Марк Раабе

Надрез

© Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin, 2012

© Тrevillion.com / Felicia Simion, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Посвящается Майкэ

Мы сами – дьявол свой, и целый мир Мы превращаем в ад[1].

Оскар Уайльд

1979

Пролог

Западный Берлин, 13 октября, 23: 09

Габриэль стоял в дверном проеме и всматривался в темноту. Из коридора на лестницу, ведущую в подвал, проникал свет, но кирпичные стены словно впитывали его.

Габриэль ненавидел этот подвал. Особенно он пугал мальчика ночью. Конечно, неважно, светло снаружи или темно. В подвале всегда царила ночь. Но днем можно было сбежать от этой темноты, укрыться в саду, выбраться на солнечный свет. А ночью темно было повсюду, и на улице тоже, и в каждом углу таились призраки. Призраки, которых не видел никто из взрослых. Призраки, которые только и ждали, как бы вонзить когти прямо в затылок маленькому мальчику. Габриэлю было всего одиннадцать лет.

Подвал пугал его, но он не мог отвести взгляда и как зачарованный смотрел вниз, где свет угасал.

Дверь!

Она была приоткрыта!

Между темно-серой стеной и дверью зияла черная щель. А за дверью – лаборатория, темная, как «Звезда смерти» Дарта Вейдера.

Сердце часто-часто забилось в груди. Габриэль рассеянно вытер вспотевшие руки о пижаму – это была его любимая пижама, на груди красовался Люк Скайуокер из «Звездных войн».

Черный проем высокой двери притягивал его, точно по волшебству. Мальчик медленно опустил босую ногу на лестницу. Шероховатая деревянная ступенька предательски скрипнула. Но Габриэль знал, что они его не услышат. Родители ссорились, закрывшись в кухне. Ужасная ссора. Куда страшнее, чем обычно. И Габриэля это пугало. «Хорошо, что Дэвид этого не слышит», – подумал он. Хорошо, что он позаботился о безопасности младшего братика. Дэвид бы расплакался.

И все-таки сейчас хорошо было бы оказаться здесь не в одиночестве. В этом подвале с призраками. Габриэль сглотнул. Щель в двери, черная, как врата преисподней.

«Посмотри, что там! Люк бы посмотрел».

Отец пришел бы в ярость, если бы застал здесь Габриэля. Лаборатория была папиным секретом. Надежная, как крепость, с металлической дверью. Черный дверной глазок поблескивал. Никто и никогда не входил в эту лабораторию. Даже мама.

Габриэль ступил на бетонный пол подвала и зябко поежился. Деревянные ступени лестницы были такими теплыми, что пол показался ему ледяным.

«Сейчас или никогда!»

И вдруг с первого этажа донесся грохот. Звук исходил из кухни – та располагалась прямо над подвалом. Словно стол протащили по кафельному полу. Габриэль подумал, не вернуться ли ему. Мама осталась там с папой совсем одна, а мальчик знал, каким страшным бывал отец в гневе.

Но затем он вновь взглянул на приоткрытую дверь. Может быть, больше не представится такого шанса.

Когда-то он уже спускался в подвал, года два назад. Тогда отец забыл закрыть верхнюю дверь на засов. Габриэлю было девять лет. Он долго стоял в коридоре и смотрел вниз. Любопытство победило, и он спустился по лестнице. Он боялся призраков, но не решился включить свет и шел в полной темноте.

И дверной глазок вдруг вспыхнул красным, точно око сказочного чудовища.

Тогда мальчик бросился бежать со всех ног, к Дэвиду, в детскую, под одеяло.

Но теперь ему уже исполнилось одиннадцать. И он вновь стоял перед этой дверью. Но око чудовища не вспыхнуло. Дверной глазок оставался черным, холодным, мертвым. В слабом свете в глазке отражались стены подвала – и сам Габриэль. Чем ближе он подходил, тем больше казалось его лицо.

Но почему тут так отвратительно пахнет?

Осторожно ступая по бетонному полу, он вдруг коснулся босой ногой чего-то влажного, рыхлого. «Рвота. Это рвота!» Так вот почему тут так воняет. Но почему кого-то стошнило именно здесь?

Превозмогая тошноту, мальчик вытер ступню о сухой пол, но между пальцами что-то застряло. Ему отчаянно хотелось взять носовой платок или мокрую тряпку и вытереть ногу, но лаборатория была важнее. Габриэль протянул руку, опустил пальцы на дверную ручку, осторожно открыл дверь чуть шире и юркнул в темноту. Его окутала странная тишина.

Как в могиле.

В нос мальчику ударил едкий запах химии, как на кинофабрике, куда папа как-то отвел его после съемок.

Сердце выскакивало из груди. Оно билось так быстро, так громко. Габриэлю захотелось оказаться подальше отсюда, рядом с Дэвидом, под одеялом.

«Люк Скайуокер ни за что не стал бы прятаться под одеялом».

Пальцы левой руки потянулись к стене. Мальчик, дрожа, искал выключатель, но боялся нащупать что-то другое. Что, если они прячутся здесь, эти призраки? Вдруг они схватят его за руку? Вдруг он случайно сунет чудовищу руку прямо в пасть – и зубы сомкнутся на запястье?

Вот оно! Прохладная пластмасса.

Он нажал на кнопку выключателя, и под потолком вспыхнули три красные лампы. Комнату залило странным багровым светом.

Все вокруг казалось красным, как в животе у чудовища.

По спине у Габриэля побежали мурашки. Он застыл на пороге лаборатории, словно впереди пролегла невидимая граница, которую он не хотел переступать. Прищурившись, мальчик внимательно осмотрелся.

Лаборатория оказалась куда больше, чем он думал: три метра в ширину и семь в длину. Прямо перед ним висела плотная штора из черного мольтона. Кто-то сдвинул ее в сторону.

Под бетонным потолком протянулась бельевая веревка, на ней были развешаны фотографии. Часть из них сорвали и бросили на пол.

Слева стоял фотоувеличитель, справа вдоль стены тянулись полки с оборудованием. Габриэль удивленно распахнул глаза: он узнал кино-и фотокамеры «Аррифлекс», «Болье», «Лейка» и другие, поменьше. В журналах, громоздившихся в папином кабинете на первом этаже, много писали о таких камерах. Когда папа выбрасывал журнал, Габриэль доставал его из мусорного ведра, прятал под подушку и перед сном читал под одеялом, подсвечивая себе фонариком, пока не начинали слипаться глаза.

Рядом с камерами лежал с десяток объективов, некоторые были длинными, точно ствол ружья; рядом – мелкие фотоаппараты, глушители для моторов камер, позволявшие записывать чистый звук, 8-и 16-миллиметровые кинопленки, стопка из трех кассетных видеомагнитофонов, четыре монитора и наконец две новенькие видеокамеры. «Пластиковая дрянь», – ругал их папа. Но Габриэль как-то прочитал в одном из папиных журналов, что этими новыми видеокамерами можно снимать почти два часа, не меняя пленку, – невероятно! К тому же «пластиковые дряни» не шумели, как кинокамеры, а вели запись беззвучно.

Габриэль восторженно обозревал эти сокровища, его глаза блестели. Ему так хотелось показать все это Дэвиду! При мысли об этом встрепенулась его совесть. В конце концов, находиться тут опасно. Нельзя приводить сюда Дэвида. К тому же братишка уже наверняка спит. Он правильно поступил, заперев дверь в комнату.

И вдруг опять что-то громыхнуло. Габриэль испуганно оглянулся. Но в подвале никого не было. Ни родителей, ни призраков. Мама и папа все еще скандалили в кухне.

Мальчик снова обвел взглядом лабораторию, эти сокровища. «Иди сюда», – словно шептали они. Но Габриэль все еще стоял на пороге, у шторы. Страх не отпускал. Он еще мог вернуться. Он ведь увидел лабораторию, зачем ему входить туда?

«Одиннадцать! Тебе уже одиннадцать! Ну же, не будь трусом!»

А сколько лет было Люку?

Поколебавшись, Габриэль шагнул внутрь. Шаг, еще один.

Что же это за фотографии? Нагнувшись, мальчик поднял с пола снимок и всмотрелся в размытое зернистое изображение. К горлу подступила тошнота, внизу живота как-то странно засосало. Он поднял взгляд на фотографии на бельевой веревке. Снимок прямо над его головой притягивал взгляд, точно магнит. Мальчика бросило в жар, щеки побагровели – стали красными, как и все в этой комнате. И в то же время ему было не по себе. Это выглядело таким… настоящим… или это актеры? Будто в фильме! Эти колонны, стены – как в средневековье. И черные наряды…

Он наконец заставил себя отвернуться, и его взгляд упал на развороченные груды оборудования на полках, на видеомагнитофоны. На их боках поблескивал крошечный логотип фирмы – «JVC». Нижний магнитофон был включен, на зеркальной панели светились цифры и значки. «Как в “Звездных войнах”, в кабине космического корабля», – подумал он.

Рука Габриэля точно сама потянулась к магнитофону, палец нажал на кнопку. Мальчик вздрогнул, когда внутри магнитофона что-то громко клацнуло. Еще раз и еще, потом послышалось жужжание моторчика. Кассета! В магнитофоне была кассета! Щеки Габриэля горели. Он быстро нажал еще на одну кнопку. Опять послышались щелчки – и по монитору рядом с магнитофоном побежали полосы. Изображение дрогнуло – и выровнялось. Размытое, с нечеткими цветами, странное – будто окно в другой мир.

Габриэль невольно подался вперед – и отпрянул. Во рту у него пересохло. То же изображение, что и на снимке! То же место, те же колонны, те же люди, только теперь они двигались. Он хотел отвернуться, но не мог. Вдохнув затхлый воздух подвала, он, сам того не замечая, задержал дыхание.

Образы пронзали его сознание, словно молнии, а он ничего не мог с этим поделать, не мог отвернуться, мог только смотреть.

Нож взрезал черную ткань платья.

Светлый треугольник на белоснежной коже.

Спутанные длинные светлые волосы.

Хаос.

И еще одно движение ножа – яростное, резкое. И словно нож вонзился Габриэлю в живот, его затошнило, все вокруг начало вращаться. Зловеще мерцал экран монитора. Дрожа, мальчик нажал на кнопку.

Прочь отсюда! Скорее!

С глухим «вввумп» картинка съежилась и исчезла, точно в мониторе образовалась черная дыра, как в космосе. Звук пугал и в то же время успокаивал. Габриэль посмотрел на темный экран – там отражалось его побагровевшее лицо, будто на него взирал испуганный призрак.

«Только не думай об этом! Только не думай об этом…»

Он взглянул на фотографии, на беспорядок в лаборатории – все, что угодно, лишь бы не смотреть на монитор.

«Чего ты не видишь, того нет!»

Но оно было. Где-то там, в мониторе, в той черной дыре. Из видеомагнитофона донесся тихий скрежет. Габриэлю хотелось зажмуриться – и открыть глаза где-нибудь в другом месте, проснуться. Неважно где. Только не здесь. Он все еще стоял перед своим призрачным отражением в мониторах.

И вдруг мальчика охватило жгучее желание увидеть что-нибудь красивое – или просто что-нибудь другое. Словно повинуясь своей внутренней воле, его рука потянулась к другим мониторам.

«Вумп». «Вумп». Два экрана вспыхнули. Два размытых изображения постепенно приобрели четкость, к красному свечению в лаборатории прибавилось голубоватое мерцание. На одном экране был виден коридор и открытая дверь в подвал, на лестнице царила тьма. На втором – кухня. Кухня… и его родители. Из динамиков доносился голос отца.

Габриэль широко распахнул глаза.

«Нет! Пожалуйста, не надо!»

Отец ударился о кухонный стол. Ножки стола со скрежетом проехались по кафелю. Этот звук шел не только из магнитофона, он проникал сквозь потолок подвала. Габриэль вздрогнул. Отец рывком открыл ящик, что-то достал оттуда…

Мальчик в ужасе смотрел на экран. Хотелось зажмуриться, ослепнуть! Ослепнуть и оглохнуть. Но этого не произошло.

Слезы навернулись ему на глаза.

Вонь химии смешалась с тошнотворным запахом рвоты в коридоре – и Габриэля вырвало. Ему хотелось, чтобы кто-то пришел, обнял его, успокоил.

Но никто не придет. Он один.

Понимание этого обрушилось внезапно, как удар. Кто-то должен что-то предпринять. И он был единственным, кто мог что-то сделать.

«Как поступил бы Люк?»

Тихо ступая босыми ногами – он уже не чувствовал исходивший от пола холод, – мальчик вышел из подвала. Красная комната за его спиной полыхала, как преисподняя.

Если бы только у него был световой меч! И вдруг Габриэлю в голову пришла другая мысль. У него было кое-что намного, намного лучше меча.

Двадцать девять лет спустя

Глава 1

Берлин, 1 сентября, 23: 04

Снимок в подвале без окон покачивается. Эта фотография – как дурное предзнаменование. Снаружи бушует дождь. Крыша старого особняка стонет от обрушившейся на нее воды. На фахверковом фасаде, прямо над входной дверью, вращается темно-красная мигалка, то заливая порог светом, то угасая.

Луч фонаря дрожит во тьме подвала, дрожит как рука, потянувшаяся к черному блестящему платью. Платье висит на плечиках, точно вспоротая кукла, и кончики пальцев гладят нежную ткань. Фотография, прикрепленная к платью булавкой, издалека выглядит как обрывок обоев. Снимок бледный, краска принтера впиталась в обычную бумагу, и цвета потускнели, поблекли.

Платье с фотографией еще покачивается, плечики только что повесили, и кажется, будто в складках ткани играет ветер. Будто тут еще царит жизнь. И в то же время смерть.

На фотографии – молодая, хрупкая и потрясающе красивая женщина. Худощавая, почти мальчишеская фигурка, маленькие груди, застывшие глаза.

Длинные светлые волосы желтоватым ореолом обрамляют лицо – голова девушки возлежит на этой копне волос, точно на сбившейся подушке. На ней такое же платье, как висит теперь на плечиках в подвале. Платье сидит на ней как влитое. Оно и само – как она: нежное, экстравагантное, бесполезное и дорогое. И оно вспорото впереди, один надрез, словно оно должно застегиваться на молнию.

Кожа под платьем тоже вспорота, надрез тянется от влагалища по лобку к груди. На животе рана разошлась, но багровые внутренности скрывает милосердная тьма. Черное платье сковывает тело, как смерть. Идеальный образ, идеальный, как место, где висит теперь черное платье и ждет, когда же он найдет снимок. На улице Кадеттенвег, дом 107.

Луч фонарика в последний раз падает на тяжелый серый ящик у стены и ржавый замок. Ключ подошел, но с трудом проворачивается, словно ему приходится вспоминать, зачем он вообще был создан. Мигает ряд мелких красных лампочек, три не горят. За долгие годы вольфрамовые нити повредились. Но это неважно. Та лампочка, которая нужна, все еще горит.

Луч перебегает к двери подвала, к ступеням. На полу видны следы, но это хорошо. Следы приведут его сюда, когда он прибудет в этот дом, поманят на лестницу в подвал, к черному платью. К фотографии.

И тогда он вспомнит. У него волосы встанут дыбом. И он скажет: «Это невозможно».

И все же так и есть. Он поймет. По этому подвалу, пусть это и не тот подвал. Пусть это и не та женщина. Конечно, будет и другая женщина. Его женщина.

Это случится в день ее рождения. Какая занятная мелочь!

А лучше всего то, как замкнется круг. Ибо все началось в подвале – и в подвале же закончится.

Подвалы – преддверия ада. И кому знать это, как не тому, кто уже вечность горит в аду.

Глава 2

Берлин, 1 сентября, 23: 11

Сигнализация работает уже девять минут. Любой другой на пути к машине потянулся бы к оружию, хотя бы проверил, взял ли с собой пистолет, на месте ли он, там ли, где обязательно должен быть, – в кобуре на поясе.

Но Габриэль не проверяет, на месте ли пистолет. Он не носит оружие. Сколько он себя помнит, пистолеты его пугают. Не говоря уже о том, что ни один немецкий чиновник не выдал бы ему разрешение на огнестрельное оружие.

Он уже подходит к машине, когда вода начинает затекать ему за шиворот. Габриэль отключает блокировку автомобиля, и в темноте фары вспыхивают оранжевым. Он падает на сиденье и захлопывает дверцу. Вода с резиновой окантовки дверцы брызгает ему в лицо. Разверзлись хляби небесные, вода бьет из туч, как из брандспойта. Габриэль смотрит в зеркало заднего вида, где его отражение словно висит в воздухе перед лобовым стеклом.

Он знает, что нужно завести мотор, но что-то удерживает его, кожа покрывается мурашками, точно по ней пробегает электрический ток. Опасность. Что-то не так. Причем именно сегодня. Именно сейчас.

«Наплевать, Люк. Чего ты ждешь? Это ведь не из-за нее?» – шепчет настойчивый голос в его голове.

«Я обещал ей, что приеду к полуночи», – думает Габриэль.

«Ты ей ничегошеньки не обещал. Это просто она так поняла твои слова. А что она такая стерва, так это не твоя проблема».

«Вот дерьмо», – бормочет Габриэль себе под нос.

«Дерьмо? Почему? Разве ты не видишь, что она с тобой вытворяет? Стоит тебе на кого-то положиться, как ты становишься слабаком. Как будто не знаешь, как это опасно! Лучше разберись с сигнализацией».

На лице Габриэля играют желваки. Проклятая сигнализация! Уже двадцать лет он работает на фирме «Питон», и бо́льшую часть этого времени он занимался системами сигнализации. И работал телохранителем. До последнего времени – Габриэль переехал всего несколько месяцев назад – он даже жил на окруженной забором территории охранной фирмы, занимая две по-спартански обставленные комнаты рядом с зарешеченными воротами на улицу. Юрий, его начальник, взял Габриэля под свое крыло и предоставил ему убежище. Утром тренировки, вечером после шести – вечерняя гимназия. А каждая свободная минута помимо этого – работа в «Питоне». Единственную проблему составляли выходные. Когда Габриэлю нечем было заняться, его охватывали воспоминания. Впрочем, однажды он обнаружил в гараже Юрия разбитый в аварии автомобиль, старенький спортивный «мерседес». Юрий отдал ему развалюху, и Габриэль, никогда раньше не занимавшийся автомобилями, с головой ушел в починку, словно ему предстояло восстановить чью-то душу.

Когда «мерседес» был готов, Юрий привез ему сломанный «ягуар», потом другие классические модели семидесятых годов. Гараж никогда не оставался пуст.

За это Юрий требовал только одного – чтобы Габриэль выполнял свою работу. Но на самом деле Габриэлю не нужна была какая-то награда за старания – если он когда-то и чувствовал себя на своем месте, так это на работе.

Габриэль, застыв, смотрит в зеркало заднего вида. Дождь барабанит по капоту в отблесках фонарей во дворе. Его глаза поблескивают в темноте, три короткие вертикальные складки между бровей становятся глубже.

Он проворачивает ключ в замке зажигания. Но рев мотора не слышен за перестуком дождя о крышу машины. Габриэль включает стеклоочистители, нажимает на газ, и антрацитового цвета «фольксваген-гольф» с желтой надписью «Охранная служба “Питон”» катится по двору, мимо других автомобилей фирмы, минует открытые ворота на улицу и скрывается в серости дождливой ночи.

Улица Кадеттенвег, 107.

Всего несколько минут назад они даже не знали, что «Питон» обслуживает дом по этому адресу. Сигнализация сработала буквально из ниоткуда. Берт Коган не сводил взгляда покрасневших глаз с мониторов на базе. И там словно материализовался дом-призрак. Коган работал на фирме больше девяти лет, эти экраны были его личной параллельной вселенной, и в квартале особняков в Лихтерфельде он знал каждый пиксель, каждый дом, охрану которого обеспечивал «Питон».

– Эй, глянь-ка, – ошеломленно пробормотал Берт.

– Что там у тебя? – спросил Габриэль.

– Вот! – проворчал Коган, тыча шелушащимся пальцем в красную точку на экране. – Ты можешь мне объяснить, что это за дом?

Габриэль пожал плечами.

– Понятия не имею. Если даже ты не знаешь, то откуда же мне знать?

– Я просто подумал… – Коган почесал щетину, покрывавшую двойной подбородок.

– Что ты подумал?

– Ну, ты тут давным-давно работаешь…

– То, что я уже вечность работаю на Юрия, это одно. – Габриэль указал на экран. – А это другое. Ты в списке проверил?

– Еще чего! – хмыкнул Берт. – Я список по Лихтерфельде наизусть знаю. И этого дома там нет. То есть совсем.

Габриэль нахмурился, глядя на мерцающую точку с подписью «107» прямо рядом с тонкой белой линией – улицей Кадеттенвег. По спине побежали мурашки.

«Что случилось, Люк? – прошептал голос в его голове. – Просто красная точка, ничего особенного. Ты такое тысячу раз видел. Нечего нюни распускать!»

– Ладно-ладно, – пробормотал Габриэль, сам того не замечая.

– Ты что-то сказал? – переспросил Коган.

– Что? А-а, да нет, ничего, – поспешно ответил он.

Молча достав мобильный из внутреннего кармана кожаной куртки, он позвонил Юрию Саркову.

Юрий не сразу взял трубку.

– Привет, Габриэль! – бросил Сарков. Его голос звучал бодро, хотя в Москве уже было около часа ночи. – Что стряслось?

– Привет. – Габриэль задумался, выключает ли Юрий хоть когда-нибудь телефон. И вообще, спит ли он? – У нас тут что-то странное. Включилась сигнализация в Лихтерфельде-Вест, в квартале особняков. Но этого дома нет у нас в списке с недвижимостью клиентов.

– Хм… Какой адрес?

– Кадеттенвег, 107. – Габриэль переключился на громкую связь, держа трубку так, чтобы Коган тоже слышал разговор.

Но Сарков молчал, только доносились тихие помехи в связи.

– Юрий? Ты еще там?

– Дом 107? Кадеттенвег? Ты уверен? – переспросил Юрий.

– Так написано на экране, – проворчал Габриэль. – Тебе это что-то говорит?

– Bljad. – Юрий выговорил это слово так тихо, что Габриэль едва его услышал.

Юрий был русским по отцу и, когда что-то выводило его из себя, ругался по-русски.

– Так это наш клиент?

– В общем-то, да.

В общем-то? Габриэль удивленно приподнял брови. Кто-то либо клиент, либо нет.

– Кто владелец дома? Если у тебя есть его телефон, я разберусь.

– В доме никто не живет, – ответил Юрий.

Габриэль помолчал.

– Тогда что делать?

В трубке опять воцарилась тишина. Габриэль представил, как Юрий Сарков сидит где-то в Москве – он поехал туда навестить родню и был этому не очень-то рад – и размышляет. Тонкие, чуть синеватые губы, жидкие волосы, очки в тонкой оправе, как у бухгалтера, серые глаза, лицо почти без морщинок, что странно для шестидесятилетнего мужчины (можно было подумать, что Юрий никогда не смеется и не хмурится, вот кожа и не знает, где должны пролегать складки).

Юрий вздохнул.

– Отправь туда кого-нибудь. Кто там на дежурстве?

– Мы с Коганом. В полицию позвонить?

– Нет. Это наше дело. Вряд ли там что-то серьезное случилось. Пошли Когана, этого будет достаточно.

Коган отчаянно замотал головой, показывая себе на ноги. Габриэль жестом приказал ему помолчать.

– А почему Когана? Он же наружкой не занимается.

– Я тебе сказал, пошли Когана! – раздраженно прорычал Юрий. – А то чего он к своим мониторам приклеился? Уже и забыл, как на улицу выходить.

– Ладно, Когана так Когана, – откликнулся Габриэль. – А кто владелец дома? Разве ему не нужно позвонить, прежде чем туда ехать?

– Это уже моя забота, – отрезал Юрий. – А ты побудь на базе, пока Коган туда смотается.

Коган закатил глаза, в нарочитом отчаянии развел руками и опять указал на ноги.

– А ключи?

– Слушай, дай Когану трубку, а?

Габриэль молча передал телефон коллеге.

Берт с несчастным видом прижал трубку к уху.

