты меня не узнаешь? – спросил он, и тогда-то я его узнал: он работал одним из бригадиров на фабрике двоюродного брата отца, тем самым, который посылал меня чесать полотно. Его звали Лейкин.

– Сапоги у тебя что надо, – сказал я ему.

– Ей они тоже нравятся, – сказал он, и женщина покраснела. – Сам знаешь, как говорят: констебль в туфлях – это все равно что полконстебля.

Я повторил ему, что должен идти. Он сказал, что я по-настоящему ничего не должен и что у меня выбор: или сесть на руль его велосипеда, или пойти за ним пешком до следующего квартала, где он расскажет немцам о том, что нашел контрабандиста.

Куда я должен с ним идти, спросил я, и он ответил, что он отвезет меня домой. Я спросил почему, и он сказал, что ему нравится делать людям одолжения.

– Мы, коротышки, должны держаться вместе, – сказал он. Он привязал мой мешок лука к раме на заднем колесе, и коснулся козырька кепки в знак прощания с женщиной. Затем он придержал руль, чтобы я мог на него взобраться. Я хотел ему сказать, что его велосипед слишком большой для него, но побоялся, что тогда он меня сдаст немцам.

– До скорой встречи, – сказал он женщине, и она рассмеялась и ответила «Кто знает», когда он отъезжал.

Я был таким костлявым, что ручки велосипеда делали мне больно, когда велосипед подпрыгивал на брусчатке. Я не знал, видел ли кто-то из моих друзей, что произошло.

Он спросил, знаю ли я кого-нибудь еще в Еврейской Службе Порядка. Я ответил, что нет. Он спросил, много ли молодых людей из тех, которых я знаю, хотели бы служить в Службе Порядка. Я ответил, что нет. Какое-то время он молча крутил педали, а потом сказал, что это странно: он получил работу только потому, что его двоюродный брат записал его имя в список. Кто-то вручил ему фуражку, желтую повязку и кодекс с правилами, и вот так просто он оказался на службе.

– Конечно, у нас была кое-какая подготовка, – добавил он в ответ на мое молчание. – Ты мне подыщешь ловильный крюк, – сказал он через несколько кварталов, после того как высадил меня перед моим домом. – Мне нужен добротный ловильный крюк.

– Откуда мне знать, где можно достать этот ловильный крюк? – спросил я у него.

– А откуда кому знать, где достать что угодно? – сказал он в ответ. – Посмотри по углам. И передай от меня привет отцу.

Потом он щелкнул меня пальцем по носу, оттолкнулся и укатил.

ЗНАЯ О ТОМ, ЧТО КВАРТИРЫ ВСЕ РАВНО БУДУТ РЕКВИЗИРОВАТЬ, отец сказал, что он начал подыскивать квартирантов, которые могли хоть что-нибудь платить, потому что было бы неплохо нам, евреям, хоть раз в неделю видеть селедку у себя на столе. Мама сказала, что она согласится только в том случае, если тот, кого он подыщет, сначала пройдет дезинфекционные службы, а потом предоставит их сертификаты о выведении вшей. Она думала, что так покончит с этой проблемой, поскольку очереди на тех станциях тянулись на дни и ночи, но на следующее утро на пороге возникла семья из четырех человек, и один за одним они протягивали ей сертификаты, попутно занося в квартиру все, что принесли из вещей. На каждом из них было по многу слоев одежды, чтобы не мерзнуть и чтобы было легче их переносить. Они не производили впечатления чистых, но, как сказал маме отец, они были не грязнее, чем все остальные. «Должно быть, они купили свои сертификаты вместо того, чтобы отстоять очередь», – сказала мама, и то же самое подумали мы с отцом, но только пожали плечами.

В качестве жеста доброй воли они принесли переваренную кашу с консервированной брюквой, немного фаршированной капусты, которая оказалась намного аппетитнее, и крошечную баночку меда, которую, как сказал отец, можно было придержать для бартера.

Глава семейства оказался высоким мужчиной, который отпускал шуточки, а его жена была низенькой со злыми глазами и казалась разочарованной всем, что было в нашей квартире. Она посмотрела на нашу кухню и сказала: «Лед в горшке, замерзшие краны и ни капли воды». Их дочь сообщила, что ей девятнадцать, а сын сказал, что проголодался. Он был примерно моего возраста. Уже за едой он поделился, что его зовут Борис.

Его родители и сестра заняли кухню, а мои мать с отцом заняли спальню, поэтому остальным пришлось спать в коридоре. Там было еще холоднее. Его ноги лежали перед моим лицом. Посреди ночи он, казалось, догадался, что я не могу заснуть, и начал говорить тихим голосом. Он рассказал, что его семья заняла предыдущую квартиру, где они жили, что они просто вселились в нее с другой семьей. Потом эту квартиру у них отобрали немцы. Он сказал, что в приюте в синагоге все мальчишки воровали хлеб из соседских семей, а то, что они не могли съесть, меняли на гвозди от подков, которыми играли. Он сказал, что достал мед за пределами гетто, когда человек из С. П. отвернулся и притворился, что не видит, как он выходит и заходит обратно. Я спросил, что он имеет в виду под человеком из С. П., и оказалось, что так он называл желтую полицию, потому что их так звали немцы – Ordnungsdienst – или Служба Порядка. Когда мы немного послушали, как храпят мои братья, он спросил, кажется ли он мне сильным.

– Ты это со мной разговариваешь? – спросил я. Он ответил, да, с тобой. Он еще раз спросил, думаю ли я, что он выглядит сильным. Я ответил, наверное.

Он сказал, это потому, что он действительно сильный.

– Контрабандисты едят больше, чем другие люди, потому что они тяжелее работают, – сказал он. У него на щеках были следы от ветрянки, и у него был такой вид, будто он спит на одном полу с заразным больным.

Я сказал ему, что контрабандисты обычно не сообщают всем на свете, что они контрабандисты, и он фыркнул.

– Мне не больно верится, что ты из гестапо, – сказал он.

– Чем черт не шутит, – ответил я ему.

Он спросил, как долго мы тут живем. Он сказал, что терпеть не мог родную деревню и, когда они с друзьями топтались в огороде соседа, сосед выбежал из дома и пытался их побить кожаным ремнем. Потом он отвязывал собаку и та их кусала. Собаки ненавидят бедняков, добавил он, продолжая свою мысль. Он говорил, активно жестикулируя, как натуральный еврей.

Он рассказал, что его вышвырнули из польской Ассоциации скаутов после того, как на замечание, что как еврей он не мог дать присягу на христианской Библии, он предложил командиру своего отряда дать присягу на каталоге запчастей. Он сказал, что его единственный настоящий друг не пришел попрощаться в день их отъезда. Он сказал, что все эти обстоятельства шли ему на пользу, потому что благодаря им он никогда не чувствовал тоску по дому. И было лучше ни по ком не скучать.

Он сказал, что его отец любил приложиться к бутылке и я, должно быть, уже заметил, что он никогда не отказывался поднять тост.

– И почему бы ему отказываться? – спросил он.

Если он ожидал возражений, от меня он их не получил.

– С моей мамулей у вас тоже скоро начнутся проблемы, – сообщил он мне. Он сказал, что пройдет совсем немного времени, и она приобретет уверенность, что ее обманывают, и она будет вечно на кого-нибудь кричать по этому поводу. Я поинтересовался, будут ли у нас проблемы и с его сестрой, и он ответил, что она была такой стеснительной, что как-то сказала ему: если она когда-нибудь выйдет замуж, то церемония будет проходить в чулане, где ее никто не увидит.

Я спросил, что случилось с рукой его сестры, и он ответил, что по дороге в Варшаву его отец разрешил ему взять удила повозки, и он повел ее так неудачно, что, когда они ехали через мост, перевернул всю конструкцию в канаву.

Я спросил, как им удалось поставить повозку обратно на колеса, и он сказал, что придумывает подобные истории, потому что считает необходимым разобраться в собственной голове, что ты можешь сделать, а чего не можешь, и благодаря им он вырос человеком, который держит ухо востро. Настолько, насколько он вообще вырос, добавил я, и он сказал, что покажет мне результаты своего роста при первой удачной возможности. Я рассказал о нем нашей группе и повторил некоторые из его рассказов, и Лутек сказал, что завтра я могу привести его с собой. Адина хотела знать, с чего бы это, и он сказал, что ей не стоит по этому поводу волноваться, потому что друг Шимайи Борис, скорее всего, долго не протянет, особенно учитывая наши планы.

– Почему ты меня так зовешь? – спросил я.

– Разве не так тебя зовут твои братья? – спросил он.

Ночью, когда все заснули, я передал Борису, что ему стоит прийти познакомиться с группой. Он сказал, что с нетерпением ждет, когда станет нашим главарем. Я сказал ему, что все, о чем ему нужно беспокоиться, – это что уроки начнутся с восходом солнца на следующее утро, поэтому ему нужно хорошенько отдохнуть.

МАМА И ПАПА РАССТРОИЛИСЬ, КОГДА УСЛЫШАЛИ НОВОСТЬ о том, что три трамвайные линии для евреев вскоре закроются, да еще в худшее время зимы. Мама вопрошала, за что ей приходится жить в такие чудовищные времена, а отец сказал ей, что будущее, скорее всего, готовит и еще кое-что похуже. Все трамвайные маршруты должны были заменить только одним маршрутом, вместо номера к нему крепился щиток со звездой Давида. Лутек сказал, что более насущная наша проблема – то, что через гетто перестанут пускать арийские трамваи, и через месяц так и произошло.

По этому поводу не последовало никакого объявления, и мы ждали три дня, прежде чем сами додумались. Тогда София спросила, что нам теперь делать, и Борис ответил, что можно начать с того, чтобы перестать быть паиньками. Чтобы продемонстрировать, что он имел в виду, он присоединился к Лутеку, когда тот относил последний сброшенный с трамвая мешок, и сказал парням, которые его заказали, что они ничего не получат, пока не заплатят больше денег.

– Уговор есть уговор, – ответил один из парней.

– Это они согласились на ваши условия. А я ни с чем не соглашался, – сказал Борис, и, по словам Лутека, они обменивались любезностями, и те парни даже начали им угрожать, но в конечном итоге испугались многочисленных патрулей, которые сновали туда-сюда. Он сказал, что Борис держал всех так, как будто даже не замечал полицию, пока не получил, что хотел: не только дополнительный мешок картошки, но и немного розенкового вина[7]. И тем, и другим он поделился со всеми нами.

ЗА УЖИНОМ ОТЕЦ СКАЗАЛ, что ему кажется: куда бы он ни шел, за ним непременно следуют немецкие солдаты. Мама переполошилась и спросила, с чего бы это, и он сказал, что не имеет ни малейшего понятия.

Семья Бориса тихо переговаривалась в задней комнате, и отец предположил, «может, они замышляют переворот».

Мама в который раз подняла вопрос о том, чтобы достать арийские документы, и сказала нам, что невестка Черняковых заверила ее, будто бы это вполне реально и не так уж дорого, но когда она назвала сумму, отец так громко воскликнул: «И это за каждого человека?», что ей пришлось на него шикнуть. Она сообщила, что именно столько стоит свидетельство о рождении вместе с удостоверением личности. Она добавила, что можно найти дешевле, но те выглядели подозрительно даже на первый взгляд.

Отец спросил, как, по ее мнению, нам питаться, пока мы будем копить такую громадную сумму денег, и с кем связываться, чтобы попросить о помощи на той стороне, или мы будем там одни-одинешеньки. Он указал на меня и спросил: «И ты думаешь, этому удастся сойти за арийца?» Он ей напомнил, как она сама говорила, что стоило мне раскрыть рот, во мне сразу слышно еврея.

Мама с грустью посмотрела на меня и сказала: «Аарон, что ты об этом думаешь?»

– Я думаю, что нам и здесь вполне сносно живется, – ответил ей я. Я чувствовал, как у меня горят уши.

– Ну вот, – сказал отец. – Даже он думает, что нам лучше остаться.

Мама сказала, что спросит у моих братьев, когда те вернутся, но по ее интонации уже можно было понять, что она сдалась.

А братья так и не вернулись домой, потому на улице у входа в нашу квартиру их подобрали солдаты с желтыми полицейскими и отправили в рабочие батальоны. Мы слышали крики, но не поняли, что произошло. Мама оттолкнула меня от окна, а потом прибежал сосед, чтобы рассказать о случившемся. Она сказала, что один мужчина вытащил деньги из кармана и дал немного каждому солдату и полицейским, поэтому они его отпустили.

Она решила, что их забрали в Юзефув[8]. По крайней мере так сказал один из полицейских. Отец вытащил все деньги, которые хранились у нас в заначке, и выскочил, пытаясь догнать их прежде, чем они доберутся до полицейского участка. Я ринулся за ним. Время приближалось к комендантскому часу.

Колонна маршировала бегом, а желтые полицейские шли позади, покрикивая и стукая толстыми палками тех, кто отставал. Немцы впереди то и дело оглядывались, и тогда крики и битье усиливались.

– Послушайте, – выкрикнул отец, когда подбежал достаточно близко к последнему желтому полицейскому.

– Убирайся, если не хочешь к ним присоединиться, – предупредил его полицейский. Отец отстал, но я вырвал деньги у него из руки и побежал вперед, потому что заметил впереди Лейкина.

– Вы только посмотрите, кто тут, – сказал Лейкин, когда я упал на ступеньку рядом с ним. – Что, хочешь пойти в трудовой лагерь? А где мой ловильный крюк?

– Я нашел один прекрасный экземпляр, – сказал я ему. – Но у меня к тебе тоже предложение. – Я показал ему деньги, которые прятал под подкладкой пальто.

– Кого спасаем? – спросил он. Я указал на братьев, которые стояли в нескольких рядах впереди. Поглощенные горем, они до сих пор нас не заметили. – А какая мне от этого польза? – добавил он.

– Получишь еще больше этого, – сказал я ему. Правда, насколько мне было известно, у нас не осталось больше ни гроша.

Он заставил нас промаршировать еще квартал, просто чтобы меня помучить, и после этого что-то сказал сопровождавшему полицейскому, они оба ушли вперед, вытянули моих братьев из шеренги и оттащили назад к отцу, который издал такой вопль счастья и облегчения, что чуть не сдал нас всех с потрохами.

– МНЕ НУЖНО ДОСТАТЬ ЛОВИЛЬНЫЙ КРЮК, – сообщил я Лутеку.

– Ловильный крюк? – переспросил он. – На что тебе понадобился ловильный крюк?

Мы опять стояли у старых добрых ворот на улице Лежно, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Шел снег. Лутек пытался восстановить нашу старую договоренность, но друг его отца с трудом справлялся с горой уже имеющихся сделок, поэтому заставлял нас ждать. Лутек беспрестанно втягивал сопли и затем выплевывал их, наблюдая, как они застывают. Наши башмаки вымокли насквозь и расползались, и мы притопывали на месте.

– У меня есть один контакт, которым можно воспользоваться, – сказал я ему.

– Интересно, кто он такой? – спросил он.

– Один парень, с которым я познакомился. Тебе не обязательно обо всем знать, – сказал я ему.

– Решил устроить собственный бизнес? – спросил он.

– Ну, ты-то мне не говоришь обо всех, с кем встречаешься, – сказал я. Я не знал, почему решил ему не рассказывать.

– Что правда, то правда, – согласился он.

– Так ты поможешь мне или нет? – спросил я.

Он подышал на ладони и потер щеки, а потом дал мне адрес магазина на улице Ниской.

– Принеси что-нибудь взамен, – сказал он мне.

Затем что-то на другой стороне улицы привлекло его внимание.

– Он готов с нами встретиться, – сказал Лутек.

МОИ РОДИТЕЛИ ТАК РАДОВАЛИСЬ ВОЗВРАЩЕНИЮ БРАТЬЕВ, что подключили к празднованию даже семейство Бориса. Отец предложил открыть мед, но папа Бориса сказал, что нам стоит придержать его для более торжественного повода. Например, на окончание войны, сказал мой брат, после чего добавил, что слышал, будто бы недавно были бомбежки Берлина. Он вечно болтал о новых мирных договорах, которые, как он слышал, выдвигались на обсуждение через то ли шведов, то ли швейцарцев, а может, через папу римского. Все сидели вокруг стола, курили каждый свои сигареты и рассказывали всем о том, что слышали. Мой отец всегда говорил, что если дать евреям минуту наедине с самими собой, они начнут производить слухи. Мама Бориса сказала, что их деревенский раввин годом ранее предсказывал, что война закончится в этом месяце, поскольку кабалистические расчеты показывали, что чаша еврейских страданий наполнилась до краев. Ее муж произнес ироничное «ура» и предложил поднять тост за такие хорошие новости. Он налил немного водки себе и моему отцу.

Выпив, он начал рассказывать: «Приходит Гитлер к генерал-губернатору и спрашивает, какие меры предпринимаются для угнетения евреев. Генерал-губернатор говорит о всевозможных правах и привилегиях, которые были отобраны, но Гитлера это не удовлетворяет. Генерал-губернатор говорит обо всех вещах, которые украли у евреев, но Гитлер все равно недоволен. Тогда он говорит о гетто и всех болезнях и грязи, но Гитлер все равно остается недовольным. Наконец, генерал-губернатор говорит: «Да, еще я основал Организацию Самопомощи Евреям», на что Гитлер восклицает: «Ну вот теперь ты попал в точку!»

Мои братья засмеялись вместе с ним.

– Давайте выпьем еще и за еврейскую полицию, – мрачно сказал отец, когда они перестали смеяться.

Мы притихли. За окном было слышно, как уличный торговец рекламирует свою газировку и карбид кальция.

– Ну что ж, помог праздничному настроению, – сказал отец Бориса.

К тому времени мама достаточно успокоилась, чтобы улыбнуться.

– Вначале мне нравилась задумка с еврейской полицией, – наконец произнесла она. – Если уж приходится слушать приказы от поляка или от еврея, то почему бы и не от еврея? К тому же они не переворачивали корзины продавцов и не топтали вещи всех подряд.

– Это до того, как они начали сгонять в трудовые лагеря тех, кто слишком беден, чтобы откупиться, – сказал отец.

– Да, то было раньше, – сказала мама.

И после этого праздник по-настоящему закончился. Позже она снова спросила отца, мог ли он вернуть меня на фабрику, и, когда он сказал, что ему повезло, что он сам сохранил должность, она спросила, что он собирается делать, когда я в один прекрасный день не вернусь домой. Он ответил, что детей не сгоняют в трудовые лагеря, и напомнил, что с моим ростом я кажусь даже младше своих лет.

– Если с ним что-нибудь случится, я больше и не гляну в твою сторону, – сказала мама.

– Ты и так на меня больше не смотришь, – сказал отец.

– Эй, мы тут пытаемся уснуть! – крикнул один из братьев из коридора, где все устроились на ночлег.

– Они ругаются прямо как мои родители, – сказал Борис, и в темноте это прозвучало так, как будто он ждал, что я с ним соглашусь.

– Думаю, он спит, – наконец произнес мой брат.

– Нет, он не спит, – сказал ему Борис.

ИЗ-ЗА ТОГО ЧТО МАМА БЫЛА ТАК НЕСЧАСТНА, я познакомил ее с Софией и Адиной, и они обе понравились ей больше Лутека, как я и предполагал. Адина спросила: «С чего это мы встречаемся с твоей матерью? Неужели у нас помолвка?», но София ответила, что все понимает, и сказала Адине, что та не умрет, если сделает кому-нибудь доброе дело. Мы встретились в кафе, и моя мама настояла на том, чтобы купить девочкам чай, несмотря на то, что я видел, как ее расстроила потраченная сумма. Она спросила об их семьях, и на ее лице появилось выражение крайнего соболезнования, когда она услышала их печальные истории. Затем, когда наша встреча подходила к концу, она сказала, что ее подруга, которая приходилась невесткой Чернякову, рассказала ей о представлениях в сиротском доме Януша Корчака, и спросила, не хотим ли мы пойти.

Адина посмотрела на меня, и выражение моего лица ясно говорило о том, что я понятия не имел, что мама собирается такое сделать.

– Не думаю, что девушки хотят смотреть на кукольные спектакли для детей, – сказал я маме.

– Это не кукольные спектакли, – ответила она.

– Я видела их парад, когда им пришлось перебираться в гетто, – сказала ей София. – Это был натуральный цирк.

– Я их тоже видел, – сказал я.

– А ты видел повозки с геранями?

София сказала, что слышала всевозможные байки о Корчаке: будто его увезли в лес и застрелили; будто его забрали в один из лагерей; будто его посадили на лодку до Палестины. Проблема заключалась в том, что он отправился прямо в гестапо, чтобы опротестовать конфискацию какой-то жалкой картошки, да к тому же, придя туда, отказался надевать повязку. Выяснилось, что его побили и бросили в камеру, но через месяц все-таки отпустили.

– Они его отпустили? – спросила Адина, заинтересовавшись этой частью рассказа. – Почему?

София потерла большим пальцем подушечки остальных пальцев.

– Разве он богат? – спросила Адина.

– У него имеются богатые друзья, – сказала ей София. Она сказала, что также слышала, будто его привратника-поляка в тот же день побили чуть ли не до смерти, потому что он лично подал прошение о том, чтобы пойти в гетто вместе с сиротским домом, однако арийцы больше не имели права работать на евреев.

Мы вчетвером слушали разговоры за соседними столиками. Я видел разочарование в маминых глазах.

– Пашут и воруют, пашут и воруют, вот такие времена у нас настали, – сказала она.

Девочки только посмотрели на нее и допили чай. София держала кубик сахара между губами и высунутым языком, и наконец он полностью растворился. Мама поднялась и вытерла глаза. Ну что ж, произнесла она, если нам интересно, новый сиротский дом теперь располагался на улице Хлодной, в малом гетто.

– Мы пойдем, – сказала София.

– Конечно. Там может быть весело, – посмотрела на нее Адина.

– Да, может быть весело, – повторила София.

Мама осталась довольна и вышла прежде, чем мы могли бы изменить решение.

Адина сказала:

– Тебе не удастся заставить Лутека и Бориса пойти.

И София ответила:

– Я даже не буду пытаться.

В тот вечер за ужином мама сообщила всем радостную новость, на что отец Бориса задался вопросом, почему немцы отпустили Корчака.

– Может быть, они сделали его информатором, – сказал Борис.

– Может, он дал им кучу золота, – предположил мой брат.

– Немцы знают, что он – лучший детский специалист и реформатор образования во всей Европе, – сказал отец. – Его знают даже в Англии и Франции. Он, должно быть, самый защищенный еврей в гетто.

– Большая шишка, – сказал Борис.

– Это с ним случился скандал перед войной? – спросил отец Бориса.

– Что еще за скандал? – спросила мама.

Отец Бориса поднял руки в знак того, что не хотел никого обидеть.

– Он потерял свою радиопрограмму и должность в суде для несовершеннолетних, – сказал отец. – Он отправился в путешествие в Палестину, и после этого люди больше не могли смотреть сквозь пальцы на тот факт, что он на самом деле – не поляк Януш Корчак, а еврей Хенрик Гольдсмит.

На улице послышались выстрелы, мы все затихли и прислушались. Суп был сварен из свекольной кожуры и листьев крапивы с маленькими комочками каши.

– Никому не хотелось ставить еврея во главе польских малолетних преступников, – добавил отец. Но я продолжал размышлять о том, почему немцы все-таки отпустили Корчака, а все остальные начали думать о чем-то другом.

В СИРОТСКОМ ДОМЕ ТАБЛИЧКА С НАДПИСЬЮ «Коммерческая школа Ресслера второй ступени» была перечеркнута, и под ней на бечевке висела деревянная доска, которая сообщала, что это – «Детская республика». Маленькие девочки в костюмах, сшитых из кусочков бумаги и прочих лоскутов, провели нас внутрь и указали на складные стулья перед сценой.

– И кого ты должна играть? – спросил я девочку, которая вела меня.

Бумага на ней была в основном окрашена в зеленый, и она сказала:

– Я – дракон.

Сцена представляла собой платформу в конце главной комнаты на первом этаже. Когда все стулья заполнились и люди уже подпирали заднюю стенку, полная женщина, которую я видел, когда Старый Доктор тянул ее по улице, вошла через заднюю дверь и все начали аплодировать. Она принесла кактус, который поставила впереди сцены. Она поприветствовала всех в сиротском доме и сказала, что ее зовут Стефания Вильжинска и что она является старшим учителем. Она представила кактус как свою любимую сиротку и домашний талисман, и все рассмеялись, как будто знали, о чем она говорит. Затем она сказала, что ей доставляет большое удовольствие представить величайшего гуманиста и интеллектуала Польши.

Все снова зааплодировали, и через ту же дверь вошел Корчак. На нем была бумажная корона, и люди начали над ней смеяться. Полная женщина заняла место в переднем ряду.

– Кто-нибудь должен дать стул для того толстого мужчины сзади, – сказал Корчак. – Он кажется слишком респектабельным, чтобы стоять.

Самые маленькие дети в аудитории решили, что это уморительно.

– Всем нравятся мои грубые словечки, – сказал он, когда дети утихли. – Даже разодетым дамам и элегантным джентльменам. Правда, они держатся на расстоянии и никогда не показываются мне на глаза, пока не заболеют их дети. Тогда начинается: «Ну пожалуйста, пожалуйста, вы должны прийти», – хоть посреди ночи.

– Значит, он – доктор? – прошептала моей маме Адина. Мама рассказала ей, что он был известным доктором, а еще раньше работал военным врачом во время войны между Россией и Японией, и в мировую войну, и в гражданскую войну в России.

Он извинился перед теми, кого он назвал «высшим обществом», за периодическое употребление идиша. Он сказал, что хотел бы представить одно из своих выступлений на радио, которое называлось «Одиночество ребенка», прежде чем передаст сцену участникам главного события вечера – домашнего спектакля самых талантливых малолетних граждан, собранных с варшавских чердаков и подвалов.

– Именно здесь можно обнаружить самых интересных людей нашего города, – сказал он, – забытых в чужом подвале.

Он прочистил горло и вытер очки платком, не торопя время. Затем он снова надел очки и начал.

Сначала было смешно, но потом стало грустнее. Я перестал слушать.

Когда выступление кончилось, все зааплодировали и дети подготовили сцену для пьесы.

– Мне понравилось, как он сказал о том, что одиночество – это порт, от которого он всегда отчаливает, – сказала София.

– Мне понравилось, когда он спросил: «Выбираете ли вы сами маршрут или следуете за течением?» – сказала мама.

– Я не следую ни за каким течением, – сказала Адина.

– Ты говоришь, как Борис, – сказала София.

Пьеса называлась «Три путешествия Хершкеле». Главный герой в головном уборе, который он с трудом держал на голове и наличие которого так и не объяснили, прячется в самолете, который направляется в Англию, и по прибытии уговаривает английского короля разрешить всем евреям эмигрировать в Палестину. Затем он прячется в самолете, который следует в Египет, и там находит целую комнату золота фараона, чтобы оплатить всем дорогу. После этого он прячется в самолете, который следует в Германию, и там встречается с Гитлером. Мальчик, который играл Гитлера, был очень хорош. Когда Гитлер увидел кучу золота, он пожалел о том, что натворил, и пригласил евреев вернуться, а главный герой ответил ему: нет, спасибо, но пообещал использовать остаток золота на покупку молока и масла для голодающих немецких детей. В конце на сцене остались только главный герой и Гитлер, и Гитлер поблагодарил героя и спросил, может ли он что-нибудь сделать в благодарность за молоко и масло, и герой ответил, что да, Гитлер мог издать закон, согласно которому все взрослые, проходя мимо детей на улице, должны склонять свои головы в знак стыда, и Гитлер сказал, что так и сделает. Потом герой спел песню о Десяти Заповедях, и вся труппа исполнила танец, после чего выступление закончилось.

Мама аплодировала даже после того, как все остальные прекратили. Она снова плакала.

– Знаю, тебе тоже понравилось, – сказала она мне.

Корчак снова вышел на сцену, чтобы поблагодарить коллектив пьесы, и все снова зааплодировали. Он поблагодарил всех за то, что пришли, и поздравил с тем, что мы все сироты вдвойне, потому что не имели государства и были евреями. Он попросил взрослых помнить о том, что к детям нужно относиться с любовью уже за то, кем они были, и с уважением в знак того, чем они могли стать в будущем. Он попросил детей помнить, что мы не можем оставлять мир в том состоянии, в котором он был, когда мы появились. И еще помнить о том, что нужно мыть руки. И пить кипяченую воду. И открывать окна, чтобы проветривать. Он посмотрел в ближайшее к нему окно и закончил словами о том, что, конечно, сначала нам следует подождать, когда потеплеет.

ДАЖЕ АДИНА ПРИШЛА К ВЫВОДУ, ЧТО ДОКТОР заслуживает уважения, даже если частичной причиной этого уважения было печенье, которое раздавали после спектакля. Позже она сказала, что уже не помнила, когда видела печенье в последний раз, а Борис разозлился, потому что мы не стащили немного для него и Лутека. Когда София сказала, что это не было настоящим печеньем, Адина заметила, что, может, оно и не было печеньем, но определенно было чем-то достаточно похожим.

Мы все были вечно голодными. «Я помню, как мама кормила нас овощами, потому что считала их здоровой пищей», – однажды утром сказала нам Адина так, как будто увидела сон.

Мы стояли перед магазином, который торговал поясами от грыжи, и кто-то кричал на своих детей с крыши дома. Кто-то в доме у нас за спиной на первом этаже все твердил своей жене, чтобы та добавила воды в карбидную лампу. Кто-то еще вылил прогорклое масло с подоконника этажом выше, и масло расплескалось по тротуару перед нашими ногами.

Стараниями Бориса мы начали торговать продуктовыми карточками людей, которые умерли или выехали из гетто, и Борис решил, что лучшие места для торговли рядом с пунктами выдачи, куда приходили мамы с маленькими детьми, и оказался прав. Торговались они с Лутеком, потому что остальные были не в состоянии выдержать детские взгляды. Лутек выторговал деревянные башмаки одного мальчика, держа продуктовые карточки перед носом его матери со словами, что он лишь просит ее накинуть какую-нибудь вещь, и если она хотела участвовать в торговле, ей нужно было научиться ставить себя на место другого. Она взяла карточки и потратила их на брюкву, а ее сын отправился домой босиком. Правда, на улице уже теплело. София говорила, что уже конец мая, хотя Борис полагал, что еще апрель. Лутек примерил деревянные башмаки и сказал, что, как он и предполагал, они идеально подошли.

– А какая польза от него? – сказал Лутеку Борис, имея в виду меня. Но девочки сказали ему оставить меня в покое.

– Моя сестра терпеть не могла шпинат, – произнесла Адина. – А мне он нравился.

– Ты продолжаешь об этом болтать? – поинтересовался Борис.

– Бывало, моя мама говорила, что я должна быть такой чистюлей, чтобы даже коленки блестели, – сказала София.

Я видел, как вши ползают в проборе у нее в волосах.

– Ты и сейчас довольно чистая, – сказал я ей.

Лутек сказал нам, что теперь их квартира стала чище, потому что отец и некоторые другие носильщики начали топить печи деревянными опилками, которые, помимо прочего, были еще и дешевле угля.

– Разве они греют? – спросила Адина.

– А сейчас ничего не греет, – ответил он ей.

– Проблема не в печах, – сказал Борис. – Здравствуй, мать, – обратился он к женщине, которая выходила из магазина с тремя маленькими детьми, при этом все они рыдали. – Возможно, я мог бы чем-нибудь помочь?

Когда они ушли, у него в руках осталась тяжелая шаль.