– Шеф?

– А теперь слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы именно ты туда съездил, ясно? Только без самодеятельности там, ясно? Обычная рутина, больше ничего! Я вначале хочу выяснить, что там вообще происходит.

– Шеф, а может… ну… у меня вообще-то нет наружки и…

– Заткнись и делай, что тебе говорят! – рявкнул Сарков.

– Как скажете, шеф, – поспешно согласился Коган.

На его щеках проступили красные пятна.

– Ключи у меня в кабинете, в маленьком сейфе. На ячейке написано «К107». Код – 3722. И перезвони мне, когда разберешься, что там такое. Ясно?

– Ясно, – удрученно ответил Берт, но Сарков уже повесил трубку.

Коган отложил телефон и посмотрел на Габриэля.

– Вот дерьмище, чувак… – простонал он, потирая лоб. – Он подозревает.

Габриэль поморщился. Коган был диабетиком, и в последние годы у него ужасно повысился сахар. Икры сводило судорогой, ноги часто болели, ходить стало трудно. Но Берт очень старался скрыть свое состояние от Саркова. Он знал, что с инвалидностью его шансы сохранить работу в «Питоне» стремятся к нулю. Бедняга уставился на красную точку на экране. Глаза у него остекленели.

– Я не справлюсь. Ноги болят.

Габриэль прикусил губу. Он знал, что Коган не в состоянии съездить в Лихтерфельде. С другой стороны, его ждала Лиз, и если он сейчас подежурит на базе, то в полночь его сменит Егоров и тогда можно будет уйти с работы вовремя.

– Вот черт! – простонал Коган. – А что мне делать, если там правда кто-то засел? Я же от него даже сбежать не смогу.

– А тебе и не нужно бежать. У тебя-то пистолет есть.

Коган состроил гримасу – наверно, старался придать себе угрожающий вид, но на самом деле было видно, что он в отчаянии.

– Ну ладно, – сдался Габриэль. – Съезжу. В конце концов, наружка-то на мне.

Коган с облегчением вздохнул.

– Точно?

Габриэль мрачно кивнул. Он думал о том, что вернется не раньше, чем через два часа. И как он будет объяснять все это Лиз? Она расстроится.

– А Сарков? – спросил Берт. – Что ему скажем?

– А ему об этом зачем знать? Я тебе позвоню и расскажу, что там и как. Тогда можешь с ним связаться.

– О’кей. – Мутные глаза Когана блеснули. – Спасибо, чувак. Ты опять мою задницу спасаешь.

Габриэль криво ухмыльнулся.

– Так ты уверен, что в документах ничего нет о клиенте?

Коган пожал плечами.

– Может, ноги у меня и не ходят, но вот тут, – он постучал себя по лбу, – все в порядке.

Кивнув, Габриэль посмотрел на часы.

– Черт… – пробормотал он.

Еще полчаса – и его смена закончилась бы. Встав, он набрал номер Лиз и поднялся по лестнице в кабинет Юрия, чтобы забрать ключи.

Когда Лиз взяла трубку, он едва сумел разобрать ее голос – в баре, где она сидела, стоял страшный гам.

– Лиз? Это я.

– Привет! – весело откликнулась она. – Я еще в «Линусе», болтала с Ванессой, но она уже собирается домой. Ты подойдешь? Мы могли бы немного посидеть тут, а потом прогулялись бы по парку.

«Линус». Только этого не хватало. Габриэль даже обрадовался, что теперь у него есть отговорка. В «Линус» его и силком не затянешь.

– Честно говоря… – Габриэль вошел в кабинет Саркова. – У меня тут возникла проблемка. Придется выехать на объект.

– О нет… – простонала Лиз. – Только не сегодня!

Габриэль ввел код сейфа, и дверца открылась. Перед ним лежали три десятка ключей от домов VIP-клиентов фирмы.

– Это из-за бара, да? – спросила Лиз. – Если сегодня не хочешь видеть всю эту журналистскую братию, так и не заходи. Заедешь за мной – и мы уйдем.

– Дело не в этом.

– А в чем? В Дэвиде? Ну же, ты не можешь вечно от него прятаться. К тому же тут его все равно нет.

– Лиз, дело не в этом. Я же сказал, мне нужно выехать на объект.

Она помолчала.

– А никто другой не может съездить вместо тебя?

– Без шансов. К сожалению.

Он не стал рассказывать ей о проблемах с Коганом. Все равно она бы не поняла.

– У тебя отвратительная работа, – сказала Лиз.

– У тебя тоже, – отрезал Габриэль. Он осторожно снял связку с двумя чуть поржавевшими ключами с крючка, на котором болтался розовый пластмассовый номерок с надписью «К107». – И раньше тебя это не волновало.

Она вздохнула, но ничего не сказала. Словно чего-то ждала. Галдеж в баре звучал так, будто целый рынок запихнули в жестяное ведро.

– Ладно. – Лиз опять вздохнула. – Значит, как всегда.

– Лиз, послушай, я…

– Давай не будем, ладно? К тому же я тут в очереди в туалет стою.

Она повесила трубку, и шум бара оборвался.

Габриэль тихо ругнулся, запер сейф и поспешно спустился по лестнице. «Значит, как всегда». Сегодня ночью он ляжет рядом с ней в постель, Лиз беспокойно перевернется на другой бок, а потом случится то, во что Габриэль до сих пор не мог поверить.

Он спокойно уснет.

Не придется таращиться в потолок, не нахлынут обрывки воспоминаний, не дававшие ему погрузиться в сон, точно гром среди ночи. И только сны не прекратились, пусть теперь они чаще оставались в своем темном логове, караулили, ждали возможности напасть – мертвые глаза, электрошок, чувство, словно сгораешь заживо. Но теперь было что-то, что успокаивало его, когда он с бешено бьющимся сердцем вскидывался от кошмара, казавшегося столь реальным, что реальность по сравнению со сном мнилась галлюцинацией.

Две минуты спустя Габриэль проехал на «фольксвагене» по двору «Питона», миновал свою старую квартирку и гараж с двумя мотоциклами, выехал за ворота на улицу, свернул налево и, следуя указаниям навигатора, направился в сторону Кадеттенвег.

Он уже не скучает по прежней квартире, даже наоборот. Ему кажется, что он избавился от чего-то неприятного, точно отбросил старую, заскорузлую часть своей души. Тогда, год назад, когда он подошел к Юрию, его мучили угрызения совести. Сарков подарил ему новую жизнь. И все же Габриэль знал, что больше не может жить в служебной квартире «Питона». Он провел здесь двадцать лет и только благодаря Лиз понял, что нужно что-то менять, иначе в какой-то момент он превратится в один из булыжников, которыми был вымощен двор «Питона».

Юрий тогда вздернул тонкие брови и смерил его долгим взглядом, пытаясь разгадать истинную причину переезда. В серых глазах русского читалась недоверчивость.

– Что с тобой такое? В квартире стало тесно?

Габриэль покачал головой.

– Моя новая квартира не больше. Дело не в этом. Но… мне нужно выбраться отсюда. Новая квартира – в мезонине, и там даже есть небольшой балкон.

– Балкон, – фыркнул Юрий. – Зачем тебе балкон, если тут целый двор в твоем распоряжении? И что ты будешь делать с мастерской?

– Я был бы рад и дальше копаться в гараже, если ты не против.

Сарков задумчиво кивнул, но было видно, что идея ему не нравится.

– Юрий, мне уже сорок лет. Мне тоже хочется иногда прогуляться, зайти в бар или кафе. Ничего такого особенного, просто хочется зайти иногда в какую-нибудь забегаловку прямо у дома, где меня каждая продавщица знает, и чтобы мне сразу подали хороший кофе, и мне не приходилось даже заговаривать с ними. Ну или зайти в булочную и купить свежую выпечку. А у нас тут, – он очертил пальцем большой круг в воздухе, – промышленный район.

– Промышленный район, зато за углом – отличный бордель, – напомнил Сарков. – Или ты завел себе кого-то?

Габриэль покачал головой.

– Там, куда я переезжаю, тоже есть бордель. И девочки там очень даже ничего, – солгал он, глядя Юрию прямо в глаза.

Собственно говоря, Сарков был прав. Он начал встречаться кое с кем. По сути, именно из-за Лиз Габриэль и хотел переехать, но Юрий ни при каких обстоятельствах не должен был узнать об этом.

«Трахайся сколько хочешь, – часто говаривал Юрий, – только не с одной и той же. Заведешь себе бабу – и все, сразу станешь слабым и зависимым».

Габриэль последовал его совету и почти не занимался сексом, а если уж и спал с кем-то, то в других городах, когда ездил в командировку: команду «Питона» часто нанимали в телохранители. А в свите всяческих знаменитостей, которых ему приходилось охранять, всегда находились женщины, хотевшие того же, чего и он. Секса. Но не близости.

Так продолжалось до звонка Лиз – это случилось через два месяца после их случайного знакомства на «Берлинале».

С тех пор все изменилось.

Габриэль смотрит на навигатор. Стрелочка указывает направо, к улице Кадеттенвег.

Он поворачивает руль. Стеклоочистители, дребезжа, елозят по лобовому стеклу. Дождь прекратился – как отрезало. Он выключает стеклоочистители и наклоняется вперед, пытаясь рассмотреть в темноте номера домов, мимо которых проезжает. Слева и справа вдоль узкой улочки тянутся деревья – некоторые из них старше возвышающихся за ними домов. В Лихтерфельде много старинных причудливых зданий: небольшие палаццо, шале, особняки в стиле модерн и похожие на крепости кирпичные строения с башенками. Над аркой ворот красуется кованая табличка – «31».

Звонит мобильный, и Габриэль дергается от неожиданности, автомобиль заносит.

«Лиз», – вспыхивает у него в голове.

«О господи, ты можешь думать о чем-то еще, Люк?»

И в тот же момент Габриэль понимает, что это не она. Не после того телефонного разговора. Если она и не выключила мобильный, то хотя бы перевела в беззвучный режим и сунула в карман плаща. Он убирает ногу с педали газа и нажимает зеленую кнопку.

– Алло.

– Это я, Коган. Я проверил.

– Проверил? Что проверил?

– Ну, адрес, Кадеттенвег, 107.

– Значит, он все-таки есть в документах?

– Это как сказать. Не в актуальном списке с данными клиентов. Мне пришлось спуститься в архив.

Габриэль невольно улыбается. Коган ненавидит архив не меньше наружки. Но больше всего он ненавидит, когда что-то в его вселенной оказывается неизвестным.

– И?

– Ну… Документов на дом там уже нет. Что странно.

– Так и что? Ты что-то нашел или нет? – Щурясь, Габриэль пытается понять, что написано на проглядывающей между двумя деревьями табличке – «45» или «49».

– Эштон, – говорит Коган. – Фамилия владельца – Эштон. В архиве нашлась бумажная таблица, его фамилия там указана.

– Эштон. Ага. И все?

– Ну, кое-что еще есть. Мелочь, но странная.

– Чувак, не тяни кота за хвост. Говори уже.

– Фамилию Эштон внесли в список семнадцатого сентября 1975 года. Видимо, именно тогда в доме и установили сигнализацию. Но в той бумаге от руки написана еще одна дата. И крестик. А фамилия вычеркнута. – Коган выразительно молчит. – Похоже, что владелец умер ровно через два дня после того, как переехал туда.

– Странно. – Габриэль смотрит на проплывающий мимо дом с величественными колоннами. Номер «67».

– И это еще не все, – восторженно сообщает Коган. – С тех пор этот дом, похоже, пустует.

– Что?! С 1975-го? Почти тридцать пять лет же прошло!

– Прикинь!

– Что за псих позволит роскошному особняку в этом квартале пустовать тридцать три года? У Эштона не было наследников?

– Понятия не имею. В документах ничего не написано.

– А сигнализация? Какая сигнализация сможет исправно работать столько лет?

– Понятия не имею, – повторяет Коган. – Я в таких штуках не разбираюсь. Даже не знаю, какая модель там стоит. До сегодняшнего дня данные по этому дому в моей системе не всплывали.

– Так, давай еще раз, чтобы я чего-то не упустил, – растягивая слова, произносит Габриэль. – Сигнализация была отключена тридцать три года, и именно сегодня она вдруг включается и сразу срабатывает?

– Я даже не знаю, выключали ли ее. Судя по реакции Саркова, владелец дома все еще наш клиент. Но с тех пор, как я работаю на фирме, а это все-таки девять лет, сигнализацию там точно не настраивали. Не говоря уже о том, чтобы она срабатывала.

– И кто, по-твоему, ее включил? Призрак?

– Может, она все-таки сломалась…

– Хм… – Габриэль вытягивает шею. Справа в темноте виднеются открытые ворота. На воротном столбе висит потрепанная табличка «107». – Я на месте, так что до связи. Позже перезвоню.

– Договорились. И передавай привет старине Эштону, если поймаешь его на привиденческих делишках, – хихикает Коган.

Габриэль убирает мобильный, сворачивает к открытым воротам, минует воротные столбы и проезжает по гравийной дорожке, поросшей сорняками.

В этом особняке никто не жил почти тридцать пять лет, а ворота открыты настежь?

Гравий хрустит под колесами. Разросшиеся кусты и темные сосны скрывают фахверковый фасад особняка с вычурными эркерами, по бокам жмутся две башенки. Особняк немного похож на увеличившийся в размерах ведьмин домик. От земли веет сыростью. Над входом вращается красная мигалка сигнализации, ее лучи пронзают туман.

«Проклятый дом с привидениями», – думает Габриэль.

Как и всегда, стоя перед зданием, куда ему предстоит войти, он думает о подвале, о том, как выглядит ведущая туда лестница. По спине у него бегут мурашки. Мужчина смотрит на крышу дома.

Особняк очень старый, а в старых зданиях оборудование, выключающее сигнализацию, обычно установлено в подвале.

Глава 3

Берлин, 1 сентября, 23: 22

Лиз с трудом проталкивается к выходу из битком набитого бара. Доктор Роберт Буг, директор отдела новостей канала TV2, стоит у барной стойки и даже не думает подвинуться, когда Лиз проходит мимо. Ей приходится протискиваться мимо него. Буг ухмыляется, подается назад и словно невзначай касается ее груди.

– Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? Наша королева журналистики, – мурлычет он, беззастенчиво разглядывая ее. – Разве ты не собиралась прислать мне сценарий своего нового документального фильма?

«Я тебе что-то пришлю, только если другие каналы мне откажут», – думает Лиз.

– Я все еще на этапе сбора материала, – натянуто улыбается она.

Учитывая, что всего пару минут назад ей пришлось выслушивать, какие интриги плетет Буг, вся эта ситуация оказывается еще омерзительнее.

Распахнув дверь, она выходит на свежий воздух. Над мокрым асфальтом стелется туман, вода течет по желобам в ливнестоки. Дверь за ней захлопывается, и шум «Линуса» стихает. Неоновая вывеска над входом в бар заливает Лиз оранжевым светом, а фонари у входа – желтоватым. Чистилище, да и только.

На мгновение Лиз закрывает глаза и жадно вдыхает сырой воздух. Ветер треплет ее рыжие кудри, кончики завитков едва касаются плеч. Волосы у нее торчат во все стороны, упрямо топорщатся, словно утром, едва проснувшись, она закрепила их лаком. Упорядоченный хаос. Она наслаждается прохладным ветерком. В баре было жарко и душно, там все провонялось. В последнее время Лиз обращает внимание на запахи, которые раньше не замечала: пот, дешевые дезодоранты, застоявшийся табачный дым, кисловатая нотка кофе в дыхании. Запах посторонних людей преследует ее, и она ничего не может с этим поделать.

Невольно она думает о Габриэле, о том, как замечательно пахнет его кожа, хотя он и не пользуется туалетной водой, которую она ему подарила, – впрочем, он вообще не пользуется туалетной водой. Она чувствует, как начинает возбуждаться, и торопится отогнать от себя эту мысль, отбросить разочарование от последнего телефонного разговора с ним.

Лиз оглядывается, смотрит на кафе. Через застекленные окна просматривается барная стойка, и Лиз кажется, что она видит в толпе мясистые щеки Буга и каштановую копну его волос. Мистер Новости. Она переходит в рабочий режим. «Интереснейшие истории всегда подстерегают тебя там, где ты их не ждешь, – думает она. – Например, поздним вечером в мужском туалете».

Там омерзительно воняло мочой, но, в отличие от переполненной дамской уборной, было безлюдно. Отвращение – вещь относительная. А ее желание сходить в туалет – абсолютная. Не в последнюю очередь из-за ее состояния. Когда Лиз распахнула дверь в мужской туалет, одна фифочка из очереди посмотрела на нее, как на полоумную. Лиз был знаком этот взгляд. Она ненавидела такие взгляды. Именно так на нее смотрела мать и младшая сестра, красотка Шарлотта. С точки зрения матери, Лиз всегда все делала неправильно, в отличие от Шарлотты. И когда сестра вышла замуж за английского титулованного богача и начала щеголять в модных шляпках, приходя поглазеть на скачки на ипподроме «Аскот», все стало еще хуже.

Лиз зашла в мужской туалет, призывая чуму на голову мерзкой фифочки, – ну, если не чуму, то хотя бы пусть помучается от столь же невыносимо переполненного мочевого пузыря. В это трудно было поверить, но уже сейчас в ее животе становилось все меньше места.

Дверь уборной захлопнулась за ее спиной, превратив гам забегаловки в тихий гомон. Окинув взглядом выкрашенные в грязно-желтый цвет стены, Лиз выбрала кабинку почище и заперлась там.

Вскоре шум опять стал громче – кто-то вошел в туалет. Она сразу узнала Буга по голосу, грязной пеной взметнувшемуся над волной галдежа. Очевидно, ему нужно было тихое место, чтобы поговорить по телефону.

– Я не понимаю, – говорил Буг. – Мы не так договаривались, Вико.

«Вико?» Лиз навострила уши и затаила дыхание. Вико – наверное, это Виктор фон Браунсфельд, владелец медиахолдинга БМС, куда входил и канал TV2.

– Нет-нет. Я не жалуюсь, – поспешно добавил Буг. – Конечно, это прогресс, мне это ясно, но как директор канала я мог бы поспособствовать дальнейшему развитию…

Лиз удивленно распахнула глаза. Буг – и директор канала?

– Какие сроки? – уточнил Буг.

Какое-то время было тихо.

– Да, это возможно, если вы мне… Что? Нет, тут просто шумно. Поднять эту тему? – Буг ехидно рассмеялся. – Не сомневайтесь, у меня уже есть кое-какие соображения. Это будет бомба! Писаки кучу бумаги измарают, ханжи ахнут, а зрителя от экрана не оттащишь.

«Бомба? – подумала Лиз. – Наверное, он говорит о какой-то новой передаче. Точно будет какая-нибудь низость».

– Что? – переспросил Буг. – А-а, эта. Да-да, знаю. Отличная документалка получилась. Я над этим работаю, она уже предложила мне новый фильм.

Лиз презрительно ухмыльнулась. Видимо, Буг говорил о ней. Около года назад ей удалось совершить маленькое чудо: она сняла трехсерийный документальный фильм о Викторе фон Браунсфельде, одном из богатейших людей страны, последние десятилетия избегавшем внимания прессы.

– Нет, в этом я должен вас разочаровать, – говорил тем временем Буг. – Постоянное место работы – это не в ее стиле, она просто не хочет. Предпочитает работать фрилансером.

«Неудивительно, придурок, – подумала Лиз. – С таким шефом работать…»

– Да-да. Я знаю, она хороша. Не волнуйтесь, я попытаюсь завлечь ее как-нибудь иначе.

Лиз подняла брови.

– Да, понятно. Тогда завтра увидимся и уладим формальности. Доброй ночи. – Буг повесил трубку и шумно вздохнул. – Вот сучка. Так он ее еще на «Carpe Noctem»[2] пригласит… Похоже, на славу ему отсосала, вот старик мозгами и тронулся…

Лиз и бровью не повела. Удар ниже пояса – как же это в духе Буга! Но что он имел в виду, говоря о «Carpe Noctem»?

Со стороны писсуаров послышался громкий плеск, и Лиз представила, какое выражение приобретет лицо Буга, если она сейчас выйдет из кабинки и вежливо поздоровается.

Даже теперь, стоя на улице, при мысли об этом Лиз улыбается. Глубоко вздыхая, она еще раз прокручивает в голове телефонный разговор Буга и ловит себя на том, что уже пытается связать все это в единый сюжет. Не потому, что всерьез считает, будто сможет провести журналистское расследование, скорее по привычке – и из любопытства.

Лиз любопытна с самого детства. С точки зрения матери, любопытство пусть и было сугубо женским качеством, но Лиз интересовало что-то не то. Лиз была как ее волосы. Упрямой и непослушной. Ей не хватало красоты, чтобы стать моделью, элегантности для карьеры танцовщицы и сноровки в быту для того, чтобы удачно выйти замуж.

Когда Лиз было девять лет, ее отец, доктор Вальтер Андерс, прокурор федеральной земли Берлин, застукал дочку в своем кабинете. Лиз просматривала его материалы по уголовным преступлениям – из любопытства.

После этого за обедом девочка засыпала отца вопросами, но тот в ответ только смеялся. И не потому, что Лиз была еще маленькой. А потому, что она девочка. Лиз не нравилось быть девочкой. И когда за тем обедом отец все-таки что-то отвечал ей, он смотрел не на нее, а на ее брата Ральфа. Ральф был старше Лиз на четыре года, и отец всегда обращал внимание только на сына, что б ему неладно было!

Когда Ральф сдал выпускные экзамены в школе, отец подарил ему двухнедельную поездку в Нью-Йорк – и новенький «фольксваген». Он получил абитур со средним баллом 1,9[3] – и должное вознаграждение.

Лиз получила абитур через три года после брата, и ее средний балл составлял 1,4.

Ей подарили набор косметики, и мать настояла на том, чтобы они вместе пошли выбирать платье на выпускной. Едва войдя в бутик, Лиз почувствовала, что здесь ей не место. Платье с открытыми плечами, которое выбрала мать, стоило 4299 марок и выглядело как наряд оперной дивы. Лиз возненавидела его с первого взгляда. Ей казалось, что в этом платье она выглядит как пугало, и изо всех сил сопротивлялась этой покупке, но мать все-таки забрала платье домой.

Утром перед выпускным Лиз проснулась от боли внизу живота. Мать вошла в комнату с платьем.

– Я не стану надевать эту дрянь, – не сдержалась Лиз. – Можешь забыть об этом.

– Нет уж, ты его наденешь. Хочешь ты этого или нет. Ничего не желаю слушать. Ты наденешь это платье.

– Нет!

– Все, с меня хватит! – повысила голос мать. – Либо ты надеваешь это платье, либо вообще не пойдешь на выпускной!

– Тогда я туда просто не пойду! – выпалила Лиз.

Мать ошеломленно уставилась на нее.

– Ну хорошо. – Ее губы растянулись в улыбке. – Тогда тебе придется за него заплатить. Ты вернешь мне все до последней марки.

Лиз замерла с открытым ртом. 4299 марок?

– Я вообще не хотела покупать это платье. Это же ты мне его подарила.

– Подумай об этом. Либо ты надеваешь платье, либо я сниму деньги с твоего счета в банке.

Лиз потрясенно смотрела на мать. Все эти годы она откладывала каждую полученную марку на свой счет, чтобы после абитура куда-нибудь съездить или купить машину. Она подозревала, что на выпускной ей сделают не такой дорогой подарок, как Ральфу. Но это… это уже слишком.

Девочка в ярости выбежала из дома и какое-то время бесцельно бродила по городу, пока не остановилась перед облупившейся дверью салона. Владелец салона был настоящим мордоворотом и отвратительно вонял сигаретами и по́том.

Четыре часа спустя она вернулась домой, бледная, но с улыбкой на губах. Вечером Лиз добровольно надела ненавистное платье.

Мать возликовала, но тут увидела еще не зажившую кожу в вырезе платья – свежую татуировку черепа с двумя перекрещенными саблями над головой и ножом в зубах. Татуировка была небольшой, всего два сантиметра в высоту и два в длину, зато она выдавалась над краем платья.

Мать, охнув, вышла из себя и влепила дочери пощечину, чуть не вывихнув руку.

На выпускной Лиз пошла в простом черном платье с высоким воротом.

На следующее утро девочка сняла все деньги со своего счета, затем сложила во дворе, прямо на аккуратно подстриженной лужайке, стопку дров, а сверху бросила то отвратительное платье – и остальные девчачьи наряды из своего шкафа. Погода стояла безветренная. Лиз подожгла дрова, и вскоре двор заволокло черным дымом.

Положив в сумку кожаную куртку, несколько пар джинсов и свитеров, Лиз ушла из дома. Она нашла работу, поступила в университет на факультет журналистики и записалась волонтером в Академию журналистики фон Браунсфельда. Университет Лиз закончила с отличием.

По этому поводу она услышала от отца то же, что и всегда. Ничего. Как выяснилось, с его точки зрения, журналисты были представителями едва ли не наименее престижной профессии.

Пару лет спустя на корпоративе в редакции Лиз разговорилась со своим тогдашним начальником и упомянула отца.

– Ничего себе! – рассмеялся шеф. – Собственно говоря, ты пошла по его стопам. Прокурор и журналист, по сути, занимаются одним и тем же, только на разных уровнях. Похоже, ты унаследовала его талант следователя и упрямство, необходимое, чтобы прижать плохих парней.

Лиз стояла как громом пораженная.

Когда три года назад ее ленту номинировали на премию Адольфа Гримме[4] в категории «Лучший документальный фильм», но премию в итоге получила другая картина, внезапно объявилась мать.

– Ну что, Элизабет? – едко осведомилась она. – Оно того стоило?

Лиз до сих пор жалеет о том, что не получила ту премию. Тогда бы мать не позвонила.

Вздохнув, Лиз раздумывает, с кем бы поговорить, чтобы выяснить подоплеку непонятного разговора Буга. Обычно ей сразу приходило на ум множество имен, словно она была ходячей записной книжкой, но на этот раз в голове царило странное запустение.

«У меня что, маразм беременной? Уже?»

– Ох, да какая разница, – бормочет себе под нос Лиз. – Пора домой.

Ее наручные часы показывают, что сейчас 23: 25. Лиз иначе представляла себе этот вечер. И – какое гадство! – Габриэль обещал ей, что все будет иначе.

Лиз чувствует, что злится из-за отсутствия Габриэля – и сам этот факт еще больше выводит ее из себя. Совсем недавно в такой ситуации она бы просто пожала плечами и с головой ушла в работу.

Лиз проходит мимо такси и заходит на станцию метро. Она ненавидит общаться с таксистами, вечно пытающимися завязать с ней разговор. Уж лучше анонимность наземки, когда можно просто молча смотреть в окно на ночной город или украдкой наблюдать за другими пассажирами, словно издалека. Лиз любит ездить ночью в метро – это время, когда она может насладиться тишиной.

На станции «Александерплатц» она переходит на восьмую линию и едет в сторону Виттенау подземкой, а на станции «Гезундбруннен» опять пересаживается в наземку, линия 41. Ее охватывает усталость, и Лиз опускается на пластмассовое сиденье.

«Осторожно, двери закрываются», – доносится из динамиков.

Над дверью вспыхивают красные лампочки, и электричка рывком трогается с места.

Лиз рассеянно обводит взглядом почти пустой вагон. Через ряд сидений от нее, у противоположной стены вагона, о чем-то перешептываются два молодчика в грязных джинсах. Время от времени они поглядывают на Лиз. Они сели в эту электричку на той же станции, что и она. На лице одного из парней багровеют прыщи – как вишенки на пироге.

На станции «Шенхаузер Аллее» в вагон заходит молодая мамаша с вопящим малышом на руках. Прыщавый недовольно морщится. Электричка опять приходит в движение, и девушка шлепается на сиденье рядом с Лиз. Младенец ревет все громче, и девушка принимается лихорадочно искать что-то в сумочке.

– Заткни своему выродку пасть, достал уже, – шипит прыщавый.

Девушка пригибается, затем украдкой приподнимает футболку и прижимает младенца к груди.

Лиз сочувственно косится на девушку, но в то же время ее начинает подташнивать, словно она выпила слишком крепкий кофе. Эти два типа омерзительны.

Лицо девушки искажает гримаса боли – ребенок прикусывает ей сосок. Парни взирают на происходящее с отвращением.

– Чувак, я бы тоже разревелся, если бы мне такие обвислые сиськи подсовывали, – ворчит один из парней, вытирая сопливый нос рукавом.

Прыщавый ухмыляется в ответ.

Лиз смотрит на девушку, потом на парней. Ей хочется встать и высказать этим нахалам все, что она думает. Сердце бьется все чаще, внутренний голос шепчет, что не стоит лезть на рожон.

Скрежещут колеса, и электричка останавливается на станции «Пренцлауэр Аллее». Прыщавый подается вперед и шипит:

– А ну вали отсюда! Тащи свою тощую задницу к двери.

Лиз больше не может сдерживаться. Ее глаза мечут молнии.

– Может, ты бы свалил, а? – Она понимает, что ее голосу недостает решительности. Тошнота усиливается. – Или другой вариант – ты мог бы заткнуться и оставить ее в покое.

Прыщавый удивленно смотрит на нее. Ему едва исполнилось двадцать, от него несет алкоголем. Его приятель отворачивается и вглядывается в свое отражение в окне, за которым проносится ночной город.

– Ну знаешь… – растягивая слова, произносит прыщавый. – По-моему, это не тебе решать, сучечка. Но если ты ве-ежливенько меня попросишь, я, может быть, и разрешу этой шлюшке ехать дальше.

Его взгляд скользит по груди Лиз и натыкается на татуировку черепа. Губы сопливого растягиваются в дебильной улыбке. В левой руке он держит открытую бутылку шнапса, завернутую в коричневый бумажный пакет.

– Если вы, придурки, будете тут кого-нибудь доставать, я устрою такой спектакль, что мало не покажется. – Лиз указывает на маленькую камеру наблюдения, встроенную в бежевый лакированный потолок вагона. – И мне вот просто интересно, что же будет дальше. Могу поспорить, хлопот с полицией у вас и так уже хватает. Может, вы уже сидели по малолетке, а? Или отделались общественными работами, парни?

Ухмылка сползает с лица прыщавого. Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но приятель толкает его локтем в бок, и парень решает промолчать.

«Приятное чувство, – думает Лиз. – Просто отличное». Вот только колени у нее до сих пор дрожат. Она ловит благодарный взгляд девушки и улыбается. Младенец жадно сосет молоко, зато уже не кричит.

Лиз невольно опускает ладонь на уже чуть округлившийся живот, гладя пальцами ткань осеннего плаща. Невзирая на все опасения, на душе у нее становится тепло. Узнав о беременности, Лиз точно упала в глубокие темные воды. Но теперь все хорошо, и ей, напротив, кажется, что все эти годы она провела где-то в глубине, под толщей вод, и только сейчас поднимается на поверхность, готовая вдохнуть чистый воздух.

Она выходит на станции «Ландсбергер Аллее», неподалеку от парка Фридрихсхайн. Оба парня следуют за ней. «Черт!» Она ускоряет шаг и сворачивает на Котениусштрассе. Шум за ее спиной затихает – похоже, парни отстали и пошли своей дорогой, куда бы она ни вела. И все-таки Лиз почти бежит, пока не добирается до двери своего дома.

Она не замечает большой зеленый грузовик с тонированными стеклами, стоящий на противоположной стороне улицы. Не видит она и человека за рулем этого грузовика. Человека, провожающего ее взглядом. И пускай она не знает этого мужчину, наверное, ей стоило бы только заглянуть в его глаза, чтобы в ближайшие минуты повести себя совсем иначе. По ее телу прошла бы волна дрожи – так всегда бывает при выбросе адреналина. И все инстинкты подсказали бы ей: «Оставайся дома. Запри дверь. Обратись к кому-нибудь за помощью!»

Именно поэтому мужчина держится в тени. Он знает, что Лиз одна. Он знает, что Габриэль прямо сейчас, скорее всего, сворачивает к особняку и под шинами его автомобиля шуршит залитый багровым свечением гравий.

Глава 4

Берлин, 1 сентября, 23: 41

Лиз проворачивает ключ в замке и проходит в коридор. Дверь за ее спиной с грохотом захлопывается. На втором этаже из своей квартиры выглядывает недовольная соседка.

– Да сколько можно?! Вы знаете, который сейчас час? – возмущается она.

– Простите, госпожа Йенчке, доводчик на двери сломался. – Лиз закатывает глаза.

«Только ее мне не хватало», – думает она, прислоняясь спиной к стене у почтовых ящиков, чтобы дождаться, пока Йенчке вернется к себе в квартиру. Стена, облицованная изумительной старой плиткой в стиле модерн, приятно холодит спину. Лиз снова гладит ладонью живот. Двенадцать недель! Или уже тринадцать? Будь Габриэль тут, она еще прогулялась бы по парку. Но идти туда одной? Она вспоминает ту прогулку, когда рассказала ему о двух бледно-розовых полосках на тесте.

«Беременна».

Гинеколог долгие годы говорила, что Лиз не может иметь детей, по крайней мере без искусственного оплодотворения – проблемы с маточными трубами. А Лиз отвечала, что и не хочет заводить детей, зачем ей это? Работа была ее детищем. Рожать – это задача таких женщин, как Шарлотта, ее сестра. Даже месячные были для Лиз сущим испытанием. Будь такая возможность, она бы от них отказалась – какой в них смысл?

И вдруг тест на беременность оказался положительным.

Гинекологу хватило наглости поздравить Лиз, словно ее беременность была чем-то само собой разумеющимся.

– Вот видите, чем меньше мы думаем об этом, тем легче все получается. Или вы не рады этому ребенку?

Не рада?

Лиз была в шоке. Она давным-давно отказалась от мысли о детях, но по какой-то безумной причине судьба распорядилась иначе.

Рожать ребенка, еще и от такого человека, как Габриэль… Он казался Лиз темным рыцарем, Энакином или Бэтменом. Он словно закукливался в своем крохотном мирке и выбирался наружу только тогда, когда что-то казалось ему несправедливым. В нем вспыхивала неудержимая ярость, как в тот день, когда они познакомились. Иногда при мысли обо всех ужасах, с которыми ей приходится сталкиваться день ото дня, и собственном бессилии Лиз хотелось стать такой, как он. Но ее способом борьбы за справедливость, единственным доступным ей способом, были репортажи и документальные фильмы.

В отношении ее беременности они с Габриэлем точно соревновались, кого это тревожит больше.

Похоже, в этом негласном противостоянии Габриэль победил. В его жизни не было места для детей. Собственно, в его жизни и для нее-то места не было. И то, что она все-таки вошла в его жизнь, казалось чудом.

«Берлинале». Лиз невольно улыбается, вспоминая о том, как познакомилась с Габриэлем – полтора года назад. Она вновь блеснула талантом ввязываться в неожиданные неприятности. Вначале непростое интервью с Дэвидом Науманном, а потом еще и стычка с этим неудачником Забриски. Когда-то Забриски был известным боксером в тяжелой весовой категории, но в последнее время дела у него шли из рук вон плохо: во-первых, он уже не выступал на ринге, во-вторых, ему выдвинули обвинение в нанесении телесных повреждений – всего пару дней назад он сильно избил одного папарацци. Тем не менее TV2 все еще наживался на его известности – раньше бои Забриски гарантировали высокий рейтинг спортивных передач, теперь же канал приглашал его на каждое третье ток-шоу. Впрочем, уже до боли было очевидно, что Забриски превратился в кокаинового наркомана и полностью утратил контроль над своей жизнью.

И Лиз опять не удалось удержать язык за зубами. Она задала Забриски вопрос, от которого боксер пришел в ярость. После первого удара в челюсть Лиз так опешила, что не успела вовремя сбежать. Забриски схватил ее за шиворот и хорошенько встряхнул. Лиз испугалась. Вокруг собрались журналисты TV2, явившиеся на кинофестиваль, но никто ничего не предпринимал. Даже Нео, ее оператор, стоявший прямо за ней, ничего не сделал. Вернее, сделал что мог: начал вести съемку.

И вдруг откуда ни возьмись выскочил Габриэль: холодные голубые глаза, короткие черные волосы, черная кожаная куртка. Он был на полголовы ниже Забриски и явно у́же в плечах.

– Отпусти ее, – сказал он. И все. Лиз его слова показались рычанием хищного лесного кота.

Забриски действительно ее отпустил – и набросился на Габриэля. Все произошло невероятно быстро. Потом никто не мог описать, что же в точности случилось, даже Лиз. Правда, когда она получила запись, сделанную Нео, то просматривала эти кадры вновь и вновь, проматывала запись взад-вперед, в замедленном воспроизведении.

Габриэль предплечьем парировал правый кулак Забриски, летевший ему прямо в лицо, перехватил запястье противника и вывернул вниз, в то же время левой рукой резко дернув локоть боксера вверх. Локтевой сустав хрустнул, и рука изогнулась под неестественным углом. В то же мгновение Габриэль отвел правую руку и основанием ладони ударил Забриски в нос, ломая кость. Боксер взревел от боли и покачнулся. Габриэль довершил начатое, пнув противника по опорной ноге. Забриски повалился на пол. От первого удара Забриски до падения на паркетный пол дорогого ресторана прошло всего несколько секунд.

Шум фестивальной попойки мгновенно стих, словно кто-то нажал на кнопку «стоп».

Странно, но Габриэль нисколько не интересовался боксером. В тот момент его волновало только одно – камера. Два быстрых шага – и он очутился рядом с Нео и протянул руку.

– Пленку.

Лиз, пытаясь прийти в себя, увидела, как Нео открыл камеру и достал кассету. Габриэль выхватил ее у оператора из рук, сунул в карман кожаной куртки и направился к двери, унося свидетельство своей блистательной победы над Забриски… и интервью с Дэвидом Науманном.

Не забери он эту пленку – и они, скорее всего, никогда бы больше не увиделись.

А так ей пришлось бежать за Габриэлем на улицу.

– Эй! Простите! – окликнула его Лиз. – Подождите, пожалуйста.

Никакой реакции. Он просто шел дальше.

Запыхавшись, Лиз попыталась его догнать.

– Я… я хотела вас поблагодарить. Это было… очень любезно с вашей стороны.

Опять никакой реакции.

– Почему вы так поступили?

– Терпеть не могу тех, кто бьет женщин.

– Остальные тоже. Но вы единственный, кто вступился за меня.

– Забудьте.

– Почему это? Вы ведь…

Габриэль резко остановился.

– Что вам нужно? – раздраженно осведомился он.

Его глаза горели, между бровями пролегли три глубокие складки.

– Я… хотела сказать «спасибо». Вы мне помогли.

– Нет. – Он вздернул покрытый щетиной подбородок. – Вас я тоже терпеть не могу.

Лиз потрясенно уставилась на него.

– Так зачем же вы так поступили?

Габриэль пожал плечами.

– Это что-то вроде… рефлекса.

– Вроде чего?!

И вдруг Габриэля, казалось, охватила усталость, раздражение на его лице сменилось каким-то другим выражением – растерянностью, как тогда подумалось Лиз, а может быть, даже беспомощностью. Он отвернулся и попытался перейти на другую сторону улицы.

– Погодите же! Пленка… Я бы хотела ее вернуть.

– Нет. – Не оглядываясь, он шагнул на проезжую часть.

– Пожалуйста. Это важно.

– Не моя проблема.

– Нет! О господи… – Она последовала за ним, но перед ней пронесся автобус, и Лиз пришлось отпрыгнуть назад. – Эй! Да ну что ж такое! Это никуда не годится. Мне нужно то интервью.

Габриэль добрался до тротуара. Теперь между ними с огромной скоростью сновали автомобили, не давая Лиз перейти на его сторону улицы. Не обращая на женщину внимания, Габриэль поспешно пошел прочь.

– Эй! – заорала Лиз. – Зачем вам вообще эта запись?

Никакой реакции.

– Вы из-за драки беспокоитесь? Забриски не станет выдвигать обвинения…

Никакой реакции.

– Вы пытаетесь отобрать у меня интервью с Дэвидом Науманном? Вы журналист? Может, я могла бы просто организовать для вас отдельное интервью с ним? Я его знаю.

Габриэль остановился, словно налетев на невидимую стену, и уставился на Лиз.

«Угадала». Лиз перешла улицу и подбежала к Габриэлю. Взгляд его голубых глаз скользнул по ее телу, будто отмечая каждое ее движение.

– Вы правда журналист? – запыхавшись, выпалила она.

– Терпеть не могу журналистов.

Лиз удивленно приподняла брови.

– А журналисток?

– Тоже.

– Может быть, вы просто еще не познакомились с той самой?.. – Лиз улыбнулась. – Если вы хотите что-то узнать о Дэвиде Науманне… Пойдемте, я угощу вас обедом.

– Кофе, – отрезал Габриэль.

– Тоже неплохо. Может быть, это сподвигнет вас на то, чтобы использовать в речи не такие короткие предложения.

До длинных предложений дело так и не дошло, но два месяца спустя Лиз позвонила Габриэлю – она еще помнила, как легко он справился с Забриски.

– Черт, откуда у вас мой номер телефона? – раздраженно осведомился он, узнав голос Лиз.

– Я ведь журналистка. Или вы забыли?

– И?..

Лиз помолчала, думая, не совершает ли ошибку, обращаясь именно к нему.

– Я хочу предложить вам работу.

– У меня есть работа, – буркнул Габриэль.

Ей хотелось повесить трубку, но что-то ее останавливало.

– Вы могли бы взять отпуск.

– Отпуск? – Судя по голосу, в его лексиконе такого слова и в помине не было. – С чего бы это?

Лиз кашлянула.

– Скажу вам честно. Мне нужен человек, который в случае чего может спасти мою задницу. И я подумала о вас.

На другом конце провода воцарилась тишина.

– Что вы планируете? – наконец спросил Габриэль.

– Мне нужно слетать в Цюрих, взять интервью у одного бухгалтера.

– Бухгалтера? Тогда зачем вам телохранитель?

– Его бывший начальник мне угрожал, – объяснила Лиз. – Он хочет во что бы то ни стало избежать огласки.

Девять дней спустя Лиз и Габриэль поселились в Цюрихе в отеле «Европа» в номере с двумя комнатами, соединенными дверью. В ночь перед интервью Лиз снились кошмары. Во сне ее мать выступала против нее свидетельницей в суде. Зал суда был высоким, похожим на церковь, – и безлюдным. У алтаря стоял ее отец, стучал какой-то огромной книгой по мрамору, призывал осудить Лиз за ересь и приговорить к казни через сожжение на костре. Обливаясь по́том, Лиз вскинулась ото сна, пошла в ванную – и упала. Не успела она подняться на ноги, как Габриэль очутился рядом, его очертания чернели в темной комнате.

– Все в порядке? – спросил он.

«Нет! – хотелось крикнуть Лиз. – Убей их, их обоих!» Ее губы дрожали.

– Ш-ш-ш… – прошептал Габриэль.

От его глубокого, хрипловатого голоса Лиз охватило возбуждение, внизу живота сладко засосало. Габриэль погладил ее по лицу, ощутил влагу на ее щеках. Она перехватила его руку, не отпускала, не хотела, чтобы он уходил. Сон еще не развеялся.

Второй рукой она обняла Габриэля за шею и притянула к себе. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание. Он замер, напрягся, словно все это – слишком для него. Это мгновение длилось бесконечно. Ее сердце, казалось, остановилось – а ведь только что оно билось так часто, всего миг назад ее трясло от страха. И Габриэль чувствовал все то же, что и она. Он мог отстраниться. То был один-единственный, длившийся вечность миг, когда они оба должны были принять решение. И все словно говорило о том, что сейчас он уйдет. Его колебание, затаенное дыхание, окаменение, холод пальцев на ее руке – они были ледяными, точно его охватила паническая атака.

Быть может, Лиз просто показалось, но ведь и губы его дрожали, как и у нее?

Застонав, она притянула его еще ближе. Лиз не могла сдержаться, ей хотелось ощутить его близость в этой темноте. Ее разум воспротивился, нашептывая, что все пошло не так. Проклятый кошмар, этот мужчина в темноте, его нерешительность. Все. Но она притянула его к себе, приблизила губы к его губам. То был не поцелуй, но их дыхание слилось воедино – не поцелуй, но миг до поцелуя. А она была так возбуждена, точно Габриэль уже вошел в нее. Предвосхищение того, что неминуемо воспоследует, неизбежно, оно будет длиться вечно. То было обещание, нет, исполнение обещания, которое никто из них так и не отважился дать. В том миге словно содержалось все ее одиночество – и тоска по исцелению. И если бы она могла прочесть мысли Габриэля, то разрыдалась бы – столь отчаянной была его борьба с самим собой. Если бы она могла прочесть его мысли, то услышала бы:

«Люк, беги! Отпусти ее, она опалит тебя, слышишь? Ты сгоришь!»

Она почувствовала бы его тоску, тоску одиннадцатилетнего мальчика, заключенного в тело сорокалетнего. Все эти годы между одиннадцатью и сорока точно испарились. Он стоял на краю трамплина на головокружительной высоте, и ему хотелось прыгнуть – но и убежать тоже, прочь, к лестнице, с ее чертовыми надежными ступенями.

Она никогда бы не подумала, что он решится. И она никогда бы не подумала, что она решится.

Но они приняли решение. Прыгнули с того трамплина. Оба.

Лиз вздыхает. Этот звук точно эхом отражается от кафельных стен коридора. Она все еще раздражена тем, как сильно скучает по Габриэлю. А ведь она всегда считала себя самодостаточной. Желание подышать свежим воздухом побеждает. Парк Фридрихсхайн прямо за углом. Лиз раздумывает, стоит ли отправляться на прогулку одной в такой поздний час. И снова она замечает, сколь сильно на ее решения влияет тот факт, рядом Габриэль или нет.

Она резко распахивает дверь, обводит взглядом улицу. И снова не замечает зеленый грузовик. Лиз выходит из подъезда. «К черту, – думает она. – Я уже тысячу раз тут гуляла, хоть с Габриэлем, хоть без него. И там полно фонарей, в конце концов».

Не обращая внимания на красный свет светофора, она пересекает Данцигерштрассе, минует колею наземки. Бадминтонные корты на краю парка закрыты в такое время, но неоновая реклама все еще светится. Лиз ступает в тень невысоких деревьев, окаймляющих тропинку в парке.

Тут пахнет собачьим дерьмом и сырой землей. Тихо шелестит листва деревьев, и эти шорохи успокаивают Лиз. Под ногами у нее похрустывают мелкие камешки. Лиз осторожно огибает лужу, чувствуя, как животворящий ветер легонько играет ее волосами.

Никого во тьме между деревьями она не замечает. Ветер уносит прочь запах человека за ее спиной, шорохи заглушают его тихие шаги. Лиз не замечает, что он догоняет ее. Мужчина уже за ее спиной, на расстоянии вытянутой руки, он может коснуться ее плаща, чувствует аромат духов на ее шее, въевшийся в одежду запах забегаловки.

И тут под подошвой ее преследователя с хрустом ломается тонкая ветка.

Лиз резко останавливается, ее инстинкты срабатывают молниеносно. Поднимаются волоски на затылке, ей хочется оглянуться – но она боится. Время растягивается – и рвется. Рука мужчины стальной манжетой сковывает ее шею. Она ощущает прикосновение его тела, напряженного, как натянутая тетива. Жаркое дыхание гладит ее щеку, что-то кожистое, неровное трется об ухо. Лиз пытается кричать, но рука сжимает ее горло, женщина задыхается.

– Привет, Лиз… – шепчет хриплый голос.

«О господи, нет!» Лиз в панике пытается вдохнуть.

– Не сопротивляйся, малышка. – Давление безжалостно усиливается. – Я заберу тебя с собой. Мы устроим праздник. Мы с тобой. И я приглашу кое-кого еще. Тринадцатого. – Он смеется, смех его – точно звук бьющегося стекла. – Тебе подходит?

Хрипя, Лиз пытается ударить его локтем.