– Она английская, – заметил он, показывая нам бирку. Они с Лутеком продолжали препираться, споря, мог ли он дать этой матери еще меньше.

Мы попрощались за час до комендантского часа, и я был уже на полпути домой, когда кто-то схватил меня за воротник.

– Ловильный крюк пришелся мне по душе, – произнес Лейкин.

– Приятно слышать, – ответил я, вырываясь. – Мне нужно домой.

– Тебе вечно нужно домой, – сказал Лейкин, как будто в этом крылась какая-то давняя тайна.

Он шел рядом и что-то жевал, не предложив поделиться со мной.

– Мои друзья с Крохмальной улицы хотят побольше знать о том, кто что делает на разных воротах, – сказал он. Он имел в виду желтую полицию, штаб-квартира которой переехала на Крохмальную в январе. Я знал об этом, потому что теперь Лутеку приходилось выбирать другой маршрут через малое гетто.

– А я тут при чем? – спросил я.

– Да создается впечатление, что ты шныряешь повсюду. Я всего лишь подумал, что ты подмечаешь разные вещи.

– Я не мастак замечать разные вещи, – ответил я ему.

– Ну, что-то ты все-таки замечаешь, – сказал он.

Я продолжал идти. Я остановился на остановке трамвая, но там никого не было. Должно быть, трамвай только ушел.

– Вся штука заключается в том, чтобы подмечать всякое разное, – сказал он. – Не то чтобы кто-то хочет как-то навредить общему делу.

Я подождал еще несколько минут и зашагал дальше. Верх одного из моих башмаков совсем оторвался и шлепал при каждом шаге.

– Кроме того, я мог бы дать знать о кое-каких возможностях, в случае если они появятся, – сказал он. – Например, сейчас имеется немного конфискованного лука, который еще никуда не сдали.

– Я думаю, что из нас двоих повсюду шныряешь скорее ты, – сказал я ему.

Он пожал плечами, как будто привык к подобным комплиментам.

– К слову, одной из обязанностей Еврейской Службы Порядка является принятие решений о том, какие квартиры подлежат реквизиции с целью последующего заселения новоприбывшими гражданами, – сказал он.

– Ну, наша квартира уже и так битком набита, – ответил я.

– О, в некоторых квартирах живут по пятнадцать-двадцать человек на комнату, – сказал он мне. – Ты и представить себе не можешь.

Я остановился и попытался перевязать тряпичные штрипки вокруг башмака. Я не мог поверить, что плачу из-за башмака.

– И, конечно, на повестке остается вопрос о том, что будут делать твои друзья, если узнают, что ты сотрудничаешь со Службой, – сказал он. И когда я не ответил и на это, он спросил: – Или ты им уже рассказал?

– Ну что ж, поразмысли об этом, – добавил он, когда мы прошли еще один-два квартала, а я так ничего и не ответил. А когда еще через полквартала я оглянулся, его уже не было.

ВОЗЛЕ МОЕГО ДОМА ПРОИСХОДИЛА КАКАЯ-ТО НЕРАЗБЕРИХА. Группка немцев что-то пинала в кругу, по-немецки ругаясь на то, что она пинала. Я еще никогда не слышал, чтобы люди так кричали. Прохожие останавливались посреди улицы, чтобы понаблюдать. Я не хотел подходить слишком близко, но они были прямо напротив моей двери.

Кто-то лежал на боку на брусчатке, и, когда он застонал от боли, я узнал отца. Я остановился, а потом протолкался ближе, как сделал бы в очереди на трамвай. Еще несколько ударов – и немцы, продолжая его окружать, перестали кричать и теперь разговаривали между собой. Пока они его разглядывали, он ползал у них под ногами. Он увидел меня, но виду не показал. Чувство, что я должен что-то предпринять, приподнимало меня на носках. Я и хотел, но, когда пришло время, у меня сдали нервы. Я остался стоять посреди улицы.

Он поднял вверх колени и согнул плечи, и один из немцев ударил его еще раз так, что он крутнулся вокруг своей оси. После этого он лежал, не двигаясь. Я подумал, что настоящий сын подошел бы к нему и начал сам кричать на немцев. Они перебросились парой замечаний с какими-то любопытствующими немцами на противоположной стороне улицы. Затем все начали толкаться и цыкать друг на друга, а потом ушли.

Несколько человек подошли к отцу, я был в их числе. Рукава и спина его пальто были пропитаны грязью. «Не надо», – сказал он, когда я нагнулся ему помочь. Сначала он встал на четвереньки, а затем поднялся на ноги, немного шатаясь, и пошлепал прочь от нашей двери.

Я последовал за ним. Его походка постепенно возвращалась к привычной. Он свернул на первом углу, к которому мы подошли, и мне удалось его нагнать. Я то и дело заглядывал ему в лицо. Он повернул и на следующем углу, и потом еще раз. Когда четвертый поворот вывел нас обратно к нашему кварталу, он остановился, чтобы убедиться, что немцы ушли. При входе в подъезд он заставил меня первым подниматься по лестнице.

Мама начала расспрашивать, что случилось, и он сказал, что его сбила повозка. Мама расстроилась и закипятила воды, чтобы помочь ему почиститься, и сказала, что его так могли и убить. Он просил ее пришить пару латок на локти моего пальто и пожаловался, что на мне все торчит лохмотьями. Он долго мыл лицо у раковины. Мама расстроилась еще и из-за его пальто, которое не только выпачкалось в грязи, но и лишилось одного из карманов. Она все ныла и ныла из-за подкладки, и в конце концов отец не выдержал и прикрикнул, чтобы она прекратила говорить о пальто, и это ее так испугало и задело, что она больше не произнесла ни слова.

Отец Бориса просунул голову в проем и спросил, все ли в порядке. Когда никто не ответил, Борис выкрикнул из коридора: «В него въехала повозка». Отец начал снова мыть лицо.

Какое-то время после этого случая каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его там на улице. Ночью я не мог уснуть из-за странных мыслей, которые продолжали роиться у меня в голове. Когда я проснулся, у меня во рту была кровь и мама сказала, похоже на то, что я прикусил язык.

Что-то изменилось в папе после этого случая, он несколько дней не ходил на работу. Сидел за кухонным столом у окна, повернувшись ко всем спиной, приложив к голове влажное полотенце, и держал на коленях чашку чая, которую сделала для него мама. Она говорила, что все в порядке и мы просто должны ненадолго оставить его в покое. Иногда он смотрел на меня так, как будто немцы выбили всю смелость из нас обоих. Когда мы с Борисом выходили из квартиры и я попрощался, он легонько мне кивнул.

В ИЮНЕ СТАЛО ТАК ЖАРКО, ЧТО НИКТО НЕ МОГ УСНУТЬ, затем в ту ночь, когда немного похолодало, немцы решили прогнать мимо нашей квартиры всю свою армию.

Целую ночь танки продирались по улицам и по мосту через Вислу. Грузовики грохотали за ними вслед. Мы все стояли у окна и наблюдали за этим, потому что лежать было все равно невозможно. Вся квартира дрожала, и все, что не крепко стояло, звякало и тряслось. Нам пришлось убрать чашки с полок и положить их на пол. Каждые несколько часов мама восклицала что-нибудь в духе «сколько это еще будет продолжаться». Сначала папа пытался лежать в кровати, но через какое-то время даже ему пришлось подняться. Когда взошло солнце, мы все кроме мамы спустились вниз на тротуар, откуда открывался лучший вид.

Процессия продолжалась до полудня. Все немцы Германии ехали куда-то в этих грузовиках. Отец Бориса сказал, что он ни разу в жизни не видел такие машины, как у немцев, но я с трудом различал его слова из-за шума. Солдаты свисали везде и отовсюду. Никто не мог улицу перейти. Одна бездомная собака попыталась перебежать и чуть не лишилась хвоста.

На боках танков белой краской были написаны всевозможные немецкие слоганы. Чаще всего мы видели слоган со словами: «STALIN, WIR KOMMEN»[9]

Некоторые ребятишки поменьше были взбудоражены видом огромных грузовиков, которые тянули гигантские артиллерийские установки. От темно-коричневых дизельных выхлопов у нас всех заболела голова, и мы вернулись в квартиру.

В ту ночь мы слышали взрывы в городе, а на следующее утро сообщили, что русские бомбили Варшаву. Бомбы упали на Окече, Театральную площадь и на трамвай рядом с Александровским мостом, при этом убив всех пассажиров.

– Что это ты все говоришь о своей матери? – спросил позже в то утро Борис. – Думаешь, нам всем хочется слушать про твою мать? Думаешь, у нас самих нет матерей и нам не нужно о них волноваться?

– Мне определенно стоит волноваться по поводу моей, – согласилась Адина.

Улицы кишели больными, и все говорили, что тиф продолжает распространяться. Отец сказал матери, что Бог утопил шелудивого, чтобы спасти остальную паству, и мама в ответ дала ему пощечину. Я рассказал об этом банде.

– И твой отец просто позволил ей себя ударить? – спросил Борис.

По его мнению, даже тиф мог принести пользу нашему делу, и он снова оказался прав, когда Лейкин пришел ко мне в квартиру и сказал, что Служба создает специальную группу, которая за дополнительные продовольственные карточки будет развешивать таблички про дезинфекцию и карантин. Он позволил мне привести всю группу, и мы три дня развешивали таблички.

– А как он тебя нашел? – поинтересовалась София, когда мы вешали табличку на дезинфекционную станцию.

– Может, я ему нравлюсь, – ответил ей я.

– Да ты никому не нравишься, – сказал Борис.

– В этом он совершенно прав, – подтвердила Адина.

Я использовал дополнительные карточки на покупку ржаной муки, каши и картошки. Борис принес по миске мясного супа каждому члену своей семьи.

Мама всех нас проверила на предмет высыпаний. Она протерла мне руку до мяса, чтобы перепроверить пятнышко, которое ее волновало.

– Немцы бросили нас всех в одну кучу и спустили с цепи ту самую эпидемию, которую пытались предотвратить, – сказала она.

– Представляю, как шокировали бы их твои слова, – сказал ей отец.

Мать Софии перенесла Сальцию в больницу, которая специализировалась на лечении заражения крови, но там ей сообщили, что ни в одной больнице не осталось места для больных другими заболеваниями. Все четыре больницы теперь лечили только эпидемию. Она сказала, что ее отец был раздавлен горем, потому что обе Брыжские девочки умерли в госпитале на Ставках.

– Что еще за Брыжские девочки? – спросил я, и она напомнила. – Теперь понял, – ответил я ей.

– Шимайя думает только о себе самом, – сказала она, и Борис с Лутеком засмеялись.

– Аарон, – поправил я.

– Аарон думает только о себе самом. Разве ты хоть иногда думаешь о других? – спросила она. – «Если ты, Моисей, умрешь от жажды, и скрижали превратятся в песок».

– Что это значит? – спросил я.

– Так говорил мой дедушка, – ответила она. – Когда кто-то его разочаровывал.

– А я-то что сделал? – спросил я.

– Ты ее разочаровал, – пояснил Борис.

– И что такое все понимают, чего я не пойму? – спросил я.

Мне надоело быть изгоем, на которого всем наплевать. Особенно ей.

Мне хотелось кого-нибудь стукнуть.

– Ты продолжаешь притворяться, что все так и должно быть, – сказала София.

– Почему ты говоришь это обо мне, а не обо всех остальных? – спросил я.

– Ох, перестань меня донимать, – сказала она.

– Я тебя не донимаю, – ответил я ей.

– И пойди помойся, – сказала она, а потом взяла Адину за руку и ушла.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, ЕЩЕ ПЕРЕД ТЕМ, КАК РАССВЕЛО, кто-то начал тарабанить в нашу дверь. Маме пришлось перешагнуть через меня в коридоре, чтобы выяснить, кто это. Когда она открыла дверь, какой-то немец сообщил ей: «Мне нужно двадцать человек». Он говорил на ломаном польском, но мы все равно его поняли. Он опустил взгляд на пол, посмотрел на нас, а потом переступил через нас и обыскал квартиру. Проходя по спальням, он перешел на немецкий, повторяя: «Raus, raus»[10]. Он увел в коридор моего отца и братьев, а также отца Бориса. Прежде чем за ними захлопнулась дверь, мы увидели снаружи еще и желтого полицейского. Они разговаривали, и моя мама ходила от двери к плите и обратно к двери, а потом вернулся отец и сообщил: «Они сказали, что мы все отправляемся в трудовой батальон на несколько дней и что все будет хорошо. Мы будем работать, и нас будут кормить».

– О нет, о нет, о нет, о нет, – повторяла мама, а Борис крикнул, чтобы кто-нибудь закрыл дверь, потому что сквозняк.

– Перестань, – приказал ей отец. – По крайней мере с немцами мы можем быть уверены, что получим что-нибудь на обед. Немного горячего супа или что-нибудь такое.

Она начала с ним спорить, но он сказал, что новость о работе – хороший знак, потому что те, кто будет возвращаться, смогут захватить немного еды с собой. Он поцеловал ее, потом наклонился и поцеловал меня. Он посмотрел мне в глаза, как будто что-то собирался сказать, после чего встал и вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

После этого мама бросила на нас такой взгляд, как будто некая катастрофа выползла из самих стен.

– Убери ее отсюда, – в конце концов сказала мне мать Бориса. – Я закончу уборку. Иди постой где-нибудь в очереди, – сказала она моей маме и вырвала подстилку из ее рук. – Сделай что-нибудь полезное, чтобы прокормить свою семью.

Мама села за кухонный стол и закрыла лицо руками.

– Ну что ты, – сказал я ей. – Какой смысл сидеть тут и ждать, сложа руки.

Это была одна из ее фразочек, и именно она помогла маме подняться. Она взяла шляпу и сумочку и повела меня на улицу вслед за собой.

Магазины на Гесии были пустыми, и на картонках, которые стояли в витрине, было написано ПУСТЫЕ КОРОБКИ. Женщина, которая мела мусор туда-сюда старой соломенной метлой на выходе из одного магазина, сообщила маме, что позже утром на одной бойне на Гжибовской можно будет купить немного мяса, и мы отправились прямо туда.

Проходя мимо Джельной, мы увидели толпу, которая собралась вокруг парочки женщин, разливавших серое молоко из грязной жестянки. Мама прочитала их картонную табличку и повела меня дальше со словами, что они просят слишком дорого.

Она шла и разговаривала сама с собой. Она говорила, что нам ничего не будет стоить просто взглянуть. Она говорила, может, они выложат конину, смоченную в уксусе и воде, которые делают мясо более нежным.

Перед фотографической студией на аркаде она поправила туфлю. На оконной витрине было написано WehrmachtSOLDATEN. Мимо проехал рикша, и она пожаловалась, что сейчас все, у кого только остались руки и ноги, повскакивали на велосипеды и сделались китайскими кули.

– Твой несчастный отец, – сказала она.

– Ты все еще прихрамываешь, – сказал я ей.

– Им следовало бы брать только одиноких мужчин. Сначала они брали на работу только одиноких, – сказала она. – Поэтому все срочно начали играть свадьбы.

– Тебе нужно снова поправить туфлю? – спросил я.

– А что с твоими? – спросила она.

– Перевязка помогла, – ответил я ей.

Мы прошли мимо мальчишки-скрипача, который играл «Ba’al Shem Tov» за монетки. Он прекратил играть, пережидая, когда я отойду от его кружки подальше.

– Не знаю, отчего немцы вечно отыскивают твоего отца, – сказала она. – В Шаббат двое из них избили его за то, что он не отдал им честь.

– Я видел отметины, – сказал я.

– Другой побил его, потому что он отдал честь, – сказала она. – Этот сказал ему: «Ты не из моей армии».

– Почти все возвращаются из рабочих бригад через пару-тройку дней, – наконец сказал ей я.

– Я думала, что они пробудут здесь несколько месяцев, заставят пахать на них, а потом уйдут и мы снова будем мирно себе жить, – сказала она.

– Ты про немцев? – спросил я.

Она ничего не ответила.

– Думаешь, твой друг из еврейской полиции мог бы помочь нам разузнать, куда их забрали? – спросила она. – Мелкий пишер[11] с большими ушами?

– Он мне не друг, – сказал я. – Откуда ты о нем знаешь?

– Он сказал, что он твой друг, – сказала она. – Он заходил, искал тебя.

– И чего он хотел? – спросил я.

– Я же только что сказала – он хотел тебя найти. Может, это то место, – сказала она и зашла в дверь многоквартирного дома. Однако магазин, который там когда-то находился, уже исчез. Вместо него в пустой комнате стоял маленький круглый стол, а за ним – старик, который пытался спрятать свою бороду, обмотав лицо тряпкой, будто у него болел зуб.

– Твой друг – один из тех умных полицейских, которые не любят командовать людьми направо и налево, и вместо этого всегда поясняют, почему нужно сделать то или другое, – сказала она, когда мы снова вышли на улицу. – По их глазам видно, что они как бы хотят показать, будто от них ничего не зависит.

– Он мне не друг, – повторил я ей. – Но если я его увижу, я спрошу, может, он что-нибудь знает.

Она повела нас на деревянный мост через Пржебижскую улицу и остановилась посредине рядом с другими людьми, которые вглядывались в Вислу. Мы наблюдали за тем, как баржа спускается по реке. Мы видели какую-то зелень на другой стороне. Она положила руку мне на плечо, а я положил руку ей на спину.

Наконец, мы спустились с моста.

– Когда я была маленькой девочкой и была голодна, я просто стояла напротив магазинов с выпечкой, – рассказывала она мне. – Будто бы я почувствую сытость уже от одного вида. Однажды я съела соленые огурцы, которые украла из бочки, и после них у меня начался понос.

– Думаю, это научило тебя тому, что не следует красть, – сказал я.

– Красть всегда неправильно, – сказала она.

– Нет, это голодать всегда неправильно, – ответил ей я.

Она спросила, знал ли я о том, что теперь вместо фразы «он продал последнюю рубашку» говорят «он продал последний горшок со своей кухни», потому что без горшка не в чем приготовить еду.

– Этого я не знал, – сказал я ей.

– Трудно жить в мире, когда за обедом видишь, что у других семей тарелки пополнее, – сказала она.

Меня тошнило от всего, в том числе от нее. Я шел рядом с ней так, как будто она была моей главной проблемой.

А она смотрела на меня так, как будто знала, о чем я думаю.

– Я злюсь на богачей за то, что они не выполняют свой долг по отношению к бедным, – наконец произнесла она.

– А с чего бы им нам помогать? – спросил я.

– Ты ведь слышишь детей на улице, как они голодают ночами напролет, – сказала она.

– А кто не голодает, – возразил я.

– Богатые люди, – сказала она. – И им следует делать больше, чем сейчас.

На Гржибовской мы никого не увидели, но потом двое мужчин дали нам знак зайти в квартиру, где две женщины уже спорили с ними над открытым бидоном.

– Это – мясо, – сказал один из мужчин. – Даже если ты его перекрутишь, это все равно мясо.

– Постыдились бы, – сказала одна из женщин. – Я не буду есть перемолотые дырки от задницы.

– Никто вас и не заставляет ничего есть, – сказал ей мужчина.

Мама вытащила меня обратно на улицу.

– На Цегляной есть еще один магазин, – сказала она. Посмотрев ей в лицо, я устыдился того, что думал. Мы шли и по очереди сжимали друг другу руки. Когда мы подошли к длинной очереди, я спросил, что там такое.

– Ну вот мы и пришли, – сказала она.

Дети ходили вдоль очереди из конца в конец и продавали сигареты и леденцы. Желтый полицейский стоял, сдерживая уличные банды от проталкивания вперед. Женщина, знакомая мамы, спросила, хорошо ли мама себя чувствует и как она держится, мама пожала плечами и ответила: «У нас веселья не бывает».

Муку продавали по тридцать пять злотых за килограмм. Хлеб из зеленой пшеницы закончился, и осталось всего несколько буханок из отрубей и картофельных обрезков. Она купила килограмм за шестнадцать злотых. Хлеб был липким, но пах как сухарь. Она несколько раз перевернула его в руках.

– Когда они добавляют слишком много опилок, начинает казаться, как будто ешь с тротуара, – сказала она по дороге.

Она прижимала лицо к буханке, когда думала, что никто не смотрит. Мы прошли несколько кварталов, прежде чем она наконец убрала его в сумку. Затем она дважды постучала на удачу, снова взяла мою руку, и мы отправились домой.

У НАШЕЙ БАНДЫ ПОЯВИЛИСЬ ПРОБЛЕМЫ С ДРУГОЙ БАНДОЙ.

Они превосходили нас численностью. Мы отправили Софию и Адину с двумя наволочками краденых масляных бобов, но сами себя перемудрили, потому что другая банда шла за ними по пятам и отобрала бобы. К тому же они толкнули Адину на землю, когда она пыталась им помешать. Она поднялась и ударила их главаря по лицу, и они начали бить ее ногами.

– Мы с Аароном с этим разберемся, – сказал девочкам Борис.

– Ну да? – спросил я.

– Это вы-то вдвоем? – спросил Лутек. – А почему с ним?

– Потому что втроем будет слишком много, – ответил Борис.

– А почему не со мной? – спросил Лутек.

– Потому что ему самое время начать что-нибудь делать, – сказал Борис.

– И что вы собираетесь предпринимать? – спросила Адина.

– Мы назначим им таксу, – сказал Борис.

– Это еще что значит? – поинтересовалась она.

На это он ответил, что она еще узнает.

На следующее утро он привел меня к воротам Хлодной улицы.

– Вон тот – их главарь, – сказал он, показывая на мальчишку в клетчатой кепке и подтяжках, который слонялся возле какой-то семьи, продававшей что-то из коробки на улице.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, но он проигнорировал мой вопрос. Он взял банку меда, ту самую, которую принесла с собой его семья, вытащил ее из-под рубашки и передал мне.

– Когда я был маленьким, я говорил себе, что если и не вырасту выше, чем все остальные, то по крайней мере стану самым злым, – сказал он.

Он сказал мне подождать полчаса и потом показать мальчишке мед, когда буду идти мимо него, а потом заманить его на Мирув. Он сказал, что я должен убедиться, что иду по левой стороне улицы, которая спускается к Мируву, и если за мной пойдут больше двоих, я должен снять шапку, когда сверну на Электоральну. Он сказал, чтобы я не заморачивался и что ни один волос не упадет с моей головы.

– И что вы собираетесь предпринимать? – спросил я.

– Заткнись и неси мед, – сказал он.

– Мы даже не знаем, что он из себя представляет, – сказал я ему.

– Он – бандит, такой же, как и мы, – ответил он.

Я подождал, а потом сделал, как он велел. Сначала я думал, что ничего не вышло, но когда обернулся на Сольной, увидел мальчишку, который отвернулся и принялся смотреть в витрину магазина.

На Электоральной было меньше людей, а на Мируве – еще меньше, потому что она была короткой и вела прямо к стене. У стены дома́ были нежилые, пустые дверные проемы зияли среди руин. В окне через улицу я увидел, что мальчишка подошел ближе. Что ты будешь делать, когда улица закончится? Так я подумал, когда проходил мимо двери и увидел Бориса, который прятался внизу в завалах, приложив палец к губам и сжимая кирпич.

Я повернулся и лицом к лицу столкнулся с мальчишкой, и тот остановился, но уже слишком далеко зашел, и Борис занес кирпич сбоку от его клетчатой кепки, после чего сбил его на тротуар, а потом схватил за плечи и потянул туда, где был провалившийся подвал, чтобы нас никто не заметил с улицы. Я последовал за ним. Борис бросил туда мальчишку, потом поднял другой кирпич и еще раз его ударил. Звук был похож на лопату, которая врезается в грязь.

– Что ты наделал? – спросил я. Я лепетал, как малое дитя.

– Почему ты развернулся? – спросил он. Казалось, что он больше злится на меня, чем на мальчишку.

– Он умер? – спросил я. Но сам видел, что тот еще жив. Голова у него дергалась вперед-назад, а руки то и дело сжимались.

Борис присел над ним, вытянул булавку с запиской «ЖИВИ И ДАЙ ЖИТЬ ДРУГИМ» и приколол записку к рубашке мальчишки.

– Отдавай мед, – сказал он. После этого он потащил меня на улицу.

– Мы что, оставим его вот так? – спросил я. Но мы уже его оставили.

В тот вечер Хлодна была только нашей. Борис сказал, что другая банда, наверное, до сих пор бродит и ищет главаря. Мы послали около дюжины детей помладше толпиться у ворот. Они скакали плечом к плечу, носясь так быстро, как могли, и синие с желтыми полицейские пытались побить и порвать одежду у кого только могли, но большинство прорвалось. Мы заплатили каждому по кусочку сахарина и приказали ждать, пока в воротах не сгрудится толпа. Борису вся эта задумка показалась смешной. Он сказал: из-за того, что за последнюю ходку нам заплатили деньгами, он заставит нас разделиться и отправиться покупать вещи в арийских магазинах за стеной. Он сказал, что штука в том, чтобы идти медленно и пройти мимо полиции так, будто они торговцы, и не бежать, даже если кто-то первым сделает шаг в нашу сторону. И еще мы должны как только можем вычистить одежду и башмаки, прежде чем выходить. А когда мы будем ходить по магазинам, мы должны спрашивать, что нам нужно, с таким выражением, как будто мы – хозяева этого места.

– Как твоя сестра? – спросила Адина Софию, и я стукнул себя по голове за то, что сам не додумался спросить.

София сказала, что у Сальции дела неважно. Адина обняла ее, София спросила, не начинает ли Адина заболевать, а та рассказала, что в их квартиру въехало еще два семейства. И пока эти семьи сидели и болтали с одним из ее дядюшек, прибыла третья семья. Она понятия не имела, где им всем разместиться.

– Теперь нас шестеро в одной комнате, – сказала она. – А в чулане и в одном из углов постоянно капает вода. Прямо у моей головы, целую ночь. Мы просили с этим как-то разобраться, но никто ничего не починил.

Один из синих полицейских на площади схватил какого-то ребенка за рубашку и порвал ее со спины.

– Ты порезался? – спросила меня София.

– У него плохие десны, – сказал ей Борис. – Слышала, как воняет у него изо рта?

И тогда я рассказал о том, что сделал Борис.

– Кирпичом? – переспросил Лутек, когда я закончил.

– Прямо по голове, – сказал я.

– Да здравствует Борис, – сказала Адина.

– Мне кажется, что он умер, – сказал я.

– Ему следовало усвоить, что красть нехорошо, – сказал Борис.

– Думаешь, теперь они оставят нас в покое? – спросила София.

– Если не оставят, получат еще один кирпич в голову.

– Да здравствует Борис, – сказала Адина.

– Ты уже это говорила, – сказал ей Лутек. И тогда я понял, почему Борис взял меня вместо Лутека.

– Он, может быть, и правда умер, – повторил я, но они все посмотрели так, как будто им и своих проблем хватало.

– Почему мы продолжаем тут сидеть? – поинтересовалась Адина.

– Мы ждем знака с той стороны, – сказал ей Борис. Нам пришлось поменять место обмена, и мы послали одного из мелкой ребятни с запиской.

Я спросил у Софии, горюет ли еще ее отец о Брыжских девочках.

– Какая тебе разница? – сказала она.

– Ну я же задал вопрос? – спросил я.

– Бедный Шимайя, – заметил Борис. – Все думают, что ему плевать.

Она сказала, что ее отцу было уже лучше, но Ханка Нажельска все еще ревела по этому поводу днем и ночью.

– Ханка Нажельска видела меня с тобой и прозвала меня трефной грязью в трефном горшке.

Он засмеялся.

– А что вы с ним делали вдвоем? – спросил я.

– Она сказала, что снова сделает мой рот кошерным, – сказала она Борису. – Она положила камень в горшок с паром, но я закричала, что он был слишком горячий, и она немного его охладила, прежде чем положить мне в рот.

– Так вот как рот становится кошерным? – спросил Борис.

София отвернулась и вытерла глаза, а Адина шлепнула его по руке.

– Среди нас нет ни одного хорошего еврея, – сказала София.

– Хорошие евреи покупают то, что приносим мы, – сказал Борис.

– А как насчет твоего брата? – спросила Адина.

– А как насчет твоего? – спросила София. – Я имею в виду самого старшего.

– Он молится наедине по будням и ходит на общие службы по праздникам, – сказала Адина. – Когда их устраивают. Разве твои дяди не религиозны?

София ответила, что один из ее дядьев ходил в шул[12], но не дошел до давен[13], а просто сидел в шуле, а второй туда даже не ходил. Правда, он всегда старался достать им карпа или гуся на Шаббат.

Мальчишка, которому не удалось проникнуть через ворота, пошел к нам за своим куском сахарина, но Борис взглядом остановил его.

– Вот к Шимайе въехало всего четверо, – горько заметила Адина. – А к нам вселилась целая деревня.

– У его семьи все могло быть намного хуже, – сказал ей Борис.

– У меня было шесть братьев и сестер, и пятеро умерли во младенчестве.

– Бедная твоя мама, – сказала София.

– И только посмотри на сына, который выжил, – сказал Лутек.

– Раньше я часто говорила маме о том, как боюсь, что у меня не будет детей, – сказала София. – Она мне на это отвечала, чтобы я не смела так говорить и что у меня будут дети; дай только время.

– Может, в этом году, – сказал Борис. Лутек засмеялся.

– У меня на родине девчонки крепкие, но не слишком умные, – сказала Адина. – Раньше я думала, что можно забеременеть от поцелуя.

– От моего точно можешь, – сказал Борис.

Лутек и Адина начали смеяться над его хвастовством.

– Чудо уже то, что я выросла нормальной, – сказала София. – Если меня можно назвать нормальной.

– Тебя – нельзя, – сказал ей Лутек.

– А я думаю, что ты уж точно не нормальный, – ответила она ему.

Рабочая бригада вернулась, пройдя через ворота. Полчаса ушло на проверку документов каждого отдельного работника на всех трех контрольно-пропускных постах. Наших отцов в бригаде не оказалось. И ни один из моих братьев тоже не вернулся.

– Ты когда-нибудь играл в праздничных пьесах в хейдере? – поинтересовалась Адина у Бориса. Увидев, какой взгляд он бросил в ответ, она добавила, что просто спросила.

– Что с тобой не так? – спросил он.

Мальчишка, у которого порвали рубаху, стоял посреди площади и пронзительно вопил от полученных побоев. Машинам приходилось объезжать то место, где он стоял. Он пытался дотянуться до участка спины, где у него болело.

– Ну хватит уже с этой шумихой, – сказал Лутек. Вопли мальчишки перешли в рыдания, и он ползал в пыли на четвереньках.

– Посмотрю, что там такое, – наконец сказал Борис. Он встал и перешел на другую сторону улицы к аптеке.

– Куда он пошел? – спросила Адина.

– Со второго этажа можно увидеть, что творится по ту сторону стены, – пояснил ей Лутек.

Через несколько минут Борис вернулся и брякнулся на спину так, что его ноги повисли в воздухе.

– Он там, – сказал Борис. – Не знаю, чего он ждет.

Стоящий на четвереньках мальчишка наконец поднялся и побрел в нашу сторону, как маленький калека.

– Этого-то нам и не хватало, – сказал Борис.

– Отдай мне мою конфету, – сказал мальчишка, остановившись напротив нас. Никто с пропускных пунктов не обращал на нас никакого внимания.

– Отдай ему конфету, – сказала София Борису.

Она протянула мальчишке сахарин, который достала из маленького мешочка, привязанного к поясу у нее на юбке.

– Мне положено два куска, – сказал мальчишка. Ленивый глаз[14] делал его еще уродливее.