– Какая ты сильная… Я знаю многих, кто так слаб…

«Пожалуйста… Неужели меня никто не видит…» Глаза Лиз готовы выскочить из глазниц, они словно мячики для пинг-понга. Рука сдавливает ее горло, вес тела тянет вниз, будто она висит в петле. Залитое оранжевым светом ночного города небо меркнет, становится столь же черным, как и деревья вокруг. Перед глазами у Лиз все плывет. Она в отчаянии думает, что если сейчас умрет, то опорожнит мочевой пузырь, и в тот же момент в ее голове проносится мысль о том, что прямо сейчас не это должно ее волновать.

И вдруг мужчина отпускает ее. Лиз падает, точно обмякшая кукла. Она слабо щурится. Там, где только что стоял мужчина с твердой, как сталь, рукой и странной, будто искусственной, кожей… никого нет.

«Он ушел. Ушел! – думает Лиз. – Но почему?» Она ловит ртом воздух, грудная клетка вот-вот лопнет. С кислородом, хлынувшим в легкие, приходит облегчение. Она пытается подняться, но ноги подгибаются. Лиз беспокойно оглядывается. «Где же он?»

Страх не отпускает.

«Что, если он до сих пор здесь?»

Она обводит взглядом кусты у тропинки, гравий… и вдруг замечает, почему мужчина отступил. Метрах в десяти от нее горит фонарь. И к нему идут два парня.

«Слава богу!» Лиз пытается позвать на помощь, но заходится кашлем.

Парни останавливаются прямо у фонаря.

– Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? – Он едва ворочает языком, щурится, и его губы растягиваются в гротескной улыбке. Лицо его усеяно прыщами. – Это же та самая шлюшка из вагона…

Его приятель утирает сопливый нос.

– И ни одной камеры слежения вокруг, сучка. – Его голос дребезжит, как циркулярная пила.

– Только гребаный фонарь, – рычит прыщавый и пинает столб, но свет не гаснет.

Глава 5

Берлин, 1 сентября, 23: 16

Габриэль медленно выходит из машины, не сводя взгляда с особняка. Гравий хрустит под ногами. Воздух полнится запахами смолы, влажной земли и сосновых иголок. Габриэль, затаив дыхание, прислушивается.

Ничего.

Только беззвучно вращается красная лампа сигнализации над входом в дом. Кажется, будто особняк дышит.

Взгляд Габриэля скользит по пятнадцатиметровому фасаду. Бельэтаж отделан грязноватой штукатуркой с каменной крошкой и весь порос плющом, словно дом сжали зеленые пальцы и хотят утащить его под землю. Над ним тянется черный скелет фахверка, в котором проглядывают высокие узкие окна со стрельчатыми арками. Белая краска оконных рам облупилась. Красная черепица на крышах башенок испещрена пятнами мха. Из левой башенки торчит металлический прут. На мгновение тучи на небе расступаются и на фоне горбатого месяца проступает черный флюгер – его основание погнулось, и петух флюгера поник головой, будто мертвый.

Вокруг – ни души. Не видно ни автомобилей, ни света в окнах. Даже луча фонарика.

Габриэль беспокойно косится на экран мобильного.

«Ты все еще надеешься, что она позвонит, Люк?» – шепчет голос в его голове.

Габриэль не отвечает.

«Забудь. Она не позвонит. А знаешь почему? Потому что ей на тебя наплевать».

«Глупости. Она просто рассердилась. Вот и все».

«Рассердилась? Нет! Если бы она рассердилась, она бы тебе позвонила и устроила скандал. Но ей просто плевать».

«Заткнись уже!»

«Я просто забочусь о тебе, Люк. Не больше и не меньше. Ты ведь сам этого хотел».

Габриэль прикусывает губу, переводит телефон в режим виброзвонка и убирает в карман. Как будто Лиз станет звонить именно сейчас! Он включает фонарик, и луч света падает на фасад. Входная дверь сделана из черного дерева и украшена узором «в елочку». Посредине висит позеленевший от времени дверной молоток в форме херувимчика. Рядом с дверью – грязная табличка с выбитыми курсивом буквами: Джилл Эштон.

Похоже, господин Эштон оказался в итоге госпожой.

Цилиндрический замок на двери не поврежден. Габриэль дотрагивается до влажного металла, пытаясь обнаружить царапины или другие следы взлома, но при прикосновении дверь со скрипом распахивается, открывая его взгляду коридор.

Затаив дыхание, Габриэль прислушивается.

Тихо, как в могиле.

За его спиной по улице Кадеттенвег проезжает машина, и шуршание шин по мокрому асфальту вспарывает тишину.

Глубоко вздохнув, Габриэль бесшумно входит в коридор. В нос бьет запах подгнивших балок. Впереди простирается массивная деревянная лестница, ее верх теряется в темноте. Слева – гостиная. Луч фонаря падает на пол, и Габриэль замирает. На толстом слое пыли отчетливо видны следы. Они ведут за лестницу – наверное, там вход в подвал. Еще одна цепочка следов тянется к гостиной.

Сердце Габриэля бьется чаще. Осторожно переставляя ноги, чтобы ступать параллельно следам, он пробирается в гостиную. Тут все дышет ветхостью. Деньгами, старыми книгами. Устаревшими ценностями. Мебель затянута простынями, и тенью прежней жизни проступают под тканью очертания кресел, стульев, стола, дивана.

В противоположном конце комнаты, там, куда ведут отпечатки ног, возвышается широкий викторианский камин с длинной вытяжкой, отделанной благородным черным мрамором. На каминной полке виднеются фотографии в серебристых застекленных рамках. Двигаясь по следу, Габриэль останавливается у полки и смотрит на снимки. Его бросает в холод, когда он видит лица на фотографиях: там изображена женщина лет сорока. У нее темные круги под глазами, но она сохранила потрясающую красоту. Длинные черные волосы ниспадают на плечи. Рядом с ней – молодой парень, ему еще не исполнилось и восемнадцати. Льняные волосы, дерзкий взгляд, безупречный лик Адониса.

Габриэль стоит перед каминной полкой как вкопанный. Взгляд женщины, кажется, вот-вот приоткроет какую-то дверцу в его душе. Невольно Габриэль думает о Лиз, хотя эта черноволосая женщина ничуть на нее не похожа. Он жмурится, а когда открывает глаза, чары развеиваются.

Габриэль смотрит на чистое стекло и полку. «Странно, – думает он. – Ни пылинки. И стекла чистые». Кто-то стер пыль с полки, передвинул рамки. Нагнувшись, Габриэль заглядывает в камин. Большая мраморная плитка прислонена к задней стенке камина. Странно.

Габриэль выпрямляется и осматривает каминную трубу. На уровне его головы, прямо над полкой с фотографиями, висит картина. Как и вся мебель в комнате, она занавешена простыней. Осторожно, кончиками пальцев, он снимает картину с крючка. За ней виднеется углубление – похоже, кто-то снял плитку и поставил ее в камине. Теперь на ее месте сереет гладкая дверца металлического сейфа. В свете фонаря Габриэль видит, что дверца сейфа небольшая, сорок на тридцать сантиметров. В центре зияет отверстие для ключа.

Габриэль осторожно притрагивается к сейфу. Слышится тихий щелчок, и дверца сдвигается на миллиметр-два, не больше.

Он убирает фотографии с каминной полки, поддевает ногтем металлическую дверцу и заглядывает внутрь. Пусто. Либо тут ничего и не было, либо проникший сюда человек обнаружил то, что искал.

Габриэль закрывает сейф, вешает картину на место и противостоит порыву достать мобильный из кармана, хотя уже, наверное, пробило полночь.

Он поворачивается, возвращается в коридор, тщательно следя за тем, чтобы не наступить на отпечатки ног взломщика, обходит старую лестницу и останавливается у входа в подвал. Впереди тянутся гладкие деревянные ступени. В полумраке подвала мигают красные лампочки. На мгновение его охватывает тот же страх, что и тогда, когда он стоял на пороге подвала в доме родителей. Иррациональное чувство, что там его что-то поджидает. Он направляет луч фонарика в темноту и различает центральный блок сигнализации с красными лампочками.

«О’кей».

«Нужно спуститься вниз, перезагрузить сигнализацию, закрыть дом и убираться отсюда», – думает Габриэль. Написать заявление в полицию можно и завтра. Судя по всему, проникшего сюда человека уже и след простыл.

Он делает шаг вперед и оскальзывается на лестнице. Взмахивает руками, пытается схватиться за поручни и роняет фонарик. С оглушительным грохотом фонарик катится вниз по деревянным ступеням, его луч беспорядочно мечется по подвалу.

Отдуваясь, Габриэль восстанавливает равновесие.

Фонарик с металлическим перезвоном проносится по полу подвала и наконец останавливается, покачиваясь.

Красные огоньки сигнализации все мигают. Только сейчас Габриэль понимает, насколько эта лестница похожа на ступени в подвале его родителей. У него кружится голова. Красные огоньки… ему вспоминается, как вспыхивал когда-то красным глазок в двери лаборатории – тогда, когда отец закрывался внутри.

«Люк! Очнись. Это не твой подвал. Твоего подвала больше нет».

«Что, если он там? – думает Габриэль. – Что, если папа там?» Сейчас его внутренний голос – голос испуганного одиннадцатилетнего мальчика.

«Его там нет. Ты же знаешь, Люк. Ты знаешь!»

Габриэль судорожно хватается за поручни и закрывает глаза.

Черт бы побрал эти дежа-вю! Черт бы побрал лабораторию! И черт бы побрал его отца! Ни разу ему так и не удалось заглянуть в эту святая святых. В фантазии Габриэля лаборатория превратилась в нечто монструозное: магическое пространство, чарующее и в то же время отталкивающее, лавка ужасов, сердце призрака. Она похожа на этот дом. И все эти страхи маленького мальчика развеялись бы как дым, если бы ему только разрешили войти в ту лабораторию. Но он туда не заходил. Ни разу. А потом стало слишком поздно. Лаборатории больше не было.

Габриэль пожимает плечами, открывает глаза и берет себя в руки.

Все это просто смешно.

Это в конце-то концов вовсе не подвал в доме его родителей. А эти красные огоньки – просто часть старой сигнализации.

Итак, нужно спуститься туда.

Осторожно ступая, он идет вниз по лестнице, поднимает фонарик. Его пальцы смыкаются на прохладной металлической ручке, и в этот момент он замечает какое-то движение. Что-то касается его головы, обволакивает ее, точно простыней. Он резко взмахивает руками, луч фонаря шарит по стенам. Что-то темное опадает на пол рядом с ним, слышится глухой стук, эхом отдающийся в подвале.

Габриэль отшатывается и, тяжело дыша, освещает фонариком место, где только что стоял. На полу подвала в темной луже лежит какая-то ткань и деревянные плечики. Не сразу он понимает, что это не просто ткань, а платье. Черное, экстравагантное, безумно дорогое. Такое платье можно увидеть только по телевизору, когда идет передача о показе мод.

Но что, черт побери, это платье делает здесь?

Габриэль вытаскивает платье из лужи, оно успело пропитаться водой, и капли стучат по полу. Подняв голову, Габриэль видит прохудившуюся трубу под потолком подвала.

Затем луч фонаря падает на блестящую ткань.

Платье новое, чистое, оно уж точно не провисело в этом подвале несколько десятилетий. Еще и какая-то бумажка.

Нахмурившись, Габриэль смотрит на размокшее изображение. Похоже, тут была какая-то картинка, но цветные чернила принтера расползлись, и цвета перемешались, будто кто-то опрокинул коробку красок.

Что бы ни было на этой бумаге, теперь этого уже не разобрать.

Глава 6

Берлин, 1 сентября, 23: 54

– Ну что? Еще готова язык распускать, сучка?

Лиз съеживается на земле, прикрывая ладонью живот.

– Я… Мне нужна помощь, – бормочет она.

Прыщавый изумленно смотрит на нее, затем ухмыляется.

– Помощь. Ясненько.

Сопливый раздраженно смотрит на руку Лиз, защищающую живот.

– Слушай, Пит, а она часом не…

– Заткнись, чувак! – рявкает прыщавый.

– Тут какой-то сумасшедший, – стонет Лиз. – Он пытался меня похитить… чуть меня не убил.

– Гляди-ка, кто-то у нас тут по уши в дерьмеце, а?

– Пит… – бормочет сопливый. – А что, если и правда…

– Заткнись, Йонас!

Лиз пытается подняться.

– Ну что вы за тру́сы такие! – Ей удается встать на четвереньки.

– Тру́сы, да? – Йонас склоняет голову к плечу.

Лиз в ярости смотрит на него. Постепенно она приходит в себя.

– У таких придурков, как ты, встает, только если…

Она не успевает договорить. Прыщавый пинает ее в плечо, и Лиз валится на землю, будто куль с картошкой.

– Ах ты шлюха! – бормочет Йонас.

Он тоже наносит удар, на этот раз в грудь, и Лиз перекатывается на спину. Пит наклоняется и смотрит на нее. Глаза у него мутные, но где-то в глубине точно уже зажегся бикфордов шнур. Он замахивается, и Лиз еще успевает подумать, как кто-то настолько пьяный может бить так метко, а затем ее нос ломается. Ее лицо словно пронзают сотни острых игл, в голове взрывается боль. Лиз зажимает лицо руками, стонет, откатывается в сторону. Кровь заливает дорожку.

Она почти не ощущает пинков, один за другим обрушивающихся на ее тело. Лиз не знает, сколько времени это длится.

Наконец Йонас, запыхавшись, останавливается. Жидкая щетина на его подбородке поблескивает.

– Эй, погоди, чувак. – Он смотрит на женщину на земле. – Перестань. Хватит с нее.

– Нет, такой шлюшке всегда мало, – хрипит Пит.

– Чувак, она уже никакая. Ну прекрати. Эта сучка свое получила. – Йонас хватает приятеля за руку и пытается оттащить его от Лиз.

– Бля, отпусти меня, идиот. – Прыщавый вырывается изо всех сил.

Он начинает рыться в карманах Лиз, молча сует себе за пазуху ее бумажник, затем двумя пальцами вытаскивает из нагрудного кармана мобильный.

– Вот отстой! – рычит он и роняет телефон, словно горячую картофелину.

Мобильный с глухим стуком шлепается на дорожку прямо перед Лиз.

– Сваливаем отсюда.

– А если она на нас настучит?

Лиз стонет.

– Да ну, не гони! Она вообще не вдупляет.

– Ну а если?

На лице Йонаса проступает замешательство.

Лиз снова стонет. В голове у нее шумит.

«Когда-то же это должно закончиться». Но боль не прекращается. Мелкие камешки на тропинке колют ей лицо, точно канцелярские кнопки.

Пит смотрит на голову Лиз. Ее рыжие волосы поблескивают в свете фонаря. Он мрачно улыбается и заносит ногу, готовясь ударить ее.

– Ты что, псих?! – Голос Йонаса захлебывается.

Парень хватает Пита за руку, и нога бьет по гравийной дорожке прямо перед носом Лиз. Мелкие камешки летят ей в лицо, точно осколки гранаты. Телефон со скрежетом уходит под гравий.

– Заткнись, чувак, – шипит Пит, вырываясь. – Заткнись уже наконец, слабак!

У Лиз раскалывается голова.

Во рту привкус железа.

Камешки странным образом уже не кажутся такими острыми. Веки пытаются опуститься, они весят целую тонну.

Лиз моргает.

Перед ней что-то лежит.

«Мобильный!»

Он прямо перед ней, как мираж.

«Что они сделали с мобильным?»

Оба парня пускаются наутек. Пит и Йонас. Их шаги звучат, точно топот копыт. Разбитый телефон проглядывает из-под гравия, экран слабо светится. Цифры на часах мигают и зажигаются вновь. 00: 00.

Наступило второе сентября. Сегодня Лиз исполняется тридцать четыре года.

Глава 7

Берлин, 2 сентября, 00: 01

Габриэль направляет луч фонарика на незамысловатую установку сигнализации у стены. На серой панели мигают красные лампочки. Это старенькая модель SKB-9600, динозавр среди сигнализаций. И для частного дома, пусть даже особняка, она слишком мощная. Внизу на панели – поблекшая от времени наклейка «Питона» с телефонным номером техобслуживания. Сверху из установки тянется толстый пучок кабелей. Два провода кто-то совсем недавно перекусил щипцами, в свете фонарика поблескивают медные кончики.

Габриэль смотрит на разрезанные кабели. Один из них явно ведет к сирене. Но зачем второй?

С лестницы дует, Габриэль вдыхает влажный от дождя воздух. Поежившись, он оглядывается. Словно кто-то дышит ему в затылок. И вдруг Габриэль начинает сомневаться в том, что он в этом доме один.

В этот момент вибрирует телефон в кармане его куртки. Габриэль вздрагивает. Мобильный, черт бы его побрал! Он сует руку в карман и достает трубку, нервно поглядывая на лестницу. Там никого нет. Так почему же ему кажется, что там кто-то есть? Телефон жужжит у него в руке. На экране высвечивается имя: Лиз Андерс.

«Пожалуйста, только не сейчас!» – думает он и сбрасывает вызов.

Экран гаснет, опять воцаряется тишина.

Он напряженно вслушивается. Что там, в темноте? Ничего. Только ветер шуршит на лестнице. Габриэль вспоминает, что не закрыл входную дверь. Но кабель перерезан, провода оголены, как нервы.

Проклятье, что же здесь происходит?

Какой вор вздумает вламываться в давно заброшенный дом? И почему он так хорошо разбирается в сигнализационных установках, что может отключить звук сирены? Конечно, есть много воров и грабителей, которые умеют обращаться с наиболее распространенными системами сигнализации. Но с моделью, которой уже тридцать пять лет… И если вор так хорошо разбирается в сигнализациях, почему он отключил звук, но оставил световой сигнал?

Телефон опять начинает вибрировать. Опять Лиз!

«Выключи эту хрень, Люк», – шепчет голос.

«А вдруг что-то срочное?»

«Срочное? Черт! А мы тут, по-твоему, чем занимаемся? Что, если вор до сих пор здесь? И кроме того, что у нее такого могло приключиться? У нее день рождения, ты не явился, вот она и решила тебя попилить».

Габриэль, не отвечая внутреннему голосу, смотрит на экран, на маленькие черные буквы. «Лиз Андерс».

«Проклятье! Убери чертов телефон!»

Габриэль нажимает на зеленую кнопку и подносит трубку к уху.

– Лиз? – шепчет он. – Я сейчас не могу говорить. Я тебе перезвоню.

– Помоги… мне… пожалуйста… По… помоги… – бормочет Лиз, ее голос срывается.

Габриэль замирает.

– Лиз?

– Пожалуй… ста… помо… ги… мне… – Ее голос ломкий, как бумага.

– О господи, что случилось?

– На меня… напали… Кровь… сколько тут… крови… Моя… голова…

Сердце Габриэля замирает, грудь точно сжимает железным обручем. Мигают красные огоньки установки.

– Где ты? – Он плотнее прижимает телефон к уху, с трудом разбирая слова.

– В парке. Фридрихс… хайн… рядом с домом… за углом… Пожалуйста, мне так страшно… – всхлипывает она.

Габриэль открывает рот, но не может произнести ни звука.

– Габриэль?

– Я… Я здесь. Лиз? Послушай, я вызову тебе «скорую». Слышишь?

– Где… где… ты? – бормочет Лиз.

– Я сейчас приеду. Сейчас приеду, Лиз. Слышишь?

– Мне… холодно, – шепчет она. – Мне так… холодно…

– Лиз?

Она не отвечает. Пульс Габриэля зашкаливает. Из трубки доносится тихое потрескивание. На лбу Габриэля выступает холодный пот.

– Лиз! Ты еще там? Ты меня слышишь? – Он в отчаянии прижимает телефон к уху. – Я вызову «скорую». Держись. Пожалуйста, держись!

Ничего. Только тихое потрескивание.

Габриэль глубоко вздыхает. Похоже, его легкие вот-вот лопнут. Затем он нажимает на красную кнопку на экране. Связь обрывается, и Габриэлю кажется, что он перерезает страховочный трос и Лиз падает в бездну.

Долю секунды – или это тянется минуты? – он стоит неподвижно.

Затем трясущимися руками набирает номер службы спасения. «Возьмите трубку, черт побери! Возьмите трубку!» Прижимая телефон к плечу, он бежит вверх по лестнице и покидает дом. Сигнализация заливает сад багровым свечением.

– Служба экстренной помощи, Берлин, – скучающим тоном произносит оператор. – Чем могу помочь?

– Алло! – кричит Габриэль, распахивает дверцу автомобиля, садится за руль. – Произошел несчастный случай, в парке…

– Алло, вы меня слышите?

«Ох, только не это! – думает Габриэль. – Только не проблемы со связью!»

– Алло! – повторяет он слова оператора. – Вы меня слышите? – Он перекладывает мобильный из правой руки в левую, заводит мотор, сдает по гравийной дорожке и, управляя одной рукой, выезжает на улицу. – Алло? Алло!

– Да, теперь я вас слышу. Что случилось?

Едва колеса «фольксвагена» касаются асфальта улицы, Габриэль резко поворачивает руль и жмет на тормоза.

– Несчастный случай! – кричит он в трубку. – В парке Фридрихсхайн!

Он переключается с заднего хода на передний и вдавливает педаль газа в пол.

– Послушайте, я намного лучше понимаю, когда вы не кричите, – все тем же скучающим тоном говорит оператор.

– В парке Фридрихсхайн было совершено нападение на женщину. Она тяжело ранена, и ей нужна срочная помощь.

– Принято. Парк Фридрихсхайн, – повторяет оператор. – Где именно в парке она находится?

– Понятия не имею! – рычит Габриэль. – Хотя нет, постойте. Скорее всего, со стороны Котениусштрассе.

– Рядом с Котениусштрассе. Понятно. Вы знаете, кто она?

– Ее зовут Лиз. Лиз Андерс.

– Лиз Андерс. Хорошо. Вы можете в точности описать, что с ней случилось?

– Проклятье, на нее напали! Разве этого вам недостаточно?

– Конечно. Напали, – стоически отвечает оператор. – Пожалуйста, укажите ваше имя.

– Да что ж за дерьмище такое?! Что это за вопросы? Я хочу, чтобы вы немедленно кого-нибудь туда отправили. Ей нужна помощь.

– Хорошо, хорошо. Успокойтесь. Мы отправим туда помощь. Скажите мне вот еще что…

Габриэль в ярости швыряет телефон на сиденье и сворачивает на Дрэйкштрассе. Нажимая на педаль газа, он мчится на север. На датчике стрелка скорости зашкаливает за девяносто километров в час.

«Сбавь скорость, черт тебя дери! Ты нас угробить хочешь?»

«Ей нужна помощь, ты что, не понимаешь?»

«И ты думаешь, что поможешь ей, убив себя?»

«С каких это пор ты строишь из себя рыцаря на белом коне? Я думал, тебе на нее наплевать».

«Так и есть. Поэтому возьми-ка себя в руки».

– Да пошел ты… – шепчет Габриэль, глядя прямо перед собой.

И вдруг у него звонит телефон. Он смотрит на экран – там высвечивается телефон «Питона». Коган. Он сбрасывает вызов и смотрит на дорогу. Краем глаза он еще успевает заметить свет фар справа – и какие-то темные очертания. Габриэль рефлекторно нажимает на тормоза, слышится оглушительный грохот – второй автомобиль проходит по касательной, сминая бок «фольксвагена». Машину Габриэля заносит влево, левое переднее колесо с глухим ударом налетает на бордюр, и автомобиль чуть приподнимается, точно норовливый конь. Габриэля швыряет на ремень безопасности, затем вдавливает в сиденье. Плечо пронзает острая боль. «Фольксваген» останавливается.

Внезапная тишина давит на уши. Габриэль ловит ртом воздух. Его нога по-прежнему изо всех сил давит на тормоза. Волны адреналина проходят по телу.

Он оглядывается, смотрит на вторую машину. Плечо сводит от боли. В пятнадцати метрах за ним на перекрестке стоит небесно-голубой «ягуар», вытянутый, как скат. Правое крыло выглядит так, будто кто-то отгрыз его кусок. Хлопает дверца, из спортивного автомобиля выходит толстяк лет пятидесяти пяти. За ним следует его спутница – светлые волосы, черные обтягивающие брюки, жакет с леопардовым узором, туфли на высоких каблуках. Каблучки стучат по асфальту – девушка направляется в сторону Габриэля, но мужчина удерживает ее. Она в ярости смотрит на Габриэля.

Тот убирает ногу с педали тормоза и опять жмет на газ. «Фольксваген» приходит в движение. От деформированного передка автомобиля отваливается кусок и падает на асфальт, прямо под колеса. В зеркале заднего вида Габриэль видит, что дамочка в леопардовом жакете возмущенно смотрит ему вслед.

«Я еду, Лиз», – думает он.

«Ты превращаешься в идиота, Люк. Всегда, когда речь идет об этой женщине, ты полностью теряешь контроль. А ты ведь знаешь, что бывает, когда ты теряешь контроль».

Глава 8

Берлин, 2 сентября, 00: 34

Габриэль едет по Данцигерштрассе. На этой улице три полосы движения, но он держится у бордюра, вглядываясь в парк. Громыхает поврежденный корпус автомобиля – точно нарушенный сердечный ритм. Уже издалека он видит на Котениусштрассе синие мигалки, и внутри у него все переворачивается. Возле густых зарослей у входа в парк, рядом с бадминтонными кортами, стоит машина «скорой помощи», реанимобиль и два полицейских автомобиля.

Габриэль сворачивает на обочину, переезжает бордюр и направляет автомобиль по пешеходной дорожке к парку. Колесо вдавливается в смятый корпус, слышится громкий хруст.

Габриэль распахивает дверцу и мчится в парк. Его тело двигается словно само по себе, петляя по извивающейся тропинке, а мыслями он далеко. Затем он замечает знакомые деревья – когда они с Лиз гуляли здесь, он всегда любовался ими, они почему-то успокаивали его, вызывали ощущение осмысленности происходящего.

За следующим поворотом – именно здесь Лиз сказала ему, что оставит ребенка, – открывается дорожка, по которой он шел тогда и молчал. Ребенок. Он – и ребенок. Все это стало для него полной неожиданностью. В ту ночь Габриэль, обливаясь по́том, несколько раз вскидывался ото сна – его преследовали кошмары. Так, ему снилось, что он находится в багровой пустыне под палящим солнцем, его руки и ноги вросли в землю, превратились в лианы. Перед ним стоял стакан чистой воды, обычный стакан. Вода испарялась на жаре, а он не мог протянуть руку.

Отгоняя воспоминания, Габриэль мчится дальше в парк. Тропинка под ногами пружинит, земля стала мягкой от дождя. В ста метрах впереди, под фонарным столбом, играют лучи нескольких карманных фонариков. Вокруг суетятся полицейские. В стороне, на обочине дорожки, стоят два санитара и врач «скорой помощи». Они о чем-то перешептываются. Один из них курит. А на самой дорожке лежит что-то серое, бесформенное. Накрытое тело.

«Лиз».

Габриэля бросает в холод, словно он провалился под лед. Шок парализует его, и он замирает на месте, хотя ему хочется бежать дальше. Прочь. Или к ней. Но он даже дрожать не может, просто стоит и смотрит на покрывало.

Сам того не замечая, он делает шаг вперед. Один, еще один. Медленно, очень медленно он движется к покрывалу. Он ничего не видит, кроме накрытого тела, – ни полицейского, подозрительно взирающего на него и что-то говорящего, ни людей вокруг. Он будто очутился в узком туннеле, и на противоположном конце – накрытое тело. Хотя Габриэль отказывается верить, что это Лиз, эта мысль уже прокралась в его сознание и не хочет уходить. Он добирается до конца туннеля, падает на колени. Острые камешки прокалывают кожу, но он этого не чувствует. Мокрая земля мгновенно напитывает влагой его брюки.

Под покрывалом она кажется такой высокой! Это первая его мысль.

– Эй вы! А ну-ка уберите руки!

Но Габриэль его не слышит. Его правая рука устремляется к покрывалу. Оно мокрое, липкое, грязное.

«Почему ей не дали чистое покрывало?» – думает Габриэль. А потом откидывает его и видит лицо трупа.

Лицо прыщавого парня с остекленевшими глазами и пепельно-бледной кожей. На парне грязная джинсовая куртка. На шее зияет глубокая резаная рана. На воротнике куртки чернеет липкая кровь. Габриэль касается руки убитого – пальцы его покрыты запекшейся кровью. Рука холодная, но пальцы еще подвижны. Мертвеца окружает зловоние – моча и экскременты. В момент смерти тело опорожнило кишечник и мочевой пузырь.

Габриэль не может отвести взгляда от этого лица. Оно узкое, грубое, неприятное.

Это не лицо Лиз.

И это главное. На мгновение Габриэля охватывает бесконечное облегчение, но затем ему в голову приходит другая мысль.

Если это не Лиз, то где же она?

Где-то неподалеку ревет полицейская сирена. И этот пронзительный, громкий звук быстро приближается.

Глава 9

Берлин, 2 сентября, 00: 39

Веки Лиз опущены, глаза закатываются. Она чувствует, что еще жива, но голова и тело словно онемели – ее будто заморозили, и потому она не может ощущать ни радости, ни страха. Словно все вокруг заволокло густым туманом.

До нее доносится мерное гудение. «Мотор, это, наверное, мотор». Потом – сирена, такая громкая, что в голове вспыхивает боль, как от уколов иглы. Лиз чувствует, что не может пошевельнуть руками, они привязаны, она на каталке или на чем-то подобном. Она пытается понять, ощущает ли что-то в животе. Не слишком ли давят ремни, не повредят ли они ребенку? Ремни… Но зачем ремни? В ней вспыхивает страх. «Позвоночник. У меня поврежден позвоночник». Пациентов с травмой позвоночника всегда фиксируют в определенной позе.

Лиз представляет себе «скорую», оранжево-белую машину, как она несется по ночному Берлину, заливая все вокруг синеватым светом мигалки. Но почему не звучит сирена, почему она больше не слышит этот звук?

Затем до нее доносится голос, мужской голос, он проникает в ее сознание словно сквозь стену.

– Эй, простите, я ищу приемное отделение клиники «Вивантес». Как туда проехать?

– Это за углом. – Этот голос звучит тише, похоже, говорит какой-то молодой парень. – Сверните налево, а потом езжайте прямо.

– Спасибо.

Рокот мотора затихает, хлопает дверца. Мысли путаются в голове Лиз, но она представляет себе, что сейчас случится, что случалось уже миллионы раз, когда санитары доставали носилки из «скорой», перекладывали пациента на каталку, а потом везли его в приемное отделение, и колесики каталки грохотали на подъеме, и носилки тряслись. И Лиз ждала эту тряску, этот грохот. Но странным образом ничего не происходит. Совсем ничего.

Вокруг царит тишина.

И снова Лиз охватывает смутный страх, он примешивается к ее равнодушию, как капля крови растворяется в ведерке с побелкой. Она думает о Габриэле, вспоминает, что позвонила ему. Она помнит, как лежала на дорожке в парке, помнит его голос, он обещал, что вызовет «скорую». «Габриэль обо всем позаботится, все будет хорошо», – подумала она тогда. Но почему ей не кажется, что все будет хорошо?

Мгновение ее мысли парят в пустом пространстве. Страх становится все сильнее. Тот же страх, что и тогда, несколько месяцев назад.

Дзззинь… Потрясающе, как устроена память. Словно лифт, переносящий ее то вверх, то вниз.

Несколько месяцев назад, до того, как Лиз узнала, что беременна, она запрещала себе думать о жизни Габриэля. «Не расспрашивай его, – говорила она себе. – Если он сам не рассказывает, так тому и быть». И она справлялась. Невзирая на врожденное любопытство и страсть к расследованиям, она игнорировала возникавшие вопросы, инстинктивно чувствуя, что этим может все разрушить. Но потом она забеременела – и больше не могла не обращать внимания на эти вопросы. И появился страх. Страх рожать ребенка от человека, у которого нет родителей. От человека, который много лет не говорил со своим братом. От человека, у которого нет друзей, зато есть работа – и эту работу он никогда не оставит, пусть и терпеть ее не может.

С тех пор Лиз носит это чувство в себе, оно возрождается всякий раз, когда она думает о Габриэле. Ощущение, что Габриэль – как тень. Она любит эту тень, собирается родить от этого человека ребенка, но ничего о нем на самом деле не знает. И это ее пугает.

Дзззинь… Лифт памяти возвращает ее в настоящее. Это что, шаги? Лиз щурится, и, к собственному изумлению, ей удается открыть глаза. Все вокруг – темное и мутное, и эта тьма будто расплывается. «Почему так темно? И почему меня до сих пор не доставили в больницу?»

Слышится громкий щелчок, и Лиз чувствует поток свежего прохладного воздуха. Наконец-то! Она закрывает глаза, ожидая, что сейчас включится свет. Хлопает дверца машины, кто-то склоняется над ней. Вспыхивает луч фонарика, свет жжет ей глаза как огнем. Лиз хочется спросить, что с ее позвоночником, но она не может произнести ни слова. Тело вдруг вспоминает о побоях, резко вспыхивает боль. Если бы Лиз могла чувствовать запахи, в нос ей ударила бы едкая вонь, но нос сломан, и она ничего не ощущает, понимает только, что кто-то прикладывает влажную ткань к ее лицу.

Ее сознание затуманивается, теперь ей все равно, остальные чувства отступают на второй план. «Может быть, в этой больнице не было места», – еще успевает подумать Лиз.

Когда мотор заводится снова, она уже ничего не слышит. Но, наверное, услышь она рокот мотора, то решила бы, что ее везут в другую больницу. И подумала бы: «Пожалуйста, пусть там будет место».

Глава 10

Берлин, 2 сентября, 00: 41

Габриэль все еще стоит на коленях перед трупом. Кто-то хватает его за руки и рывком поднимает на ноги. В плече вспыхивает боль, он морщится.

– О господи, что вы тут устроили?! Что вам здесь нужно?

У Габриэля кружится голова. К горлу подступает тошнота.

– Эй вы! Я с вами говорю!

– Где… где она? – спрашивает Габриэль.

– Кто? – подозрительно осведомляется подошедший полицейский.

Ему лет тридцать пять, короткая бородка, большие руки. Габриэль смотрит на него с недоверием. Он опасается полицейских не меньше, чем огнестрельного оружия.

– Моя девушка. Лиз Андерс. На нее напали. Я вызвал ей «скорую».

Полицейский отпускает его, хмурится.

– Так это вы звонили?

Габриэль кивает.

– Замечательно! – рычит полицейский. – Тогда уж потрудитесь объяснить, что это за дерьмо!

– Не понимаю, о чем вы.

– Ну, вот это вот все. – Полицейский указывает на труп прыщавого парня.

Габриэль непонимающе смотрит на него, пытаясь подавить позывы к рвоте. Второй полицейский так и не отпустил его, прикосновение жжет огнем – Габриэль ненавидит, когда кто-то его трогает. Он пытается стряхнуть руку полицейского, но тот не отпускает.

– Я понятия не имею, что вы имеете в виду. Я ищу свою девушку. Я вызвал ей «скорую». Полчаса назад на нее напали в этом парке, и она мне позвонила.

Полицейский поднимает брови и чешет в затылке.

– Послушайте, я…

– Что там у тебя, Шустер? – За спиной Габриэля раздается властный голос.

Бородач вздрагивает и смущенно пытается встать по стойке «смирно».

Оглянувшись, Габриэль видит бледное от недосыпа лицо, почти безволосое – даже брови практически незаметны, не брови, а лишь тень над колючими карими глазами.

– Комиссар Грелль, полиция Берлина, – мрачно представляется мужчина. У него короткая шея и широкие плечи, туго обтянутые плохо сидящим вельветовым пиджаком. – А вы кто такой?

– Габриэль Науманн. Я…

– Янсен! – рявкает комиссар, не сводя с Габриэля взгляда. – Вы проверили этого человека?

– Н-нет… – бормочет второй полицейский, все еще не убирая руку с предплечья Габриэля.

– Тогда чего вы ждете?

Кивнув, Янсен отходит на пару шагов и подносит к уху мобильный.

– Центр? Алло. Проверьте личные данные. Науманн, Габриэль…

Габриэль потирает предплечье, будто пытаясь избавиться от воспоминаний об этом прикосновении. Постепенно ясность мыслей восстанавливается, и его вновь охватывает страх. Где же Лиз?

Комиссар Грелль и Шустер, бородач, о чем-то перешептываются. Лысый кивает и устало подходит к Габриэлю.

– Во-первых, это место преступления. Как вам пришло в голову пробраться сюда и обыскивать труп?

– Я думал, что под покрывалом – моя девушка.

– А мне плевать, что вы там думали. – Он презрительно меряет Габриэля взглядом. – Держитесь подальше от места преступления, где я веду расследование.

– Как я уже сказал, я думал…

– А вот думать не надо. Похоже, раздумья вам на пользу не идут.

Шустер, стоя за его спиной, ухмыляется.

– Так где ваша девушка? – спрашивает Грелль.

– Понятия не имею. – Габриэлю едва удается держать себя в руках. – Она мне позвонила. Еле могла говорить. Она была тяжело ранена. Поэтому я вызвал «скорую».

– Ну, учитывая, что ее здесь нет, не так уж ей было и плохо. Ваша девушка не склонна к преувеличениям?

Габриэль возмущенно смотрит на лысого, но пока сдерживается.

Янсен, второй полицейский, подходит к комиссару.

– Шеф, – шепчет он, – я тут кое-что нарыл.

Кивнув, Грелль отходит с ним на пару метров в сторону и останавливается под раскидистым вязом. Янсен с многозначительным видом что-то шепчет ему на ухо, а комиссар кивает, шевеля почти безволосыми бровями. Хлопнув Янсена по плечу, он возвращается к Габриэлю, и выражение его лица не предвещает ничего хорошего. Под его ногами чавкает размокшая от дождя земля.

– Спрошу вас еще раз, – медленно произносит Грелль. – И советую вам хорошенько подумать, прежде чем отвечать. Как вы оказались здесь?

Габриэль закатывает глаза.

– Черт, да сколько можно объяснять?! На мою девушку напали. Она мне позвонила, потому что была тяжело ранена и нуждалась в помощи. Поэтому я приехал. Я понятия не имел, что тут труп. Да меня это и не интересует! Я просто хочу выяснить, где моя девушка и все ли с ней в порядке.

– Видите ли, господин Науманн, – мрачно улыбается Грелль. – Меня вот этот труп очень интересует. И в первую очередь меня интересует, какое отношение вы имеете ко всему этому.

Габриэль огорошенно смотрит на комиссара.

– Вы о чем вообще? Не можете же вы всерьез утверждать, что…

– Ну, я рассуждаю логически. Во-первых, вы как ни в чем не бывало появляетесь на месте преступления сразу после того, как произошло убийство. Во-вторых, вы утверждаете, что кто-то попросил вас приехать сюда, потому что нуждался в помощи. Но теперь этого человека здесь нет. В-третьих, как только что сообщил мой коллега Янсен, вы работаете в охранной фирме «Питон». Но при этом в полицейской базе данных значится, что вам запрещено владеть огнестрельным оружием. И в-четвертых, у вас на руках и на брюках кровь.

Габриэль стоит с открытым ртом. Он смотрит на свои руки – на них действительно видны следы крови.

– Вы хотите сказать, что это я его убил? Зачем мне это?

Грелль пожимает плечами.

– Проклятье! – шипит Габриэль. – Спросите своих коллег. Они видели, что я стоял на коленях рядом с трупом и прикасался к покрывалу. Оттуда и кровь.

– Может быть, у вас были причины вернуться на место преступления и выпачкать руки?

– Какие, к черту, причины?! Это безумие какое-то.

– Именно, господин Науманн, – тихо, но отчетливо говорит Грелль. – Или вы будете отрицать тот факт, что с 1983 по 1988 год находились в психиатрической клинике «Конрадсхее», в закрытом отделении?

Габриэль бледнеет.

– С тех пор… прошло двадцать лет, – хрипло говорит он. – Эти данные давно закрыты, откуда вы…

Комиссар выжидающе смотрит на него, на его губах играет мерзкая насмешливая улыбка.

– Так значит, вы были в «Конрадсхее»?

– Да, – признается Габриэль. – Но откуда, черт побери, вы это знаете? Это…

– Что? Незаконно? – Грелль приподнимает одну бровь. – Если я не ошибаюсь, вы сами только что сообщили мне эту информацию. Я лишь спросил, не будете ли вы отрицать тот факт, что… – Он удовлетворенно ухмыляется.

Габриэль в ярости смотрит на него.

– «Конрадсхее» тут ни при чем. Абсолютно ни при чем! Я просто хочу найти Лиз Андерс, вот и все.

– Ну конечно. Лиз Андерс. – Грелль кивает, улыбка сползает с его лица. – Если это так, тем лучше. Но я думаю, вы понимаете, что в сложившихся обстоятельствах нам нужно некоторое время, чтобы все проверить.

Габриэль чувствует, как огромная лапища Шустера ложится на его правое плечо. Янсен подходит слева и снимает с пояса наручники. В Габриэле горячей волной поднимается паника – и ярость.

«Все повторяется, Люк, – шепчет голос. – Вот видишь, я ведь тебе говорил. Все всегда повторяется».

Веки Габриэля подрагивают. Затем, словно лопнувшая пружина, взвивается его правая рука. Кулак бьет Шустера в лицо. На мгновение полицейский выпускает его руку, отшатывается, зажимает нос. Между пальцев проступает кровь. Габриэль круговым движением вскидывает левую руку, словно крыло ветряной мельницы, и высвобождается из хватки Янсена. Он замахивается ребром ладони и…

– Стоп!

От резкого оклика Габриэль замирает. На безопасном расстоянии от него – в нескольких метрах – стоит Грелль, черный табельный пистолет в его руке поблескивает.

– Дайте мне повод нажать на курок, только дайте мне повод!

Габриэль медленно опускает руки. Его охватывает парализующее отчаяние. На мгновение ему видятся кожаные ремни, сковывающие тело. Коричневые ремни – единственный цвет в пространстве белизны и стали. И еще бледно-розовая кожа склонившихся над ним людей.

«Только не теряй контроль, Люк. Ты же знаешь, что случается, когда ты теряешь контроль».

«Но это уже случилось, – в отчаянии думает он. – Я уже утратил контроль».

На него надевают наручники, они точно обжигают кожу. Габриэль не может шевелить руками, и это его пугает. К горлу подступает тошнота – это рефлекс, и ему приходится уговаривать себя, что никто не станет крепить ему к голове электроды и нажимать на рычаг. Но тело ему не верит, тело помнит.

И вдруг ему вспоминается Дэвид – как брат обнимал его, и ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Его охватывает жгучее желание, чтобы все наконец-то стало хорошо, чтобы все это тогда не случилось, чтобы была только одна причина, по которой он не помнит ту жуткую ночь, – что ее не было. Пожалуйста, пусть ее никогда не было, пусть все будет в порядке! Пусть он сможет просто позвонить своему младшему брату, как это бывает, когда у тебя есть братья!

Но ничего не будет в порядке. И не было. Вот уже почти тридцать лет все совсем не в порядке. И нельзя просто так позвонить и сказать: «Вот он я». Даже когда больше не к кому обратиться за помощью.

Глава 11

Берлин, 2 сентября, 10: 05

Дэвид Науманн отбрасывает падающую на глаза длинную светлую челку и скрепя сердце входит в приемную доктора Роберта Буга, директора отдела новостей канала TV2. Эта приемная – точно шлюз в другой мир.

– Тебе придется подождать, у него еще фон Браунсфельд. – Клара Виганд словно невзначай окидывает его взглядом: стройные ноги, синие джинсы, мятая белая рубашка, темно-синий пиджак свободного кроя. – Кофе будешь?

Дэвид кивает.

– Виктор фон Браунсфельд? У Буга? Что он тут делает? Он обычно занимается только серьезными вопросами.

Клара Виганд многозначительно улыбается, потом равнодушно пожимает плечами. Кофемашина гудит, и в чашку льется эспрессо и молоко. Виганд – блондинка, ей под пятьдесят, то есть она лет на десять старше Дэвида. В волосах уже проступает седина, на когда-то красивом лице пролегли морщины, складки у рта – будто скобки, в которые заключено ее постоянное недовольство.

Над ней дамокловым мечом нависает логотип TV2 – дизайн совсем недавно поменяли, и теперь на сочном оранжевом фоне светится бордовая цифра 2. Дэвид знает, что Виганд – незаменимая сотрудница, в противном случае Буг давно нанял бы кого-нибудь помоложе.

– Ты не в курсе, чего он от меня хочет? – спрашивает он у Клары.

– Понятия не имею.

Дэвиду кажется, что она отводит взгляд. Значит, Буг будет его отчитывать за что-то. Ну и ладно. Не в первый раз Буг влезает не в свое дело и пытается контролировать то, что происходит в отделе развлекательных программ. В лучшем случае он попросит Дэвида немного разрекламировать какую-то новую ведущую новостей, например пригласить ее на ток-шоу. Правда, непонятно, почему Буг не обратится с этим вопросом непосредственно к начальнику Дэвида.

– Да, кстати, – шепчет Виганд, протягивая Дэвиду кофе с молоком. – Тебе тут недавно звонили. Какой-то господин Ширк из банка…

Дэвид с подчеркнуто равнодушным видом кивает. «Черт! Теперь они мне уже и на работу названивают». Он чувствует, что краснеет. Наверное, это видно даже под трехдневной щетиной.

В этот момент дверь кабинета распахивается.

– Еще раз спасибо, – лебезит Буг.

В дверном проеме видно, как он горячо пожимает руку Виктору фон Браунсфельду. Фон Браунсфельду уже за семьдесят. Жилистый, седая пышная шевелюра, серый костюм сидит как влитой.

– Не за что, – снисходительно отвечает фон Браунсфельд. – Да, и пока я не забыл: «Carpe Noctem» начнет выходить первого.

– Хорошо, – поддакивает Буг.

«“Carpe Noctem”? – думает Дэвид. – Когда эту передачу включили в программу? Я что-то пропустил?»

Фон Браунсфельд кивает Бугу и энергично проходит мимо стола Клары Виганд. Краем глаза он замечает Дэвида и останавливается.

– Мы знакомы? – спрашивает фон Браунсфельд, бросая на Дэвида пристальный взгляд светло-карих глаз.

Дэвид замечает, что его седые волосы идеально уложены, но под ними просвечивает розовая кожа головы.

– Вообще-то нет. – Дэвид смущенно улыбается.

Он не знает, как вести себя с людьми, наделенными столь огромной властью.

– Я у вас работаю. – Взяв чашку в левую руку, он протягивает фон Браунсфельду правую. – В отделе развлекательных программ TV2, занимаюсь разработкой и воплощением ток-шоу и реалити-шоу.

– Понятно. – Фон Браунсфельд растягивает губы в улыбке, не обнажая зубов. Глаза при этом не улыбаются. У него сильное рукопожатие, хотя прохладные пальцы тонкие и узловатые. – И как же вас зовут?

– Науманн, – поспешно отвечает Дэвид. – Дэвид Науманн.

Фон Браунсфельд отдергивает руку – именно отдергивает, а не убирает, точно Дэвид задел его за живое.

– Науманн? Ах да, история с шоу «Treasure Castle»[5]. Скажите, вы не родственник Вольфа Науманна, оператора?

Дэвид потрясенно смотрит на него, затем кивает.

– Я его сын. Вы были знакомы?

Фон Браунсфельд, словно оправдываясь, поднимает руки. Печатка на его пальце поблескивает.

– Не совсем. Но я помню ту историю. Тогда в нашей среде ходило много слухов об этом… если вы понимаете, о чем я. Да и в прессе она не раз упоминалась.

– Да, – сдержанно отвечает Дэвид.

Он чувствует на себе любопытный взгляд Клары Виганд и понимает, что его ждет пара неприятных вопросов. Он ненавидит эти неминуемые расспросы, они до сих пор продолжаются, хотя прошло столько лет. Временами у него возникало желание вытатуировать у себя на лбу фразу «Я тоже не знаю!». Весь этот кошмар случился, пока он был заперт в своей комнате.