– Почему это тебе положено два? – спросил его Борис.

– За то, что я вытерпел такое битье, – сказал мальчишка.

– Ну, положим, я заслужил жареного гуся, – ответил ему Лутек. – Но мы не всегда получаем то, что хотим.

– Нет, я заслужил два, – повторил мальчишка.

– А ну пошел вон отсюда, а не то мы тебе покажем, что такое настоящая трепка, – сказал ему Борис.

– Я позову полицию, – ответил мальчишка.

Борис встал и одной рукой поднял его за шею так, что ноги у того задергались в воздухе.

– Что это вы там делаете? Отпусти его, – закричал вдруг кто-то так, что перепугал нас.

Этим человеком оказался Корчак, Старый Доктор.

– Вам должно быть стыдно, – сказал он. Он оторвал руку Бориса от шеи мальчишки. София с Адиной поднялись на ноги.

– Убирайся отсюда, дедуля, – сказал ему Борис. – От тебя несет водкой.

Старик выпрямился. Я не слышал никакого запаха. Затем он произнес:

– Обратите внимание на то, что я сейчас скажу. Оно еще может вам пригодиться.

– Это же Старый Доктор, – сказала Адина Борису. – Он управляет сиротским домом.

Старик замер в ожидании, как будто это могло что-нибудь изменить.

– Так ты пришел нас поучать или у тебя есть предложение? – спросил Борис.

– У меня к вам предложение, – ответил Корчак. – Я предлагаю вам оставить моих мальчиков в покое. Я предлагаю вам оставить всех этих мальчиков в покое.

– А кто назначил тебя королем мира? – спросил Лутек.

– Прошу прощения за наших друзей, – сказала Корчаку София.

– Пойдем домой, Митек, – сказал Корчак, обращаясь к мальчишке.

Мальчик пошевелился за его спиной. Из них получилась живописная парочка: старик с грязными очками и мальчик, у которого был ленивый глаз и у которого не было рубашки.

– У тебя штаны как у бродяги, – сказал Борис.

– Бродяга бы их не взял, – ответил ему Корчак.

– Знаешь, где я его нашел? – сказал Борис, кивая в сторону мальчишки. – Он рылся в мусоре. Может, тебе стоит подкармливать своих детей?

– Любой, кто когда-нибудь вставал мне поперек дороги, подтвердит, что я все еще могу довольно неплохо врезать, – сказал ему Корчак.

– И эта старая развалина мне еще угрожает? – спросил Борис у Софии.

– Борис, пошли, – сказала ему Адина.

– Разве мы тебя заставляли что-то делать, парень? – спросил Борис.

– Вам все равно, что с ними случится, – сказал ему Корчак. – И кто пострадает. И все только ради того, чтобы вы могли разок где-нибудь разжиться хлебом. Верно?

– И это ты, большая шишка с собственными владениями, будешь нас судить? – спросил Борис.

– Собственными владениями? Да чем может владеть еврей? – спросил его Корчак. – Мы-то никогда ничем не владели.

– Так вот, может, дома принадлежат им, – сказал ему Борис. – Но улицы – наши.

– Неужто улицы и впрямь ваши? – спросил Корчак. – Посмотри вокруг.

– Смотрю, и очень тщательно, – сказал Борис.

– Оставь моих мальчиков в покое, – повторил Корчак.

– Возвращайся в свой приют, – сказал ему Борис. – И достань им немного супа.

Старик повернулся к нам.

– На каждого, кто так себя ведет, найдется тот, кто ведет себя прилично, – сказал он. После этого он ушел, ведя мальчишку за плечо. А мальчик, которого ждали мы, наконец, появился в воротах и дал нам знать, что новое соглашение в силе.

КАЖДОЕ УТРО МАМА УПРАШИВАЛА МЕНЯ ПОЙТИ в штаб-квартиру Службы Порядка и выяснить, что мог рассказать мне Лейкин. Иногда я ждал до полудня, чтобы встретиться с ним. Он рассказал мне, что отец и один из братьев все еще вместе и что они работают в бараках СС на Раковецкой улице, в кавалерийских бараках в Служевце, а также таскали каменный уголь на запасных железнодорожных путях за городом. Он сказал, что, может быть, они также занимались дорожными работами. За все это им до сих пор не платили, потому что юденрат имел задолженность по зарплатам, но им выдавали хлеб и редиску. Он полагал, что они находятся в лагере в Кампиноском лесу. О другом моем брате и отце Бориса он ничего не знал. Он сказал, что семьи, у которых в лагеря забрали единственного кормильца, могли рассчитывать на небольшое денежное пособие от юденрата, правда, он точно не знал, к кому нужно обращаться по этому поводу. Он также сказал, что поскольку мне уже исполнилось тринадцать, настало время мне и самому зарегистрироваться. Я не упомянул об этой детали, когда пересказывал маме новости.

Он сказал, что кроме этого ему было мало что известно. Сам Черняков лично вмешался в разбирательства с ответственными за еврейский вопрос людьми из СС по поводу состояния лагерей, и директор Департамента по Еврейскому Труду в Arbeitsamt пообещал увеличить пайки и улучшить условия работы.

Однажды утром в ливень я открыл нашу дверь и увидел Лейкина, а позади него стоял офицер СС. Офицер был высокого роста, и поверх фуражки он надел прозрачный капюшон от дождя. Он улыбнулся и стряхнул воду с рукавов дождевика, отодвинул Лейкина в сторону рукой и сказал: «Guten Morgen». Он говорил с выражением человека, который был рад тому, что ему удалось так долго сохранять терпение в обществе непослушных детей. Он поинтересовался по-польски, говорю ли я на немецком. Когда я ответил, что не говорю, он кивнул и начал так яростно счищать грязь со своих сапог, что надвое порвал наш коврик для обуви.

Левый рукав его форменной куртки был подоткнут под ремень, потому что у него не было руки. Он заметил, что я смотрю на рукав, и сказал по-польски: «Войны – это вам не пирушки. А вот ты должен чувствовать себя везучим молодым человеком, правда?»

Лейкин представил его как оберштурмфюрера Витоссека. Я поздоровался, и немца, казалось, повеселил мой тон.

Борис притворялся, что спит на полу у моих ног.

– Я бы попросился войти, но, наверное, теперь – не лучшее время, – сказал немец.

– Правда, он неплохо говорит по-польски? – заметил Лейкин.

– Тебя зовут Аарон Ружицкий? – спросил немец.

– Да, – ответил ему я.

– Не мог бы ты выйти в коридор, – сказал он.

– Аарон, – позвала мама из кухни.

Я вышел и захлопнул за собой дверь. Окно в коридоре разбилось, и казалось, что дождь стучит еще громче. Семья, которая жила под этим окном, натянула попону над головами, чтобы не вымокнуть. Струи воды стекали в ведро.

Немец сказал, что хочет, чтобы я пришел в службу, которую он сейчас устраивает на Желязной улице. С дюжину евреев уже там побывали, и Лейкин порекомендовал меня.

И что мне делать в таком месте, поинтересовался я.

– Это что-то вроде небольшого еврейского концерна, – сказал он. – Вот твой друг уже стал его частью. Именно он тебя и порекомендовал, – повторил немец.

– Порекомендовал для чего? – спросил я.

– Ну, всегда есть место открытиям, если тебе интересно, что творится в окружающем мире, – сказал он. Я посмотрел на Лейкина, который только пожал плечами.

– Конечно, ты можешь служить в трудовом батальоне, – сказал немец. – У тебя есть личная карточка?

– Меня еще не зарегистрировали, – сказал я.

– Это в доме 103 на Желязной, – сказал немец. – Твой друг расскажет обо всем, что тебе нужно знать.

– А больше тебе ничего знать и не нужно, – добавил Лейкин.

– О, и еще кое-что, – сказал немец, уже уходя.

Он открыл дверь, и моя мама вместе с мамой Бориса ахнули, стоя посреди квартиры.

– Не будете ли вы так любезны предоставить мне какую-нибудь еврейскую книгу или другой священный предмет?

Мы переглянулись между собой.

– Предмет? – переспросила мать Бориса.

– Что-нибудь, во что вы верите, – пояснил немец.

– Что-то, во что они верят? – спросил Лейкин.

– Что можно взять как амулет, – сказал немец. Пока мы молча стояли, он добавил: – У меня когда-то был один такой в Кёльне, и смотрите, что случилось, когда я его потерял.

Мать Бориса вышла из прихожей. Моя же мама просто таращилась на него.

– Доброе утро, – сказал ей немец.

– Доброе утро, – ответила она.

Мама Бориса вернулась с мезузой, которую передала немцу.

– Благодарю вас, – сказал немец, принимая мезузу. – Auf wiedersehen.

БОРИС ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ СВЕТИЛСЯ ОТ СЧАСТЬЯ, потому что один наш контакт по ту сторону стены рассказал ему, будто в гетто переправляют столько контрабандного хлеба, что его уже стало не хватать на той стороне. Старый проход, проделанный Лутеком в стене на улице Приязда, так часто закладывали кирпичом и снова открывали, что люди начали называть его «бессмертной дырой». Немцы снесли сарай, который ее прикрывал. Борис говорил, эта дыра доказывает, что во вселенной есть только три непреодолимые силы: немецкая армия, британский флот и еврейские контрабандисты.

Пропускной пост на Хлодной улице разработал новую денежную схему: за двадцать минут до начала комендантского часа они объявляли, что час уже начался, и собирали по двадцать злотых с человека за то, чтобы перевести часы на правильное время и отпустить тебя восвояси, поэтому мы вернулись к «бессмертной дыре». Борис договорился по времени с другими бандами, чтобы мы могли пользоваться дырой сразу перед и после комендантского часа. Мы выходили и покупали, и продавали, что нам нужно, разбившись по парам, а если не видели следующую пару за нами, уходили, не дожидаясь их.

В плохую погоду София проходила через дыру, повесив туфли на шею на перевязанных шнурках. Она говорила, что ее туфли на самом деле подходили ей по размеру и если она их испортит, ей ни за что не найти еще одну такую же пару.

Борис не упоминал ни о немце, ни о Лейкине после того, как они ушли. Он не обращал внимания на то, как расстраивалась из-за этого моя мама, но, когда прошло четыре дня, он остановил меня, когда мы спускались по лестнице, и спросил, собираюсь ли я и дальше притворяться, что ничего не произошло. Я спросил, что он имеет в виду.

– Думаешь, они просто так о тебе забудут? – спросил он. – Ты серьезно хочешь помочиться в пиво тому однорукому немцу?

– Я собирался прийти, – сказал я ему.

– Пытайся хоть иногда не казаться таким тупым, – сказал он. – Это же люди, которые держат кнут. Это люди, которые будут первыми получать всю информацию.

– Какую информацию? – спросил я.

– Любую информацию, которая только появится, – ответил он. – Где будут устраивать облаву, на каких воротах все произойдет, кто будет участвовать, против кого и когда.

– Это я знаю, – сказал я ему.

– Подумай головой, – сказал он.

– Я сказал, что собирался сходить, – сказал я.

– Ну так иди, – сказал он. – Не стой тут со мной.

Но Лейкина не оказалось на месте, и никто не знал, что со мной делать. Мне сказали подождать в коридоре. Это был большой роскошный особняк, поэтому полы были из мрамора. Шаги любого человека эхом отражались от него. Желтая полиция приходила и уходила, но единственным евреем, который представился, оказался чистильщик ботинок, мальчик по имени Айзик. Он присел напротив меня в приемной рядом с несколькими рикшами, которые возили немцев по гетто. Все утро рабочие занимались перевозкой, кажется, целой кухни, а после обеда привезли парикмахерский стул и еще всякие ящики и коробки. Я не завтракал и спросил, нет ли чего поесть, но мне никто не ответил. Еще два раза я подходил спросить, что происходит, и мне приказали ждать. Когда я подошел в четвертый раз, мне сказали прийти на следующий день. Потом когда я спускался по ступенькам, я столкнулся с Лейкиным, который сказал мне вернуться в пятницу.

КОГДА МЫ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ПРИШЛИ К «БЕССМЕРТНОЙ ДЫРЕ», перед ней стоял немецкий солдат, а в это время еврей в комбинезоне разгружал ручную тележку, наполненную металлическими листами. В доме по той же стороне была косая крыша со слуховыми окнами, которые закрывали тебя от улицы, и мы поднялись наверх, чтобы посмотреть, что происходит. Эту точку мы нашли неделей раньше. Туда можно было добраться через люк в потолке рабочей подсобки на верхнем этаже. Мы все помещались между слуховыми окнами, и время от времени один из нас мог приглядывать за тем, что происходит внизу.

Рабочий закрывал дырку листами железа и вколачивал в них гвозди для каменной кладки. Его молоток так громко отбивался от металла, что София закрыла уши пальцами.

– Их быстро вытащат, – сказал Борис, присмотревшись. Он курил одну из своих фирменных сигарет. Он собирал их на улице и вставлял в середину булавку, чтобы докуривать до самого конца.

– Такой приятный бриз, – сказала Адина.

Мы остались наверху, чтобы отпраздновать день рождения Софии. Лутек сказал, что ему тоже скоро исполнится тринадцать, и Адина заставила каждого из нас написать Софии записку с пожеланиями и отдать ей в качестве подарка. София прочитала каждую записку, которую ей вручили, после чего сложила их в мешочек, который носила на поясе. В моей было написано: «Ты самый добрый человек из всех, что я знаю» и «Спасибо за то, что делаешь нас счастливее».

Затем пришла очередь наших подарков. Борис подарил ей засахаренные вишни в свертке из газетной бумаги. Лутек презентовал шарф с узором из созвездий. Адина дала ей банку варенья. Я подарил ей миниатюрную черную книжечку, на обложке которой было написано «Мой дневник».

София поблагодарила нас и сказала, что мы все должны обязательно попробовать вишни и что это был один из лучших дней рождения в ее жизни.

– Знаю, в это трудно поверить, – сказала она.

Она рассказала, как когда была совсем маленькой и семья еще жила в хорошей квартире, ее мать запрещала ей играть с другими детьми во дворе, и вместо игр в один из дней рождения ей пришлось довольствоваться тем, что разбрасывать с балкона лоскуты и самодельные игрушки, выкрикивая: «Сюда, дети, держите, это вам!», и потом наблюдать за тем, как они играют. А один из этих детей написал мелом у них на лестничной клетке: «София – сумасшедшая».

– Хороший вышел день рождения, – сказала Адина, после чего спросила, как себя чувствует Сальция, и София сказала, что ей, может быть, стало бы лучше, если бы они придумали, как ее подбодрить. Когда они переезжали в гетто, она не взяла своего любимого мягкого мишку, потому что хоть в семье и не знали, куда направляются, она предчувствовала, что это будет какое-то нехорошее место.

– Ну вот, еще одна чудесная история в день рождения, – наконец сказал Лутек.

– Теперь у нее другой медведь, – сказала она ему.

Адина вспомнила, как ее поймали на прошлый день рождения. Одна полька схватила ее на арийской стороне и стала кричать на всю улицу, что у Адины еврейский нос. София спросила, что случилось потом, и Адина сказала, что никому не было дела до ее носа, и в ответ она спросила: «А какой, по-твоему, нос у тебя? Да ты только посмотри в зеркало!» – и после такого женщина отпустила ее и убежала.

Лутек сказал, что проголодался. София заметила, что теперь после того, как семья доедала суп, ее брат Леон надевал горшок на голову и до блеска вылизывал дно.

Адина сказала, что во Франции люди готовят картошку в масле, а не в воде, и София заметила, что жаренная в масле картошка должна быть невероятно вкусной, а Борис сказал, что, наверное, так оно и есть, но хорошему маслу можно найти применение получше.

Мы с Борисом обернулись и посмотрели на другой край канавы. Еврей в комбинезоне закончил работу, и они с немецким солдатом ушли, и одна из банд уже стояла вокруг дырки. Парень с ломиком поддел стальной лист и оторвал от кирпича, и гвозди отошли очень легко, как и предсказывал Борис. Лист был отогнут, но потом вдруг как по волшебству появились немецкий офицер и трое желтых полицейских. Двое ребят попытались протиснуться в дырку, но вдруг на другой стороне раздались крики и их за ноги втянули обратно. По команде немецкого офицера они все выстроились в шеренгу у стены. У этого офицера не было руки.

– Это тот самый, – сказал Борис.

– Я сам понял, – ответил я.

Витоссек приказал каждому сдать все деньги и, пересчитав их, объявил, что собирается их оштрафовать за контрабанду на эту сумму. Они стояли у стены. Немец заметил старого еврея, который бежал по другой стороне улицы соседнего квартала, и позвал его. Одному из желтых полицейских пришлось переходить на другую сторону, чтобы привести старика. С нашей точки было видно, как трясется еврей.

– Сколько тебе лет? – спросил Витоссек.

Шестьдесят шесть, ответил ему старый еврей, и тогда Витоссек отсчитал шестьдесят шесть злотых и засунул их старику в карман рубашки.

– А теперь иди, куда шел, – сказал он.

Он дал еще какое-то указание тому же желтому полицейскому, тот ушел и вернулся еще с тремя евреями. Витоссек полюбопытствовал об их возрасте и заплатил соответствующие суммы в злотых. Последняя женщина сказала, что ей пятьдесят, и он отсчитал последние сорок восемь злотых, сказав, что теперь это был ее новый возраст. Когда она ушла, он обернулся к контрабандистам и сказал: «Я – хороший немец, разве не так?» Они согласились, и он ушел вместе с желтыми полицейскими, и, как только он исчез из виду, все трое ребят разбежались.

В ПЯТНИЦУ Я СНОВА ПРОЖДАЛ ТРИ ЧАСА, после чего вышел Айзик, чистильщик обуви, и сообщил, что Лейкин сказал мне прийти еще раз в понедельник. В понедельник Лейкин наконец провел меня в свой кабинет, который помещался в комнате возле туалета. Он развел руки в стороны так, будто хотел обнять всю Польшу, и поинтересовался, что я об этом думаю. Я сказал, что в этом доме красивая передняя.

Он сказал, что Витоссек и другие немцы из Полиции Безопасности собирали отдел по борьбе с преступностью и что Лейкин выбрал меня в качестве его члена.

– Они не столько охотятся на контрабандистов, сколько хотят их регулировать. Ты же знаешь, как немцы любят держать все в порядке.

– Я ничего ни о чем не знаю, – сказал я.

– Конечно, продолжаешь придерживаться своей старой позиции, – сказал он мне. – Но ты ведь знаешь ту старую шутку, которая снова приобрела популярность. Когда встречаются два еврея, один говорит другому: «По статистике, один из нас должен доложить в гестапо».

– Да, слышал я эту шутку, – ответил я ему.

– Конечно, никакой зарплаты не предусмотрено, но имеются другие привилегии, – сказал он. – В том числе влияние в трудовых лагерях.

– Я до сих пор понятия не имею, что должен делать, – сказал я.

– Пока что ничего, – ответил он. – Может, какие-нибудь небольшие отчеты. А может, даже они не понадобятся.

Я сидел на стуле, а он смотрел на меня. За столом он казался таким маленьким, что создавалось впечатление, будто бы он стоит на коленях на полу. За окном слышалось, как играет аккордеонист.

– Так я могу идти? – спросил я.

– Нет, – ответил он.

Он перевел внимание на бумаги, которые лежали перед ним. Поставил подпись на двух и произвел какой-то издевательский звук при виде третьей. Затем он поднялся, обошел стол спереди и сказал, что выменял себе новые сапоги, после чего сделал несколько приседаний, чтобы их растянуть.

– Ты слышал, что немцы уже в Ленинграде? – спросил он. Я покрутил головой. – Представь, Гитлер видит в раю Иисуса и говорит святому Петру: «Эй, почему у этого еврея нет повязки?» А святой Петр отвечает: «Оставь его в покое. Он – сын начальника».

– Хорошая шутка, – сказал я ему после того, как мы немного помолчали.

– Ты как те лавочники, которые прячут товары под пальто и подходят к клиентам, только если знают их в лицо, – сказал он. – Это мне в тебе нравится.

– Спасибо, – ответил я.

– Нам нужно держаться друг друга, – сказал он мне. – Страшно смотреть, как немцы нас разделяют.

– Так я могу идти? – спросил я.

– Ты помнишь, что почувствовал, когда впервые увидел табличку «Евреям здесь не место» в витрине еврейского магазина? – спросил он.

Другой полицейский распахнул дверь и сказал Лейкину, что наконец пришел один из его братьев Чаплинских. Лейкин бросил полицейскому две пачки сигарет, и тот сказал, что Чаплинские тоже курят. Лейкин бросил ему еще две.

– А еще, разве они оба не были законниками? – поинтересовался полицейский.

– Кажется, были, – сказал ему Лейкин. – Еще в Лодзи.

– Здесь прямо собралась какая-то коллегия адвокатов, – сказал полицейский. Он добавил, что Майлер тоже был законником и что, к слову, он до сих пор пытается выяснить, куда выслали семью его жены.

– Поляки жалуются, что мы пользуемся привилегией, потому что их всех посылают за границу, а мы, по крайней мере, работаем дома, – сказал ему Лейкин.

– Передай шарманщикам, – сказал полицейскому Лейкин, и тот ушел.

– Кто такие шарманщики? – спросил я.

– Так называют юденрат, – пояснил он. – Ну понимаешь: брось шарманщику монетку, и он начнет играть, волоча за собой обезьяну.

Он наклонился поправить сапоги, и когда посчитал, что они в порядке, вернулся за стол и снова сел.

– Ну и что ты решил? – спросил он.

Мы умолкли, слушая, как минутная стрелка его часов переходит к следующей отметке.

– Я думаю, что помогу, чем смогу, – сказал я ему.

Он сказал, что даст знать, когда я понадоблюсь, и отпустил. Когда я спускался по парадным ступенькам, к входу подъехал длинный черный автомобиль, впереди сидели двое немцев, а сзади трое бородатых евреев с перепуганными глазами. Когда вечером я рассказал обо всем Борису, он похлопал меня по спине за мудрое решение и сказал, что, может быть, теперь мы будем заранее знать кое-что о происходящем.

ХАНКА НАСЕЛЬСКА ПОДХВАТИЛА ТИФ И УМЕРЛА, та же участь постигла дядю Софии Исковица. Несколько недель Лейкин передавал послания от моего отца и брата, но потом сказал, что их перевели, а куда – он не знает. Мама попросила разузнать и наказала мне проводить больше времени с Лейкиным, пока не узнаю. На улице появилось больше бесплатных столовых. В сентябре Лейкин сказал, что площадь гетто собираются еще больше урезать, зато в октябре могут снова открыть несколько школ. Он послал нашу банду вешать новые плакаты, запрещавшие евреям покидать кварталы, в которых им предписано жить.

– Что это значит? – спросила София, когда к нам попали плакаты.

Мы их развесили, но, оказалось, это все было ради единственной цели – немецкие солдаты и синяя полиция устроили на нас облаву возле «бессмертной дыры», всей банде удалось смыться, но один поляк схватил меня сзади за шею. Кроме меня поймали еще троих детей постарше из другой банды. Поляк пнул меня по пятой точке и отпустил со словами: «Этот будет мелковат для патронов». Других детей заставили вывернуть карманы и стать у стенки. Я убежал и, когда сворачивал за угол, услышал, как стреляют. Мертвые дети еще какое-то время лежали там у стенки один на другом.

ПО ДОРОГЕ ИЗ МАГАЗИНА МЫ С МАМОЙ снова услышали выстрелы, и она оттащила меня на тротуар и закрыла рукой. За ужином она рассказала, что у стены на Новолипке нашли четыре тела.

– Полно людей заразились тифом, – сказал Борис. Она ответила ему, что этих расстреляли за контрабанду.

– Вот поэтому мы и завязываем с этим делом, – сказал он ей.

– Это правда? – спросила она меня.

– Да, мы уже решили, что прекратим, – ответил я ей.

Борис сказал ей, что контрабанда стала слишком опасной и что немец приказал одному маляру, который шел на работу, еще раз забить «бессмертную дыру», а когда тот немец ушел, подошел другой и, видя, что еврей что-то делает с дырой в стене, застрелил его. Мама Бориса спросила, что такое «бессмертная дыра», и он ей рассказал.

Через два дня дыру открыли заново. Мы перестали ею пользоваться, но слышали, что немец с громкоговорителем объявил жителям района, что, если до двенадцати часов следующего дня ее не закроют навсегда, они расстреляют тридцать евреев. Но мы также слышали, что контрабанда продолжилась, как только он ушел, и что он так и не вернулся.

БОРИСА ПОЙМАЛИ. ОН СКАЗАЛ, ЧТО КОГДА ЕГО КАК РАЗ СОБИРАЛИСЬ РАССТРЕЛЯТЬ, туча мошкары налетела и начала залетать ему в глаза и в нос, и та же участь постигла немцев, которые стали спорить друг с другом, пока он стоял у стенки, а потом по непонятной причине они просто взяли и ушли, бросив его.

Адина и София обняли его, а Лутек сказал, что у него тоже были подобные случаи, и его не убили только потому, что он был таким коротышкой, что все пули пролетали у него над головой.

София сказала:

– Я думаю, нам пора остановиться.

А Борис ответил:

– Какая разница, как ты помрешь. Есть-то все равно надо.

– Нам пора придумать что-нибудь новенькое, – сказала Адина.

– Да, – согласился Борис, будто он обращался к малым детям. – Давайте так и сделаем.

Мы любили встречаться возле брачного салона госпожи Мелековны, потому что она пускала молодежь к себе во двор, к тому же там был навес. Однажды утром мы с Адиной и Борисом целый час ждали Лутека. Он так вспотел от бега, что козырек его кепки промок насквозь. Он сказал, что прошлой ночью в двенадцать у его окна появилась София. Ее семья уже собиралась идти спать, когда на лестнице послышался грохот сапог, а это всегда плохой знак после комендантского часа. Прежде чем открывать дверь, они спрятали Софию и Леона под остов кровати. Немцы искали, но отвлеклись на многочисленные чемоданы, которые они вытаскивали из-под кровати и опустошали. София и Леон молчали как мыши, хотя слышали, как плачут Сальция и Иехиэль, а их отец возражает, и как отец рассказывает немцам про свою фабрику метел. Их мать сказала немцам: «Уже иду, уже иду», – как бы прощаясь с Софией и Леоном. Они продолжали лежать молча, пока все не ушли, тогда выбрались, а затем на улице наткнулись на других немцев. Пока те за ними гнались, она кричала Леону, чтобы бежал в одну сторону, а она побежит в другую, а он в ответ кричал: «Почему я должен бежать в эту сторону?», и тогда немцы его поймали. Она всю ночь проплакала из-за того, что это были его последние слова, обращенные к ней.

Адина спросила Лутека, почему она побежала к его дому, и Борис напомнил, что дом Лутека ближе всего. Адина сказала, что мы должны к ней пойти, но Лутек ответил, что ее там все равно нет, потому что его отец заставил ее уйти. Кто знает, что понадобилось от них немцам и насколько старательно они будут ее искать. Он отвел Софию к старому другу ее матери, который принял девочку без особого энтузиазма.

Я провел три дня, работая чистильщиком овощей на общей кухне с мамой, а потом Адина сказала, что София хочет меня видеть. Она дала мне адрес и сказала, что уже ходила туда и что семья весь день работала на обувной фабрике, и София сказала, что я должен позвонить в звонок три раза, а потом стать на улице в таком месте, где она бы могла меня видеть.

В квартире в умывальнике стоял таз для помывки, а на высоком шкафу кроличья клетка с навесным замком.

– Мать кладет туда хлеб, чтобы я не могла достать его ночью, пока все спят, – сказала София. – Так что я просто стою там и принюхиваюсь в темноте.

– Они тебя не кормят? – спросил я.

– Я так голодаю, что сосу коленку, – сказала она. Она сказала, что они кормят ее, как собаку.

Она сказала, что Борис принес семье немного каши для нее, но они сами все съели прямо у нее на глазах.

Я сказал, что мы можем принести ей еще еды. Она рассказала, что помогает по дому и всегда пытается быть спокойной, тихой и вести себя по-взрослому, но все равно ждет, когда кто-то за ней вернется и заберет ее. Она пыталась заставить себя не плакать день напролет. Она попросила меня узнать через моего друга в желтой полиции, куда увезли ее семью.

– Он мне не друг, – ответил я ей.

– Ну пожалуйста, – сказала она, после чего добавила, что продолжает вспоминать о том, каким храбрым был Леон. Она сказала, ты не представляешь, как грохотали немцы, когда попали в комнату.

Сначала Лейкин сказал, что ничего не может найти, но когда увидел, что я от него не отстаю, пообещал разузнать что сможет и на следующий день сообщил мне, что их отправили в деревню в рамках новой инициативы и что они не вернутся; теперь они должны были обживаться там. Адина рассказала об этом Софии, которая ответила, что хочет отправиться вслед за ними, и нам нужно помочь ей выбраться из гетто чем быстрее, тем лучше.

Борис удивил нас, согласившись, что мы должны ей помочь, а Лутек спросил, что в этом сложного, мы постоянно ходим туда-сюда, и Борис ответил, что штука заключается в том, чтобы уйти достаточно далеко, не привлекая внимания шантажистов. Тем временем ей нужно было найти новое временное жилье, потому что друг ее матери морил ее голодом. Через день Борис нашел новое место, и Адина ее туда отвела, когда на улице наступил самый час пик.

За день до того, когда она должна была уехать, мы все пришли с ней попрощаться. Женщина, которой принадлежала квартира, попросила нас заходить по одному, чтобы не привлекать внимания. Борис пошел первым. Адина сказала, что хочет идти последней, а Лутек сказал, что может вообще не ходить.

Меня впустила женщина в красном цветастом халате, и потом она закрылась в ванной. София оделась в три слоя, и на ней были те самые туфли, которые хорошо сидели. Она пыталась держать руки на коленях, но все время срывалась и начинала ими размахивать. Она сказала, что к этой женщине ходят немецкие посетители, поэтому София прячется в тайнике за туалетом в запасном корыте. Она сказала, что немцы, конечно, постоянно ходят в туалет.

Я спросил, все ли готово, и она сказала, что Борис нашел человека, который сказал, что из-за ее «выгодной внешности» он даст денег, чтобы вывести ее и его дочь из гетто. Я спросил, что она имела в виду под «выгодной внешностью», и она пояснила: это значит быть не похожей на еврейку.

Она сказала, что жена этого человека помыла ее в ванне, и ей пришлось три раза менять воду. А мужчина утверждал, что его дочь могла сойти за ее сестру. Она сказала, что он достанет документы для них обеих и что они уже чуть не уехали два дня назад. Он провел их в подвал аптеки, которая граничила с арийской стороной, и они должны были там кого-то ждать, но никто не пришел. Она сказала, что по новому плану на рассвете водитель грузовика припаркуется со своим прицепом, спрячет их под постельное белье и таким образом провезет через ворота.

– Не уезжай, – сказал я, когда она продолжала говорить. – Останься с нами.

Она удивилась, видя, как я расстроен.

– И что, мне не следует искать мою семью? – спросила она.

– Откуда нам знать, что они и правда там? – спросил я.

– Ну, если их там нет, то где они тогда? – спросила она.

Она уставилась на меня так, будто я специально ей не говорил.

– Ты никого не знаешь на той стороне, – сказал я.

Она ответила, что знает. Когда я спросил, кого она знает, она не ответила. Потом она сказала, что некоторые дети в новых бандах примкнули к молодежным движениям, которые ушли в подполье, когда в город вступили немцы.

– Почему они возвращаются? – спросил я.

– Хотят помочь, – ответила она.

– Чем помочь? – спросил я.