– Что ж, всего доброго, – вежливо говорит фон Браунсфельд, кивает и поспешно направляется к двери.

Дэвид с облегчением смотрит ему вслед. Клара Виганд выразительно покашливает и указывает на открытую дверь кабинета.

– Мистер Новости тебя уже заждался.

Кивнув, Дэвид гонит ненужные мысли прочь. Он как раз собирается войти в кабинет, когда еще кое о чем вспоминает.

– Слушай, Клара, ты не знаешь, о чем они говорили? Новая передача «Carpe Noctem»?

Виганд пожимает плечами.

– Понятия не имею. Наверное, какое-то новое шоу.

– Но оно же не на нашем канале будет выходить, верно?

– Вроде бы нет. Просто фон Браунсфельд всегда держит руку на пульсе.

– Ну ладно, – бормочет Дэвид.

Он входит в кабинет директора отдела новостей. Пара капель кофе стекает по чашке и падает на серый ковер.

Доктор Роберт Буг стоит у окна кабинета и смотрит на моросящий на улице дождь. Сейчас он немного похож на чем-то недовольного медведя гризли. Грузный – ему уже исполнилось пятьдесят, и с возрастом он начал полнеть, – квадратная челюсть, второй подбородок, густые каштановые волосы.

– Я и не знал, что твой отец был оператором, – говорит Буг, даже не здороваясь.

– Мы так громко разговаривали?

– В отделе новостей нужно держать ушки на макушке, – отвечает Буг, не оборачиваясь. – Что это за история, о которой упомянул Виктор?

«Ох, хоть ты не начинай…» – думает Дэвид.

– Неважно. С тех пор прошло почти тридцать лет. Едва ли это можно назвать новостями.

Наконец-то Буг поворачивается и смотрит на Дэвида. Его темные глаза навыкате поблескивают.

– Похоже, тебе неприятно говорить о своей семье.

«Нет у меня семьи», – думает Дэвид. Он открывает рот, собираясь дать Бугу отпор, но в этот момент в кармане жужжит телефон. «Это из банка!» – сразу приходит мысль. Он сует руку во внутренний карман пиджака и смотрит на экран – вдруг все-таки не из банка звонят? На экране высвечивается номер с кодом Берлина. Ему звонят с городского телефона. Три первые цифры номера почему-то кажутся Дэвиду знакомыми, но он не может припомнить, где их видел.

– Брось, – говорит тем временем Буг, – рано или поздно я все равно узнаю.

Дэвид убирает телефон и неприязненно смотрит на Буга.

– Слушай, тебе что, негде новостями поживиться? С каких это пор тебя интересует личная жизнь сотрудников? И вообще, зачем ты меня вызвал?

– Ничего не могу с этим поделать. – Буг в наигранном отчаянии разводит руками и ухмыляется. – Профессиональная деформация, черт бы ее побрал! Когда я слышу слова «если вы понимаете, о чем я», то сразу думаю, что из этого можно сделать что-то сто́ящее. А последний сто́ящий сюжет у нас был еще в июле. Ну, та история с Кристен.

– Кристен? Фотомодель, которая пропала без вести? А что, есть какие-то новости?

Буг качает головой.

– Бесследно пропала со всеми своими дорогущими шмотками. Ни слуху ни духу. Тело так и не было обнаружено. Ничего.

– Невероятно, – бормочет Дэвид.

– Да. Вот это сюжет! Такое можно крутить в новостях полтора месяца кряду. – Вздохнув, Буг жестом обрисовывает в воздухе заголовок: – «Супермодель Чиара Кристен пропала без следа прямо со съемочной площадки. Десяток ее модных платьев украдены…» Собственно, нам повезло, что ее так и не нашли, можно было строить какие угодно версии. Так что мы должны быть благодарны этому ублюдку.

– Ты думаешь, ее похитили?

– Конечно, фантазии мне не занимать, – хмыкает Буг. – Но я был и остаюсь реалистом. Кристен мертва, а ее труп аккуратно зарыли в каком-нибудь лесу. Эта дамочка зарабатывала около двух миллионов в год. Уж она-то точно не стала бы сбегать, прихватив с собой пару модных платьиц, которые толком и не продашь.

– Думаешь, на нее напал маньяк?

– Ну конечно. И я надеюсь, что его следующее преступление не заставит себя ждать.

– Может, до тех пор тебе стоило бы поискать какие-нибудь сюжеты на политические темы? – невозмутимо предлагает Дэвид.

– Политика. – Буг едва ли не выплюнул это слово. – Ну ее к черту! У нас частный канал. Пускай политическими сюжетами занимаются на общественном телевидении. У нас о таком и слышать никто не хочет. Слишком сложно, слишком много негатива. У нас развлекательное вещание. Речь идет о чем-то личном! Нас не интересует, что делают политики, – разве что иногда мы можем затронуть вопрос о том, как они это делают, как часто и с кем.

Дэвид закатывает глаза. Сразу видно, что у Буга плохое настроение. Правда, почему так, Дэвид не знает. Телефон в кармане его пиджака опять вибрирует, и Дэвид по привычке смотрит на экран. Тот же номер, что и раньше. Он пытается вспомнить, почему же эти цифры ему знакомы. Может, какая-то фирма-поставщик? Налоговая? Мэрия? И вдруг он вспоминает.

Полиция! Первые четыре цифры – это номер берлинской полиции. Но что им нужно от него?

Буг, воспользовавшись паузой, проходит в приемную. Его жирная задница опускается на край письменного стола Виганд.

– Кто-нибудь звонил, Клара?

Секретарша качает головой.

– Все как обычно.

– А от «мисс» Макнил что-нибудь слышно?

– Ничего.

Дэвид по-прежнему стоит с телефоном в руке и удивленно смотрит на экран. Звонки прекратились.

– Ничего! Что значит «ничего»? – передразнивает секретаршу Буг. – У нее нет времени? Или возможности связаться?

– Может, у нее желания нет. Мне-то откуда знать.

Буг пожимает плечами, игнорируя колкость Виганд.

– А что там наша Сирена?

– Вы о Лиз Андерс? Насчет ее документалки? Тоже никакого ответа. Наверное, опять куда-то запропастилась в поисках нового материала.

– Глупости! Только вчера у меня под ногами в «Линусе» путалась. Не так уж она занята, чтобы позвонить не могла. – Буг сует руку в карман и чешет себе промежность. Потом опять поворачивается к Дэвиду. – Что там с твоим «ягуаром»? – Он вздергивает брови, и на его лбу пролегают глубокие морщины.

Дэвид, поджав губы, прячет телефон в карман.

– Мы можем перейти к сути дела? Ты ведь меня сюда позвал не о машинах болтать, верно?

– Ого, – ухмыляется Буг. – Ты что, до сих пор дуешься из-за этой истории с «Treasure Castle»?

– Так, вот только давай без твоих подколов.

– Ой-ой-ой, какие мы нежные! – Он снисходительно смотрит на Дэида, на его узкий нос с горбинкой, на серовато-зеленые глаза. – Ты украл идею, и тебя поймали на горячем. Что с того? Забудь уже об этом.

– Ничего я не крал, чтоб его!

Буг пожимает плечами.

– Ну и ладно. В шоу-бизнесе идеи витают в воздухе. Стоит только присмотреться, и… – Он выразительно щелкает пальцами.

Дэвид молчит.

– Сейчас идей нет?

– Ничего конкретного, – уклончиво отвечает Дэвид.

«А если бы и были, то черта с два я стал бы их с тобой обсуждать». Он отхлебывает кофе и чувствует, что рука чуть дрожит. Черт! Никто не умеет так вывести его из себя, как Буг.

Прищурившись, директор отдела новостей наблюдает за его реакцией.

– Знаешь, я тебе даже завидую, – вздыхает Буг. – Чтобы мне сделать хорошее шоу, пришлось бы похищать какую-нибудь знаменитость. – Он сует руки в узкие карманы дорогого костюма. – А что, отличный сюжет: «Обезумевший медийщик похищает супермодель». Преступления всегда привлекают внимание. И история Кристен это подтверждает. Почему бы нам не сделать шоу, на котором будут совершаться преступления? Рейтинг будет зашкаливать.

– Потому что есть черта, которую не стоит переступать, – напоминает Дэвид. – Преступления напоказ – это уже слишком.

– Эх ты… Вечно носишься со своей политкорректностью. Не знаю, как тебе вообще в голову могла прийти идея «Treasure Castle».

– Такие шоу, как «Treasure Castle», заигрывают с границей дозволенного. А преступления в прямом эфире эту границу подрывают.

– Заигрывают, подрывают… – Буг театрально закатывает глаза. – Это все просто слова. Как по мне, так заигрывай с этой границей, если тебе так больше нравится. Только не будь ханжой.

– Что ты пытаешься мне сказать?

– Я пытаюсь сказать, что прошу тебя подумать над идеей реалити-шоу о преступности.

– Что? – Дэвид едва не лишился дара речи. – Я тебя правильно понял? Ты хочешь заказать мне разработку шоу?

– Воспринимай это как шанс. Собственно, ты вообще должен быть мне благодарен.

Отмахнувшись, Дэвид идет к двери.

– Если тебе так хочется поговорить об этом с кем-то, то почему бы не обратиться к нашему глубокоуважаемому программному директору? Уверен, он будет в восторге. И уже он может передать это задание мне. Тогда официальная процедура будет соблюдена. У тебя все?

– Я с ним уже говорил, – невозмутимо отвечает Буг, и его губы растягиваются в насмешливой улыбке.

– Ты… что? – Дэвид замирает на пороге кабинета.

– С сегодняшнего утра, вернее, с визита Виктора фон Браунсфельда, я уже не просто директор отдела новостей. Я программный директор канала.

Дэвид потрясенно поворачивается к нему. Нужно время, чтобы он в полной мере осознал значение этих слов.

– Вижу, сюрприз удался на славу. – Буг ухмыляется. – Ты, кстати, первый, кто узнал об этом. Но поздравлять меня можно будет только завтра, когда будет подписан официальный приказ. Ты же знаешь, старик у нас консерватор и любит, чтобы все было как положено.

– Фон Браунсфельд лично назначил тебя программным директором?

– He himself[6]. И теперь я перед ним в долгу, а значит, должен что-то менять на канале.

Дэвид открывает рот, но не может произнести ни слова. Внутри у него все сжимается. Доктор Роберт Буг замер перед ним как воплощенный кошмар.

– Ну вот. И если хочешь и дальше работать здесь, тебе стоит всерьез отнестись к моей просьбе.

Дэвид ошеломленно смотрит на него – и ничего не может сказать.

Смартфон Буга звенит, пробивая дыру в тишине. Гризли тянется за телефоном.

– Редакционный отдел, – бормочет он. – Ну вот и все, дорогой мой. Звони, когда что-то придумаешь. И закрой за собой дверь. – Он машет рукой, точно отгоняя назойливую муху.

Дэвид выскальзывает за дверь, правда, так ее и не закрывает. Телефон в его пиджаке звонит в третий раз. Опять тот же номер. Опять полиция.

Глава 12

Берлин, 2 сентября, 10: 24

Габриэль, вперившись пустым взглядом в стену камеры № 5 в полицейском участке, прижимает к уху трубку радиотелефона.

«Ответь, черт возьми!»

«Он не ответит, Люк».

«Он ответит. Возможно, он не стал бы брать трубку, зная, что это я. Но он этого не знает».

«А что потом? Что ты ему скажешь? Привет, это я… В последний раз мы говорили двадцать лет назад, и добром это не кончилось, но сейчас мне нужна твоя помощь…»

Пи-ип… Пи-ип.

«Сколько раз тебе повторять? Он не ответит… и он тебе не поможет».

«Поможет! В конце концов, он мой брат».

«Вот как? А мне кажется, это ты всегда был ему братом. Но он тебе… Что-то я не припомню…»

С каждым очередным гудком холодные бетонные стены камеры точно сдвигаются. Габриэлю непросто находиться в этом замкнутом пространстве. И у него горло сжимается при мысли о том, что же случилось с Лиз.

Габриэль долго не решался позвонить Дэвиду. Некоторое время назад он увидел номер брата в телефонной книге Лиз – и с тех пор выучил наизусть. Но так и не позвонил.

Пи-ип… Пи-ип…

Гудки резко обрываются.

«Он сбросил звонок», – думает Габриэль, ошеломленно глядя на поцарапанный экран старого радиотелефона.

– Что же это за адвокат такой? – хрипло осведомляется полицейский, заглядывая в небольшое окошко в двери камеры. – Никогда его нет, когда он нужен, верно? Может быть, вам нанять кого-то другого?

Габриэль видит в окошке лицо копа – мертвые темные глаза, унылая вислая бородка, как у моржа, вдруг очутившегося в пустыне. Полицейский протягивает руку за телефоном, и Габриэль отдает ему трубку.

– Мне нужно поговорить с Греллем.

– Сейчас вы можете поговорить только со мной, – ледяным тоном возражает полицейский. У него заячий подбородок, жидкие светлые волосы липнут к черепу. – А в целом, я советую называть моего начальника по званию, а не по фамилии.

Он захлопывает окошко, и Габриэль опускается на койку. Грубая ткань коричневого покрывала царапает ладони и воняет застарелым потом.

Габриэль беспокойно обводит взглядом камеру: стены от пола до середины выкрашены в салатовый цвет, выше – побелены; в центре пола зияет дыра слива; в углу приткнулись умывальник и стальной туалет – его не сорвешь, не используешь для самоубийства, не разобьешь, зато смыв работает. Габриэля одолевают воспоминания о «Конрадсхее».

«Только не теряй контроль, Люк. Подумай о чем-то другом. Та история завершилась давным-давно».

Он с трудом отгоняет от себя воспоминания, и его тут же охватывает мучительная неуверенность. Где же Лиз? Что с ней случилось?

Он смотрит на зеленые стены, на тонкие трещинки в облупившейся краске – точно вены под кожей. Зеленые. Как глаза Лиз. Только у Лиз глаза намного темнее. Умные, веселые глаза. Пронзительный, проницательный взгляд.

Лиз. Журналистка. Тогда, после «Берлинале», когда она побежала за ним по улице, Габриэль думал, что она просто хочет забрать у него пленку. Пленку, на которой видно, как он победил чемпиона по боксу в тяжелом весе – этот чемпион нанюхался кокаина и набросился на Лиз. Тем не менее Габриэль клюнул на ее наживку. Она упомянула Дэвида – и это показалось ему весомым поводом уделить этой несносной барышне еще какое-то время.

Первые десять минут они просидели в баре молча. Габриэль пил черный кофе, Лиз – черный чай. Оба не насыпали в чашки сахар. Лиз смотрела на него, будто пыталась заглянуть в самую глубину его души. Ее взгляд был острым, как клинок.

Наконец она потупилась.

– «Treasure Castle». Вам знакомо это название?

Габриэль нахмурился.

– Телепередача, – подсказала Лиз.

– Я не смотрю телевизор.

– Вообще?

– Вообще.

– Почему?

– Терпеть не могу телевидение.

Лиз приподняла бровь.

– Многое же вы терпеть не можете.

Габриэль пожал плечами.

– А Дэвид Науманн? Его вы тоже терпеть не можете?

Габриэль отвернулся.

«Что я тебе говорил, Люк? Это была ужасная идея. И зачем тебе было туда идти?»

«Я просто хотел его увидеть. Посмотреть, как Дэвид сейчас выглядит, черт!»

«Глупости. Ты разве не понимаешь, к чему это может привести?»

«К чему?»

«К тому, что у тебя будут неприятности, естественно!»

«При чем тут вообще Дэвид? Ей нужна была помощь».

«Помощь! Ну конечно. И тебе, конечно же, нужно было вмешаться и спасать ее задницу».

«Ладно, прекрати. Сам знаю».

«У тебя серьезная проблема с тем, что ты рвешься спасать все задницы подряд. А теперь думай, как от нее отделаться».

Габриэль посмотрел на Лиз. Ее зеленые глаза точно производили вскрытие его души. Он знал, что лучше не задавать этот вопрос, но не сдержался:

– Так что с Дэвидом Науманном?

– «Treasure Castle» – это передача, которую он создал, реалити-шоу про поиск сокровищ. Произвело настоящий фурор. И сделано было отлично. Сейчас идет не только в Германии, права на адаптацию шоу выкупили еще в четырнадцати странах.

Габриэль равнодушно смотрел на нее.

– Вы правда не смотрите телевизор? – рассмеялась Лиз.

– Я ведь уже сказал, – отрезал Габриэль.

Она улыбнулась, и черты ее лица смягчились.

«Соберись, Люк. Она чертова журналистка. И ей нужна пленка. Ей нужна только пленка».

– Вы поэтому брали у него интервью?

– В целом, да. – Лиз кивнула. – Я хотела прояснить вопрос с судебным иском.

– Каким еще иском?

– Ну, передача пользуется колоссальным успехом. Но роялти, то есть выплаты за авторские права, якобы полагаются другому человеку. Ходят слухи, что Науманн украл чужую идею. У него могут быть большие неприятности. Речь идет о нескольких миллионах.

Нескольких миллионах? Габриэль попытался сохранить невозмутимое выражение лица.

– И каковы его шансы доказать свое авторство?

Лиз пожала плечами.

– Почему вас так интересует Науманн? Откуда вы его знаете?

– Это долгая история, – пробормотал Габриэль.

– Да бросьте, – настаивала Лиз. – Quid pro quo.

– Что?

Лиз улыбнулась.

– Это на латыни: то за это. Услуга за услугу. Я вам что-то расскажу, и вы мне что-то расскажете.

Габриэль поджал губы.

– Ну ладно. Впрочем, если не хотите, можете не говорить.

– Мы знакомы целую вечность. С детства, – подумав, недовольно проворчал Габриэль. – Я спас его из горящего дома.

Глаза Лиз широко распахнулись.

– Похоже, вам нравится спасать людей.

В ответ Габриэль криво улыбнулся.

Теперь, вспоминая об этом, он ежится от той ее фразы. Сколько беспомощности и страха было в голосе Лиз прошлой ночью… А он ее не спас.

Встав, Габриэль подходит к тяжелой двери, отметив, что серый металл не раз вскрывали лаком. Он колотит в дверь кулаками, но уже после пары ударов в плече вспыхивает боль и приходится остановиться.

Вскоре открывается маленькое окошко, за ним – морж с мертвыми глазами.

– Комиссар Грелль… – Габриэль старается говорить как можно вежливее. – Мне нужно поговорить с комиссаром Греллем.

Губы полицейского растягиваются в ехидной усмешке.

– Зачем?

– Пожалуйста, мы с вами это уже обсуждали. По той же причине, что и вчера ночью. Мне нужно выйти отсюда. Я никак не связан с убитым в парке, и я могу это доказать.

– Послушайте, тут каждый хочет выйти. И все утверждают, что не имеют ни малейшего отношения к преступлению, по подозрению в котором их задержали. Наш разговор ходит по кругу. Тем не менее скажу еще раз: если вы хотите выйти, то скажите мне, что вам известно, и уже я решу, звать ли комиссара Грелля.

«Всегда нужно говорить с главным, и никогда – с мальчиками на побегушках». Золотое правило Юрия Саркова. И в основном оно срабатывало. Только не в этом случае.

– Ну хорошо. – Габриэль едва сдерживается. – Главное, чтобы вы связались с ним поскорее.

– Посмотрим, – уклончиво отвечает Морж. Прядь жирных светлых волос падает ему на лицо, и он неуклюже заправляет ее за ухо. – Итак?

– Тот мужчина в парке… Когда его убили, я был в Лихтерфельде.

Морж приподнимает брови, и его веснушчатый лоб идет складками.

– Ну надо же! И когда же, по-вашему, было совершено убийство?

– Между половиной двенадцатого и двенадцатью…

– И откуда вы это знаете? Вы врач? – перебивает его Морж.

– Нет. – Габриэль уже почти рычит. – Но это было трудно не заметить.

Полицейский недоверчиво хмыкает.

– Где вы находились с половины двенадцатого до полуночи?

– В Лихтерфельде, как я уже и сказал. Кадеттенвег, 107, это в получасе езды на машине от парка. Там сработала сигнализация, которую обслуживает «Питон». Это охранная фирма, где я работаю.

– Вас кто-то видел на улице Кадеттенвег?

– Нет. Но я выехал из офиса фирмы в половину двенадцатого и без четверти двенадцать прибыл на место.

– Вы выключили сигнализацию? Есть электронный протокол или что-то в этом роде?

– Нет. – Габриэль запинается. – Не успел. Я приехал, в доме были следы, похоже, туда вломился вор. И в доме кто-то еще был. Ворота на улицу и дверь дома были открыты. Я спустился в подвал, где отключается сигнализация, и прямо рядом с установкой висело какое-то платье, совсем новое на вид, что странно. Черное такое, блестящее, явно из дорогой ткани. Но тут позвонила моя девушка, ей срочно нужна была помощь, она была тяжело ранена. Кто-то напал на нее в парке Фридрихсхайн. И я сразу помчался к ней.

– А сигнализацию вы так и не выключили?

– Нет.

Морж втягивает носом воздух, но его вислые усы при этом даже не подрагивают.

– А свидетели? Есть кто-то, кто может подтвердить ваши слова?

– Берт Коган, мой коллега из офиса. И мой шеф, Юрий Сарков. Я созванивался с ним в двадцать минут двенадцатого, когда был с Коганом в офисе.

– Еще кто-нибудь?

Габриэль вспоминает об аварии и вздыхает.

– В двух улицах от Кадеттенвега я попал в небольшую аварию. Столкнулся с темно-синим «ягуаром». В машине сидели мужчина и женщина. На женщине был меховой жакет с леопардовым узором. Мужчина был за рулем. Он неожиданно выскочил из-за поворота, и я оцарапал ему корпус машины.

– Вы говорили с ними?

– Нет. – Габриэль отворачивается к стене. – Я едва задел их. Я сразу помчался дальше. Но я уверен, что женщина хорошо меня разглядела.

Полицейский невозмутимо взирает на него.

– Вы знаете, что это уклонение водителя от ответственности?

Габриэль кивает, но молчит.

– Вы записали номер «ягуара»?

Он качает головой.

Морж усмехается.

– Ну хорошо. Мы проверим ваши показания, и я поговорю с комиссаром Греллем. Но даже если это правда, вы все равно вляпались в крупные неприятности. Мой коллега, на которого вы напали, до сих пор в больнице. – Он отворачивается и собирается закрыть окошко.

– Подождите. Я имею право на телефонный звонок.

Полицейский замирает и раздраженно смотрит на Габриэля, затем нехотя протягивает ему трубку.

– И уж постарайтесь на этот раз дозвониться до этого типа. Одно вам скажу наверняка: если ваша история – ложь, то вам даже адвокат не поможет отсюда выбраться.

Габриэль берет грязную трубку. Дэвид, конечно, не адвокат. Но сейчас Габриэлю и не нужен адвокат. Он думает о Лиз, представляет себе ее лицо, рыжие волосы, хоть и почти прямые, но такие непослушные, вечно торчат во все стороны.

«Ты проклятый идиот, Люк».

«Почему? Потому что я рассказал копам о том, что уехал с места аварии?»

«Ты мне зубы не заговаривай. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду».

«Да заткнись уже», – шепчет Габриэль.

«Я просто хочу тебе помочь».

Глава 13

Берлин, 2 сентября, 10: 42

У Дэвида сводит желудок. Слишком много кофе. Слишком много Буга. Зайдя в туалет, он смотрит на себя в зеркало. Помятая белая рубашка, бледное лицо, измученные зеленые глаза, морщины у рта, которые с каждым днем становятся все глубже. Дэвид пытается улыбнуться, хотя сейчас ему совсем не весело. И он понимает, что по нему это видно.

Он закатывает рукава пиджака и рубашки, открывает холодную воду и подставляет под нее руки. И только когда в туалет кто-то заходит, Дэвид вытаскивает запястья из-под холодной воды и делает вид, что просто смывал с рук мыло.

Чтобы пройти к его кабинету кратчайшим путем, придется проходить мимо приемной Буга, поэтому Дэвид делает крюк через длинный коридор монтажного отдела. Слева и справа тянутся двери. Тут шумно, как в курятнике. За дверями монтируются новостные и развлекательные передачи. Воздух полнится обрывками интервью. В кабинете № 8 перекраивается новостной ролик о Бенедикте XVI, а напротив (дверь № 15) на экране застыло изображение обнаженной силиконовой груди. В № 7 монтируют дискуссию банкира и кредитного консультанта. Дэвид горько улыбается.

Он открывает дверь из отдела монтажа в отдел компьютерной графики, когда в его кармане опять вибрирует телефон. Не останавливаясь, Дэвид пытается на ходу достать мобильный, но тот запутался в складках ткани. Дэвид переводит взгляд на карман, дергает телефон, и вдруг натыкается на что-то головой. В ушах шумит, он теряет равновесие, за что-то цепляется и спотыкается.

– Черт! Что…

– Ай!

Дэвид потирает ушибленную голову. Прямо перед ним, на полу отдела компьютерной графики, сидит Шона Макнил и тоже потирает лоб. Ее карие глаза возмущенно поблескивают.

– Да что ж такое! Мне тут что, зебру на полу нарисовать, чтобы спокойно ходить можно было? – Постанывая, она ощупывает кожу, скрытую роскошной каштановой шевелюрой.

– Прости, я… тут телефон… – Он опять сует руку в карман, но телефон уже затих. Дэвид смущенно смотрит на девушку.

Шона Макнил молча протягивает руку, и он помогает ей подняться. Встав, она встряхивает головой, и непослушные каштановые локоны рассыпаются по плечам.

– Перезагрузка, – бормочет она. Ироническая улыбка играет на ее губах. – Это ты так избавляешься от неугодных тебе сотрудников?

– Почему неугодных? – опешив, переспрашивает Дэвид.

– После нашего последнего проекта от тебя ни слуху ни духу, вот я и подумала…

– Чепуха. Все было в порядке. Мы же взяли проект в работу, ничего там не правили, никак твою работу не меняли, никаких «ухулучшений». Ты же смотрела передачу?

– Конечно, смотрела. – Шона поправляет небрежно наброшенную рубашку, и на мгновение в вырезе становится виден ее спортивный лифчик. – Но я предпочла бы что-нибудь услышать из твоих уст.

– Но ты же знала, что мне понравились сделанные тобой титры.

Шона закатывает глаза.

– Ох, чувак… Вы, мужики, любую с ума сведете.

– Серьезно. Я говорил, что мне нравится твоя работа, – настаивает Дэвид, прилагая все усилия, чтобы смотреть ей в глаза. А не ниже.

– Говорил? Ты имеешь в виду, произносил слова, как это бывает, когда люди разговаривают друг с другом? Например, «отличная работа» или «крутые титры получились»? – Насмешливо улыбаясь, она качает головой. – Прости, что-то не припоминаю.

Дэвид пожимает плечами. Он тоже не помнит, что в тот день происходило, а что нет. Он был слишком занят наблюдением за тем, как Шона работает, как ее тонкие длинные пальцы порхают над клавиатурой и с удивительной точностью создают компьютерную графику для его передачи. Говорить ничего не приходилось, только кивать. Тогда у Дэвида была лишь одна проблема – нужно было постоянно следить за тем, чтобы его взгляд не соскальзывал ей в вырез, вот как сейчас. Дэвида изумляло то, что Шона вовсе не пыталась привлечь к себе внимание. Свободного кроя рубашка сидела на ней как влитая, рукава с прорезями трепетали при движении. Рубашка отлично смотрелась с кедами фирмы «Конверс» и винтажными пилотскими часами. Казалось, ей нужно прикосновение воздуха к коже, эта открытость, чтобы дышать, а не соблазнять. И вдвойне удивительно, что она связалась с этим эгоистичным куском дерьма.

Заметив, куда вновь устремился его взгляд, Дэвид поспешно поднимает голову, заливаясь краской.

– Хорошо, что тебе хоть потом становится стыдно, – снисходительно отмечает Шона.

Что она имеет в виду? Дэвид терпеть не может краснеть. Нет уж, сейчас он найдет, что ответить!

– Так что, у тебя теперь неприятности?

– Почему это?

– Из-за сходства с дизайном «Мистикс». – Дэвид едва сдерживает ухмылку, видя выражение, проступившее на ее лице.

– Черт! Я думала, никто не заметит.

– Все в порядке. В нашем деле каждый что-то у кого-то заимствует.

– Так ты доволен?

Дэвид уклончиво кивает головой – непонятно, имеет он в виду «да» или «нет».

– Вау! – Шона наклоняет голову к плечу. – Какой изумительный комплимент! Теперь, в завершение дела, ты в знак благодарности мог бы пригласить меня на ложку сахара. Ну и чашка кофе к этой ложке тоже бы не помешала.

Дэвид невольно смеется – впервые за этот день.

– Я бы с удовольствием, но я сегодня был у начальства… – Он мотает головой наверх, в сторону этажа, где находятся кабинеты топ-менеджеров. – И у меня сложилось впечатление, что Мистер Новости срочно хочет с тобой встретиться. Не хочу переходить ему дорогу, ты же знаешь, какой он у нас.

Лицо Шоны каменеет.

– Я что-то не так сказал? – смущается Дэвид.

– Ему уже другая дорогу перебежала, – бормочет Шона.

– Что?

– Ох… – Девушка краснеет. – Похоже, слухи еще не распространились. Странно. Почему-то я думала, что со мной такого не случится.

Дэвид потрясенно смотрит на нее. Ему нужно время, чтобы осмыслить услышанное.

– Буг – как бродячий пес, – медленно говорит он. – Должен пометить каждое чертово дерево в городе. И не понимает, что прямо у его будки – самое красивое деревце в городе.

Шона хмурится, но потом улыбается.

– Знаешь, это самый дурацкий и самый красивый комплимент, услышанный мной за сегодня. Причем самый дурацкий и самый красивый одновременно. Должна сказать, теперь тебе не отвертеться от ложки сахара.

Дэвид опять краснеет. Он чувствует себя школьником.

В этот момент в кармане у него снова жужжит телефон.

Глава 14

Берлин, 2 сентября, 10: 51

– Если он и в этот раз не возьмет трубку, то больше никаких звонков, ясно? – рычит усатый полицейский.

Габриэль сидит, прижимая трубку к уху, смотрит на унылый пол камеры и надеется, что этот морж как-нибудь ненароком сунет свои усы в шредер. И вдруг гудки в трубке сменяются щелчком. Габриэль задерживает дыхание.

– Науманн. – У Дэвида всегда был не очень низкий голос, но звучит он неожиданно по-взрослому.

– Привет, – хрипло говорит Габриэль. – Это я.

На другом конце воцаряется тишина.

– Дэвид?

«Только не бросай трубку», – думает Габриэль. Тишина длится, кажется, целую вечность.

– Габриэль? Это ты?

– Да.

Дыхание Дэвида в трубке – словно шум прибоя.

– Удивлен? – смущенно спрашивает Габриэль.

– Я… Нет. Скорее шокирован.

– Давно уже списал меня со счетов, да?

Молчание.

– Ну ладно, – бормочет Габриэль. – Все в порядке. Я не жалуюсь.

– Ты… ты как? – спрашивает Дэвид.

Габриэль задумывается, что же на это ответить, но в дверь стучат. Морж подносит к окошку свои наручные часы и выразительно указывает на циферблат.

– Слушай, Дэвид, – поспешно говорит Габриэль. – Все это сейчас неважно. Я должен…

– Где ты, черт побери, был?! – наконец не выдерживает Дэвид. – Я думал, ты… то есть… Ты как сквозь землю провалился. В последний раз мы виделись в «Конрадсхее». Сколько лет с тех пор прошло? Двадцать? И теперь ты появляешься, как черт из табакерки, звонишь мне и делаешь вид, будто ничего этого не было?

– Дэвид, это важно, послушай меня! У меня проблема, я…

– У тебя всегда какие-то проблемы, – презрительно заявляет Дэвид.

Габриэль поджимает губы.

– Речь не обо мне, а о моей девушке. На нее напали в парке Фридрихсхайн, и теперь она исчезла.

– Обычно такими делами занимается полиция.

– Ты же знаешь, что я думаю о копах.

– Ну да. К тому же ты ведь все равно как раз у них, верно?

Габриэль замолкает. Он смотрит на окошко в двери камеры. Морж повернулся к двери спиной, и сейчас видна только его зеленая форма.

– Что тебе от меня нужно, Габриэль? Я имею в виду, если твоя девушка пропала, почему ты сам ее не ищешь? При чем тут я?

– Ты и не должен ее искать. Мне просто нужно, чтобы кто-нибудь обзвонил больницы, ну и все такое. Я очень волнуюсь.

– Кто-нибудь… – ровным голосом повторяет Дэвид. Габриэль мог бы поклясться, что сейчас он качает головой. – Тебе нужно, чтобы кто-то позвонил в больницу.

Габриэль прикусывает губу.

– Нет. Конечно нет. Мне нужен ты!

– А почему ты сам не позвонишь?

– Я… меня задержали.

Следует неприятная пауза.

– Тебя задержали?

– Все не так, как ты думаешь, не волнуйся. У нас тут просто возникло небольшое недоразумение.

– О нет, – стонет Дэвид. – Ты в тюрьме, да?

– Да не в тюрьме я, – поспешно говорит Габриэль. – Меня арестовали, я в полицейском участке. И скоро выйду отсюда.

– Ну да. Понятно. Недоразумение. – Дэвид вздыхает. – Что ты натворил?

– Это сейчас…

– Неважно? – раздраженно перебивает его Дэвид. – А что важно? Мне двадцать лет пришлось привыкать к мысли, что ты мертв или еще бог знает что с тобой случилось, а теперь ты как ни в чем не бывало звонишь мне из камеры и я должен разыскивать твою пропавшую подружку? Что за бред?! Ты из психушки сбежал? Или наркотой обдолбался? Ты представляешь себе, какой это все бред?

«Из психушки».

Габриэль поджимает губы.

– Ты мне не веришь, – горько говорит он.

Молчание.

Только дыхание Дэвида в трубке.

– Ладно, – наконец сдается Дэвид. – Прости меня, ну, насчет психушки. Но серьезно, я не знаю, во что должен верить. В последний раз, когда я тебя видел, тебя силком запихнули в смирительную рубашку. Ты был просто недееспособен.

– Меня накачали наркотой.

– Ты сам себя много лет накачивал наркотой.

– Ах, вот, значит, как дело-то было! Хорошо, что ты напомнил! – У Габриэля живот сводит от ярости. – Но если даже и так… Неудивительно после того, что они со мной вытворяли.

– Не думаю, что у них была какая-то альтернатива…

– Это у меня не было альтернативы. У меня! – кричит Габриэль.

«Наш разговор ходит по кругу, – думает он. – Мы едва начали говорить, а он уже пошел по кругу».

– Дэвид, послушай. Неважно, что тогда случилось. Я не принимаю наркотики уже почти девятнадцать лет. Ты должен мне поверить. Пожалуйста.

Дэвид ничего не говорит. Тишина накатывает и отступает, как волны, бьющие в песчаный берег.

– Ты ходишь на могилу? – спрашивает Дэвид.

Габриэль вздрагивает. Этот вопрос застает его врасплох, как грабитель в темном переулке.

– Иногда, – говорит он. На самом деле после похорон он был там всего один раз. – А ты?

– Каждые два-три месяца.

На мгновение Габриэль вспоминает царившее раньше в их отношениях доверие. Тогда, в той общей детской с голубыми стенами и окошком, в которое стучал дождь. С постером Люка Скайуокера на стене и игрушечными световыми мечами на полке. Все видится ему настолько ясно, отчетливо, будто он смотрит на свою жизнь из озаренного светом Зазеркалья. Та жизнь, где были постеры, полки и кровати. И родители. У Габриэля сжимается горло, ему приходится откашляться.

– Помоги мне, Дэвид. Пожалуйста.

– Хорошо. Я попытаюсь.

От облегчения кружится голова.

– А знаешь, – задумчиво говорит Дэвид, – что сейчас ты впервые меня о чем-то попросил?

– Что?

– Серьезно. Мне кажется, это самые рассудительные слова, которые я от тебя когда-либо слышал.

Габриэль потрясенно молчит.

– Когда на нее напали?

– Прошлой ночью, во Фридрихсхайне, около полуночи.

– Хм… Фридрихсхайн. Частная клиника «Вивантес» находится прямо у парка.

Габриэль, опешив, присвистывает.

– Черт! И как я не подумал!

– Наверное, ее отвезли туда. Эта больница ближе всего. Я заеду туда. Как ее зовут?

– Кого?

– А ты как думаешь, кого? – передразнивает Дэвид.

– Ну да. Лиз. Лиз Андерс.

– Лиз Андерс? – Дэвид потрясенно молчит. – Та самая Лиз Андерс?

Габриэль раздумывает, что ему сказать на это. «Да»? Почему-то этот ответ кажется ему неподходящим. Он представляет, как брат замер в задумчивости. Отдельные мысли наваливаются друг на друга, как костяшки домино, и вся конструкция рушится. Щелк-щелк-щелк…

– Ты встречаешься с Лиз Андерс? Журналисткой? То есть ты уже давно живешь здесь, в Берлине?

– Да.

– Насколько давно?

– Насколько давно я живу в Берлине?

– О господи, да! Прекрати тянуть кота за хвост.

– Я отсюда и не уезжал.

Еще одна костяшка домино. Щелк… Наверное, Дэвид думает, как Габриэлю удалось не пересечься с ним в городе за последние двадцать лет.

– Это… это безумие какое-то, – бормочет Дэвид. – Я…

– Так, хватит, – прерывает разговор полицейский. – Время вышло. Хватит. – Он стучит по узкой планке у окошка, на которую обычно ставят тарелку с едой.

– Мне нужно заканчивать разговор, – поспешно говорит Габриэль. – Я с тобой свяжусь, как только…

– Эй, я же сказал, хватит! – Морж стучит ладонью по двери.

– Ладно-ладно. – Габриэль передает ему трубку.

Голос Дэвида все еще слышится.

– Алло? – переспрашивает Морж. – Кто это? – Он слушает, затем презрительно фыркает. – Подозрение в убийстве, – говорит он и отключается.

Подозрение в убийстве. От этих слов у Габриэля мурашки бегут по спине, хотя он и знает, насколько абсурдна вся эта ситуация.

– Что это за адвокат такой? – спрашивает Морж.

– Мне не нужен никакой чертов адвокат!

Полицейский качает головой, словно кто-то только что сказал ему, мол, Солнце вращается вокруг Земли, а не наоборот. Резким движением он захлопывает окошко.

«Ну надо же, – ворчит голос в голове Габриэля. – Этот коп звезд с неба не хватает. Но по сравнению с тобой этот толстяк – просто гений».

«Оставь меня в покое».

«Именно о том и речь, Люк. О покое. Этого-то я и хочу. Вот только то, что ты вытворяешь, ни к какому покою нас, к сожалению, не приведет. Мы тут с тобой застрянем надолго. “Мне не нужен адвокат”! Вот что за дерьмище, а? Ты что, думаешь, нас Дэвид отсюда вытащит? После того как коп ему сказал, что тебя обвиняют в убийстве?»

«Главное, что Дэвид позаботится о Лиз».

«Лиз! Да сколько можно?! Ты нас обоих убьешь, ты это понимаешь?»

Глава 15

Берлин, 2 сентября, 10: 58

Дэвид стоит посреди коридора. Опускает телефон в карман пиджака. «Подозрение в убийстве».

Он оглядывается в поисках Шоны, но та уже куда-то ушла. Из монтажной доносятся обрывки интервью, один и тот же обрывок повторяется снова и снова.

Габриэль…

Как часто Дэвид думал о том, что его брат мертв, умер от передозировки. Или навсегда остался в психиатрической клинике. Или сидит в тюрьме. Да, он списал его со счетов. И как часто он представлял себе, что было бы, если бы Габриэль был жив и оставался в здравом рассудке, если бы с ним можно было поговорить, так, как раньше, до той ужасной ночи. Ночи, разрушившей всю его жизнь.

А теперь еще это!

Габриэль живет в Берлине. Жил здесь все это время. Мало того, он еще и встречается с Лиз Андерс. Дэвид пытается себе это представить, но не может, точно что-то блокирует эту мысль в его сознании.

Человек, который ненавидит телевидение, встречается с тележурналисткой?

Дэвид вспоминает последний документальный фильм Лиз Андерс «История фон Браунсфельда». Три серии по сорок пять минут, посвященные семидесятилетнему миллиардеру, уже давно не показывавшемуся на публике. То, что ей удалось провести съемку на вилле Виктора фон Браунсфельда на острове Шваненвердер, стало настоящей сенсацией. Более того, это было чудом. Не говоря уже о самом интервью.

Фон Браунсфельду уже много лет удавалось избегать внимания прессы – во многом потому, что он контролировал значимую часть медиарынка, например TV2 и медиахолдинг БMC. Удивительно доверительное общение Лиз Андерс и Виктора фон Браунсфельда вызвало много кривотолков у ее конкурентов, но те, кто знали Лиз, понимали, что у нее есть талант не только выводить интервьюируемых из себя, но и очаровывать их. Она умела подобрать ключик к разнообразнейшим людям. Идея об отношениях Лиз Андерс и фон Браунсфельда была абсурдна. Но еще абсурднее было представление о том, что она встречается с Габриэлем.

– Все в порядке? – Шона выглядывает из своего кабинета. – Ты выглядишь так, будто увидел призрака.

«Туше». Дэвид смотрит в ее глаза – и тонет в них. Карие глаза с крошечными светлыми вкраплениями, точно янтарь…

– Мне… мне нужно идти. В больницу.

Шона едва заметно хмурится, затем кивает и, протянув руку, достает откуда-то из недр кабинета сумку с макбуком.

– В больнице есть сахар? Если да, то я тебя отвезу.

– Что? – Дэвид удивленно смотрит на нее. – Я даже не знаю, в какую больницу нужно ехать. Мне вначале нужно позвонить.

– Если на нее напали в парке Фридрихсхайн, – растягивая слова, говорит Шона, – то ее наверняка отвезли прямиком в клинику «Вивантес». «Скорая» всегда отвозит пациента в ближайшую больницу.

Дэвид выразительно смотрит на нее.

– Ты говорил очень громко. – Шона пожимает плечами.

– Ладно… – бормочет Дэвид. – Спасибо, я сам съезжу.

– Тебе вернули «ягуар»?

Дэвид чувствует, что краснеет, и Шона прикусывает губу.

Глава 16

Берлин, 2 сентября, 11: 38

Габриэль беспокойно мечется по камере, расхаживая туда-сюда вдоль лежанки. Пол под его ногами отполирован до блеска – след беспокойства и отчаяния, оставшийся после долгих десятилетий пребывания в этой камере арестованных. Этот закольцованный путь отражает движение его мысли.

Где Лиз? Пройти, повернуться, пройти. Где Лиз? Пройти, повернуться, пройти… И так далее, до бесконечности.

В отчаянии он бьет кулаком по бетонной стене, и в плече мгновенно отзывается боль. Но она хотя бы способна его отвлечь.

В замке поворачивается ключ, со скрежетом двигается металлический засов. Дверь распахивается, и на пороге, широко расставив ноги, возникает Морж. Рядом с ним – его коллега: светлые волосы стрижены под машинку, ноги кривые, шея толстая, квадратная челюсть неутомимо пережевывает жвачку.

– На выход. – Морж кивает головой в сторону коридора. В его вислых усах видны хлебные крошки. – Шеф хочет вас видеть.

– Ну наконец-то.

Габриэль выходит из камеры в коридор, где кривоногий хватает его под руку. Боль волной прокатывается по плечу.

Полицейские ведут его мимо других камер. Они минуют внушительного вида дверь и оказываются в голой комнате с обшарпанными серыми стенами и коричневато-желтым линолеумом на полу. В центре комнаты стоит стол на металлических ножках. На поцарапанной деревянной столешнице установлен микрофон, перепутавшиеся провода тянутся к старенькому магнитофону. Сиденья пластмассовых стульев шероховатые, как наждачная бумага. Над столом нависает погнутая лампа, судя по виду – еще времен ГДР.

Кривоногий указывает на один из стульев у стола, запирает замок и садится у двери.

Габриэль устраивается за столом, повернувшись к двери спиной. Стул поскрипывает. Он еще неудобнее, чем кажется на вид. За спиной Габриэля полицейский чавкает жвачкой – невероятно раздражающий звук.

Двадцать минут спустя в комнату вваливается Грелль. Его окружает аура никотина, дешевой туалетной воды и плохого настроения.

– Господин Науманн… – Грелль обрушивает весь свой вес на жалобно поскрипывающий стул и смотрит Габриэлю в глаза.

На нем тот же вельветовый костюм, что и вчера, белки глаз покрылись сеточкой лопнувших сосудов. Комиссар, не отрывая от Габриэля взгляда, включает магнитофон.

– Дело 1443 27-1000/5, управление полиции № 5, полицейский участок № 5, допрос касательно убийства Пита Мюнхмайера. – Он указывает также дату, время, имя Габриэля и свое собственное. – Господин Науманн, где ваш адвокат?

– Мне он не нужен. – Габриэль чувствует, как холодеет в животе.

Грелль удивленно смотрит на него, словно сомневаясь в его дееспособности.

– Ну хорошо. – Вздохнув, комиссар пожимает плечами. – Так даже легче. – Он горько улыбается. – Господин Науманн, вчера ночью в парке Фридрихсхайн был убит молодой человек по имени Пит Мюнхмайер. – Запнувшись, Грелль сверяется с потрепанной записной книжкой. – Возраст – двадцать четыре года, безработный, проживает в Берлине. Вы знали этого юношу?

– Нет.

– Однако же вам удивительным образом удалось в точности назвать моему коллеге время убийства. Где вы находились между половиной двенадцатого и полуночью?

– На улице Кадеттенвег в районе Лихтерфельде, в Берлине. Или же по дороге туда. В четверть двенадцатого в «Питон» поступил сигнал от включившейся сигнализации в доме по адресу Кадеттенвег, 107. Я сел в машину фирмы и сразу же отправился туда.

– Этому есть свидетели?

– Как я уже говорил, это могут засвидетельствовать мой коллега по фирме «Питон» Берт Коган и мой начальник Юрий Сарков, – монотонно отвечает Габриэль. Он понимает, что Грелль уже знает ответ на этот вопрос, но должен еще раз проговорить все в рамках официального допроса.

Грелль, не спуская с него глаз, кивает.

– В каком состоянии вы обнаружили дом?

– Ворота были открыты, горела красная лампа сигнализации, дверь в дом была приоткрыта. Дом нежилой, но внутри я обнаружил свежие следы. Похоже, кто-то добрался до сейфа над каминной полкой.

– Сейфа?

– Да. Над каминной полкой висит картина, за ней спрятан сейф.

– Что значит «добрался»?

Габриэль пожимает плечами.

– Сейф был открыт и пуст. Больше я вам ничего сказать не могу.

– Хм… Значит, открыт и пуст. И еще вы говорили о каком-то дорогом блестящем платье в подвале?

– Да, прямо возле установки сигнализации.

– Хм… Странное место для платья. – Грелль чешет в затылке, а потом поглаживает себя по голому черепу, будто его мозг – это верный пес, которого нужно потрепать за ухом. – А знаете, что еще странно? Мы не обнаружили по указанному вами адресу никакого платья. Как вы это объясните?

– Понятия не имею. – Габриэль хмурится.

– Хм… – вот уже в который раз произносит Грелль. – А где вы были, когда вызывали «скорую» госпоже Андерс?

– Еще на Кадеттенвег.

– А затем?

– Я все бросил и помчался в парк. Там уже была полиция. Увидев труп, я подумал, что это моя девушка.

– Но это оказалась не госпожа Андерс. Вы удивились?

– Удивился? Я вздохнул с облегчением. Послушайте, я очень волнуюсь. Лиз где-то там, и никто не знает, где именно. С ней что-то случилось. Она не из тех, кто просто так позвонит и поднимет панику.