– Тебе этого знать не нужно, – сказала она. – И не делай такое лицо. Но у них есть связи на той стороне.

Я спросил, не является ли парень по имени Антек одним из тех, кого она имела в виду. Она рассердилась от того, что я это заметил, но потом сказала, что да, он – один из них. Мы сидели, как двое незнакомцев на спектакле марионеток.

– Тебе и правда нужно ехать? – повторил я.

Она посмотрела на меня так, словно я произнес что-то постыдное.

– Значит, я должна бросить Леона на произвол судьбы неизвестно где? – спросила она. – И Сальцию? И мою маму?

Я не ответил.

– Я всю жизнь живу с людьми, которые не спрашивают меня про меня, – добавила она. Она сказала, что удивлена тем, как сильно это ее разочаровывает.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросила она.

Когда я опять промолчал, она сказала, что я должен идти и позвать Адину.

– Почему? Ты со мной уже закончила? – спросил я.

– Ох, Аарон, – устало ответила она.

– Ну что? – спросил я.

– Ты – хороший мальчик, – сказала она. – Береги себя.

Она взяла мои ладони и сжала в своих.

На лестнице я остановился и чуть не вернулся назад, но потом решил, что это – плохая мысль, потому что я больше не был таким, как раньше, и даже тогда я бы ей не понравился.

ТОЙ НОЧЬЮ МАМА ОЧЕНЬ УДИВИЛАСЬ, когда я забрался к ней в постель после того, как все легли спать. От нее пахло капустой и углем из печи.

– Тебе приснился плохой сон? – спросила она сонным голосом. Она пощекотала мне ухо пальцем.

– Не плачь, – попросил я ее, и она положила подбородок мне на голову. Я обнял ее за шею, она назвала меня своим красивым мальчиком. Когда я проснулся утром, оказалось, что я описался в постели.

– Баш на баш, – сказал мне Лейкин, когда я вышел на улицу.

Я выглядывал Бориса, который поднялся раньше меня.

– Я помог тебе, теперь ты должен помочь мне.

Он хотел знать, что мы надумали делать днем. Он сказал, что ему тоже нужно выполнять квоту. Я ответил ему, что не знаю, о чем он говорит, и он сказал, что его начинает утомлять объем всего, чего я не знаю, и не мог ли бы я просто ответить на вопрос. Тогда я рассказал ему, куда мы собирались, а он сказал спасибо и ушел, и часом позже двое синих полицейских поймали нас с Лутеком, когда мы тащили мешок репы, и бросили нас вместе с репой на заднее сиденье своей машины.

Они привезли нас к большому зданию с высокими колоннами за территорией гетто и отвели в подвал. Немецкий солдат за столом спросил, что они ему притащили, и они ответили, что нашли парочку для трамвая. Нас повели по длинному темному коридору и втолкнули в комнату без окон с бетонными стенами.

Вдоль стен стояли друг напротив друга два ряда твердых деревянных стульев с подлокотниками, как в маленькой классной комнате, и я сел на один из стульев, а Лутек – на другой за высоким мужчиной с окровавленной головой и всклоченными волосами. Стены были покрыты выцарапанными изображениями. Рядом с моей лавкой кто-то выцарапал слово ИИСУСЕ. Рядом с Лутеком кто-то нарисовал часы и обвел цифру шесть. Мне не было страшно, но я трясся, как будто стоял на холоде.

Лутек спросил у высокого мужчины, где мы находимся. Он сказал, что мы в штаб-квартире гестапо, а эту комнату они называют «трамваем» из-за продолговатой формы, и что нам следует попросить кофе, когда будет проходить женщина в форме.

Она действительно прошла несколькими минутами спустя, и Лутек спросил ее, и она вернулась с чашкой кофе с молоком и передала ему через решетку. Он поделился кофе с мужчиной, у которого была окровавлена голова.

– Ты трясешься вместе со стулом, – сказал он мне.

Он сказал, что Борис рассказывал ему, как однажды тут побывал и он оказался в одной камере с парнем, который указал на него каким-то немцам на улице.

– А что он натворил? – спросил я.

– Сам-то как думаешь? – спросил Лутек.

– Такое впечатление, как будто они нас ждали, – сказал он через несколько минут. Когда я промолчал, он сказал: «Ты слышал, что я говорю? Как будто они знали, что мы придем».

– Думаешь, они с нами поговорят и отпустят? – прошептал я.

– Откуда мне знать? – ответил он.

Он спросил, были ли у Лейкина какие-нибудь еще новости с фронта. Я ответил, что нет. Он сказал, что слышал, будто немцам досталось под Москвой и Ленинградом. Мужчина с окровавленной головой приказал ему замолчать. Лутек рассказал ему анекдот про то, как когда Наполеон вторгся в Россию, он надел красную тунику на случай, если будет ранен, а Гитлер теперь надел коричневые штаны. Мужчина с окровавленной головой поднялся и отошел от нас так далеко, как только позволяла комната.

Наконец, появились двое немецких солдат со списком. Они перековеркали наши имена, но мы все равно подняли руки. Они вывели нас во внутренний двор без окон. Один из солдат взял Лутека за плечи и толкнул спиной к стене.

Мы не могли понять, говорят ли они по-польски. Лутек сказал им: «Вы что, и правда меня убьете из-за какой-то репы?» – и немец, который его толкнул, выстрелил в него. Голова Лутека ударилась о стену с такой силой, что кроличья шапка упала в грязь впереди него. Из-за того, что он ходил в деревянных башмаках, ноги разъехались под ним в разные стороны. Второй немец так расстроился из-за звука, который я издал, что толкнул меня на землю. Они вдвоем подняли меня и пронесли через зал ожидания и комнаты с лавками и выбросили на улицу.

ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ МОИ НОГИ ВЕЛИ СЕБЯ ТАК, как будто только учились ходить, и потом я остановился посреди дороги. Я выбросил свою кепку. Просигналил грузовик, и кто-то наконец оттащил меня к обочине.

Три или четыре раза на дню мама спрашивала, что случилось. Через несколько дней она сказала матери Бориса, что она должна продолжать «распахивать свое поле», пока не упадет лицом вниз. Мать Бориса ответила, что сейчас все в одинаковом положении. Борис спросил у меня, где Лутек, и я сказал, что не знаю. Его сестра постоянно ревела, и он крикнул ей заткнуться. Она потерла свою изуродованную руку, как делала всякий раз, когда хотела успокоиться. Мама придумала новый проект – красить кровати скипидаром с нашатырным спиртом, чтобы уничтожить клопов, но она продолжала грустить от того, что я с ней не говорил.

– Когда-нибудь ты пожалеешь, что не делал этого, – сказала она.

Однажды ночью я поднялся и сел в кухне рядом с ней. Она дула на огонь в печи, и махала тряпкой у открытой конфорки, и наблюдала за тем, как я вычесываю вшей. Когда я закончил, она спросила, не проголодался ли я. Я спросил, может ли она что-то по этому поводу предпринять, и она ответила, что нет. Со своего тюфяка из темноты мать Бориса сказала, что слышала, как беженцы переселялись в квартиры людей, который умерли с голоду или от тифа. Она сказала, что с приходом холодов они займут любое помещение, которое подвернется, и порубят и спалят всю мебель, до которой доберутся. Мама сказала, что теперь они готовы были забрать крышу у тебя над головой, стоит только отвернуться.

– А кто их остановит? – спросила мать Бориса.

– Ну, на моей улице героев искать не приходится, – ответила ей мама.

Я сказал ей, чтобы не накручивала себя, и она ответила, что я всегда задаюсь вопросом, почему она так расстроена, а тем временем вот где мы теперь оказались все – или умирали, или ждали, когда придет наш черед. Борис фыркнул из коридора.

Она сказала, что уже не молоденькая женщина и что, если бы не я, у нее не хватило бы сил с этим справляться.

– Справляться с чем? – поинтересовался Борис. – С тем, чтобы мешать нам всем спать?

Она сказала, что то, что я еще с ней, – это башерт. Ты знаешь, что означает башерт?

Нет, не знаю, ответил я ей. Я устал от разговоров.

– Башерт значит «так суждено», – сказала она.

Она сказала, что знает, как она мне нужна, даже если я в это не верю. Она надевала ночную рубашку, которая нравилась отцу, на случай, если он вернется домой посреди ночи, хотя рубашка была не такой уж теплой. Я так сильно тер глаза, что поначалу совсем ослеп.

– Почему ты так себя ведешь? – спросила со своего тюка мать Бориса. – Ты думаешь, твоей матери это сейчас нужно?

– Заткнитесь все вы там, – сказал Борис. Когда его сестра начала хныкать, он добавил: «И ты тоже заткнись».

Мы с мамой смотрели, как в печи за решеткой тлеют последние угли.

– Я работаю и переживаю, – сказала она. – Вот и все, что я делаю.

– Мне очень жаль, – сказал я ей.

– Я знаю, – сказала она и потом добавила, что мне нужно попытаться заснуть.

Я не видел Бориса целый день, а потом он вернулся домой и подошел ко мне весь в ярости. Я спросил, где он пропадал, в ответ он сбил меня с ног ударом в лицо. Той ночью он бросил мой соломенный тюфяк в комнату мамы. Она спросила, что происходит, и я забрался к ней в постель.

На следующее утро она упала, когда пыталась помыться возле печки, и мы не могли ее поднять. Поначалу Борис отказался помогать, но затем мы наконец перенесли ее в больницу и доктор, который сам был болен, сообщил ей, что она заразилась тифом, как и опасалась. Когда он это сказал, мама потеряла сознание. Ее положили на койку в коридоре, и другой пациент с соседней койки сообщил ей новость о том, что Америка вступила в войну. Ее реакция разочаровала соседа. У нее была такая сильная лихорадка, что, когда я стоял рядом, я чувствовал жар, и ее колотил такой сильный озноб, что другие пациенты отодвинули свои койки подальше. Пока я с ней сидел, она плакала, и пыталась прикрыться, и извинялась за дурной запах. Из-за поноса ей приходилось все время подниматься, и у нее уже не хватало сил на то, чтобы держать себя в чистоте. Она сказала, что не хочет, чтобы я что-нибудь подхватил, и приказала уйти, но потом попросила остаться. Я ответил: что бы она ни подхватила, она, наверное, подхватила это от меня.

Ее перевели в карантинное отделение и положили на тюфяк в очередном коридоре. Никто не давал ей лекарств. Мне сказали, что я не могу быть с ней, но никто не заметил, когда я остался. Женщина с ребенком на руках закричала: «И это называют больницей! Мне бы следовало ее спалить». Личико ее младенца посинело.

Мы находились на входе к отдельной карантинной палате для детей. Когда бы я ни заглядывал внутрь, они никогда не шевелили ручками, но лежали неподвижно в своих кроватках.

Она хотела, чтобы я непременно передал Борису и его матери, в какой больнице мы находимся, чтобы мой отец и братья знали, где нас искать. Она послала меня домой передать им это. Еще она сказала, чтобы я оставался дома, но я сходил туда и обратно, когда она спала. Ее кормили кровяным супом, который ей нравился, и плевательным супом, который ей не нравился. Этот суп был действительно плевательный, потому что для его приготовления использовали необмолоченное зерно и приходилось выплевывать шелуху. Она болела десять дней.

– Мне было грустно, я думала только о собственной персоне и позволила тебе обо мне заботиться, – сказала она в один из тех дней.

«Опять праздники», – пожаловалась она в другой раз. Я не понимал, о чем она говорит. Ее лихорадка усилилась, потом немного спала, а потом снова стала хуже. Она спросила, есть ли у меня хоть какие-то хорошие воспоминания, и я ответил ей, что есть. Она попросила поделиться с ней каким-нибудь. Я рассказал о вещах, которые помнил с тех времен, когда мы еще не перебрались в город. Я сказал ей, что помню пикник в лесу, как дрозды бродили вокруг меня в густой траве, а она стояла надо мной, и ее тень закрывала меня от яркого солнца. Она сказала, что знает, что происходило на улицах, что она сама это видела.

– Ты становишься как маленький зверек, – сказала она. – Ты врешь, ты обманываешь.

Я попросил о встрече с доктором, который сказал ей о тифе, и медсестра ответила, что доктор умер. Маму перевели в другой коридор и положили на другой пол, и никто не объяснил почему.

– Я хотела быть «нузик», – сказала она мне.

Она вытерла щеки о подушку. Она спросила, знаю ли я, что означает «нузик». Я ответил, что не знаю, и она пояснила, что это что-то хорошее. Полезный и умный человек. Она сказала, будь она «нузик», к ней приходили бы люди, которые не могли между собой поладить, люди с проблемами. Она бы выслушивала их. Она бы сделала больше добра.

Она продолжала болеть, а погода оставалась ветреной со снегом и дождем. Праздничные украшения к Хануке ветром срывало с двери. Ей становилось все труднее дышать. Иногда я спал у нее под койкой, но меня находили и уводили вниз, и тогда я спал возле входной двери под портретом основателя больницы.

– Ты такой же, как я, – сказала она однажды ночью, когда ее дыхание так затруднилось, что мы оба проснулись. – Ты думаешь, что если будешь помалкивать, тебе удастся жить, как другие.

Ее дыхание стало таким тяжелым, что я сходил за медсестрой, которая принесла ей немного свекольного мармелада и стакан неразбавленного спирта.

От спирта у нее покраснели щеки. Отпив несколько глотков, она приподняла брови, будто ей дали особое лакомство. Она спросила, хочу ли я сделать глоток. Я сказал ей, что первый стакан должна выпить она. Она кивнула. К тому времени она дышала с таким трудом, что ее голос напоминал тихий лошадиный храп.

Она спросила, грущу ли я из-за того, что теперь мне придется обходиться без нее. Она спросила, думаю ли я, что справлюсь. Я посмотрел ей в лицо и подумал, неужели она и правда собирается меня бросить? Эта мысль так меня разозлила, что я ответил ей, что могу прожить без чего угодно, и она поставила стакан спирта на пол и попыталась сесть, и по выражению ее лица я не мог понять, насколько плохо она себя чувствовала и стало ли ей лучше в таком положении.

Она сказала, что свет режет ей глаза, поэтому я пошел вниз в коридор и выключил его. Посыпались жалобы от некоторых пациентов на соседних койках, а также от медсестры, которая сидела в конце коридора и заполняла бумаги, но в темноте я снова видел свою семью, моего отца в белой праздничной сорочке и маму, и братьев, и даже младшего брата, и все эти люди еще понятия не имели, что их ждет.

Когда я шел домой, на улицах было очень мерзко и скользко. Я несколько раз падал. Начался комендантский час, но луна куда-то делась, и никто не хотел торчать на холоде, поэтому никто меня не видел. Я плелся словно за собственным гробом. Я зашел в дом и остановился, как будто мне больше нечего было делать и некуда податься перед лицом картин в голове.

Я ПРОСНУЛСЯ НА МАМИНОМ ОДЕЯЛЕ ОТ СКРИПА ОТКРЫТОГО ОКНА, а в кухне Борис бросал мою одежду на улицу. В дверь постучали, и он ответил, но меня не заботило, кто пришел.

Я стоял в ночной сорочке на холодном полу и моргал. Мать и сестра Бориса тоже стояли в дверном проеме, который вел в их комнату.

– Оставь его в покое, – сказала его сестра, когда увидела меня. – У него мать только что умерла.

– И теперь мы на карантине! – прокричал Борис. Я думал, что он собирается меня прикончить с легкостью, с какой некоторые переходят улицу. – Ты хоть знаешь, сколько мне придется заплатить, чтобы нас не отправили в больницу?

– Его вины тут нет, – сказала его сестра.

– Как они узнали, где искать вас с Лутеком? – спросил он меня. – Они ждали вас там еще до вашего прихода. Я их видел.

Я стоял перед умывальником и тер глаза тыльной стороной ладони. Я не мог сообразить, как включается вода.

– Может, им просто повезло, – сказала сестра.

– Они даже не стояли в дозоре, – возразил он ей. – А когда я спросил тебя, где он тогда был, ты ответил, что не знаешь, – сказал он мне.

Он ждал, что я отвечу.

– Ты его только что разбудил, – сказала его сестра.

– И что из этого? – спросил он. – Шимайя думает только о себе самом, – сказал он.

Он посмотрел на меня.

– Если бы была моя очередь с тобой идти, я оказался бы на его месте, – сказал он.

Его сестра сказала, что не понимает, и он ей объяснил. Я был информатором. Я работал на гестапо. Его сестра сделала шаг назад и посмотрела на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

– А он не пожалуется немцам, если ты его выкинешь?

– Нет, – ответил он ей, глядя на меня.

Я оделся на улице, стоя в снегу. Прохожим это зрелище странным не казалось. Я натянул на три свои рубашки свитер, который прокипятила мама. Носки были насквозь мокрые, когда я надевал башмаки, но через какое-то время они прогрелись.

Идти было некуда. Целый день я бродил по округе.

Когда начался комендантский час, я залез в прикрытый подвальный ход и прикрылся от ветра мусорным ящиком, но было все равно так холодно, что мне приходилось двигаться.

Каждые несколько минут прячась от патрулей, я добрался до дома Адины. Я постучал ей в окно, и сначала она не хотела открывать занавеску, а потом отказалась меня впускать. Наконец, когда я стал на улице и начал звать ее по имени, она слегка приоткрыла окно и выбросила на улицу немного хлеба.

– Ты что, с ума сошел? – сказала она. – Ты хочешь, чтобы и меня прикончили?

– Мне очень жаль, – сказал я ей.

– Это все, что у меня есть, – сказала она, имея в виду хлеб, после чего приказала больше не возвращаться, и я ушел, хныча и жуя этот хлеб.

К концу ночи я нашел квартал, в котором Борис поджидал того мальчишку из другой банды, и залез под завалы в подземный чулан. Я на ощупь искал место, где можно было бы прилечь. Мальчишки, которого Борис ударил кирпичом, больше не было. Я оставался там и воровал у уличных торговцев или маленьких детей, когда чувствовал сильный голод. Я был тем воришкой, которого дворники и носильщики гоняли из своих подворотен метлами. Я пил талый снег, который собирал в банку. Я днями лежал под какими-то одеялами. Когда я выбирался в поисках еды, голодающие люди выплывали из темноты и шли за мной, а когда один бродяга что-то находил, остальные сбивали его с ног и забирали все, что было у него в руках, а другие отнимали у этих. Когда все, что могло быть съедено, было съедено, все возвращались к попрошайничеству.

Я пытался оставаться незаметным, но повсюду сновали дети, которым было некуда податься, и ребятня поменьше увязывалась за теми, кто был в лучшем положении. Я бегал от них, но трое или четверо нашли мой чулан и рассказали своим друзьям.

После этого я просто бродил, не имея никакого плана. У меня никогда и не было плана. Я спал между стульев на старой оркестровой сцене.

Становилось холоднее. Одна женщина пожалела меня, увидев на улице, и дала пару носков надеть поверх моих, но резинки на них были сломаны. Я помог другой женщине отнести бидон молока, и, когда мы пришли к ее дому, она отдала мне лишнее пальто.

Я украл несколько вареных картофелин и, когда наконец перестал бежать и думал, что нахожусь в безопасности, столкнулся прямо с сестрой Лутека.

– Боже, ты только взгляни на себя! – сказала она. Она разразилась слезами и спросила, что случилось с ее братом. Ее заикание не прошло. Она толкнула меня, но когда подошел желтый полицейский, ее увела подруга. Я стоял на четвереньках в луже мокрого снега. Полицейский стоял надо мной и подталкивал ногой. Потом он ушел. Пока я плакал, кто-то украл картошку, которую я достал.

Затем немного потеплело, и моим ногам и рукам стало лучше. Я потерял счет дням. Я ходил мимо клиники, в которой лечили глазные инфекции, и стал заходить внутрь. Я пропускал всех в очереди, чтобы несколько часов посидеть в теплой приемной. Я нашел одно из зданий, где возобновила занятия средняя школа, проскользнул внутрь и занял место в заднем ряду. Учитель это заметил, но, по-видимому, не понимал, почему я здесь нахожусь, и не вышвырнул меня. Потом я увидел из окна, как по улице прошел отец Лутека, и больше я в школу не возвращался.

Рядом с больницей, где умерла мама, я увидел, как Лейкин с другими полицейскими кого-то задержал, и я прятался до тех пор, пока они не ушли.

Я бродил по улицам. По ночам я как паук забивался в трещины домов. Я перестал думать наперед. Просто бродил туда-сюда.

Мальчик примерно моего возраста поймал меня за попыткой украсть кое-что из магазина его отца, он наблюдал за этой попыткой и сбил меня с ног дубинкой, которую прятал за прилавком, и пока я сидел в слезах и тер голову, он связал мне запястья веревкой, а потом привязал веревку к тележке, припаркованной снаружи. Он взялся за ручки тележки и начал тащить меня вслед за ней. Я поскользнулся и упал, пытаясь освободиться. Он жаловался на то, как устал от всего этого, и как он лично доставит меня немцам. Но он слишком слабо завязал узел, и мне удалось освободиться, поскребя веревкой о заднюю стенку тележки. Он этого не понял и продолжал тянуть тележку дальше, а улица, на которую мы свернули, была пуста. Я посмотрел на его затылок. Где-то там его ждала мать, надеясь, что он вернется домой целым и невредимым. Я мог забрать его у его матери, так как мою мать забрали у меня. Вместо этого, проходя по переулку, я бросил веревку и побежал.

Я даже этого не мог сделать, как надо, подумалось мне позже. Я сидел на тротуаре, привалившись спиной к стене. Прохожие переступали через мои ноги.

Когда начался комендантский час, кто-то поднял меня с тротуара. Я клевал носом и трясся от холода. Меня несли много кварталов, после чего спустили по ступенькам в подвал какого-то разбомбленного дома. Комната, в которую меня положили на койку, была ярко освещена, и вокруг меня царил шум и неразбериха. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати, сделанные из грубых досок. Место кишело детьми, которые были и на полу, и на кроватях, и все они были грязными и шумели. Одни играли в карты, другие жонглировали ножами. Казалось, за ними нет никакого присмотра.

Я не чувствовал ног.

– Этот совсем плох, – сказал кому-то человек, который меня принес, и я узнал его по голосу. – Здесь у нас временный приют, – сказал он мне, когда увидел, что я пришел в сознание. – Сюда приходят люди, которым нужно убраться с улицы на время комендантского часа. Здесь ты можешь получить немного супа и согреться, а завтра можешь вернуться домой.

– У меня нет дома, – сказал я ему, и Корчак взглянул на меня так, словно уже заранее знал, что именно это я и скажу.

– Что ж, в таком случае нам нужно обдумать возможность включения тебя в нашу маленькую группу, – сказал он. При этом дети на других койках начали издавать громкие звуки протеста, показывая, что этот вариант был последним, чего они хотят.

САМ СИРОТСКИЙ ДОМ находился в несколько лучшем состоянии, чем приют, но дети там были те же. Он расположился на Сенной улице и выходил на стену в самой крайней точке ее южной границы. Один из мальчишек сказал, что в октябре им снова придется переезжать, когда еще больше сократят территорию гетто. Корчак и тучная женщина Стефа вымыли меня. Пока они этим занимались, он сказал, что в жизни не видел такой грязной груди и подмышек.

Все спали на первом этаже в одной большой общей комнате, а утром деревянные ящики и серванты перетаскивались, преимущественно тучной женщиной, чтобы освободить нам пространство для приема пищи, учебы и игры. Она говорила, чтобы дети ей помогли, и некоторые помогали, а другие – нет. Все это происходило на моих глазах, пока я оставался в постели.

– А он что, какой-нибудь принц? – спросил один парень, и Корчак сказал, что я отхожу от обморожения.

Ноги у меня горели, и женщина, которая как раз двигала сервант рядом со мной, сказала, что я должен опустить их в таз с холодной водой, но она не настаивала, и я ее не послушал. Я вставал только на обед и на ужин, а когда вставал, ноги жгло еще сильнее. На обед подали пшеничную кашу, перемолотую в мясорубке и заваренную кипятком, а на ужин были картофельные шкурки, смятые в лепешки, и лебеда с репой. Дети, которые обедали за моим столом, распевали песни. Юлек и Манька ушли за город и так целовались, что падали деревья.

– Кто это там ревет над репой? – спросил один мальчик, когда увидел, что со мной творится. А я снова видел Лутека, все еще прижимавшегося к своему мешку на заднем сиденье машины синих полицейских.

– Это у меня что-то с глазами, – сказал я сидящим за столом. – Не знаю, отчего это с ними.

После обеда в углу комнаты возле моей кровати проходил урок иврита. Я укрылся одеялом с головой. Корчак задавал вопросы по-польски, а дети отвечали какой-то тарабарщиной. Время от времени он их поправлял. Последний вопрос, который он задал, звучал так: «Счастливы ли вы здесь, в Палестине?» – и, казалось, все знали верный ответ. Женщина сообщила, что настало время работы по дому, и я слышал, как все поднялись со стульев, а когда я стянул одеяло вниз, дети уже мели полы, мыли стены и протирали окна. Все кричали, чтобы им что-то подали, и звякали чем-то, и наталкивались на всевозможные предметы. Когда все это закончилось, они все снова столпились у моей кровати, и Корчак сказал, что настало время читать его колонку в приютской газете. На этой неделе колонка носила заглавие «Будьте осторожнее с машиной». «Машина не обладает разумом, машине безразлично», – зачитал он. Его очки держались на кончике носа, и он водил пальцем по печатным строкам. «Если вы сунете палец – машина его отрежет; если сунете голову – машина отрежет и ее». Я поднялся пописать. Мои ноги больше не горели так сильно.

Туалет находился в заднем помещении за кухней. В очереди к нему стояло одиннадцать детей.

– Это что, единственный туалет? – спросил я.

– Да, тут один туалет, – не оборачиваясь, ответил мальчик впереди меня.

По дороге обратно к кровати я остановился перед окном. С улицы лил яркий свет. Солнце высушило мертвых мух на подоконниках. Кирпичи под наружными карнизами болтались, как расшатанные зубы в тех местах, где не было известки. Фотографии из журналов, подвешенные под окнами, были так продырявлены, что, должно быть, служили мишенями для настенных игр.

Мальчик, который стоял в очереди впереди меня, весь оставшийся вечер мел верхнюю ступеньку лестничной площадки. Я за ним наблюдал. Он не выпускал меня из виду все время, пока работал. Когда он прекращал мести, он взмахивал рукой перед лицом так, как лошади отгоняют мух хвостом.

Его койка стояла рядом с моей, и он растолкал меня на завтрак на следующее утро. Мы завтракали горячей водой с хлебом и сахарином. Разрешалось съесть три куска по желанию. Затем мы встали в очередь, чтобы взвеситься и снять мерки. Пока я ждал, один калека впереди махнул мне своей культей, будто плавником.

Я вернулся в кровать и разглядывал свои ноги, когда мальчик с метлой принес доверху наполненную кастрюлю воды и разлил некоторое количество, когда ставил ее на пол рядом со мной.

– Мадам Стефа сказала, чтобы ты поставил ноги в воду, – сообщил он.

– А что там в ней плавает? – спросил я.

– Откуда мне знать? – ответил он.

Я спросил, как его зовут, и он ответил, что Зигмус. Он сказал, что ушиб руку. Пока я смачивал ноги, он наблюдал за тем, как кровь набухает у него вокруг ногтя, и вытер ее об пол, оставляя красные разводы.

Тучная женщина поинтересовалась из другого конца комнаты, не нужно ли ему что-то делать, и он ответил, что помогает мне.

Он познакомил меня с мальчиком, который лежал через две кровати. Это был тот самый Митек с ворот на Хлодной улице, но он притворился, что никогда меня не встречал. Зигмус сказал, что они были лучшими друзьями, но мальчик не поднял на нас взгляд и просто сидел на кровати, таращась на свои прогнившие сапоги.

Я спросил, что с ним не так, и Зигмус сказал, что его мать заболела, но пообещала ему, что не умрет, пока он не окажется в безопасности в сиротском доме. Потом, как только он сюда попал, она умерла.

– Пан доктор говорит, он страдает от приступов совести, – сказал Зигмус. Мальчик, казалось, этого не слышал.

Зигмус сказал, что по сиротскому дому разгуливала шутка, будто этот мальчик никогда не улыбается. Мальчик ответил без тени улыбки: «Это неправда. Я все время улыбаюсь». После этого он отвернулся от нас.

– А что он держит? – спросил я.

– Это молитвенник его мертвого братишки, – ответил Зигмус.

Тучная женщина наконец заставила его вернуться к работе, а я продолжал сидеть, держа ноги в воде. Я был счастлив, что нахожусь в тепле, а не на улице. Позже Корчак подошел, стал надо мной, указал на кастрюлю и попросил взглянуть. По выражению его лица стало ясно, что он знает, что нужно делать, но сдерживался. Линзы его очков были заляпаны отпечатками пальцев. Мальчик лет шести или семи разрушил игрушечный домик какой-то девочки в игровой, и они все начали верещать и плакать.

– Это там? Ержик? – спросила у него тучная женщина с другого конца комнаты.

– Да, это Ержик, – сказал Корчак таким тоном, будто делился со мной секретом. Он вынул мою ногу из кастрюли и начал сжимать мне пальцы. Он сказал: – Он уже два года делает мою жизнь несчастной. В детском саду он всех замучил. Я написал о нем статью, которая рассказывала о необходимости исправительных колоний. А ведь он так молод – и это пока! Представь, что будет, когда он подрастет.

Двое старших ребят взяли Ержика под руки и оттащили от девочки. Корчак решил, что мои ноги зажили достаточно, чтобы я мог работать. Он сообщил это тучной женщине, и та подошла и дала мне задание убирать ночные горшки, которые, по ее словам, следовало полоскать нашатырным спиртом. Она назвала это «начинать с низов». Я спросил, зачем им нужны ночные горшки, если есть туалет, и она ответила, что на один туалет приходится сто пятьдесят детей и двадцать штатных работников. Она добавила, что, если я закончил с вопросами, самое время начать показывать, что я недаром ем свой хлеб.

ПОСЛЕ ТОГО КАК НА НОЧЬ ВЫКЛЮЧИЛИ СВЕТ и мы улеглись по койкам, из темноты вышел Корчак и сел у моей постели.

– Я видел тебя сегодня у окна, – сказал он. Он говорил так тихо, как мог. – Раздражает, когда приходится становиться на носочки, чтобы выглянуть наружу, не так ли? Это то же самое, что выглядывать из-за толпы.

Я с ним согласился.

– Завтра – четверг, а по четвергам приемная комиссия собирается, чтобы рассматривать новых кандидатов, – добавил он. – Мадам Стефа говорила с тобой насчет заявления?

Когда я помотал головой, он спросил:

– Ты умеешь писать?

– Немного умею, – ответил я ему.

– Я вмешиваюсь в твои дела? – спросил он Зигмуса, и Зигмус в ответ перевернулся в своей кровати.

– Завтра она тебе с этим поможет, – сказал он мне. – У тебя осталась хоть какая-нибудь семья?

Я прочистил горло, но не знал, куда плюнуть, и сглотнул.

– У тебя все получится, – сказал он, когда, положив руку мне на лицо, почувствовал слезы.

Мой плач, казалось, утомил его.

– В любом случае вся процедура уже давно стала формальностью. Кто-то называет имя кандидата, остальные ничего не отвечают, мы все смотрим в пространство, а потом через несколько минут еще кто-то спрашивает, о ком шла речь в самом начале. Кто-то предлагает утвердить кандидатуру, кто-то еще жалуется на обед, и дискуссия перетекает в другую плоскость, как пьяница на ледяном пригорке.

Несколько детей начали переворачиваться и производить шум. В дальнем конце один мальчик храпел, как гундосая свинья.

– Все начинают с далеко идущих планов, – сказал я ему. – Потом понимают, что все выйдет не так, как мечталось.

Он рассмеялся себе под нос.

– Книга Аарона, глава вторая, стих второй, – сказал он. – А все, чего они добиваются, по большому счету – это ослабленное зрение и натруженные ноги.

В темноте его уши казались еще больше, а его шея – еще тоньше. Я не знал, что ему нужно.

– Когда я думаю обо всех усилиях, которые я потратил на глупые ошибки, – сказал он.

Он спросил, хорошо ли я выполнил задание по ночным горшкам. Я ответил, что хорошо. Он сказал, что по состоянию этих горшков часто можно определить качество сиротского дома.

Он остался сидеть, где сидел. Казалось, он слушает дыхание каждого ребенка.

Я спросил, помнит ли он имя мальчика, которого он нес, когда город сдался немцам. Тот, кому нужны были башмаки.

– А, этот мальчик, – сказал он. – Конечно, помню. В то утро, когда британцы вступили в войну, мы присоединились к толпе под их посольством. Поляки и евреи снова стояли плечом к плечу, как братья! Все распевали «Польша еще не потеряна», и в тот же день после обеда семь артиллерийских снарядов упало на сиротский дом. Один из них выбил все окна в столовой, а другой снес мою шапку. Я помню, как говорил ему, что нам нужно уйти с улицы, потому что моя лысая голова была слишком хорошей целью для самолетов.

– А он все-таки получил свои башмаки? – спросил я. Но даже в темноте я понял, что он не хочет об этом говорить.

– Он любил ходить со мной в обходы, – сказал он. – После бомбежки хозяйка одного магазина пожертвовала нам свою чечевицу, сказав, что немцы все равно ее конфискуют. Я всегда напоминаю тем, у кого прошу что моя задача – поддерживать честь еврейского народа и у них есть выбор: либо отдать сиротам, либо немцам. Он во многом напоминал того мальчика, который сегодня попал в передрягу, – сказал он. – Когда дело заходило о синяке или шишке на голове – там обязательно был он.

– Не везет так не везет, – сказал я.

– Есть люди, которые просто не думают, – сказал он. – Так есть люди, которые не курят.

Я не ответил. Я бы хотел, чтобы кто-то скучал по мне так же сильно.

– А я все равно не мог на него злиться, – сказал он. – Как говорил Словацкий, Бог одинаково любит власть и диких лошадей.

Он похлопал меня по ноге, будто я – тот мальчик, которого больше не было.

– Многие люди боятся спать днем, потому что опасаются, что дневной сон испортит им ночной, – сказал он. – Со мной все наоборот.

Я взял его руку в свою, и он не отодвинулся. Что-то в этом жесте снова довело меня до слез.

– Последнее время по ночам я слышу запах смальца, – сообщил он мне. – А ты его слышишь?

Я покрутил головой.

– Он сводит меня с ума, – сказал он.

– Я никакого запаха не слышу, – сказал я.

– Я думаю о Европе по-польски, – сказал он. – А о Палестине я думаю на иврите. Зато о еде мне думается на идише.

– Я просто всегда думаю о еде, – сказал я. Он снова фыркнул от смеха в ответ.

Он сказал, что на следующий день мне нужно будет помочь носить уголь, и я ответил, что помогу. Затем он начал говорить об этом сам с собой. Он сказал, что теперь приходится платить продавцу угля лишние двадцать злотых, чтобы получить целые куски вместо ошметков. Он сказал, что если подтвердятся слухи о том, что немцы увеличивают нормы реквизиций, то мы все скоро начнем жечь мебель. Конечно, сказал он, если дать евреям один спокойный день, они тут же воспользуются этим и начнут распространять слухи.

– Каждый хочет понять, что ему делать дальше, – сказал я ему.

– Мы не видим даже дна в той чаше, которую держим в руках, – сказал он, после чего высморкался в платок и пожелал мне спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал Зигмус.

– Прошу прощения, что потревожил ваш покой, – сказал ему Корчак.

– А это еще что такое было? – спросил кто-то в темноте, когда Корчак ушел.

– Пану доктору не больно хорошо приходится, – сказал Зигмус. Я слышал, как он зевнул.

– Что это значит? – спросил я.

– Ложись спать, – ответил он.

ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО Я НЕПЛОХО СПРАВЛЯЮСЬ С ВЫГРУЗКОЙ УГЛЯ, о чем свидетельствовал тот факт, что я покрылся угольной пылью от пояса вниз, а не с головы до пят. Я также помогал разгружать цельное зерно, которое тучная женщина смешивала с конской кровью нам на завтрак. Меня пригласили вступить в хор, но я ответил, что не умею петь, еще меня пригласили в театральный кружок, и я ответил, что не умею играть. Тучная женщина обсудила со мной мое заявление и, кажется, решила, что мое положение безнадежно дальше некуда, поэтому не стоит волноваться о том, что меня могут вышвырнуть обратно на улицу. И она попросила начать наконец обращаться к ней «мадам Стефа».

Немцы сообщили Корчаку, что оконные стекла теперь следовало закрывать черной бумагой по ночам, поэтому мадам Стефа усадила меня за рабочий стол, принесла банку клейстера, ножницы и рулоны черной бумаги, поставила меня во главе четырех других детей, и мы начали делать экраны. Когда оказалось, что дети меня не слушают, она просила Зигмуса помочь. Тот возмутился, с чего он должен это делать, но она просто показала, где ему нужно сесть, и ушла. Он привел своего друга Митека и еще двоих и сказал им, что мы выполняем приказ работников здравоохранения, и когда Митек спросил, почему он называет меня работником здравоохранения, Зигмус сказал, что настоящий работник здравоохранения не стал бы разговаривать с евреями, он лишь указывает, какие горшки следует поднять, чтобы убедиться, чисто ли на дне.

Он поставил меня отмерять, а остальные резали и клеили. Ребята болтали только о еде. Один сказал, что, когда был совсем маленьким, он мог целый день слоняться без еды, но теперь он превратился в бездонную прорву. Он сказал, что суп еще только лился ему в желудок, а он уже снова был голоден. У него было то же пустое и все принимающее выражение лица, как у моего младшего брата, и мне приходилось заставлять себя на него не смотреть. Я переставил стремянку к окну и обмерил приблизительные размеры экранов.

Один из детей спросил у Зигмуса, были ли у него братья или сестры, и он ответил, что было три сестры. Он рассказал, что у его родителей была мельница, которая молола гречневую муку, и однажды они с сестрами пошли за молоком, а когда вернулись, какие-то люди грабили мельницу, и сосед сказал: «Как вы можете грабить этих детишек, они же сироты», – и так они узнали о том, что их родителей убили. Он сказал, что потом на ее старшую сестру напали какие-то немецкие солдаты и ей пришлось бежать через русскую границу, и тогда их семье пришел конец, потому что только она умела готовить.

Мадам Стефа заправляла ежедневным расписанием. Ее трепки всегда начинались словами «сейчас я тебе кое-что скажу», а когда ей задавали вопрос, на который ей не хотелось отвечать, она всегда говорила: «Не стоит об этом беспокоиться». Два дня в неделю Корчак занимался организацией помощи для других сиротских домов, а в остальное время ходил просить за нас. В такие дни он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, и всегда брал разных мальчиков. Он просил в Управе Еврейского Сообщества и в домах богачей или коллаборационистов, а также у входов в кафе. Тучная женщина волновалась за него. Она говорила, что когда он уходит, вечером он возвращается совсем измученным от того, что должен выворачивать ад наизнанку ради бочки кислой капусты.

Зигмус сказал, что он берет с собой детей, которых знает с самого младенчества, и что детей, которых он сам растил, он любит больше остальных.

Я наблюдал за ним, когда он возвращался по ночам. При свете единственной лампы он казался древним. Руки у него тряслись, и он курил сигареты, запивая их водкой с сахарином, и прочищал горло через каждые несколько минут.

– Значит, ты снова не спишь, – сказал он однажды ночью, когда наконец заметил мое подглядывание. – Разве ты не устал? Мы даем тебе недостаточно работы?

– Я всегда чувствую усталость, – ответил я ему. – И что бы я ни делал, ни с чем не могу справиться.

– Значит, ты – не один из моих пламенных приспешников? – спросил он. – Как твой друг Зигмус? Чья мать седлала оленей в лесу и ела конину?

– Моя мама брала на дом стирку, – сказал я ему.

– Я помню тебя по банде у ворот, – сказал он. И когда я извинился, он ответил, что все в порядке. Я не был там главным злодеем, и всем приходилось делать все, что нужно ради выживания. Перед голодным открываются все двери.

На следующий день он растолкал меня и велел одеваться, потому что я иду с ним.

Когда мы вышли на улицу, было еще темно. Мне не хотелось возвращаться на улицы, сказал я ему. Он ответил, что понимает.

Он не умолкал, пока шел. Он сказал, что, возможно, сегодня мы навестим немцев. Он пояснил, что офицер, которого назначили следить за сиротским домом, сам был педиатром и всегда обращался к Корчаку как к «уважаемому коллеге», и считал его уморительным. Он сказал, что офицер называл сиротский дом своей «республикой прохиндеев» и говорил, что евреям удавалось приспособиться к любой ситуации, но они никогда не понимали своего везения, как человек, который жалуется на то, что у него нет золотых туфель, и не понимает, что вскоре лишится собственных ног.

Было ветрено, грязно и холодно, и все, кто оказывался на улице в такую рань, бродили так, будто им наскучило собственное переутомление. Большинство из них были попрошайками, которые слонялись всю ночь. Мы остановились рядом с девочкой в одежде с коротким рукавом, которая сидела на корточках перед маленькой тележкой с замерзшей и гнилой брюквой. Девочка поменьше свернулась клубком под тележкой, ноги у нее были обернуты газетами, связанными в форме башмаков. Корчак наклонился над ней и что-то положил ей в ладонь. Обе девочки все делали крайне медленно.

– Ну хватит о немцах, – сказал он, когда мы продолжили наш путь. Он подул на руки. Он рассказал о том, как несколько девочек из сиротского дома сделали ему сюрприз в виде самодельного кинотеатра, который они собрали из коробки вощеной бумаги и электрической лампочки.

Я спросил, куда мы направляемся, и он ответил, какая разница. Он сказал, что, принимая во внимание те или другие обстоятельства, мы все привязаны, как собаки на цепи.

Когда я не ответил, он извинился за то, что сказал нечто бесполезное.

После своего извинения он притих. В темноте мы прошли улицу Приязда и «бессмертную дыру», и то здание с косой крышей и слуховыми окнами.

Он сказал, что в одном из этих домов на прошлой неделе обнаружил шестерых детей, которые лежали на мокром гниющем матрасе. И когда я снова промолчал, он спросил, кому сейчас не грустно? Он сказал, что мир стал одной беспредельной грустью. Он продолжил, что теперь нам нужно сказать себе, что мы на самом деле живем не в самом худшем месте на земле, а обитаем среди кузнечиков и светлячков.

По выражению его лица казалось, что он вовсе не иронизирует. Я снова сказал ему, что не хочу оставаться на улице, он не ответил, я добавил, что в приюте оставаться тоже не хочу. Он сказал, что я волен уйти в любой момент, и я возненавидел его за то, что он заставляет меня чувствовать, и еще больше я возненавидел себя, просто за то, что не валяюсь где-то мертвым.

Вышло солнце, и он спросил, был ли я хоть немного счастлив, что вышел на солнце. Я потер руки и лицо, и он спросил, расслышал ли я его. Я сказал, какая разница, счастлив или несчастлив, я принимаю вещи такими, какими они есть. Он сказал, что в солнечные дни, когда он был особенно мрачным, его мать говаривала, что даже еврей не может страдать в такой прекрасный день.

Теперь на каждом шагу попадались попрошайки – либо продавали что-то, либо просто вылезли из какой-нибудь дыры и грелись на солнце. Один укутался в одеяло, из которого лезли перья на ветру. Кто-то продавал молоко прямо из дома, и мы встали в очередь, чтобы взять немного.

– Где бы я ни видел очередь, всегда в нее встаю, без разницы, что продают, просто потому, что в конце я что-нибудь получу, – пошутил он.

Мы начали попрошайничать с дома какого-то богача. Он позвонил в звонок. Открывший дверь человек вместо приветствия воскликнул: «О, пан доктор, вы меня просто убиваете!» И Корчак спросил его, что может быть хуже, чем быть стариком, и потом ответил, что хуже – быть стариком евреем. А что хуже этого? Быть стариком евреем без гроша в кармане. А еще хуже? Стариком евреем без гроша в кармане, да еще и без смекалки. А хуже этого быть стариком евреем без гроша в кармане, да еще и без смекалки да с большой семьей. А еще хуже этого, если вся семья – это одни дети. А самое ужасное – если все эти дети пухнут с голоду.

Человек исчез в проходе и вернулся, принеся немного денег и бросив их в мешок, который протянул Корчак. Затем богач попросил прощения, пожелал хорошего утра и захлопнул двери, пока Корчак разглядывал содержимое мешка.

Затем он повел меня к следующему дому. Он сказал, что сам имел состояние, пока его отца не пришлось положить в психиатрическую больницу. Вот тогда-то он и узнал, каково это – обращаться за помощью к взрослым. Взрослый имел привилегированное положение, с которым приходилось бороться. Подростком он много слышал о пролетариате, но самым первым пролетарием является ребенок. Ребенка угнетали даже те, кто его любил. В тот самый момент он решил, что станет отцом для сирот и будет всегда работать для тех, кого следовало бы ставить на первое место и кто всегда пасет задних.

– Как и ты, я всегда и во всем был медлительным, – сказал он. – Когда моя бабушка смотрела за тем, как я делал работу по дому, она всегда говорила: «Эй ты, философ».

– Когда отец звал меня чем-то помочь, он всегда говорил: «Эй! Халтурщик!» – сказал я ему.

– И ты всегда приходил ему на помощь, – сказал он.

– Мне не нравилось работать, – сказал я ему.

– Самым ленивым человеком, которого я видел в своей жизни, был человек по фамилии Крылов, который провел всю свою жизнь, лежа на диване, а все его книги лежали под диваном, – сказал он. – Он просто доставал первую попавшуюся книгу из-под дивана и читал все, что попадалось.

Мы ходили по другим домам, и когда люди, которые открывали дверь, говорили «нет», мы отказывались уходить. Он просто повторял: «Но мои дети. Мои дети». Я думал о моей маме.

– Стой смирно, пока я разговариваю, – говорил он между домами.

В обеденное время мы стали в дверях кафе и начали кричать: «Есть ли здесь хоть кто-нибудь, кто поможет моим детям пережить зиму?» И мужчина подозвал его к себе, а потом он начал подходить к другим, благодаря тех, кто давал что-нибудь, и комментируя все, что бросалось в мешок: «Этого не достаточно, не достаточно». Вечером мы остановились у почтового отделения, чтобы пройтись по посылкам, которые уже нельзя было отослать после того, как их раскрыли немецкие солдаты.

По дороге обратно в сиротский дом мы прошли салон госпожи Мелековны. Тротуар преграждали дети, которые стояли с протянутыми руками и плакали. Он каждому что-нибудь давал.

Когда мы прошли несколько кварталов, я спросил, не хочет ли он отдохнуть, потому что он выглядит очень уставшим. Он сказал, что мы дошли до той черты, где мертвые дети больше не производят на нас впечатления. Он сказал, что когда человек не может спокойно смотреть на смерть ближнего, его жизнь стоит в сотни раз больше. Ему было так трудно идти, что он опирался на все перила, мимо которых мы проходили. Он сказал, что имеет в виду таких людей, которые продолжают навещать родственников, отправленных в больницу.

Мимо нас пронеслась стайка детей и чуть не сбила его с ног. Он почти сел, прислонясь к столбу. Его дыхание напоминало дыхание мамы, и я подумал, что мне придется убежать и бросить его на улице, если он продолжит издавать эти звуки. Он пробормотал себе под нос, что контрабандисты живут дольше, а не предприимчивые умирают в тишине.

После этого он снова замолчал до тех пор, пока мы не свернули на Сенную и не увидели сиротский дом. Я подумал, куда мне идти, если он умрет на улице? Он взял меня за руку, останавливая, и с таким выражением посмотрел на пункт нашего назначения, как будто само здание могло его убить.

Ержик играл на улице с каким-то мальчиком, они хлестали друг друга по очереди веревками. До нас доносился их смех.

– Знаешь, о чем я мечтаю? – спросил Корчак. – Я мечтаю о комнате в Иерусалиме, в которой был бы стол и бумага для письма. И прозрачные стены для того, чтобы я не пропустил ни одного рассвета или заката. И я бы был просто тихим евреем, бог весть откуда взявшимся.

Он продолжал стоять там, где заставил нас остановиться. Чтобы удержать равновесие, он держался за фонарный столб. Потом он жестом предложил мне идти вперед и продолжал откашливаться всю дорогу до конца квартала.

– ТЫ ДУМАЛ, ЧТО СМОЖЕШЬ ПРЯТАТЬСЯ в этом приюте, пока война не кончится? – спросил Лейкин.

Я не заметил, что он шел по улице позади меня. Мне с Зигмусом дали ручную тележку и послали привезти бочку соленых огурцов, которые кто-то пообещал пожертвовать Корчаку.

– Ну что, поболтаем, – сказал Лейкин. – Твой дружок может сам справиться с ворованным.

Я остановился, но Зигмус продолжал тянуть. Он потряс тележкой через трамвайные пути, за угол и прочь из виду.

– Они не ворованные, – сказал я.

– Наш общий друг оберштурмфюрер Витоссек подумал, что мне следует напомнить тебе о том, что ты до сих пор член группы по борьбе с преступностью, – сказал Лейкин. – Ты ведь не думаешь, что наши проблемы волшебным образом исчезли, пока сам ты обустраивался в новом доме.

Я толкнул его так сильно, как только мог.

– Ты говорил, они не будут охотиться за контрабандистами, – сказал я.

Он поправил воротник и вытянул подбородок.

– Немцы делают то, что считают нужным, – сказал он. – А тебе нужно помнить, как избежать того, чтобы они не делали это с тобой.

Он сказал, что мне следует принять от него приглашение выпить чашку горячего шоколада, и затащил в кафе дальше по улице.

В кафе было достаточно народу и столько тепла от печки, что по окнам бежали струи конденсата. Перед входом сидел мальчик, сложив ноги по-турецки, а рядом с ним на развернутом носовом платке лежал младенец, перевернувшись на бок и трепеща, словно голубь. Зайдя внутрь, мы сели друг напротив друга, и он дал мне салфетку промокнуть глаза.

– Ты ревешь больше всех моих знакомых, вместе взятых, – сказал он.

К нашему столику подошла женщина, и он сказал:

– Смотри, она таскает с собой собственную фотографию с прошлых светлых дней, чтобы показать, во что теперь превратилась.

Когда подошел официант, Лейкин заказал за меня. Он спросил, слышал ли я что-нибудь о Любеке, и когда я ответил, что нет, рассказал, как британцы, предварительно убедившись, что поблизости нет немцев, разбомбили его подчистую. Когда я ничего не ответил, он сказал, что в Службе Порядка все, хоть пессимисты, хоть оптимисты, считали, что в конце концов Германия проиграет, только пессимисты утверждали, что прежде, чем это случится, Германия захватит контроль над миром. Оптимисты говорили, что немцы устроили тотальную войну в Польше, молниеносную войну во Франции, частичную войну в Англии и фатальную войну в России. Он сказал, что на стенах начали писать «1812», год, когда потерпел поражение Наполеон.

Он сказал, что спрашивал у Витоссека, когда, по его мнению, кончится война, и Витоссек ответил – когда немцы будут есть раз в день, а евреи – раз в месяц.

Когда принесли горячий шоколад, он предложил выпить за радостный повод, а когда я спросил, что за радостный повод он имеет в виду, он ответил, что продвинулся по служебной лестнице и теперь его назначили заместителем Шеринского. Можно сказать, что теперь он стал вторым человеком во всей желтой полиции.

– Это так, для светской беседы, – сказал он наконец, когда я и на это промолчал.

Я сказал ему, что должен возвращаться.

Он сказал, что я им нужен для патрулирования некоторых районов на всякий случай, если понадобятся мои достигнутые в нелегкой борьбе знания.

– Ты хочешь, чтобы я тебе помог убить еще кого-нибудь? – спросил я.

Он поинтересовался, собираюсь ли я пить горячий шоколад, и, когда я промолчал, выпил его сам.

– Реквизиция будет все жестче, – сказал он. – Никакой картошки. Никакого хлеба. Никакого угля для сиротских домов и сколько угодно – для кофеен.

– Ну и что нам всем делать? – сказал я ему. Никому из нас не улыбалась удача.

– Думай об этом так, – сказал он. – Неужели мы должны цедить каждому по ложке, чтобы в конце концов никто не выжил? Не лучше ли отдать больше избранным счастливчикам?

– Мне нужно возвращаться, – сказал я.

– Я буду разговаривать с тобой как с понимающим человеком, – сказал он. – Как делец с дельцом, так сказать. Не обладающие талантом выкручиваться всегда страдают. – Он махнул в сторону улицы. – Мы с тобой оба знаем, что от немцев ждать милости нечего. Наша жизнь зависит от того, как долго они будут держаться у власти. Дай им достаточно времени, и они прикончат нас всех. В противном случае кое-кто может спастись.

Я встал, и он не пытался меня остановить.

– До конца недели ты нам не понадобишься, – сказал он.

– Зачем вам сдался именно я? – спросил я. – Почему бы вам не найти кого-нибудь еще?

Он провел пальцем по внутренней каемке чашки.

– Советую думать о других так, как делает мой босс Шеринский, – сказал он, затем поднялся и жестом предложил идти вперед, как делал Корчак. – Он говорит, что беженцы – словно осенняя листва.

Он вышел за мной на тротуар. Начался снег, и он поднял воротник, а затем поднял воротник и мне. Потом он счистил снег с сиденья, забрался на свой велосипед и укатил. Из-за снега велосипед срывался и скользил на камнях брусчатки, и ему приходилось то и дело ставить ногу на землю, чтобы удержать равновесие.

ДРУГИЕ РАБОТНИКИ НОЧЕВАЛИ В ЗДАНИИ рядом с сиротским домом, но Корчак устроил себе офис и кровать в самом приюте этажом выше нас, все называли это место палатой-изолятором для самых больных детей. Его кровать и прикроватная тумбочка стояли посреди комнаты, а детские кровати были расставлены вокруг. На полу возле каждой кровати стояли ведра с водой, у всех детей лежали на голове компрессы. Корчак казался спящим, несмотря на то, что у него все еще горела лампа и он был полностью одет. Дети спали. Было больше четырех утра.

На столе лежала горбушка черного хлеба, и еще один кусок он сжимал в руке, как будто внезапно уснул во время еды.

Я забрался вверх по лестнице, чтобы с ним поговорить. Услышав шум, я спрятался за его столом, а потом в дверном проходе возникла мадам Стефа и долго смотрела, как он спит, прежде чем подойти к его кровати.

– Я всегда стараюсь часок вздремнуть перед тем, как разжужжится наш улей, – сказал он ей, и до меня дошло, что он все это время не спал, несмотря на то, что его глаза были прикрыты. – Когда я был маленьким мальчиком, я притворялся, что сплю, и затем внезапно открывал глаза, чтобы застать моего ангела-хранителя прежде, чем тот успеет скрыться.

Она опустилась на краешек одной из детских кроватей. Мадам Стефа казалась такой же усталой, как и он.

– Как прошел твой день? – спросила она. – У нас не выпало возможности поговорить. – И я ясно услышал в ее голосе тот самый тон, каким мама расспрашивала меня о новостях.

– Семь вызовов за десять часов, – сказал он. – Пятьдесят злотых и очередное обещание платить по пять в месяц.

Она сказала, что никто не требовал от него по десять часов бродяжничать по холоду и что его болячки ему этого не простят.

– О каких это ты болячках говоришь? – спросил он. Он продолжал лежать на спине, но теперь прикрыл глаза ладонью.

– О твоей слабой сердечной мышце. О твоем плеврите, последствии воспаления легких. О твоих проблемах с мочевым пузырем. О твоих распухших ногах и ступнях, – сказала она. – О твоей грыже.

Они помолчали.

– Это не шуточки, – сказала она.

– Как там выразился тот доктор, который отказался оперировать мою грыжу? – спросил он. – Мое здоровье в полном запустении.

Спускайся вниз, – подумал я про себя. Мне нужно с кем-нибудь поговорить о Лейкине. Но что я скажу?

– Сначала ты кашляешь и жалуешься, а потом выходишь из дому без свитера, – сказала мадам Стефа.

– А как насчет тебя? Ты ни от кого ничего не принимаешь, – сказал Корчак.

Он убрал ладонь с глаз и увидел, как она смотрит на водку с водой на столе.

– Ты когда-нибудь замечала, что ночью хлеб и вода кажутся вкуснее? – спросил он.

– А что будет, если кто-то схватит тебя на улице? – спросила она. – Куда нас тогда выставят?

Ее злость теперь передалась и ему.

– Кто сказал, что немцы окажутся поблизости, когда я выйду на улицу? – спросил он. – И если они даже окажутся, кто может поручиться, что мы пойдем по одной улице? А если и пойдем, кто сказал, что они выберут именно меня? И даже если они меня выберут, кто сказал, что я не смогу их убедить в своей правоте?

– Я просто интересуюсь, стоит ли рисковать за такие копейки, – сказала она.

Он несогласно хмыкнул в ответ. Затем он сказал:

– Знаешь, когда я был маленьким мальчиком, я говорил учителям, что знаю, как изменить мир. Первый шаг был всегда – выбросить все деньги. Правда, на втором шаге мой план всегда обламывался.

Одной рукой она завязала шаль вокруг шеи. Было холодно. Сын уборщика кричал со двора, жалуясь на свет. Он кричал, что это какая-то ханука, а не дом, и сколько им еще повторять. Мадам Стефа подошла к подоконнику и обновила экран из черной бумаги.

– Мне все время снится один сон, и в нем один из моих мальчиков говорит обо мне: «Он заснул, когда мы в нем больше всего нуждались», – сказал Корчак.

– Ты не можешь брать ответственность за все, – сказала она.

– Сколько земли я вспахал? – спросил он. – Сколько хлеба я выпек? Сколько деревьев я посадил? Сколько я уложил кирпичей? Сколько пуговиц я пришил, сколько одежды я залатал?

– Шшш, – сказала она ему. – Не накручивай себя.

– Отец говорил, что я – дурень, и идиот, и плакса, и осел, – сказал он. – Он был совершенно прав. Но правы были и те, кто в меня верил.

Я понял, что они говорили о чем-то совершенно другом и что я не знаю, как работает голова, в том числе моя собственная.

– Я знаю, ты мне никогда ничего не обещал, – сказала она. – И теперь я не сплю, повторяя про себя: Стефа, ты старая дура и получила то, что заслужила.

– Даже самая великолепная догадка все-таки нуждается в подтверждении, – сказал он ей.

– Просто я всегда верила в то, что все, что мы получаем, нас воспитывает.

– А что же такое тогда любовь? – спросил он. – Ее тоже всегда получает тот, кто заслужил? Откуда мы знаем, любим ли мы достаточно? Как нам научиться любить сильнее?

В комнате несло сигаретами и ногами. Черная бумага снова отошла, за окном начало светать.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь любил? – спросила она.

– С семи до четырнадцати я был постоянно влюблен, – сказал он. – И я всегда влюблялся в новую девчонку.

Задребезжали оконные рамы, и казалось, что он прислушивается к вою ветра. Он тяжело вздохнул.

– Я всегда думала, что, может, не будь я такой страшной… – сказала она.

– Я всем говорю: «Стефа мне всегда напоминает, что я – несчастное создание, которое делает несчастными всех вокруг», – сказал он.

В ответ она произнесла что-то так тихо, что он попросил ее повторить.

– Просто тяжело всегда чувствовать себя одинокой, – сказала она.

Он не ответил, и она уставилась на свои руки. От долгого стояния в одной позе у меня занемели ноги.

– Я получил то, за что заплатил, – сказал он ей наконец. – Одиночество – не самая худшая штука. Я высоко ценю воспоминания.

Она поднялась и направилась к двери, но потом остановилась.

– Я все себе напоминаю, что я не в том положении, чтобы требовать, – сказала она. – Но даже сейчас мое эго встает поперек дороги.

Даже я заметил, какой несчастной она казалась в свете лампы, но он это проигнорировал.

– Что бы я ни сказал и что бы я ни сделал – ничего не поможет ни мне, ни тебе, – сказал он.

– Ты вечно сдаешься, откладываешь на потом, ты отменяешь, ты подменяешь, – сказала она ему.

Он приподнялся на локтях.

– Я вижу свои чувства сквозь линзу телескопа, – сказал он. – Они как маленькое скопление звезд, которое сбилось в кучку на полярной равнине. Когда кто-то кашляет, я сначала сочувствую, а потом, наоборот, пугаюсь: вдруг это заразно. Вдруг нам придется потратить на него весь запас наших лекарств.

Она сказала, что ей жаль и что она бы дала ему поспать.

– Я существую не для того, чтобы меня любили, а для того, чтобы действовать, – сказал он ей.

– Святые повелевают, а Бог исполняет, – сказала она.

– А я делаю все, что в моих силах, – сказал он. – Может, у нашего Бога и недостает воли, чтобы стоять на страже закона, но это не значит, что мы не должны ему следовать.

– А кого нам судить за несоблюдение договора? – спросила она.

– Говорят, Рабби Ицхак из Бердичева вызвал Господа на раввинский суд, – сказал он ей.

– Полагаю, нам никогда не найти места, где мы сможем насладиться прекрасным пищеварением и вечным миром, – сказала она.

– Иногда я думаю: только не спи, – сказал он. – Просто послушай их дыхание еще хоть десять минут. Послушай их кашель. Маленькие звуки, которые они издают.

– Да, – сказала она. – Вот и все, что я делаю.

– Мы с тобой – живые надгробия, – сказал он ей. – Это только в Израиле есть детские коляски и растет буйная зелень.

В ответ она издала такой звук, будто он ударил ее, он же плюхнулся в постель, как только услышал, как она спускается вниз по лестнице.

МАЛЬЧИК, КОТОРОГО ВСЕ ПРОЗВАЛИ МАНДОЛИНОЙ за то, что он никогда не выпускал из рук свой инструмент, даже держал его над головой, пока ему выводили в ванной вшей, умер в постели, продолжая обеими руками обнимать мандолину. Мы получали меньшие порции во время еды, и все бесились по этому поводу. Если мы слишком рано расправлялись со своей порцией, приходилось дольше ждать следующего приема пищи, и мучение росло. Все только и думали, что о следующем куске хлеба за столом. Когда по палате-изолятору разносили котел с супом, с кроватей взмывал лес маленьких ручонок. Нам готовили жидковатую овсяную муку, сваренную на воде, и свернутую комками лошадиную кровь, которую жарили на сковородке. Кровь походила на клочки черной губки и по вкусу напоминала песок. На Шаббат был бульон из гречки и топленого свиного сала.

Хотя еды у нас не было, Корчак все равно заставил всех подписать и отправить приглашения к нашему пасхальному седеру[15] на первое апреля. Мы разделили его список благодетелей. Когда наступил праздничный день, пятьдесят гостей прибыли и сели у двери. Длинные столы накрыли скатертями. Я сидел рядом с мальчишкой, покрытым такими жесткими волдырями и струпьями, что соседи называли его «рыбной чешуей». У нас не было ни яиц, ни горьких пряностей, только немного супа и на каждого по шарику мацы, а ребятишки поменьше находились в трепетном ожидании, потому что было объявлено, что мадам Стефа спрятала зернышко миндаля в одном из шариков мацы. Наша праздничная голодовка, пошутил Зигмус, будет такой же, как остальная неделя. Но Корчак сказал гостям, что ни один ребенок, сидящий за столом, не был покинут и всех объединяли любящие души их отсутствующих матерей и отцов. И когда он это произнес, многие дети начали реветь. То же самое произошло с большей частью гостей. Миндаль попался Митеку.

Меня никто не трогал еще неделю. Потом как-то поздним вечером кто-то начал колотить в двери приюта. Мадам Стефа открыла и подошла к моей кровати и сказала, что меня хочет видеть еврейский полицейский.

В дверях Лейкин сообщил, что ему нужно было найти квартиру, где жила моя подружка, та, хорошенькая, перед тем, как уехала из гетто. Я сказал, что не понимаю, о чем он говорит, и он ответил, что, если я откажусь, немцы, с которыми он пришел, заберут из приюта десяток детей и расстреляют их. Он сказал, что немцы с удовольствием расскажут мне, каких детей они бы расстреляли. Он ждал, пока я оденусь, а затем провел вниз по лестнице и мы сели в машину, на заднем сиденье которой расположились немцы. Один из них спросил Лейкина по-польски, почему я реву, и Лейкин сказал: «Он все время такой».

Сначала я указал им неверный адрес, но когда мы подъехали, я запаниковал и сказал, что ошибся, и дал верный адрес. Он был всего в семи кварталах. В радиатор на приборной панели нашей машины что-то залетело и издавало странные звуки. Пока я ждал на переднем сиденье, Лейкин и двое немцев подошли к двери, постучали и попросили открывшую двери женщину выйти наружу. На ней был тот самый красный халат в цветочек. Она заглянула в машину и увидела меня. Один из немцев выстрелил в нее прямо там на месте, и они бросили ее лежать перед входной дверью.

На следующий день дети говорили о том, сколько людей постреляли по всему гетто. Корчак сказал мадам Стефе, чтобы та дала мне поспать, а вокруг меня комнату уже подготовили к дневным занятиям. Я сказал себе, что не пошевелюсь, и если я буду плакать, пока не высохну, – в этом тоже не будет ничего дурного. Никто не знал, сколько убили людей. Наконец, одна из работниц приюта сказала Митеку, что все они имели какое-то отношение к подпольной газете. Корчак сказал, что такое не следует обсуждать на расстоянии пистолетного выстрела от детей. На следующий день меня заставили встать и помогать по хозяйству, и за мытьем посуды я подслушал, как Корчак говорил мадам Стефе, что Еврейский совет распространил меморандум, в котором немцы говорили, что это был единичный случай и ничего подобного больше не повторится.

После этого немцы ежедневно устраивали облавы на разных улицах на баррикадах с распилочными козлами и указателями. Как только появлялась баррикада, у тебя было всего несколько минут на то, чтобы убраться подальше прежде, чем заблокируют все поперечные улицы и переулки.

– Теперь главный успех дня – это если тебе удалось добраться туда, куда шел, без происшествий, – сказала мадам Стефа.

В ответ на все происходящее Корчак писал письма. Только потому, что дела идут хуже некуда, не значит, что мы должны примириться и считать любые ответные действия бесполезными.

Всех, кто хоть немного владел мастерством письма, подрядили писать «Просим, если у вас есть такая возможность, присылать посылки для больных детей в Сиротский дом по адресу Сенная улица, 16». Он говорил, что дальше будет больше и он будет диктовать все остальное. Он говорил, что нужно писать, что те дети, которые совсем недавно прибыли, искалеченные, замерзшие, голодные и затравленные, теперь миролюбиво сновали по приюту и играли в игры. Некоторые дети спрашивали, как пишется слово «миролюбиво», и он отвечал, что правописание не имеет значения. Он сказал писать, что не хватает еды и у многих ребятишек поменьше остановился рост. Что кошмары и рыдания стали их постоянным времяпрепровождением. И все же его система обучения подтверждает тот факт, что, когда сообщество взрослых оказывается не в состоянии обеспечить детям стабильное и рациональное окружение, дети способны создавать собственные миры, разумные и нежные. Я написал это предложение два раза подряд, так оно меня потрясло. Он сказал написать, что к нему постоянно обращаются все новые дети, которые просят приюта, они стайками подходят к нему на улице со своими предложениями, подобно маленьким скелетообразным старейшинам. Он сказал, чтобы мы подписывали письма сначала от собственного имени, а потом от имени доктора Хенрика Голдсмита / Януша Корчака, Старого Доктора с радио.

ТРИ ДНЯ Я ЛЕЖАЛ В ПОСТЕЛИ, вставая только на обед, и Корчак повторил, чтобы меня оставили в покое. Клопы пощадили только мои пятки. Появилось новое правило, согласно которому перед тем, как днем вешать защитные экраны на окна, дети должны были стать у края окна и посмотреть, что происходит на улице, потому что теперь, стоило немцам заметить движение внутри, они начинали стрелять по домам. Один полицейский, которого работники приюта прозвали Франкенштейном за то, что он по внешнему сходству и повадкам напоминал монстра из фильма, по словам тех же работников, никогда не упускал случая разбить окно, случись ему увидеть в нем чей-нибудь силуэт.

Дети наблюдали за облавами на баррикадах. Они слышали, как немцы начинали свистеть и кричать. Бывало, они видели там знакомого. Мимо проходили евреи со всевозможными предметами: клетками, или мисками, или рожками. Кто-то нес горшок с саженцами. Все они направлялись на станцию, которую немцы называли Умшлагплац, а оттуда их увозили поезда.

На четвертый день Корчак снова поднял меня с постели и взял с собой в обход. Мадам Стефа настояла, чтобы он надел теплую рубашку, и ему пришлось потрудиться, чтобы в нее втиснуться. Мадам Стефе пришлось помочь ему разобраться с подтяжками.

Когда мы вышли на улицу, он не мог вспомнить, куда собирался. Он позвонил в звонок у одной двери, после чего спросил меня: «Напомни, по какому поводу я к нему пришел?» На темной лестничной клетке другого дома он спросил: «На что я теперь должен смотреть?» Подошва у него на ботинке оторвалась и хлопала при ходьбе. Из-за висящего в воздухе угольного дыма у нас на зубах скрипел осадок. Все ходили словно в оцепенении и смотрели на меня так, будто я – кусок хлеба. Женщина, которая стояла перед нами в очереди в магазине, начала жаловаться на дороговизну, и Корчак сказал ей:

– Послушай. Это тебе не товары, и это тебе не магазин. Ты – не покупательница, а он – не лавочник. Поэтому тебя не могут дурить, и он не может на тебе наживаться. Мы просто делаем то, что заранее решили, потому что нужно хоть что-нибудь делать.

По дороге назад у него так распухли ноги, что пришлось нанять один из тех велосипедов, у которых сзади есть пассажирское сиденье. Он попросил меня выбрать водителя, который кажется мне самым сильным, и пока мы катились, он наклонился ко мне и хриплым голосом сказал, что его всегда трогала нежность и молчаливость водителей, совсем как у волов и лошадей.

ВСЕ БОЛЬШЕ ДЕТЕЙ ЗАБОЛЕВАЛО, но мадам Стефа продолжала спать внизу со здоровыми, а Корчак продолжал спать в палате-изоляторе.

– Холодновато для мая, – сказал он мне как-то ночью, когда я поднялся наверх, чтобы посидеть рядом с ним. Он что-то писал, пока все спали.

– Чем это пахнет? – спросил я.

– Это – карбид от лампы, – ответил он.

Бутылка водки исчезла.

– А это что? – спросил я.

– Медицинский спирт, который я разбавляю водой и растворяю в ней леденец для сладости, – сказал он.

Он поинтересовался, почему я не ужинал, и когда я сказал, что не хотелось, ответил, что утомление и апатия являются симптомами недоедания. Я спросил, почему не ужинал он, и он сказал, что прием пищи – это работа и он чувствовал себя для нее слишком уставшим.

Я сел на кровать Ержика рядом с ним. Ержик лежал весь в поту, и его глаза были открыты.

– Спирт с теплой водой облегчает боль и снимает воспаление с глаз, – сказал Корчак.

Он писал, почти вплотную приблизив лицо к бумаге.

– Что ты пишешь? – наконец спросил я.

Он сказал, что обращается в юденрат с просьбой позволить ему взять под опеку общественный приют на Джельной улице, в котором находится тысяча детей. Он сказал, что пускают слух, будто он – вор, который способен заморить детей голодом с единственной целью: чтобы его признали достаточно квалифицированным для работы. Он указывал, что обладает неуравновешенным и легко возбудимым характером, а его здоровье в прошлом году прошло испытание гестаповскими застенками: что, несмотря на тамошние изнурительные условия, он ни разу не обратился к врачу, ни разу не пропустил работу в тюремном дворе. Он сказал, что сообщал им, что в данное время ел как лошадь и спал так крепко, как спят после десяти рюмок водки, и что богатый опыт наделил его способностью сотрудничать с бандитами и прирожденными дегенератами.

– А сколько платят за работу? – спросил я у него.

Он сказал, что затребовал испытательный срок и как минимум двадцать тысяч злотых на содержание детей.

– Думаешь, ты их получишь? – спросил я.

– Уже получил, – ответил он. – Меня утвердили в должности без испытательного срока и дали тысячу злотых. Кто станет отказывать старому доктору с радио в привилегии взять ответственность за детей, которые умирают по десятку в день?

– Так что же ты тогда пишешь? – спросил я.

– Я полагал, что бандитские типы из работников тамошнего приюта захотят уйти по доброй воле, учитывая, что они уже определенно возненавидели это место, – сказал он. – К тому же продолжали там работать исключительно из-за трусости и по инерции. Вместо этого они сплотились против меня. Я – чужак. Противник. Единственная приличная медсестра умерла от туберкулеза. Всех остальных я пытаюсь уволить.

– Соль земли растворяется, а дерьмо остается, – сказал я ему. – Так всегда говорил Лутек.

– В самую точку, – сказал Корчак.

Ержик сказал, что хочет пить, и Корчак заставил себя подняться с его постели, спустился в кухню и вернулся с чашкой воды.

– Итак, существует четыре способа, посредством которых можно разобраться с нежелательными новичками, – сообщил он мне. – Я могу их подкупить; могу принять все, как есть; могу лечь на дно и выжидать подходящий момент для нападения; или же я могу взять их измором. Конечно, ни один из этих способов не сработает.

– Спасибо, – сказал Ержик, и Корчак ответил:

– Всегда пожалуйста.

– Сегодня все будут суетиться, потому что у меня болит голова, – сказал он. – Или из-за холода. Или потому что им нужно прогуляться.

Ержик выпил свою воду.

– А теперь послушай-ка меня, – сказал он и положил руку на голову Ержика. – Я помню, как один старый учитель приходил в негодование от того, что у нас слишком быстро отрастали волосы.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ОН БЫЛ СЛИШКОМ СЛАБ, чтобы отправиться в свой обход, но еще через день даже с нижнего этажа, где я спал, я услышал его восклицания: «Я встал! Я встал! Я уже на ногах!»

– Опять этот? – сказал Зигмус, когда увидел, что мы собираемся выходить. – Думается мне, у пана доктора появился новый любимчик.

Корчак отправился в мясную лавку, которая, как он слышал, должна была работать в тот день.

– Это что, человечина? – спросил он, когда женщина назвала ему цену. – Что-то слишком дешево для конины.

– Откуда мне знать, – ответила она. – Я не присутствовала при ее изготовлении.

На Твардой дорогу перекрыл Лейкин с оцеплением из желтых полицейских. Он окликнул нас и бросил свой участок впереди, чтобы подойти и поговорить.

– Я так понимаю, вас наделили новыми обязанностями, – сказал ему Корчак. Лейкин поклонился, и Корчак обернулся ко мне: – Господина Шеринского арестовали за подпольную торговлю мехами.

Я сказал, что мне все равно, и Лейкин пояснил – это значит, что теперь мой друг возглавляет Службу Порядка. Я сказал, что он мне – не друг, и Лейкин заметил, что, к слову, одним из новых требований была квота на депортацию, и служителям порядка, которые не выполняли квоту, самим грозит депортация. И кое-кто из его людей не хотел бы брать своих соседей, и, возможно, они могли бы использовать для этих целей мою старую банду, потому что контрабандисты – это благодатная почва для начала.

– Оставь мальчика в покое, – сказал ему Корчак.

– Я всего лишь делаю ему честное предупреждение, – сказал Лейкин. – О том, какими делами мы намерены заняться в будущем.

Корчак оттащил меня в сторону.

– Не нужно прятаться у него за спиной! – крикнул Лейкин. – Я тебя все равно вижу.

Но потом он оставил нас в покое, и несколько дней спустя Корчак сказал мне, что я могу больше не прятаться.

– У господина Лейкина появились дела поважнее, – сказал он.

На Шавуот, Праздник Первых Плодов, снова пришла жара, и проблема мух так обострилась, что Корчак в конце концов назначил плату за пользование туалетом: нужно было убить пять мух, чтобы сходить по-маленькому, и пятнадцать – чтобы сходить по-большому. Проверяющим был следующий в очереди. Однажды утром Митек спросил, можно ли ему их позже убить, потому что ему совсем припекло, и я сказал, что и сам за него их прибью.

Затем в начале июня у всех начался понос и из комнатных горшков лилось через край. Корчак и мадам Стефа полагали, что что-то намешали в хлеб. Детский дом стал теперь домом для стариков, сказал он ей однажды ночью, и вся группа была измотана, возмущалась и досадовала. Было слышно, как дети стонут на комнатных горшках и на унитазе.

Она сказала, может, немцы прекратят, и он сказал ей, что немцы заправляют самым большим предприятием в мире, и это предприятие называется войной, и что они в войну не играют, и что война – дело не чистое, не приятное, и несет от нее вовсе не духами. Он сказал: «Мы – немцы означает мы – железный каток». А потом, когда она начала плакать, он без малейшего сожаления в голосе сказал, что чувствует ровно то же самое.

В НОЧЬ, КОГДА ЖЕЛТАЯ ПОЛИЦИЯ ПРИШЛА ЗА МНОЙ, мне удалось спрятаться. Всю ночь раздавалась стрельба, и мадам Стефа плакала утром после этого и не могла остановиться, пока Корчак не заставил двух работников увести ее наверх. Он собрал вокруг себя детей и сказал им, что мадам расстроилась, потому что убили одного из ее любимых мальчиков. Он назвал имя этого мальчика, и никто его не знал, и тогда он пояснил, что этот мальчик уже выпустился. Кто-то из детей спросил, что происходит, и Корчак ответил, что никто не знает, но в ту ночь я подслушал, как он говорил мадам Стефе, что немцы уничтожали всех контрабандистов. Солдаты с собаками выламывали двери и вытаскивали людей из домов. Служба Порядка теперь патрулировала стену гетто. Каждые пятьдесят метров они отмечали цифрами, и каждый полицейский отвечал за площадь со своим номером. План, по-видимому, заключался в том, чтобы позволить этим евреям заморить голодом всех остальных.

Мадам Стефа вспомнила, как мальчик, которого убили, помог перетащить через здание, пустующее из-за тифа, половину коровы в шести чемоданах, и как сильно дети обрадовались говядине. Она вспомнила, что когда город сдался, он проник на склад армейских припасов и вынес две наволочки, одну с рисом, вторую – с сахаром.

Она спросила Корчака, не хочет ли он чая, и он сказал ей, что если она собирается делать чай, пусть лучше сделает немного для Ержика, у которого усилилась лихорадка. Она спросила, не хочет ли он воды с сахарином, и он сказал, что если она собирается делать воду с сахарином, пусть отнесет ее тому работнику, что отдал свою порцию ужина маленькой девочке, которая плакала.

На следующее утро меня поставили на угольную печь в подвале, и, пока я работал там внизу, ко мне спустился Зигмус с карбидной лампой. Карбид шипел. Он сообщил, что, во-первых, я похож на трубочиста, а во-вторых, что какой-то мальчик принес мне записку к двери приюта и сказал, что я должен его знать. Этот мальчик сказал передать мне, что Адина вышла из подполья, потому что к ней обратились немцы и сообщили, что, если она не откроется, они убьют ее друзей. А когда она открылась, немцы повесили ее в собственной квартире на глазах у матери. И мальчик хотел, чтобы я знал, что он меня найдет и убьет. Когда Зигмус закончил, он скорчил гримасу, как бы показывая: вот и все, потом пнул валявшийся отдельно уголек и поднялся обратно вместе со своей лампой.

– Я ПОЛАГАЮ, ТЕБЕ ИЗВЕСТНО О МОЕМ НОЧНОМ СПУТНИКЕ, – сказал Корчак мадам Стефе, когда она возникла в его дверном проходе и увидела, что я сижу на кровати Митека. У Митека тоже началась лихорадка.

– Что, не можешь заснуть? – спросила она и одарила меня сочувствующим взглядом. Весь дом затих. Только некоторые дети громко и тяжело дышали.

– Вчера было столько ветра и пыли, – сказал Корчак, когда она села в ногах у Ержика.

– Поначалу я думал, что гроза очистит воздух и станет легче дышать, – сказала она ему. Стояла такая жара, что дети сбрасывали простыни на пол. Все, кто мог ходить, два дня подряд вымывали полы, но отовсюду все равно до сих пор воняло поносом.

Я был с ним, потому что теперь всякий раз, когда выключался свет, мне вспоминалась мама, когда она просыпалась в больнице и не могла меня найти, и как она потом удивлялась, что не может сжать руку в кулак. Я видел лицо Лутека, когда слетела его кроличья шапка.

– Я тут лежал и изобрел машину, – сказал Корчак, продолжая лежать на спине. – Она похожа на микроскоп, через который можно было бы заглянуть тебе внутрь. У нее шкала от единицы до ста, и если я ставил винт микрометра на отметку «девяносто девять», все, кто не мог ухватить ни процента своей человечности, умирали. И когда я управлял машиной, в живых оставались преимущественно животные. Все остальные были сметены с лица земли.

– У тебя выдалась тяжелая неделя, – сказала мадам Стефа.

– А когда я ставил винт на отметку «девяносто восемь», я исчезал вместе со всеми, – сказал он.

– Да, ну что ж, это было бы ужасно, – сказала она, и он оставил эту тему.

Митек размахивал руками во сне.

– Сейчас дети говорят, что над нами даже птицам летать не хочется, – сказал Корчак, и она потерла лицо, то ли от усталости, то ли от нетерпения. Он сказал, что ему становится трудно читать и что это – очень опасный знак.

– Я вчера видела Булу, – сказала она ему. Он улыбнулся, услышав это имя, и она продолжила: – Можешь себе представить, ему уже сорок? Совсем недавно ему было всего десять. Он пригласил меня на суп из капусты. Продолжает заниматься контрабандой. Сказал, что каждое утро дает своему мальчику полпинты молока и сдобную булочку. Я спросила, почему он никогда не заходит, и он сказал, что, когда был богачом, все не хватало времени, а когда обнищал, то куда ему было приходить в таких обносках и грязи?

– Була, – произнес Корчак, и они притихли.

– Ты сказала ему, что теперь он должен прекратить? – наконец спросил он ее.

– Ты ведь знаешь Булу, – ответила она.

– Неужели я должен делать все сам? – сказал он. – Теперь мне нужно идти и искать его?

– Он все равно не послушает, – сказала она ему.

И он прикрыл глаза и ничего не ответил.

– Понятия не имею, что мы будем делать с Бальбиной, – сказал он ей вместо этого. – Если хочешь проверить силу собственной стойкости перед безумием, попробуй помочь шлемилю[16].

– Она все не может разобраться, что к чему, – сказала она. – В другом приюте на ней не висело столько обязанностей.

– Нужно сунуть ей в руку эту бумажку. Она должна ее сегодня отнести; вот адрес и время, – сказал он. – Да, только она уже посеяла бумажку, или забыла взять с собой, или напугалась, или носильщик сказал ей идти куда подальше. Она сходит завтра. Она сходит послезавтра. Она сходит тогда, когда закончит убираться. В любом случае, разве эта бумажка так важна? – Он прикрыл глаза ладонью, и мадам Стефа сказала ему, что он ведет себя жестоко.

– Да, я жестокий, – сказал он. – Чтобы здесь работать, приходится быть жестоким. Нужно пачкаться в дерьме, нужно вонять, нужно иметь смекалку.

– Ты-то выглядишь вполне презентабельно, когда наносишь свои визиты, – сказала она.

– Никаких визитов я не наношу, – сказал он. – Я хожу клянчить деньги и еду. Это трудная и унизительная работенка.

– Я знаю, – сказала она.

– А ты, – обратился он ко мне. – Ты никогда не читаешь. Что, хочешь заработать слабоумие?

– Оставь его в покое, – сказала мадам Стефа. – Он делает успехи в своем образовании.

– Говоришь, в своем «образовании»? – проговорил он. – Это – тюрьма. Чумной корабль. Психушка. Казино «Захлопнувшаяся ловушка». По утрам с улиц убирают тела, которые снова накапливаются к вечеру.

– Это не повод пугать детей, – сказала она.

– Мы все в этом замараны, – сказал он.

– У тебя завтра много дел, – напомнила она ему. – Тебе нужно отдохнуть.

Она наполнила его стакан из стоявшего рядом кувшина. Он взял стакан и сделал длинный глоток.

– Ты знаешь, как сюда попал Ержик? – спросил он.

Она тяжело вздохнула и ответила, что не знает. Он сказал, что вся семья Ержика умерла во время карантина и ему пришлось вырыть тело отца, чтобы забрать золотую зубную пластину и продать ее, чтобы купить еды, но в конце концов деньги ушли на то, чтобы откупиться от Умшлагплаца.

– Ты понимаешь, о чем я? – спросил он. – Ему пришлось вырыть голову отца из-под земли, а потом вырвать эту пластину у него изо рта. И после всего этого он все равно не достал еды, которая была ему так нужна.

Кто-то вскрикнул внизу, и мадам Стефа пошла разбираться. Потом Корчак лежал в таком оцепенении, что мне казалось, он уснул.

Он не открыл глаз, когда она вернулась.

– Я всегда думаю, что облегчение, которое у нас возникает после обходов, что-то да значит, – сказала она.

– С чего бы нам чувствовать облегчение, если мы все еще здесь? И почему они начинают со стариков и детей? Зачем начинать с переселения тех, кто хуже всего адаптируется к новым местам?

Корчак сел и налил себе еще стакан из кувшина. Потом он снова лег и, не выпив налитого, закрыл глаза.

– Дора два раза попадала в облаву и всякий раз возвращалась, – сказала ему мадам Стефа. – Дора говорила, что если тебя когда-нибудь заберут на Умшлагплац, нужно крутиться в хвосте колонны, потому что, когда поезд набивается под завязку, оставшихся людей иногда отпускают.

Корчак сказал, что это дельный совет.

– Нам не следует говорить об этом в присутствии мальчика, – сказала она уставшим голосом. Корчак согласился.

– Ты вообще собираешься идти спать? – спросил он у меня. Я покрутил головой.

Его это, кажется, не удивило. Он сказал, что мечтатель-Корчак находится уже где-то далеко-далеко. Где-то за городом. Он уже идет по пустыне, совсем один. Он видит незнакомую страну, говорил он. Видит реку и мост. Видит лодки. А вон там – маленькие домишки, коровы и лошади. Он никогда не думал, что в Палестине все такое маленькое. Он продолжает идти, – не замолкал он, – до тех пор, пока уже совсем не в состоянии. Он все идет и идет, пока не чувствует, что вот-вот свалится.

СЛЕДУЮЩЕЙ НОЧЬЮ МАДАМ СТЕФА была слишком вымотана, чтобы бодрствовать, и мы остались вдвоем. Потом я заснул на кровати Митека, а когда проснулся, почти рассвело и мадам Стефа готовила дневной отчет. Корчак сорвал бумагу с одного из окон, но в остальном старался не нарушить ничьего сна. Он сказал, что у Регинки ревматическая лихорадка и что ночью ему пришлось лить салицилат до тех пор, пока у нее не зазвенело в ушах и не пожелтело перед глазами. Ее дважды рвало, и опухоли на ногах начинали бледнеть и больше не причиняли боль. Он сказал, что у Митека все еще проблемы с дыханием.

– Твои сигареты, должно быть, тоже мало помогают, – сказала мадам Стефа.

Он сказал ей, что сигаретный дым – хорошее отхаркивающее для детей, и она ответила, что это только его теория. Она сказала, что порой, когда она к нему подходит, воздух вокруг так тяжел, что даже она не может дышать. Он сказал, что она напоминает ему обо всем том строгом полку женщин – жене, бабушке, кухарке, – которому всегда был вынужден подчиняться отец, чтобы сохранить мир.

– Он спит? – спросила она, и я не услышал его ответ, но и не пошевелился. Мое лицо было повернуто в другую сторону.

Она сказала, что две девочки утверждают, что уже не голодны, и, кажется, впадают в спячку. Другие не могли спать, мучаясь с голодухи бессонницей. Она их кутала, но они вечно хотели пить и мерзли. Стул у них наполовину состоял из жидкости и был мутным. В тех местах, где она надавливала, следы у них на коже держались по две минуты. Одна девочка сделалась от слабости такой неповоротливой, что уже не могла сама застегнуть пуговицу. Самые голодные постоянно сновали туда-сюда около кухни. У всех была короста и парша.

Голодной смерти не хватает драматизма, сказал ей Корчак. Она медленная и тягостная. По крайней мере до появления ворон, или крыс, или собак.

– Ох, сейчас же прекрати, – сказала она ему.

– Я бессердечный? – спросил он у нее.

– Нет, просто нерадивый, – сказала она ему.

– Мне легче думать о том, что здесь дети могут умереть или выздороветь, – сказал он, – так же, как они могут умереть или выздороветь в больнице.

– Да, – сказала она. – Сегодня случилось нечто странное. Сегодня утром, когда я выносила ночные горшки, я обнаружила у нас за дверью уличного мальчишку.

– Я чувствую запах аммиака, – сказал он. – И в этом нет ничего странного. Ты его впустила?

– Он не пожелал заходить, – сказала она ему. – Он хотел заглянуть в главный зал. Я даже посторонилась, чтобы он хорошенько рассмотрел все, что хотел. Когда я спросила, что ему понадобилось, он отвернулся и пошел своей дорогой.

– Я хорошо знаю, что он чувствует, – сказал Корчак.

И в тот день, и на следующий я дежурил у окна и присматривал за улицей, но не заметил ни следа Бориса. Какой-то мальчишка в синей кепке следил за приютом все два дня, но это был не Борис. Я не выходил на улицу. Все говорили, что я – эгоист, потому что так долго сижу в туалете. Все спорили между собой, у кого выдалась ночь похуже. Всех волновала утренняя температура.

– Ну сколько там? – спрашивали дети у работников, которые не успевали считывать показания термометра.

– А у тебя какая? – спрашивали они друг у друга.

За ужином Корчак объявил, что приют будет ставить пьесу под названием «Почтамт», ее автором был какой-то индийский поэт. Ее решили ставить на третьем этаже в бывшей бальной зале, которую следовало вымыть и расчистить специально для мероприятия. Следующие день-два давались на ознакомление с текстом, после этого должны были начаться пробы. Постановщиком выступила одна из работниц по имени Эстерка. Корчак попросил ее подняться и принять наши благодарности, но она только махнула рукой.

Новая девочка, которую оставил в приюте брат, мешала всем спать своими кошмарами и рыданиями. Ее звали Женя, ей было десять лет, и в течение дня она не доставляла никому хлопот, правда, работать тоже не работала. Ее отец умер от туберкулеза, а мать и старшие сестры – от тифа, и прежде, чем передать ее сюда, старший брат накрутил на нее такую тьму лент, бусин и цветных гирлянд из крепа, что я ее рассмешил, спросив, не является ли она готтентоткой. Она ела, прикрывая тарелку рукой. В темноте она так сильно кричала, что несколько ночей, поскольку я все равно не спал, я отводил ее на третий этаж, чтобы не мешать спать остальным. Я сидел с ней, пока она продолжала реветь, и она рассказала о своем брате Самуиле, которому исполнилось семнадцать и который работал в одном магазине, и показала мне, как она становилась ему на ноги, обхватывала за пояс и он маршировал с ней по комнате. Ее тетя очень расстраивалась из-за того, что, по ее словам, Женя съедала весь хлеб и хлеб исчезал в мгновение ока, и тетя заставила Самуила отдать ее в приют, чтобы ей не пришлось больше жить с тем, кто у нее ворует. Рассказав свою историю, Женя успокоилась, но ее расстраивали пауки, ползающие по третьему этажу. Я сказал, что она сможет спуститься обратно только после того, как перестанет кричать, и она пообещала, что так и сделает, а на следующую ночь, когда я подошел проверить, она не спала и плакала, но делала это тихо. Она показала мне ракушку у себя на ладони и пропела «улитка, улитка, покажи мне свои рожки», и через пару минут, пока мы на нее смотрели, улитка показала рожки.

КОНЕЧНО, МАТЕРИАЛОВ НЕ ХВАТАЛО даже на кустарные декорации и костюмы, которые распланировала Эстерка, поведал мне Корчак на следующее утро, стоя над моей кроватью, так что самое время Дону Кихоту и Санчо Пансе вернуться к своим обходам. Я сказал ему, что не представляю, о чем он говорит, и он ответил, что уже привык к этому. Когда я сказал, что не хочу идти, он сказал, что и к этому привык тоже.

– Неужели больше никто не может пойти? – спросил я у него. Я боялся Бориса.

– Мадам Вильчинская недавно спросила меня, почему я так к тебе привязался, – сказал он, ожидая, пока я искал свои башмаки. – Я же не вижу в этом ничего загадочного.

– Там на улице есть мальчик, который хочет меня убить, – сказал я ему. Я не смотрел на него, когда это говорил.

– Со мной ты в безопасности, – сказал он.

Старый доктор остановился на улице перед входной дверью и притворился, что проверяет карманы, пока я не набрался храбрости последовать за ним. Он сказал, что меня наградят Карточкой за Хорошую Заботу за то, что я присматриваю за новоприбывшими. Карточку можно было обменять на дополнительную порцию сладкого.

И снова в такую рань на улице не было никого, кроме попрошаек. Некоторые все еще прятались по своим углам в мусоре, другие, обмотавшись тряпьем и лохмотьями, шатались от человека к человеку и ныли. Один мальчик, походивший на моего старшего брата, напечатал у себя на повязке «Еврей Полезен для Экономики». Он поймал мой взгляд и сверкнул в мою сторону своими черными зубами.

– Как поживаешь? – спросил он. – Сколько времени осталось на «твоих» часах?

Он продолжал ужасно скалиться даже после того, как Корчак дал ему несколько грошей. Пара стариков бродила вокруг нас троих, их взгляды были устремлены на тротуар, будто они что-то потеряли.

Первый дом, в котором мы попытали счастья, дал Корчаку всю необходимую сумму после того, как он описал действие пьесы, а потом у него начался приступ кашля.

– Ну что ж, это хорошие новости, – сказал он, но как только мы отправились в обратный путь, он остановился, увидев на улице два тела, прикрытых бумажными простынями. В местах, где бумагу не придавливали камни, ее поднимал ветер.

Мы прошли мимо каминных часов, обернутых веревкой.

– Знаешь, когда я был студентом-медиком, я сидел по ночам после смены в комнате для вскрытия трупов, – сказал он, когда мы снова пошли. – Я платил охраннику, чтобы тот разрешал мне остаться там.

Я чесался от вшей. Даже будучи при смерти, мама умоляла меня каждый день пользоваться керосином. Даже перед ее кончиной я врал ей по этому поводу. В больнице я кричал ей, чтобы оставила все как есть, и она отворачивалась к стенке и просила уйти.

Корчак взял меня за руку, и мы оба чуть не упали из-за него.

– Я просто там сидел и рассматривал лица мертвых детей, – сказал он. – Что я там делал? Чего я там искал?

Мимо пробежала трусцой колонна желтых полицейских. Он казался взволнованным от собственного вопроса, и я ответил ему, что не знаю.

– Каким я был странным и неприятным типом. И остаюсь таким же сейчас, – сказал он. Он сказал, что сожалеет о том, что не взял сигарету. Он сказал, что сожалеет о том, что не позавтракал.

– Я не уверен, что знаю, как быть в хорошие времена, – сказал он. – Моя мама рассказала мне, что ее отец так спокойно относился к собственной забитости, что, даже вытащив счастливый билет в лотерею, он целую неделю никому об этом не говорил.

Мы переступили через перегородивший тротуар письменный стол с открытыми ящиками и разбитой чернильницей. Он поразмыслил, стоило ли послать нескольких мальчиков, чтобы притащить его домой. Потом он сказал, чтобы я напомнил, что ему еще нужно было переговорить с Крамштыком по поводу низкого качества его угля. Весь оставшийся путь назад он крутил головой из стороны в сторону, словно его донимала боль в шее.

ПРОБЫ ДЛЯ ПЬЕСЫ ПРОВОДИЛИСЬ НА ТРЕТЬЕМ ЭТАЖЕ после того, как его подготовили. Женю выбрали на роль Суды, девочки-цветочницы. Она сказала мне об этом той же ночью, и я сказал, что ей и костюма не нужно. Несмотря на то что у Ержика еще не прошла лихорадка, его выбрали на роль факира, и он уже начал работать над своими волшебными фокусами. Корчак сказал, что главных героев будут выбирать в последнюю очередь, и предложил мне попробовать. Я спросил, что нужно играть, и он с удивлением спросил, читал ли я пьесу, и я ответил, что нет. Он сказал, что главным героем был умирающий мальчик, который служил вдохновителем для всех остальных.

– Так он и правда герой? – спросил я. Мы все снимали постели с кроватей.

– В каком-то смысле, – сказал он. – Думаю, ты бы прекрасно с ней справился.

– Это он-то? – спросила мадам Стефа.

– Да, он, – сказал ей Корчак.

Я отказался, но удивился тому, как сильно меня порадовало само приглашение. На следующий день Корчак объявил, что звездой станет мальчик по имени Абраша, который умел играть на скрипке.

Мы с Зигмусом и еще одним мальчиком выносили мусор и увидели Бориса, который спускался по улице с высокой женщиной в соломенной шляпе. Кажется, он меня не заметил, но когда я вернулся, я протолкался через длинную очередь ребятишек, стоявших в уборную, поднялся на третий этаж и забрался в одну из декораций с надписью «Дом лорд-мэра». Я ждал и потом услышал шаги, кто-то зашел и захлопнул дверь. Я наблюдал за всем через щель.

В сопровождении Корчака вошла женщина в соломенной шляпе, но Бориса я не увидел. Они вглядывались в лица друг друга и сказали, что рады снова повидаться. Он рассказал ей о пьесе, а она рассказала ему, как попала в гетто. Она сказала, что принесла для детей медовые кексы и витамин В, и он поблагодарил ее.

Они помолчали. Он спросил, зачем она пришла, и она сказала, что пришла вытащить его отсюда, и он сказал, что примерно так и думал. Он спросил, как она себе это представляет, и она сказала, что участвовала в движении «Жегота»[17], распространявшем газеты, которые призывали поляков помогать евреям, и они постоянно перевозили людей туда и обратно. Он спросил, должен ли он ехать один. Она сказала, что с ним могли бы уехать три или четыре человека. Потом она смолкла.

Я слышал детей этажом ниже. Кто-то попробовал открыть дверь, понял, что она заперта на ключ, и спустился вниз.

– Я прошу тебя принять мою помощь, – сказала женщина.

– Те из нас, кто здесь был, если мы когда-нибудь встретимся после всего этого, – сказал он ей наконец. – Как мы сможем посмотреть друг другу в глаза и не спросить: «Каким это образом тебе удалось выжить?»

Женщина рассматривала свои руки.

– Почему бы и не спасти кого-то, пусть даже всего нескольких человек? – спросила она.

Кто-то внизу уронил тарелки, и дети начали аплодировать.

Как насчет остальных, спросил он. Могла она себе представить тех, кто останется? Пан доктор уехал, а вы ждите тут во мраке, сказал он.

Я не мог разобрать, плакала женщина или нет.

– Мы печатаем газету, – сказала она. – Ты делаешь спектакли. Что хорошего в первом или втором?

– Может, нам бы лучше выучиться пользоваться винтовкой, – усмехнулся Корчак. – Я бы с удовольствием присоединился к подпольщикам, но у них-то какое оружие?

– У одной группы есть револьвер. Они мне показывали.

– Можешь уже выходить, – сказал он, когда они еще немного посидели, и я поднялся и вышел из-за декорации. Казалось, женщина совсем не удивилась при виде меня. – Можешь помочь мне проводить Марию до двери, – сказал он. – Она – одна из моих самых успешных выпускниц.

– Мальчик, который с ней пришел, – это тот, о ком я говорил, – сказал я ему. Но он мне не ответил, и мы последовали за доктором вниз по лестнице.

Я начал медлить, он поторопил меня, а в передней поцеловал женщину в обе щеки, а она поцеловала его в губы. Борис стоял перед дверью и наблюдал за ними, а потом посмотрел на меня так, словно никогда раньше не видел.

– Прошу, подумай, о чем мы говорили, – сказала она Корчаку.

– Хотелось бы мне перестать об этом думать, – сказал он ей. – Передай, пожалуйста, благодарность твоим друзьям от детей. – Ты что, уснул? – сказал он мне, когда дверь за ними захлопнулась. – Или ты собираешься просто стоять тут и щуриться?

В кухне его остановила маленькая девочка.

– Ты – уже десятый человек, который спрашивает меня о медовых кексах, – сообщил он ей. – Ты думаешь, кроме медовых кексов в мире нет других проблем?

Она пошла к мадам Стефе, и та ее обняла.

– Неужели мне нужны глаза на затылке, чтобы все продолжали работать? – прикрикнул он на группу.

РАНО ПО УТРАМ ОН ЧИТАЛ САМ СЕБЕ ПИСЬМА ВСЛУХ, когда думал, что все спят. В ту ночь я остановился на лестнице и подглядывал за ним из темноты. Весь оставшийся день я ходил озадаченный, почему Борис так себя повел.

Корчак держал письмо на свету и читал:

«Редактору еврейской газеты. Дорогой господин Редактор! Хочу поблагодарить Вас за положительную оценку работы сиротского дома. Однако же: «Платон мне друг, но истина дороже». Сиротский дом никогда не был, не является сейчас и никогда не станет Приютом Корчака. Этот человек слишком мал, слаб, беден и глуп, чтобы собрать, накормить, обогреть, защитить и выпустить в жизнь две сотни детей. Это великое задание – этот подвиг Геракла…»

Он остановился и прочистил горло, положил бумагу и сделал на ней несколько пометок: «Осуществляется общими усилиями сотен людей доброй воли, а также высокого ума и проницательности. А также усилиями самих детей».

Он снова остановился, продолжая смотреть на бумагу: «Не имея ни грамма уверенности, мы не расположены к обещаниям. Тем не менее мы убеждены, что час прекрасной сказки мудреца и поэта обеспечит переживание высшего порядка на шкале чувств. Исходя из этого, мы все приглашаем вас, – произнес он. – Мы пользуемся случаем, чтобы пригласить вас…»

Он встал и отвернулся, а затем сел на свою кровать.

Три недели репетиций были расписаны на доске объявлений, а день представления назначили на субботу, 18 июля. Те, кто не участвовал в самом представлении, приглашались поделиться своим мнением в перерывах от работы. Накануне премьеры все отравились, и те работники, которых не рвало и которые не скрючились на ночных горшках, носили в темноте кувшины с известковой водой и морфием тем, кому было совсем худо. Митеку приснился кошмар о маме, такой страшный, что он пищал и верещал, будто горит и умирает от жажды, пока Корчак не прикрикнул прямо ему в лицо, что он спустит его с лестницы и вышвырнет на улицу, если тот не успокоится.

– Это, кажется, сработало, – сказала ему позже мадам Стефа, когда они вытирали рвоту тряпками.

– Наш директор кричит – поэтому и пользуется властью, – ответил он ей.

– Он всех расстраивал, – сказала она.

– Я – сын безумца, – сказал он. – До сегодняшнего дня меня терзает эта мысль.

На следующее утро главный зал был похож на поле боя, но к пяти вечера актеры взяли себя в руки и влезли в костюмы.

Публика заполнила комнату, и даже при открытых окнах стояла такая жара, что все обмахивали себя программками. Запах с прошлой ночи остался.

Корчак поприветствовал гостей и сказал, что индийский автор будет говорить голосами еврейских детей в польском гетто. Свет погас, из-за кулис послышались перешептывания и звуки, и дети с первых рядов начали ворочаться и толкаться. Когда пьеса началась, показалось, что она для самых маленьких. Абраша играл больного мальчика, которому запрещалось покидать свою комнату. В свете рампы густые сросшиеся брови придавали ему сердитый вид. Он вел беседы со своим доктором, и с матерью, и с приемным отцом, и с ночным сторожем на улице, и с мэром города, и с факиром, и с девочкой-цветочницей. Затем вошел одетый во все белое человек, представившийся «Придворным лекарем», и Абраша всем объявил, что у него ничего больше не болит. И когда мальчик, игравший приемного отца, спросил, почему они выключают свет и открывают шторы в его комнате, и каким образом может помочь свет звезд, вперед выступила игравшая цветочницу Женя и, протянув к нему руки, сказала: «Умолкни, неверующий». Казалось, будто весь зрительный зал решил ее послушать. Начавший было чесаться мальчишка рядом со мной остановился.

Лекарь сказал, что Абраша заснул, и Женя спросила, когда он проснется, на что лекарь ответил – как только к нему придет и позовет король из этого мира. И она спросила, может ли он прошептать Абраше на ухо одно слово от нее, а когда он поинтересовался, что бы она хотела ему передать, прежде чем погасли все огни, она сказала передать, что не забыла его.

Все признавались, что пьеса их очень тронула. Старая женщина в китайской шляпе сказала Корчаку, что он – гений и способен творить чудеса в крысиной норе.

Он сказал ей, что, должно быть, именно поэтому дворцы достались всем остальным.

РАНО УТРОМ ЧЕТЫРЬМЯ ДНЯМИ ПОЗЖЕ с улицы донесся какой-то шум, а в кухне мадам Стефа поздравляла Корчака с днем рождения и вручила ему чашку, в которой что-то приготовила, но потом она вскрикнула, увидев в окне шеренги синих полицейских, литовских и украинских наемников в черном с коричневыми кожаными воротничками. Борис когда-то научил меня разбираться в форме. Вбежал, охая и хватая ртом воздух, мальчик, который носил записки из больницы. Он сообщил, что детей из больницы эвакуировали на Умшлагплац, после чего, по всей видимости, выбрасывали у железнодорожных путей прямо в больничных пижамах. Корчак достал немного денег из тайника за печью и выскочил за дверь еще раньше, чем мальчик закончил говорить.

Я побежал за ним. Куда мне деваться, если он исчезнет? Я столкнулся с группой пробегавших мимо людей, и какой-то мужчина с чемоданом сбил меня с ног. Все выбегали со двора соседнего здания, а тех, кто оказался сзади, хлестали плетьми, и они пытались протолкнуться вперед. Нас несло вниз по улице, как по реке, а потом сбило в кучу на блокаде. Я не видел, был ли с нами Корчак. Нас разбили в шеренги по четыре человека и, толкая в ноги, гнали по улице. Один литовец выискивал и бил дубинкой по голове любого, кто отказывался подчиняться. И так мы шли, согнувшись, а тем временем прибывало все больше людей, все вопили и звали друзей и родственников в толпе. Люди кричали: «Где мои дети? Передайте им, что я уезжаю». Или что у них есть швейная машинка, или что они работали у Теббинса. Желтые полицейские стояли по бокам колонны, а литовцы – сзади, и они всех подняли и заставили двигаться дальше.

Я пробивался к ближайшему желтому полицейскому, но все кричали на него одновременно, выкрикивали ему имена, спрашивая, может ли он что-нибудь для них сделать, просили передать женам или сыновьям, или мужьям, где они оказались. Он кричал им всем, чтобы заткнулись, и когда я подобрался к нему достаточно близко, чтобы спросить, знает ли он Лейкина, он ударил меня дубинкой по лицу.

Маленькая девочка помогла мне встать и, рыдая, говорила, что они должны отослать ее домой, чтобы она могла позаботиться о младшей сестре. Я спросил, почему она мне все это говорит, а потом какая-то женщина взяла ее за руку и увела. Людей вытаскивали из толпы, или они прыгали в дверные проходы, или скатывались по ступенькам в подвалы, когда полицейских отвлекали, или когда те отворачивались по собственной воле.

Синий полицейский вытащил какую-то девочку из ближайшей квартиры и бросил в толпу, и я успел впрыгнуть в дверь прежде, чем она закрылась. Девочка позвала «господин полицейский», а потом исчезла. Внутренняя дверь была заперта, но я удерживал створки внешней двери, продев руку через ручки. Я крепко их держал до тех пор, пока все не прошли и на улице не стихло.

Тогда я приоткрыл дверь и увидел ботинок на боку. У меня онемела щека. Рука, которой я держал дверь, дрожала. Я услышал грохот железа и приоткрыл дверь шире.

Какой-то немец дальше по улице забивал дуло своего ружья тупым концом штыка. Я видел валяющиеся на брусчатке очки недалеко от него. Чуть ближе ко мне лежала на спине девочка.

Я закрыл дверь, но все еще слышал ее крики. В здании, в котором я оказался, было тихо. Когда я снова выглянул из-за двери, девочка уже умерла и на улице осталось только ее тело и очки. Даже ботинок исчез. Солнце больно било мне в глаза.

На следующей улице я мог проследить направление толпы по чемоданам и разбросанным шапкам. Поскрипывая, болтались оконные ставни. Одна билась о стену. В воздухе продолжали кружиться перья от разорванных матрацев.

Я пошел назад к приюту и увидел двух мародеров, которые тащили каток для белья. На Твардой какой-то немец тыкал ворох одежды длинной палкой, и я спрятался и подождал, когда он уйдет. На Сенной сидели, прислонившись спинами к стене гетто, украинские наемники, которые выглядели уставшими и пили, расстегнув сорочки. Я пробрался в приют через внутренний двор.

Все дети сгрудились в центре комнаты на верхнем этаже, окна были все еще заклеены защитной бумагой. Сидели все вместе на полу. Мадам Стефа обняла меня, а Корчак продолжал стоять, обвив руками Митека и еще одну девочку, которая уснула. Мадам Стефа приказала мне вымыть лицо.

Некоторые дети шептались, но большинство прислушивались. Снаружи доносились крики, свист и грохот сапог бегущих людей. Время от времени кто-нибудь вставал, чтобы воспользоваться ночным горшком.

Мы оставались там же весь день и ночь. Обеда не было. Никто не зажигал ламп. Когда потемнело, Корчак пробрался через кучу тапок и приподнял угол защитной бумаги на одном из окон. Он стал над мадам Стефой, которая спала с открытым ртом, откинув голову назад, и поднял палец к губам, когда увидел, что я наблюдаю. Мы смотрели друг на друга, пока не взошло солнце, и казалось, что город снаружи исчез, не считая редкого выстрела или выкрика из темноты.

ПОСЛЕ ЭТОГО КОРЧАК КАЖДЫЙ ДЕНЬ КУДА-ТО УХОДИЛ и никогда не разрешал идти вместе с ним кому бы то ни было. Возвратившись, он рассказывал всем желающим послушать, что происходило, насколько он мог об этом судить. Самые маленькие держали за руки детей постарше, гордясь, что их включают в разговор.

Он рассказал, что арестовали членов Еврейского совета, а их семьи держали в заложниках. Он рассказал, что появилась прокламация, извещавшая о том, что всех евреев выселят из Варшавы и останутся только несколько рабочих, а также, что те, кто явится по собственному желанию, получат три килограмма хлеба и один килограмм варенья. Он сказал мадам Стефе, что только немцы могли начать все это на Девятое Ава, и когда какой-то мальчик спросил почему, объяснил, что Девятое Ава – это постный день, знаменующий разрушение Первого Храма царем Навуходоносором и разрушение Второго Храма римским императором Титом. Он сказал, что немцы шли квартал за кварталом и ломали двери, которые были заперты на ключ или закрыты на задвижку, а улицы, которые очищали в один день, на следующий проверялись снова, чтобы поймать тех, кто прятался в уже обысканных помещениях.

Он рассказал, как спас одну бывшую ученицу, отдернув ее от еврейского полицейского и крикнув, что в тот день он спас дочь полицейского, и тому пришлось их отпустить, но на самом деле он не спасал дочь полицейского, хотя полицейский не мог знать об этом наверняка.

Корчак рассказал, что его бросили в один из прицепов во время облавы, потом кварталом дальше его узнал еще один желтый полицейский, который помог ему сойти и предупредил, чтобы не строил из себя героя, или он их всех погубит. Если для спасения организма придется пожертвовать рукой или ногой – да будет так. А если евреи будут помогать друг другу, разве не уменьшится тогда число жертв и не станет меньше жестокости?

– Значит, вот как нам предстоит уйти в неизвестность, – вопрошала мадам Стефа, – в грязной одежде, без вещей и даже без куска хлеба?

Ревело столько детей, что Корчак сказал, будто полицейский заверил его, что сиротский дом слишком знаменит, чтобы немцы когда-нибудь за него взялись. Все остальные лихорадочно носились в поисках рабочих справок, и мужчины, которые прежде были промышленными магнатами, теперь оказались рады и счастливы выметать полы на фабрике, и все говорили, что мастерские кистовязов – лучше всего, потому что их контролировала армия, или что еще лучше – мастерская Теббенса на Простой улице, потому что он – шурин Геринга, так что все хотели получить зеленый свет от Теббенса. Но никто не знал, что именно сработает, и то, что в один день казалось надежным, на следующий лопалось как мыльный пузырь. Он рассказал, что когда его схватили и везли на грузовике, один немец сказал женщине, на документах которой стояли все необходимые печати и подписи, что она – идиотка и лучшим документом, на который ей следует надеяться, будет подвал.

НОЧЬЮ МЫ СОХРАНЯЛИ ТИШИНУ И ПРИСЛУШИВАЛИСЬ к патрулям. Мы слышали приглушенные звуки, издаваемые людьми, которые выбирались из своих укрытий за водой и съестным. Когда кто-нибудь кричал или звал под окнами, нам не разрешали выглядывать.

Почти никто не спал. Поздно ночью Корчак и мадам Стефа беседовали на третьем этаже. Иногда я подслушивал с лестницы, а иногда – нет. Они так тихо говорили, что я не мог всего разобрать. Он рассказывал, что на Огродовой улице стреляли весь день специально для тех, кто не мог прийти домой раньше. Она спросила, откуда он об этом знает, и он, в свою очередь, спросил у нее, откуда люди вообще о чем-нибудь узнают. Он сказал, что если кто и выжил, то наверняка прятался, как только что-то происходило.

Он сказал, что дети шли на Умшлагплац, чтобы ехать со своими семьями. Те счастливчики, которые оставались, воровали из пустых домов, поскольку брать в доме без владельцев уже не считалось кражей. Он сказал, что в конце дня украинские наемники напоминали ему фермеров, возвращавшихся со сбора урожая.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ОН ВЕРНУЛСЯ ТАКИМ РАЗБИТЫМ, что отказывался кого-либо видеть до тех пор, пока мадам Стефа не поговорила с ним наедине. С улицы мы слышали гудки полицейских фургонов и свистки, и топот бегущих людей.

Он рассказал ей, что в поисках Эстерки дошел до самой Умшлагплац, и прошел через украинцев, и немцев, и желтых полицейских, и нашел ее, и пытался отвести ее в больницу. В воротах он спросил у синего полицейского, мог ли тот посодействовать его помощнице, которая была необходима сиротскому дому, и поляк ответил: он прекрасно знает, что ничего не может сделать, в то время как еще один поляк с еврейским полицейским утащили Эстерку. Корчак стоял и не мог ничего сделать и только поблагодарил поляка за добрые слова. Вот до чего все дошло, сказал Корчак: его намуштровали теперь даже за такое быть благодарным.

Дети пытались пробраться мимо меня по ступенькам и спрашивали, о чем там наверху разговаривает с мадам Стефой Корчак, но я отвечал, что не знаю. Больше я ничего не мог расслышать из их разговора. Наконец, я услышал, как он сказал ей, что у них есть обязанности перед теми, кто внизу, и следует помнить, что поскольку мисс Эстерка не вернулась, ей придется теперь помогать другим так же хорошо, как она делала это здесь.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО КУРЬЕР ИЗ ЮДЕНРАТА рассказал ему о самоубийстве Чернякова. Личный секретарь нашел его мертвым в кабинете на стуле. Черняков написал записки жене и в юденрат. Курьер показал Корчаку записку для юденрата, тот ее прочел, снова сложил и передал назад, и курьер ушел.

Когда об этом услышала мадам Стефа, они стали лицом к лицу, касаясь друг друга лбами.

Все оставшееся утро остальные работники приюта отдавали все необходимые приказания. Корчак и мадам Стефа сидели за кухонным столом над единственным стаканом холодного чая.

– Нашел себе легкий путь, – сказала она наконец.

– Он отказался от палестинской визы, чтобы служить своему обществу, – ответил он.

Они оба оставались в кухне, когда Зигмус передал мне, что на улице стоят два мальчика, которые хотят меня видеть, а когда я на самую малость приоткрыл дверь, Борис выдернул меня на улицу, а другой мальчик захлопнул за мной дверь. Я так напугался, что сначала не расслышал, о чем мне говорит Борис, и в конце концов другому мальчику пришлось дать мне пощечину, чтобы привлечь мое внимание. Он спрашивал, знаю ли я, как выглядит изнутри тот дом на Желязной улице, который облюбовали немцы, и попросил описать его комнаты, и потом, как показалось, остался удовлетворен моим описанием. Он спросил, как часто я там бывал и в какое время суток и сторожат ли немцы входную дверь. Он сказал, что я им нужен для того, чтобы дать им знать изнутри, когда будет подходящее время нанести визит, и я спросил, кто они такие, на что он ответил – его группа, и когда я спросил, кто участвовал в этой его группе, он сказал, что это не мое собачье дело.

Борис продолжал держать меня за грудки, и я спросил, с чего мне им помогать, и Борис ответил, что, если я откажусь, он меня прикончит, и я сказал, что, если он так хочет – пусть убивает прямо сейчас. Они таращились на меня какое-то время, пока второй мальчик не спросил, чего мне надо, и я задумался. Потом я сказал ему, что хочу, чтобы спасли Корчака. И мадам Стефу тоже, если так хотелось Корчаку. Борис фыркнул. Второй мальчик задумался об этом, а потом сказал, хорошо, он может это устроить, если я дам ему, что он хочет, и он со мной скоро свяжется. После этого они ушли.

В тот вечер перед комендантским часом Женю пришел проведать ее старший брат, и она бросилась ему на руки, а другие дети собрались вокруг и смотрели. Мадам Стефа и Корчак наблюдали за этим со скрещенными руками. Брат Жени сказал девочке, что ему нужно поговорить с Корчаком и мадам Стефой, и она осталась ждать с друзьями в главной комнате, пока брат сидел в кухне с Корчаком и мадам Стефой. Стакан все еще стоял на том месте, где они его оставили, правда, чай кто-то выпил. Я сидел в коридоре у дверей.

Брат сказал им, что слышал, будто сиротский дом не станут трогать, но все же не мог быть в этом уверен на сто процентов, и что он обещал матери присмотреть за сестрой, и снившиеся ему последнее время кошмары убедили его, что они должны держаться вместе, учитывая происходящее. Но он едва знал пару, с которой жил, и волновался, что сестра будет в ужасе от того, что ей придется весь день сидеть одной, пока он работает.

Он ждал ответа, но Корчак молчал. Наконец, мадам Стефа сказала, что она тоже верит, что с сиротским домом все будет хорошо и что забирать детей – плохо для командного духа, хотя окончательное решение остается за ним.

Тогда он поговорил с сестрой, и она долго не могла решить, но в конце концов на следующее утро ушла с ним. А еще через день утром он вернул ее назад из-за тех вещей, которые девочка услышала, когда сидела взаперти в его комнате. Он вернул ее как раз перед завтраком и усадил на обычное место. Он вытер глаза и пообещал, что будет приходить, когда сможет, и она сказала ему, что он ей очень помогает и что ему нужно позаботиться о себе. После этого она взяла ложку и отвернулась. Когда он ушел, мадам Стефа спросила, почему Корчак обслуживает столы, и он сказал ей, что хочет чем-нибудь занять руки и что, относя супные миски с ложками и тарелками, он может понаблюдать, кто с кем сидит. И кому одиноко.

В ТУ НОЧЬ, КОГДА ЗАСНУЛ ДАЖЕ КОРЧАК, в заднюю дверь тихо постучали, и, когда я подошел туда с лампой и отодвинул дверной засов, меня втолкнул внутрь Борис, и они вместе с другим мальчиком вошли, закрыв за собой дверь.

– Чем мы можем быть вам полезны, джентльмены? – спросил Корчак. Он стоял в ночной сорочке и без очков.

– Пройдемте в кухню, – сказал другой мальчик, забрал у меня лампу и провел нас туда.

Они сели за стол, а мы стали напротив него.

– Снова здорово, – сказал я Борису.

– Здравствуй, – сказал Борис.

– Да, приятно сюда вернуться, – сказал второй мальчик.

После этого он рассказал Корчаку, что представители молодежных движений встретились и основали Еврейскую Боевую Организацию и решили, что их первым заданием будет информирование всех о том, что местом депортации является лагерь в Треблинке, где всех травят газом. Они уже распространяли листовки, но листовки уничтожал юденрат, который считал их немецкой провокацией, используемой как предлог, чтобы всех перестрелять.

– Если там всех травят газом, как эта информация могла до вас дойти? – спросил Корчак.

– Каждую неделю один или двое человек, сбежавших с поездов, возвращались в гетто, – ответил ему мальчик.

– А на этих людей можно полагаться? – спросил Корчак. – Как им удалось так изловчиться?

Я спросил, хочет ли доктор, чтобы я принес ему очки, и он ответил «нет».

– Я смог сорвать колючую проволоку с окна и ускользнуть через него, – сказал мальчик. Увидев выражение лица Корчака, он добавил: – Я не Геракл. Другие передо мной уже над ней поработали, но у них не хватило времени.

Они смотрели друг на друга. Мне подумалось: я бы так тоже сделал. Если бы было нужно, я бы пошел по головам.

– Другие выбивали доски в полу или со стен, – сказал мальчик.

– Пока шел поезд? – спросил я, но мальчик удостоил меня таким взглядом, что я заткнулся.

– Неужели в поездах нет надсмотрщиков? – спросил Корчак.

– Есть там надсмотрщики, – сказал мальчик. – Кого-то из беглецов подстреливают, кого-то – нет.

Кажется, Корчак не удивился ничему из сказанного.

– И ты – член этой боевой организации? – спросил он.

Мальчик сказал, что они пришли по двум причинам, и первая причина – помочь Корчаку бежать.

Польское подполье постоянно предлагало организовать ему побег, сказал Корчак, но он неизменно отвечал отказом, разве что они возьмут всех.

– Вы им нужны, потому что вы – единственный, кого они принимают за поляка, – сказал мальчик. – Но мы-то хотим вас вывести не только потому, что вы – знаменитый доктор Корчак. Мы хотим, чтобы вы бросили клич обо всем, что здесь происходит.

– С чего бы люди стали меня слушать? – спросил Корчак.

Мальчик не ответил.

– Скажи ему, – обратился ко мне он.

– Сказать что? – спросил Корчак.

И все трое посмотрели на меня.

– Еще они здесь потому, что им нужно, чтобы я им помог, – сказал я ему. – Я сказал, что если им нужна моя помощь, они должны сделать это для меня.

– Что для тебя сделать? – спросил Корчак. Он сделал такое удивленное и разочарованное выражение лица, что мне пришлось отвернуться.

– Вытащить вас отсюда, – сказал Борис. Он сказал, что немцы командовали переселением из своего управления на Желязной. Он сказал, что Лейкин был там главным ответственным из евреев и что я работал информатором на него и на гестапо. А это значило, что я мог попасть внутрь. И поскольку я мог попасть внутрь, я мог помочь им напасть на управление, когда придет время.

– Вы хотите, чтобы он вам помог напасть на управление? – спросил Корчак.

– Цена, которую он потребовал, – вытащить вас отсюда, – сказал второй мальчик.

– И когда вы обо всем об этом сговорились? – поинтересовался у меня Корчак.

– Они пришли в приют вчера, – сказал я ему. – Я разговаривал с ними на крыльце.

– И когда ты намереваешься этим заняться? – спросил он меня голосом, который использовал, когда обращался к немцам.

– Он должен будет пойти с нами сейчас, – сказал Борис.

– Я ничего не буду делать, пока его не вывезут из гетто, – сказал я им.

– У вас есть пистолеты? Есть у вас бомбы? – спросил Корчак.

– Мы достанем пистолеты. И бомбы тоже достанем, – сказал Борис.

– Где вы их достанете? – спросил Корчак.

Наконец, Борис сказал, что по его плану следующей ночью к четырем утра я должен буду отвести Корчака к стене в конце Прожной улицы, и там будет стоять лестница, и кто-то встретит его на той стороне, чтобы вывезти из города.

Корчак подошел к раковине и стоял, повернувшись к нам спиной.

– Я начну говорить, когда чуть перестану злиться, – сказал он.

Второй мальчик двигал стакан из-под чая по столу с места на место, будто шахматную фигуру. Когда я посмотрел на Бориса, тот только пожал плечами.

Корчак повернулся.

– А как же все дети из приюта? – сказал он мне. – Я должен их оставить сейчас, когда у них осталось так мало времени?

Я закрыл лицо руками.

– Я просто хотел вас спасти, – сказал я.

Второй мальчик сказал:

– Борис выбрал место на стене с ваших контрабандистских времен. Он хорошее место выбрал.

– Когда дети друг с другом препираются, у них есть одна поговорка, – наконец сказал нам Корчак. – Они говорят: «Я тебя в мешке верну».

– Скажите им правду, – сказал мальчик. – Скажите, что мы не можем их спасти.

– Сказать им, что они остались одни? – спросил Корчак, и даже их удивил его гнев.

– Они и так остались одни, – сказал мальчик.

– Нет, они не остались одни, – сказал Корчак.

Никто из нас не мог смотреть другому в глаза.

– Значит, вы отказываетесь бежать? – наконец сказал Корчаку Борис. – И ты нам не поможешь, если он не пойдет? – сказал он мне.

Я все еще закрывал лицо руками. Теперь в дверях стояла мадам Стефа.

– Может быть, он передумает, – сказал я.

– Но ты должен идти сейчас, – сказал Борис.

– И что, просто оставить его? И остальных тоже? – спросил я.

– Аарон – не жестокий мальчик, – сказала мадам Стефа. Женщина откашлялась и повторила это снова.

– Шимайя? Про Шимайю можете мне не рассказывать, – сказал Борис. – По его вине погибли двое моих лучших друзей. Шимайя заботится только о себе. Правда, Шимайя?

Второй мальчик поднялся из-за стола и, бросив грустный взгляд, поставил стакан в раковину.

– Значит, вы поступите так, как вам говорят, – сказал он Корчаку. – И облегчите жизнь немцам.

– Джентльмены, у нас выдался трудный денек, – сказал им Корчак.

Мадам Стефа подошла и положила руку ему на плечо.

– А теперь он ревет, – сказал Борис мальчику, указывая на меня, как будто предполагал, что так и произойдет.

Я закрыл голову кулаками, будто это могло помочь.

– Евреи могут сражаться лучше всех, кого я знаю, – сказал мальчик. Он сказал, что в первые дни войны возле Млавы стоял зенитный пост, и когда все остальные разбежались под первым воздушным рейдом, только евреи остались и сбили семнадцать самолетов. – Семнадцать самолетов! – сказал он.

– Ты не уедешь? – спросил я Корчака. Он отвернулся.

– Сделай хоть раз что-нибудь полезное, – сказал мне наконец Борис.

– Искупи все, что натворил, – сказал второй мальчик.

– От меня никогда не было никакого проку, – сказал я им. – И я не искуплю ничего, что натворил.

Они оба уставились на меня.

– Я никогда не верил, что он станет помогать, – сказал Борис, указывая на Корчака. – Но я думал, что ты можешь.

Второй мальчик посмотрел на меня с ненавистью.

– Без своего человека по ту сторону у нас нет шансов, – сказал он Корчаку. – Скажи это ему.

– Он принял решение сам, – сказал Корчак.

Вши и клопы роились на моей голове и на груди. Я расчесывал их пальцами.

– Я могу подумать об этом день? – спросил я.

– У тебя нет дня, – сказал мальчик.

– Тогда – нет, – ответил я ему.

КОГДА ОНИ УШЛИ, КОРЧАК ПОДНЯЛСЯ В СВОЮ КОМНАТУ, и мадам Стефа последовала за ним. Я сидел внизу в темноте среди спящих детей, пока не почувствовал, что больше не могу, и тогда поднялся по лестнице.

Они сидели вдвоем. Он сдернул защитную бумагу с одного из окон, и простыни на кроватях отсвечивали бледным светом. Бумага была все еще у него в руке, и, когда он ее мял, несколько детей начали ворочаться.

– Что за прекрасная луна над лагерем беспомощных пилигримов, – сказал он сам себе. Я еще никогда не видел его таким печальным.

– Простите меня, – сказал я ему с другого конца комнаты.

Он кивнул.

– Ты хоть понимаешь, почему я так злюсь? – спросил он.

– Я просто хотел, чтобы вы были в безопасности, – сказал я. Но, казалось, он не слышал.

– Может, тебе что-нибудь принести? – спросила его мадам Стефа минуту спустя.

Он покачал головой.

– Присядь с нами, – сказал он, глядя на меня, и похлопал по простыне.

Я прошел мимо других кроватей и сел к нему с краю рядом с мадам Стефой, и когда он лег, мы тоже легли, хотя наши ноги оставались на полу. Мы слушали его дыхание.

– Ты знал, что я встретил мадам Стефу во время поездки в Швейцарию, когда был еще студентом? – спросил он.

Я покрутил головой, но он не мог этого видеть. Она весело хмыкнула.

– В первую нашу встречу во время долгого разговора на скамейке в парке я сказал ей, что был сыном психического больного, но когда-нибудь стану Карлом Марксом для детей, – сказал он.

– Спасибо, – сказал я ему, – за то, что позвали.

– Она была очень самоуверенная, – продолжил он.

– Я и сейчас самоуверенная, – сказала она ему.

– Она ела неспелую грушу, – сказал он, и она протянула к нему руку.

Я нащупал его колено под простыней.

– И где-то на подсознании у тебя всегда маячит вопрос, что ты будешь делать, когда они все же придут, – сказал он после того, как мы несколько минут лежали в тишине. Он притронулся к своему стакану и сигаретам, а потом уснул.

КОГДА ОН ПРОСНУЛСЯ, Я ПРОСНУЛСЯ ВМЕСТЕ С НИМ, и он приподнялся на локтях. Было еще рано. Женя стояла под окном в ночной сорочке.

– Доброе утро, – сказал он ей.

– Доброе утро, – ответила она.

– Улыбайся, – сказал он, и она последовала его совету.

Он сказал, что сегодня предпочел бы завтрак из сосисок, ветчины и булочек.

Мадам Стефа поднялась на ноги, прошла к лестничной клетке и закричала: «Мальчики! Завтрак! Поднимайтесь!» И мы слышали, как внизу зашевелились и начали сдвигать деревянные столы, и в кухне наполняли котел. Затем раздалось два свистка, и люди у передних и задних дверей прокричали: «Все евреи – на выход! Все евреи – на выход!»

Женя прижала ладонь ко рту. Мадам Стефа побежала вниз. Корчак спешно оделся, и я последовал за ним вниз, как только он засунул ноги в башмаки.

Мадам Стефа находилась в главной комнате, пытаясь успокоить детей. Она встряхнула нескольких, издававших слишком много шума. Немцы с украинцами продолжали кричать. Корчак выглянул из кухонного окна и увидел нечто, заставившее его вытянуть меня во двор через заднюю дверь вслед за ним.

Двор был заполнен толпой людей: пятью или шестью офицерами СС, шеренгой украинцев и еще двумя желтыми полицейскими. Эсэсовцы и украинцы, несмотря на жару, были одеты в длинные шинели, они потели и требовали воды. Лейкин стоял, уперев руки в бока, склонившись перед своими полицейскими. Корчак спросил у него, что происходит, и Лейкин приказал ему собрать всех. Корчак еще раз задал вопрос, и Лейкин повторил приказ.

Когда Корчак сказал, что ему нужно время на то, чтобы все дети собрались, Лейкин сказал, что у него есть двадцать минут.

– Объясни ему, – сказал мне Корчак. – Скажи ему, что мне нужно больше времени.

– Ему нужно больше времени, – сказал я Лейкину. Лейкин посмотрел на меня.

– Десять минут, – сказал он.

Корчак протолкнулся внутрь и хлопнул в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание. Мадам Стефа и остальные работники приюта пытались заставить самых расстроенных прислушаться к словам старого доктора. Он попросил двоих мальчиков закрыть двери, и когда какие-то украинцы попытались их остановить, прикрикнул: «У нас еще есть пять минут», – и те отступили.

Как только закрылись двери, дети начали проталкиваться к нему, будто те, кто стоял к нему ближе всего, находились в большей безопасности. Я и сам протолкнулся вперед. Меня охватила такая паника, что я только и мог что кричать: «Пан доктор! Пан доктор!» Митек держался за край моей рубашки, чтобы оставаться на месте. Его голова так кишела вшами, что казалось, будто у него волосы поседели.

Корчак сказал, что по общему убеждению в его доме было столько хорошо воспитанных детей, что порой невозможно было догадаться, что в доме есть хоть один ребенок. Он рассказал, как его мать говорила, что у него совершенно нет никаких амбиций, потому что ему было всегда все равно, с кем играть, со своими или с детьми дворника, и что он бы никому не пожелал того, что им всем предстояло сделать. Он сказал, что там, куда мы направляемся, не будет ни карт, ни солнечных ванн, ни отдыха. Когда некоторые дети начали шуметь, он сказал, что сообщает это нам, потому что всю свою жизнь положил на то, чтобы добиться уважения к ребенку, и теперь настало время применить его лозунги на практике. Зашумело еще больше детей, и он успокоил их взмахом руки. Он сказал, нам не стоит забывать: сам Моисей был когда-то ребенком, которого приговорили к смертной казни. Он рассказал всем о том, как однажды уговорил Ержика не забрасывать муравьев землей. И кто знает, сказал он: может быть, даже сейчас те муравьи еще сидят в своем домике, рассказывая историю о том, как им удалось выжить.

Он сказал нам построиться в шеренги по четыре человека, и работники приюта помогали ему. На это ушло все наше оставшееся время. Двери с силой распахнулись раньше, чем мы успели закончить, и снова раздались крики.

Корчак подождал, когда они стихнут, после чего сказал, что он уже так сильно нами гордится, что его сердце разрывается от гордости. И если хоть у кого-то есть шанс выжить, то кто сказал, что не у нас? Еще он сказал, что использует свою старую магию, вот увидите, и выклянчит для всех хлеба, и картошки, и лекарств. И что он останется с нами, что бы ни ждало нас всех впереди.

Мадам Стефа держала одного очень больного пятилетку и передала второго в руки Корчаку. Тот поднял девочку у всех на глазах и сказал, что Ромча будет нашим знаменосцем. На пару Ержику, который пощадил муравьев. Он попросил одного из работников вручить Ержику ярко-зеленый флаг со звездой Давида, и двое детей постарше помогли ему справиться с завязками.

У Митека все еще были его прогнившие сапоги и молитвенник умершего брата. Абраша со сросшимися бровями держал скрипку в футляре. У Зигмуса не было ничего. Другие дети держали игрушки или чашки. Большинство было в кепках.

Эсэсовец у входной двери держал в руках папку с бумагами и взялся за перекличку, которая заняла несколько минут. Дети старались прибиться поближе к Корчаку. Закончив, эсэсовец выкрикнул за дверь, что он насчитал сто девяносто два ребенка и десять взрослых. Корчак сказал работникам приюта, чтобы те стали у каждой пятой шеренги четверок, но Доре с Бальбиной пришлось постараться, чтобы найти свои места. Дора сказала, что всю жизнь ей приходится быть первой, и хоть в этот раз ей хотелось бы занять место где-нибудь подальше. Бальбина сказала, что не видела в своей жизни ничего подобного и что ей впервые приходится отправляться в путешествие, пункта назначения которого она не знает. Они продолжали трепаться, когда он вывел нас на улицу на солнце.

Стояла жара. Тротуары кишели людьми, и нам приходилось идти по проезжей части. Мадам Стефа спросила, с чего это, и Корчак рассказал ей, что теперь во время проведения подобных операций все должны стоять перед своими домами.

Получилась гигантская процессия, парад лохмотьев, все пошатывались и щурились на солнце, большинство прихватили с собой ложки и миски. Некоторые дети приободрились уже оттого, что шагали вместе.

Небо подернулось дымкой. Мы топотали и были единственным источником шума. Все наблюдатели хранили молчание. Мы поднимались по Сосновой, Слизкой и Комитетовой. Через несколько кварталов люди начали выкрикивать «будьте здоровы» или прощались по имени с какими-то определенными детьми.

Башмаки цокали о камни брусчатки. Было полно пыли. Когда мы повернули на Тварду, солнце стало светить нам в глаза. Дора запела «Пусть шторм ревет вокруг нас», и пока пела, подняла руку, прикрываясь от солнца. Голос у нее был не слишком сильный.

Полквартала она пела в одиночку, прежде чем к ней присоединилась мадам Стефа с Бальбиной и всеми остальными работниками, и даже Корчак с детьми. Я начал петь имя своего младшего брата.

– Ты не те слова поешь, – сказал мне Зигмус.

– А тебе какая разница, – сказал я.

Один из немцев, которые сопровождали процессию, притворился, что тоже поет. Песня замерла на Гржибовской площади, когда мы увидели остальных. Мы сделали передышку, пока немцы пытались всех организовать. Корчак опустил Ромчу на землю.

Людей на площади его присутствие шокировало не меньше, чем его – присутствие остальных. Мы стояли с большой группой старших девочек из школы медсестер, на них была форма. Корчак сказал возглавлявшей их женщине, что ему удалось обеспечить особый вагон для своих детей.

Когда нас заставили идти, казалось, что на перекрестке сливаются два потока. С прибавлением народа пришлось прикладывать больше усилий, чтобы оставаться в своих группах. Мы занимали тротуары, и наблюдающим со стороны евреям приходилось отступать к дверям или во дворы, в противном случае их уносило с потоком. Почти все несли мешки с чемоданами или тащили сбивавшие детей узлы и смешивались с нашими шеренгами. Зигмуса столкнули на землю в одну из боковых улочек, покрытую брошенными сумками и багажом, и ему пришлось поработать, чтобы пробиться к нашей процессии. Люди кричали, что они забыли свои продовольственные карточки и должны вернуться, или спрашивали, будет ли вода там дальше и уж не оглох ли желтый полицейский.

На Крохмальной за нашим шествием наблюдал эсэсовец в фуражке в форме конского седла. Женя взяла меня за руку и сказала, что спрятала немного хлеба у себя в сумке.

На Хлодной улице возникла еще одна заминка, потому что дети падали, поднимаясь по лестнице. Верхние доски моста сгибались и кряхтели под общим весом. Где-то по ту сторону стены прозвенел арийский трамвай. Я увидел старые ворота нашей банды. Ержик замахал своим флагом, когда мы добрались до середины моста. Он плюнул на улицу внизу.

Мы продолжали идти. Мы шли с семи часов. Все мы шли и качались, шли и качались, шли и качались. Солнце теперь светило прямо на голову. У меня звенело в ушах. Дети спотыкались и падали друг на друга. Как им только удавалось держаться без еды и воды? Я чувствовал себя так, будто что-то затапливало меня изнутри.

На Заменгофа мы два раза останавливались. Кто-нибудь то и дело в удивлении выкрикивал имя Корчака. У меня развязались шнурки, и ботинки пришлось снять. Кое-кого из детей пришлось стаскивать с тротуара, когда мы снова двинулись. Они кричали, что у них пересохло в горле, или что им нужно отдохнуть, или что им нужно сходить в туалет. Корчак все еще шагал впереди и продолжал кого-то нести. Мы прошли мимо моей старой квартиры, и я увидел свой дом. Я увидел мое окно. Борис стоял, скрестив руки, у входной двери рядом со своей матерью.

Ворота, за которыми кончалось гетто, открылись задолго до того, как мы до них дошли. Немцы и украинцы стояли шеренгами по обе стороны ворот с дубинками, с пистолетами и с собаками.

Всех затолкали в ворота и пропустили через трамвайные рельсы, которые выходили к незаасфальтированному полю у запасного пути. Я порвал рукав о колючую проволоку, натянутую вокруг бетонного столба. Евреи, которые уже ждали там, плакали, сидели и стояли под раскаленным солнцем. Вокруг нас была рассыпана одежда, и суповые ложки, и игрушки, и блевотина. Люди кричали и обнимались, когда кого-нибудь отыскивали. Кто-то сидел кружком, повернувшись друг к другу, другие бродили в окрестностях, забрызганные кровью.

Корчак провел нас в дальний конец и посадил самых маленьких у стенки в тени. Он заставил нескольких мужчин сдвинуться, чтобы освободить место.

Сам он сел с мальчиками, а мадам Стефа – с девочками. Один из мальчиков спросил, что будет дальше, и я услышал, как он ответил: «Теперь нам предстоит поездка в лес». Какой-то желтый полицейский забрал у Ержика флаг и выбросил его за стену. Украинцы подходили, говоря, что те, у кого были хорошие ботинки, должны их отдать, потому что потом их все равно заберут.

Митек продолжал держаться за подол моей рубашки. Немец Витоссек остановился над нами и повторно представился Корчаку. Его форма насквозь промокла от пота, даже в том месте, где пустовал прицепленный булавкой рукав, и он сказал, что шерсть не годится для такой жары. Он снял фуражку и отер лоб рукавом, Корчак был занят только детьми.

Витоссек извинился за вынужденную необходимость того, что должно случиться, и сказал, что надеется: Корчак понимает, что одно дело – приказ, а другое – люди, которые вынуждены его выполнять. Он сказал, что хочет, чтобы доктор знал – произойдет что должно произойти, и вся штука в том, как каждый предпочтет к этому отнестись.

– Я с вами согласен, – сказал Корчак.

Я услышал, как кто-то поет песню о царе Сибири.

– Пишер! – крикнул я. – Пишер! – Я встал и оглянулся.

Украинцы и желтые полицейские начали грузить тех, что поближе, в вагоны поезда. Люди верещали, когда их насильно поднимали на ноги. Немцы отдыхали, привалившись к стене, и смотрели. Некоторые из них дразнили стоящих поблизости детей. Витоссек снова надел фуражку и отошел, присоединившись к ним.

Украинцы и желтые полицейские пинали и заталкивали всех, кто подвернется, в открытые двери. Украинцы, кроме всего прочего, орудовали прикладами винтовок. Руки тянулись в маленькое окошко через колючую проволоку. Когда казалось, что в вагоне больше не осталось места, подошел немец со своим пистолетом и начал стрелять в толпу, и все, кто стоял поблизости и кого застрелили, падали назад, и на их место втолкнули еще шесть или семь человек.

Поезд заполнился, и двери с грохотом закрылись, а евреи внутри кричали до тех пор, пока он не тронулся. Там, где столкнули трапы, в воздухе повисла пыль.

Корчак положил руки на плечи Абраши и что-то ему сказал, и другие мальчики наклонились послушать. Мадам Стефа обняла двух девочек. Какой-то украинец наклонился к Жене, сидящей, положив руки на коленки, и ткнул пальцем в ее бусины.

Желтые полицейские собрались вокруг белого эмалированного таза и, чтобы охладиться, по очереди поливали себя ковшами с водой, а некоторые поливали водой головы.

Лейкин взял ковш, и я переложил руку Митека на подол рубашки Зигмуса и продрался к нему.

– Только посмотри, какие люди, – сказал Лейкин.

– Я знаю, где находятся все дыры контрабандистов, – сказал я ему.

– Я это тоже знаю, – сказал Лейкин. Лента у него на фуражке так вымокла, что было невозможно прочитать надпись. Он облил водой рубашку.

– Я знаю, где находятся все контрабандисты, – сказал я ему.

– Я тоже знаю, – сказал он.

– Нет, не знаешь, – сказал я.

Он посмотрел на меня так, будто его уже достаточно дурили.

– Значит, я вытаскиваю тебя отсюда, а ты приводишь мне всех этих людей? – спросил он.

Я указал на Корчака и мадам Стефу и сказал:

– Вытащи их отсюда, и тогда я приведу тебе этих людей.

– Ах вот как, – сказал он. – Что ж, многие хотели бы его отсюда вытащить.

Он сказал что-то стоящему рядом полицейскому, и затем мы подошли к Корчаку.

– Пан доктор, – сказал он.

– Господин Лейкин, – проговорил Корчак. Он не надел очки, и солнце заставляло его щуриться.

– Следующий поезд на подходе, – сообщил ему Лейкин.

– На подходе всегда есть следующий поезд, – сказал Корчак.

Его трясло.

– А этот молодой человек, кажется, думает, что вас следует спасти, – сказал ему Лейкин.

– Я полагаю, что всех нас следует спасти, – сказал Корчак.

– Вполне допускаю, что это можно организовать, – сказал ему Лейкин.

Корчак поднял глаза.

– И как, по-вашему, это случится? – сказал он.

– Вам придется пойти со мной и спросить об этом у командующего офицера, – сказал Лейкин.

– И где же он? – спросил Корчак.

– Здесь недалеко, – сказал Лейкин. – Минутах в десяти ходьбы.

– Вы можете дать мне гарантию, что их не заберут, пока меня не будет? – спросил Корчак.

– Вы шутите, да? – спросил Лейкин.

– Нет, это вы шутите? В таком случае я отказываюсь, – сказал ему Корчак.

– У вас может получиться вытащить отсюда всех, – сказал я.

– И что, я должен оставить их тут в этом месте совсем одних? – спросил он у меня.

– Я за ними присмотрю. А вы поспешите, – сказал я.

– Ты присмотришь за ними, – проговорил он.

– Да, я за ними присмотрю, – сказал я.

– А ты можешь себе представить, каково им будет, если придет следующий поезд, а меня нет? – сказал он.

– Прошу вас, – сказал я.

– Чего ты от меня просишь? – сказал он.

– Послушайте меня! – выкрикнул я.

Но, говоря по правде, я не мог представить ровным счетом ничего. Я всегда представлял только себя, переполненного обидой. Кроме этого, я никогда не представлял ничего. А вот и следующий поезд прогремел гудком и показался из-за поворота, и начался новый приступ воплей и выкрикивания имен, пока все не потонуло в гуле его тормозов.

Корчак перевел взгляд обратно на своих мальчиков, а мадам Стефа поднялась и подошла к нему. Девочки хватались за ее юбку. Корчак протянул руку, и она сжала ее в своей. Зигмус и Митек сидели на корточках и казались заплаканными и несчастными.

– Я описался, – сказал мне Зигмус так, будто это было самым худшим из всего, что произошло.

У вагонов снова начались крики.

– Все встаем, – сказал Корчак. – В шеренги по четыре.

Я выл и трясся и что-то лепетал до тех пор, пока кто-то не убрал мои руки с лица. Это был Корчак.

– Прекрати, – сказал он.

Но я не собирался прекращать.

– Я тебе никогда не показывал мою Декларацию Прав Ребенка, – сказал он.

За его спиной дети собирали свои вещи, мальчики и девочки были вместе и уже встали в шеренги. Зигмус дергал себя сзади за штаны. Один желтый полицейский позади него заплакал.

– Во мне уже не осталось ни капли здоровья, – пробормотал сам себе Корчак.

Он наклонялся ближе и ближе, пока не оказался так близко, что я мог почувствовать его запах. Он положил руки мне на затылок и коснулся своим лбом моего. Я громко всхлипывал и намочил слезами его лицо, но он продолжал придвигаться ближе.

– У ребенка есть право на уважение, – сказал он. – У ребенка есть право развиваться. У ребенка есть право на существование. У ребенка есть право на скорбь. У ребенка есть право учиться. И еще у ребенка есть право совершать ошибки.

* * *

ПО СЕЙ ДЕНЬ НЕ НАЙДЕНО ДОСТОВЕРНОЙ ИНФОРМАЦИИ о последних часах жизни Януша Корчака, его сотрудников и детей. Довольно долго после окончания войны бытовали слухи о том, что он был спасен вместе со Стефой и некоторыми сиротами и что их видели в ряде польских деревень. Существуют разные свидетельства, но с наибольшей степенью вероятности все они были депортированы в лагерь Треблинка после полудня 5 августа 1942 года. Начальник лагеря доктор Ирмфрид Эберль сообщал вышестоящему начальству, что в это время Треблинка была переполнена людьми и там творился хаос, а новоприбывших встречали горы трупов, посему стало практически невозможно держать людей в неведении, когда их отправляли в газовые камеры.

Благодарности

Пользуясь выражением Маргерит Юрсенар из «Заметок к роману “Мемуары Адриана”», моей главной целью в данной работе была попытка «по возможности проникнуть во внутренний мир другого человека настолько, насколько позволяют реальные свидетельства», поэтому этот роман был бы невозможен или же возможен в крайне урезанной форме без принципиально важных сведений, взятых из следующих источников: воспоминаний Януша Корчака «Ghetto Diary; The Selected Works of Janusz Korczak», ред. Martin Wolins; Aaron Zeitlin «The Last Walk of Janusz Korczak» (поэма в прозе); Emmanuel Ringelblum «Notes from the Warsaw Ghetto» под ред. Jacob Sloan; Barbara Engelking и Jacek Leociak «The Warsaw Ghetto: A Guide to the Perished City»; Marta Markowska «The Ringelblum Archive: Annihilation – Day by Day»; Bogdan Wojdowski «Bread for the Departed»; и Dawid Rubinowicz «The Diary of Dawid Rubinowicz». Я также невероятно признателен автору книги «To Live with Honor and Die with Honor: Selected Documents from the Warsaw Ghetto Underground Archives O.S. (Oneg Shabbath)» под ред. Joseph Kermish; «The Warsaw Ghetto Oyneg-Ringelblum Archive Catalog and Guide» под ред. Robert Moses Shapiro and Tadeusz Epsztein; «The Diary of Dawid Sierakowiak» под ред. Alan Adelson; «The Yad Vashem Encyclopedia of the Ghettos During the Holocaust» под ред. Guy Miron and Shlomit Shulhani; «Words to Outlive Us: Eyewitness Accounts from the Warsaw Ghetto» под ред. Micha/l Grynberg; «Awakening Lives: Autobiographies of Jewish Youth in Poland Before the Holocaust» под ред. Jeffrey Shandler; «From a Ruined Garden: The Memorial Books of Polish Jewry» под ред. Jack Kugelmass and Jonathan Boyarin; «The Last Eyewitness: Children of the Holocaust Speak», том 1, под ред. Wiktoria S´liwowska, том 2, под ред. Jakub Gutenbaum and Agnieszka Lata/lа; «Hunger Disease: Studies by the Jewish Physicians in the Warsaw Ghetto» под ред. Myron Winick, M.D.; «The Diary of Samuel Golfard and the Holocaust in Galicia» под ред. Wendy Lower; «The Warsaw Diary of Adam Czerniakow» под ред. Raul Hilberg, Stanislaw Staron´, and Josef Kermisz; а также Betty Jean Lifton «The King of Children».

Мне также очень помогла статья под названием «The Last Journey of the Residents and Staff of the Warsaw Orphanage»; Lucjan Dobroszycki «The Chronicle of the /Lо' dz' Ghetto, 1941–1944»; Leni Yahil The Holocaust: The Fate of European Jewry 1932–1945»; Kurt Gru..bler «Journey Through the Night: Jakob Littner’s Holocaust Memoir»; Adina Blady Szwajger «I Remember Nothing More: The Warsaw Children’s Hospital and the Jewish Resistance»; Abraham Lewin «A Cup of Tears: A Diary of the Warsaw Ghetto», под ред. Antony Polonsky; Raul Hilberg «The Destruction of the European Jews»; Gu..nther Schwarberg «In the Ghetto of Warsaw: Heinrich Jо. st’s Photographs»; Hanna Krall «Shielding the Flame: An Intimate Conversation with Dr. Marek Edelman, the Last Surviving Leader of the Warsaw Ghetto Uprising»; Naomi Samson «Hide: A Child’s View of the Holocaust»; Willy Georg «In the Warsaw Ghetto: Summer 1941»; Ju..rgen Stroop «The Stroop Report»; Larry Stillman и Morris Goldner «A Match Made in Hell: The Jewish Boy and the Polish Outlaw Who Defied the Nazis»; Manny Drukier «Carved in Stone: Holocaust Years – A Boy’s Tale»; Bernard Gotfryd «Anton the Dove Fancier and Other Tales of the Holocaust»; Lizzie Collingham «The Taste of War: World War II and the Battle for Food»; Joseph Ziemian «The Cigarette Sellers of Three Crosses Square»; George Eisen «Children and Play in the Holocaust: Games Among the Shadows»; Rubin Katz «Gone to Pitchipoi: A Boy’s Desperate Fight for Survival in Wartime»; Rochelle G. Saidel «Mielec, Poland: The Shtetl That Became a Nazi Concentration Camp»; статья автора Aviad Kleinberg «The Enchantment of Judaism: Israeli Anxieties and Puzzles», в журнале Critical Inquiry 35, № 3 (весна 2009); документальный фильм Клода Ланцмана «Шоа»; а также книга Дэниэла Мендельсона «Пропавшие: поиск шести из шести миллионов».

Эту книгу также трудно представить без вдохновения, поддержки и квалифицированных рекомендаций Кригана Трейнора, Дэниэла Мендельсона, Эдана Декеля, Андреа Барретт, Ребекки Ом, Рича Ремсберга, Маркеты Руликовой, Дэна Полсби, Томаша Кужнара и Майкла Кросса; без спасительного редакторского энтузиазма и информации, предоставленной Беном Джорджем, Рейганом Артуром, Джимом Рутманом, Питером Мэтсоном и Гэри Фискетйоном; а также без исследовательских материалов, предоставленных Роном Коулманом, Винсентом Слаттом, Каролин Ваделл и Ненси Хартман из Музея Холокоста (США); без Терезы Рой из Национального архива; без Агнежки Резкой из Еврейского Института Истории; без Александры Баньковской и Яна Ягельского из Еврейского исторического института имени Эммануэля Рингельблюма; и без Жюстины Майевской из Музея истории польских евреев. Также хочу выразить благодарность Агнежке Войтович-Ях, Войчичу Блажчику и Монике Олешко за помощь в налаживании контактов в Варшаве. И большое спасибо неутомимому и бесконечно осведомленному Алексу Дунаю за неоценимую информативность и экспертную помощь как в польской глубинке, так и в городах.

Помимо прочего, я испытываю невероятное преклонение и благодарность за огромное подспорье, которым стали для этой книги воспоминания Фриды Аарон, Ирены Абрахам, Фелы Абрамович, Эрвина Маума, Израэля Беркенвальда, Абрахама Бомбы, Хелен Бромберг, Нелли Чезаны, Митека Эйхеля, Лили Фенстер, Генри Франкея, Симона Фридмана, Генри Голдберга, Сэма Голдберга, Хени Голдман, Дорис Фукс Гринберг, Марселя Гурнера, Дэвида Гаскила, Джозефа Химмельблау, Йолы Хоффман, Давида Якубовского, Эрнера Юрека, Давида Кохальски, Анджея Краутхамера, Сары Лейбовиц, Анне Леви, Анны Левковиц, Якуба Михлевица, Ирены и Шимона Носковичей, Генри Нусбаума, Самуэля Оффена, Михеля Пинкаса, Голды Рифки, Анки Рохман, Сламы Роттер, Лидии Зишарц, Джека Шпигеля, Черны Штермы, Фелы Варшау, Ричарда Вейдмана, Цилы Винер и в особенности Мариан Маржински.

Наконец, хочу принести особую благодарность и отметить вклад тех читателей, которые увидели эту работу на самых ранних ее стадиях, вклад людей, чей оптимизм и энергия помогли этой работе состояться: спасибо Гэри Цебруну, Рону Хансену и в особенности Сандре Леонг, чьи советы оказали неоценимую помощь в моей работе с начала до конца. И наконец, больше всего я хочу поблагодарить моего первого и главного читателя, Карен Шепард, которая совершенно оправданно говорит всем, что делает из меня лучшего человека каждый божий день.

Примечания

1

Хейдер – школа. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние. Обычно приходится на сентябрь или октябрь.

3

Административный орган еврейского самоуправления, который по приказу германских оккупационных властей учреждался в каждом гетто.

4

Институт, высшее религиозное учебное заведение, в котором изучают Устный Закон, главным образом Талмуд. Служит и для подготовки ученых к званию раввина.

5

Кишке – фаршированная колбаса, традиционное еврейское блюдо.

6

Рэкет – шум и гам (идиш).

7

Вино из изюма или коринки, которое разрешалось готовить евреям, для употребления при религиозных обрядах.

8

Юзефув – город в Польше.

9

Сталин, мы наступаем (нем.).

10

Вон отсюда, вон отсюда (нем.).

11

Поганец (диал. идиш.).

12

Шул – еврейская религиозная школа.

13

Давен – экзамены в шуле.

14

Амблиопия («ленивый глаз») – функциональное понижение зрения, при котором один глаз почти не задействован в зрительном процессе.

15

Седера – порядок празднования Песаха, праздник.

16

Шлемиль – неудачник (идиш).

17

Польское кодовое название подпольного Совета помощи евреям. Существовал с декабря 1942 года до освобождения Польши в январе 1945 года.

Content

Джим Шепард
Книга Аарона

Примечания