Грелль задумчиво кивает.

– Может быть, и так, но…

– Почему бы вам просто не поехать к ней и не проверить мои слова? – с жаром предлагает Габриэль. – Или не позвонить ей?

– Если вам от этого станет легче, мы ездили к ней домой. Котениусштрассе, верно? И звонили тоже.

Сердце Габриэля бьется чаще.

– И?..

– Ее не оказалось дома.

– Значит, теперь вы мне верите?

Грелль чешет в затылке.

– Проблема в записи на ее автоответчике: «Лиз Андерс. Я сейчас собираю материалы для нового фильма и не могу вам перезвонить. Пожалуйста, оставьте сообщение».

Простонав, Габриэль проводит ладонью по лицу.

– У нее всегда такое сообщение на автоответчике. Те, кто с ней знаком, знают, что достаточно назваться – и она непременно перезвонит.

– Но вы признаёте, что госпожа Андерс, бывает, исчезает на пару дней или даже недель?

Габриэль в ярости смотрит на комиссара.

– Вы начнете что-то предпринимать, только когда ее труп обнаружит патруль, да?

– Так, как это произошло с господином Мюнхмайером, вы хотели сказать?

Габриэль закусывает губу и под столом сжимает пальцы левой руки на запястье правой, чтобы сдержаться.

Грелль улыбается, словно наделен рентгеновским зрением и может смотреть сквозь столешницу.

– Когда вы уехали из того дома на Кадеттенвег, вы выключили сигнализацию? – вкрадчиво спрашивает он.

– Нет.

Грелль молча смотрит на него, а затем, опираясь на стол, подается вперед и, щурясь, заглядывает Габриэлю в глаза. Тень от его носа ложится на губы, словно разрезая их на две половинки.

– И как вы объясните тот факт, что ночью кто-то все же выключил сигнализацию?

Габриэль потрясенно замирает.

– Понятия не имею.

– Как по мне, о многом вы не имеете понятия, – негромко продолжает Грелль. – Входная дверь была закрыта, более того, заперта. Как и ворота.

Габриэль ошеломленно смотрит на него, открывает рот, собираясь что-то сказать, но так и не решается.

– И знаете, что мне сказал ваш начальник, господин Сарков? Он отдал четкое распоряжение – на Кадеттенвег должен был поехать ваш коллега Коган, а не вы! – Грелль с довольным видом откидывается на спинку стула. В полумраке комнаты его лицо белеет бледным ликом луны.

– Я знаю, – бормочет Габриэль. – И все же туда поехал я. У Когана проблемы с ногами.

– С ногами, значит, – отзывается Грелль. – Ага. Но нам он об этом ничего не сказал. По его свидетельским показаниям, он поехал на Кадеттенвег, где не обнаружил ничего подозрительного, выключил сигнализацию, запер дверь и ушел.

– Глупости! – хрипло возражает Габриэль. – Коган просто боится, что Сарков вышвырнет его с работы за то, что он туда не поехал. Если бы он сейчас был здесь, то рассказал бы совсем другую историю.

– Потому что тогда вам удалось бы его запугать? – Грелль пристально смотрит на Габриэля.

– О господи, нет! Потому что все так и было!

Глаза Грелля поблескивают в полумраке. За спиной Габриэля слышится мерное чавканье – кривоногий со своей жвачкой.

– Итак, давайте подведем итоги, – с неестественным дружелюбием произносит Грелль. – У нас есть два свидетеля, утверждающих, что на Кадеттенвег ездил Коган, а не вы. Вы описали много подробностей касательно особняка, где сработала сигнализация, однако же ваши показания не подтвердились. Например, черное платье в подвале, очевидно, существовавшее только в вашей неуемной фантазии. Но вы по-прежнему утверждаете, что ваша версия событий является правильной, а все остальные – ложными, я верно понимаю?

Габриэль кивает.

Грелль подхватывается на ноги, и лампочка подрагивает от его резкого движения.

– Тогда потрудитесь объяснить, как вы могли так точно установить время смерти? Вы ясновидящий? Или, может быть, вы случайно взглянули на часы, перерезая горло господину Мюнхмайеру?

– Нет, – сдавленно отвечает Габриэль. Все его тело напряжено. – Я же дотронулся до этого дурацкого трупа! Через полчаса после смерти тело холодеет, но трупное окоченение начинается только через час после смерти. Тело того парня было холодным, но не окоченевшим. И если в этот момент посмотреть на часы, то не надо быть гением, чтобы установить время смерти. Довольны?

Грелль поджимает губы.

– Послушайте… – Габриэль изо всех сил старается держать себя в руках. – Ваш коллега ведь рассказал вам, что я попал в небольшую аварию по дороге в парк? Вам просто нужно найти тех людей на «ягуаре». Это займет не больше пяти минут. Просто посмотрите вчерашние заявления о дорожных происшествиях от одиннадцати до полуночи. Я уверен, что водитель «ягуара» и его спутница меня узнают.

Грелль задумчиво кивает, и его губы растягиваются в улыбке.

– Ну да, точно. Ваше бегство с места аварии. Я чуть не забыл.

Габриэль переводит дух, чувствуя, как напряжение отступает. Уж лучше обвинение «побег виновника ДТП с места аварии», чем «убийство».

– На самом деле это заняло у меня куда меньше пяти минут. Но я должен вас разочаровать. Никто не подал заявление о ДТП. Никаких аварий. Ничего.

– Что?! – Габриэль потрясенно смотрит на комиссара. – А почему, по-вашему, корпус моей машины выглядит как груда металлолома?

– Возможно, это следы давнишней аварии. – Грелль цинично усмехается. – Авария, которой не было… Исчезнувшее само по себе платье… Закрывшаяся сама собой дверь… Друг мой, либо у вас галлюцинации, либо вы пытаетесь меня надуть.

– Не знаю, что вам на это ответить. – На мгновение глаза Габриэля вспыхивают. – Но я не могу отделаться от впечатления, что вам просто очень хочется меня подставить.

– Подставить? Но ведь вы сами навлекли на себя неприятности дачей ложных показаний. Не говоря уже о нападении на сотрудника полиции… Впрочем, учитывая вашу историю, это и неудивительно. И, призна́юсь честно, после всей той чуши, которую вы тут рассказали, я вовсе не уверен, что смогу засадить вас в обычную тюрьму.

– О чем вы? – ровным голосом спрашивает Габриэль, прекрасно понимая, что Грелль имеет в виду.

– Оказалось непросто отыскать кого-нибудь, кто смог бы вспомнить вас, ведь прошло уже двадцать лет. Доктор Армин Дресслер – единственный врач, который до сих пор практикует.

Габриэль замирает. Грелль безжалостно буравит его равнодушным взглядом темных глаз.

– Он сразу согласился уделить нам немного времени, чтобы осмотреть вас. Завтра в семь утра, перед работой, он зайдет сюда. И тогда подумаем, как нам действовать дальше.

У Габриэля начинает кружиться голова, руки дрожат – срабатывает что-то вроде павловского условного рефлекса.

«Я же тебе говорил, Люк! – плачет голос в его голове. – Разве я не советовал тебе не терять контроль? Никогда не терять контроль…»

Глава 17

Местоположение неизвестно, 2 сентября

Лиз словно окружена ватой, ватой толщиной в целый метр, и эта вата поглощает все, оставляя лишь пару тихих звуков. Нос девушки распух. Лиз висит на канатах, нет, трубках, и одна трубка торчит из ее горла, толщиной с человеческую ногу – или вовсе и не ногу, а с соломинку, всего лишь соломинку? Лиз на дне глубокого озера, она утонула, но соломинка тянется к поверхности воды, и сквозь нее кое-как проникает воздух.

Тело одеревенело, похолодело.

Лиз знает, что у нее есть глаза. Она пыталась открыть их, но кто-то словно сшил ей веки, и она смотрит на внутреннюю поверхность этих век, а по ним пробегают, вспыхивая и угасая, точно молнии, образы.

Например, стальная рука, сжавшая ей горло, и вот она протягивает руку за белым телефоном, но пальцы сжимают пустоту. Или еще – тяжелый башмак летит ей прямо в лицо, он все ближе, все больше… Башмак попадает ей в лицо, и она знает, что должно быть больно, но ничего не чувствует. Даже не чувствует, есть ли у нее живот. Живот, в котором сокрыто ее дитя.

И вдруг какие-то ощущения возвращаются к ней.

Что-то теплое касается места, где должны быть ее глаза. И сознание Лиз, все ее чувства сосредоточиваются на этом источнике тепла, на одной-единственной точке, как ищет спасительный лучик света затерявшийся под водой аквалангист, блуждающий по дну озера.

И вдруг Лиз понимает, что это. Рука. Кто-то опустил ладонь ей на лоб. До ее слуха доносится тихий писк приборов, что-то шуршит, ее бросает в холод, и она чувствует прикосновения металла к телу. По коже бегут мурашки, затем кто-то накрывает ее простыней.

«Сейчас». Лиз вкладывает в это движение все оставшиеся силы. Ее веки подрагивают.

– Ш-ш-ш… – доносится до нее женский голос.

Лиз открывает глаза, и ее ослепляет яркая вспышка света. Щурясь, она различает на фоне светлой стены чьи-то смутные очертания: белый халат, белокурые локоны до плеч. В ослепительно белой комнате эта женщина кажется почти невидимкой. Она смотрит на монитор с какими-то цифрами и извилистыми линиями. Монитор стоит прямо у кровати и тихо пищит.

«Слава богу, это больница!»

– Вы меня слышите? – Медсестра устремляет взгляд на нее. В голосе женщины слышится странное напряжение. И грусть.

Лиз кивает. Она хочет спросить: «Где я?» – но трубка в горле мешает говорить.

Медсестра улыбается. Безрадостная улыбка, но все же это улыбка.

– Вас пришлось подключить к аппарату поддержки дыхания. Поэтому вы интубированы.

Лиз опять кивает.

Зрачки постепенно приспосабливаются к свету, и теперь комната кажется куда темнее. Ее взгляд мечется по стенам. Ни окон, ни цветов, ни другой кровати. Неважно. Ее хотя бы поместили в отдельной комнате. Лиз ненавидит больницы всем сердцем, но еще больше она не любит лежать в одной палате с другими людьми. Вечные визиты родственников, чужой храп и кашель…

«Спасибо, Габриэль. Но где же он? Где Габриэль?»

Она пытается повернуть голову, посмотреть на дверь, но тут вспыхивает острая боль в ребрах. И в тот же миг Лиз пронзает страх: «Ребенок! Что с ребенком?»

Она с трудом поднимает правую руку и ощупывает живот. В руке у нее катетер.

– Я полагаю, с ребенком все в порядке, – равнодушно говорит медсестра, глядя на живот Лиз. Глаза у нее серые.

«Слава богу!»

Но почему ее «все в порядке» звучит так, словно все вовсе не в порядке?

– Он сейчас придет, ему еще нужно позвонить, – вдруг шепчет ей сестра. – Просто лежите спокойно. Это самый лучший вариант.

«Лежите спокойно». Лиз невольно улыбается. Как будто она может не лежать. И почему медсестра говорит шепотом? Кто сейчас придет? Габриэль? Врач? Лиз устало закрывает глаза и погружается в дрему.

Глава 18

Берлин, 2 сентября, 12: 59

– Здесь нельзя парковаться, сдай немного назад. Я видел больничную парковку во-он там…

Шона резко нажимает на тормоза и проворачивает руль влево.

– Именно поэтому я и езжу на джипе. – Она заезжает на ухоженную лужайку и останавливает машину прямо между двумя молодыми деревцами.

Зеленовато-синий, цвета морской волны «ленд ровер», с легкостью преодолев высокий бордюр, замолкает.

– Ну что, зайдешь туда сам?

Дэвид смотрит сквозь лобовое стекло на четырехэтажное кирпичное сооружение. Клиника «Вивантес», Фридрихсхайн. Ему становится не по себе. Вздохнув, он расправляет плечи.

– Если хочешь, пойдем со мной.

Он выходит и захлопывает дверцу джипа. Порыв холодного ветра бросает ему в лицо пыль с крыши машины. Посеревшая дверца давно просит лакировки.

– Скажи, я правильно поняла, что речь идет о Лиз Андерс? – Шона обходит капот радиатора. – Той самой Лиз Андерс?

Дэвид удивленно смотрит на нее.

– Вы знакомы?

– Ну знаешь, трудно работать на телевидении и не знать это имя. Миссис журналистика. Сирена. Что с ней?

– На нее якобы напали. – Дэвид ускоряет шаг.

Над клиникой нависает серое небо. В широкой застекленной двери на мгновение вспыхивает его отражение, затем дверь с тихим шипением открывается, и Дэвид видит огромный вестибюль, белый, как айсберг. Тут пахнет мастикой и стерильностью. Дэвиду хочется развернуться и сбежать. Больницы и клиники, какими бы они ни были, вызывают в нем то же чувство, что и тогда. Хотя Дэвиду было всего семь лет, каждая мельчайшая подробность впечаталась в его сознание, начиная от имени медсестры на бейджике и заканчивая запахом горелого, исходившим от его пижамы, которую мальчик наотрез отказывался снимать.

Он щурится, и воспоминание о том запахе отступает. В глубине вестибюля, слева, простирается невероятно длинный дубовый прилавок – кажется, что это цельный деревянный брус поразительных размеров. За ним восседает человек-гора. Менеджер. Дэвид направляется прямо к нему.

– А ты тут при чем? – спрашивает Шона.

– Я ни при чем. Это связано с моим братом. Лиз Андерс, похоже, его девушка.

– Упс… Да у вас настоящая медийная семейка. Твои родители тоже на телевидении работают?

Дэвид мрачнеет.

– Они умерли.

– Ох… Прости, я не знала.

– Все в порядке.

Он поджимает губы. На самом деле все вовсе не в порядке. Воспоминания возвращаются, образы затягивают его в водоворот, бурлят, как вода после прыжка с вышки, очень яркие – он уже давно не вспоминал об этом в таких подробностях. Свежая, еще не свернувшаяся кровь, два трупа, дым выедает глаза, вонь… Стук из подвала. Габриэль как одержимый тянет его за руку. «Бежим». Его тонкие пальцы холодные и скользкие, на нем любимая пижама с Люком Скайуокером, такая же, как у Габриэля, только на пару размеров меньше. Мама лежит на полу, на ее голове и груди зияют раны, один глаз смотрит в потолок, руки и ноги неестественно вывернуты, как и у папы. Под папой растекается огромная багровая лужа. Двигаться тяжело, будто вокруг – зыбучие пески. Габриэль что-то кричит, тянет его за руку, но он…

– Чем могу помочь? – раздраженно осведомляется менеджер.

Дэвид встряхивается, отгоняя воспоминания. Перед ним сидит менеджер, лицо у него мучнисто-белое, зрачки сужены.

– Да, простите. Мы ищем госпожу Лиз Андерс. Она находится в этой больнице?

Менеджер щурится.

– Андерс? Это имя я сегодня уже слышал, подождите минутку. – Он смотрит на монитор и вводит в поле поиска фамилию.

– На нее прошлой ночью напали в парке и, вероятно, доставили сюда.

– Ага, – бубнит громила и впечатывает еще какие-то данные.

– Так где же она?

– Ну, по крайней мере тут ее нет.

– Ее тут нет? Вы уверены?

– Если я говорю, что ее тут нет, значит ее тут нет.

– Может быть, вы могли бы нам подсказать, в какую больницу ее доставили?

– Нет, даже при всем желании.

– Простите, – вмешивается Шона, наклоняясь над прилавком так, чтобы ее вырез оказался на уровне глаз менеджера. – Скажите, может быть, в отделе экстренных вызовов знают?

Менеджер отрывает взгляд от экрана, смотрит на Шону, и его взгляд сползает к небрежно застегнутой рубашке.

– Эм… Да… Ага…

– Может быть, вы могли бы… – Шона проводит рукой, рисуя в воздухе телефонную трубку, – позвонить им и выяснить это для нас?

– Послушайте, я… эм… – Он пытается отвернуться, но взгляд тянется к вырезу. – Минутку.

Словно под гипнозом, он подносит руку к трубке и нажимает кнопку быстрого набора, все еще тщетно пытаясь изменить направление своего взгляда.

– Гельмут? Ага, это я. Слушай, вы вчера привозили Лиз Андерс? На нее вроде бы напали вчера в парке, тут, во Фридрихсхайне… Да, уверен… Знаю я, знаю. Ничего? Вообще никого из Фридрихсхайна? Ты уверен?

– У нее рыжие волосы, ей лет за тридцать, – говорит Дэвид.

– Мне тут подсказывают, рыжие волосы, около тридцати пяти лет… Нет? Странно. Полицию? Да, отличная идея, попробуй. – Менеджер прикрывает трубку ладонью и, глядя на Шону, поясняет: – Он сейчас у полицейских спросит, минутку.

Кивнув, Шона барабанит пальцами по прилавку. Дэвид вздыхает, обводя взглядом вестибюль. Он злится на себя за то, что пришел сюда. Вероятно, достаточно было просто позвонить.

– Что-о?! – потрясенно переспрашивает менеджер.

Дэвид и Шона невольно вздрагивают.

– Понимаю. Только мужчина. Да. Да. Ладно. Спасибо.

Он кладет трубку и пожимает плечами.

– Простите. Сами слышали. Никакой Лиз Андерс. Вчера и сегодня ее в больницы города не привозили. И не было неопознанных жертв нападений, по крайней мере женщин. Действительно, в полицию вчера ночью сообщили о том, что в парке Фридрихсхайн совершено нападение на женщину. Но на указанном звонившим месте обнаружен только труп мужчины.

– Труп мужчины? – Дэвид сразу думает о Габриэле, заключенном в камеру в полицейском участке, и о разговоре с копом.

– Ну, по крайней мере о нападении на женщину полиции так ничего и не удалось выяснить. Никаких следов.

– Ох, ладно. – Дэвид кивает. – Большое вам спасибо.

«Ну конечно, – думает он. – Как могло быть иначе. Габриэль – это Габриэль».

– Может, в «скорой» еще раз уточним? – предлагает Шона.

Дэвид морщится.

– Да ну. Я не думаю, что это что-нибудь даст.

Шона удивленно смотрит на него, но Дэвид игнорирует ее взгляд.

– Слушай, у меня желудок уже до коленей свисает – я сегодня кофе выпил неимоверное количество. Давай заглянем в столовую, посмотрим, нет ли тут чего съедобного.

– Я не против, – соглашается Шона.

Они молча идут в сторону столовой, но уже после пары шагов Дэвид понимает, что сейчас ему кусок в горло не полезет.

Едва появляется Габриэль, все летит к чертям! Что же все это значит? Этот внезапный звонок из участка, нападение, которого не было, труп в парке…

– Эй, погодите! Эй! Да обождите же!

Дэвид оглядывается. Толстый менеджер машет ему рукой, протягивая коричневый конверт.

– Я тут кое-что нашел.

Дэвид возвращается к прилавку.

– Я так и знал, что имя той женщины мне почему-то знакомо. Вот, это передали моему коллеге. – Он отдает Дэвиду конверт. – Вы Габриэль Науманн?

– Нет, – удивленно отвечает Дэвид. – Я его брат.

– Сойдет. Главное, что я избавлюсь от этой штуки.

Дэвид машинально сжимает пальцы на конверте. Коричневая бумага подбита ватой, внутри лежит что-то довольно тяжелое, а сам конверт – размером с газету. На бумаге неровным почерком выведены красные буквы:

«Срочно! Габриэлю Науманну от Лиз Андерс».

Дэвид, совершенно сбитый с толку, переворачивает конверт. Ничего.

– Отдадите брату?

– Да, конечно. Большое спасибо.

Качая головой, он возвращается к Шоне.

– Что это? – спрашивает она.

Дэвид пожимает плечами.

– От Лиз Габриэлю. Понятия не имею, что бы это значило.

– От Лиз? Я думала, на нее напали. Или она оставила это тут еще до нападения?

– Это было бы странно, нет? Почему бы перед нападением она стала предполагать, что Габриэль будет искать ее здесь? Зачем ему приходить именно в эту клинику и спрашивать о ней?

– Верно. Странно все это. Разве что на нее вообще никто не нападал и она просто хотела, чтобы Габриэль заехал сюда и забрал этот пакет.

Дэвид молча смотрит на конверт.

– Откроешь?

– Не уверен. – Он крутит конверт в руках, еще раз проверяя обратную сторону, но на коричневой бумаге ничего нет.

– Обычно все, связанное с Габриэлем, приводит к каким-то неприятностям.

– Ну, раз тебе еще нужно подумать об этом… то давай пока зайдем в эту замечательную столовую.

В столовой безлюдно, как и в вестибюле, все заливает яркий свет, в горшках растения на гидропонике. Вид у них не очень-то здоровый – как, должно быть, и у людей, которые приходят сюда обедать.

Дэвид, точно не замечая ничего вокруг, садится на мягкий стул, кладет конверт на пластиковую столешницу и погружается в свои мысли. Шона идет к стойке и покупает порцию не очень аппетитного на вид салата, два бутерброда и две диетические колы.

– Ну что, к тебе вернулся дар речи?

– Хм…

– Ладно. Раз проголодался, налетай. – Она ставит поцарапанный оранжевый поднос на стол и садится напротив Дэвида.

– Прости. Все это довольно…

– Странно? – заканчивает фразу Шона, наклоняя голову к плечу.

Дэвид пытается улыбнуться, но у него не очень получается.

– Не хочу лезть не в свое дело… – Шона сует в рот огромный салатный лист. – Но ходят слухи, что если выговориться, то станет легче.

– Ты предлагаешь мне услуги психолога?

– Ну конечно. Я, знаешь ли, на досуге подрабатываю психотерапевтом. – Пожав плечами, Шона с аппетитом жует салат.

Дэвид улыбается.

– И как, помогли твои познания в психологии в общении с Бугом?

– О господи, нет! – Шона презрительно фыркает. – Ему не психотерапия нужна, а терапия широкого спектра действия.

– Это еще что такое?

– Ну, знаешь, как бывают антибиотики широкого спектра действия. От всего.

Дэвид устало улыбается.

– Как вообще получилось, что ты знаком с Лиз Андерс?

– Она делала обо мне репортаж, давно это было. Речь шла в первую очередь о «Treasure Castle». Но, учитывая ее манеру задавать вопросы, очень быстро всплыли сугубо личные темы. С тех пор мы почти не пересекались.

– Я правильно поняла, что ты не знал о ее отношениях с твоим братом?

Дэвид кивает, глядя на бутерброд – из булочки выглядывают края вареной колбасы и лист салата.

– Собственно говоря, я даже не знал, есть ли у меня вообще брат. И вот три часа назад он мне позвонил.

Шона приподнимает брови.

– На студии, когда ты сбил меня с ног?

Дэвид кивает, отворачиваясь.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Зимой 1987 года.

– Двадцать лет назад?!

– Тогда Габриэль лежал в психиатрической больнице, в закрытом отделении. Проблемы с наркотиками, и не только. Он не мог сам избавиться от наркозависимости, это продолжалось слишком долго. Он полностью утратил контроль. Либо на кого-то набрасывался, либо спал, забившись в угол. – Дэвид вздыхает. – Мой брат – психопат, его поведение было непредсказуемо и становилось только хуже. Все его боялись, даже я. Правда, я не думаю, что он причинил бы мне вред. Для него я всегда оставался младшим братиком, малышом Дэвидом, которого нужно защищать. Но на самом деле кто-то должен был защитить его – в первую очередь, от самого себя.

– А я думала, что ты из благополучной семьи.

– Ну да, более-менее. Но мне довелось наслаждаться семейной идиллией только до семи лет. Тогда… погибли наши родители.

– О господи… Что произошло? Несчастный случай?

– Ну… На самом деле так и не удалось выяснить, что же случилось.

Шона хмурится. Она чувствует, что Дэвид чего-то не договаривает, но не расспрашивает его.

– Как бы то ни было, после этого нас поместили в приют имени принцессы Елизаветы Прусской, на севере Берлина, район Хермсдорф. Все случившееся полностью выбило Габриэля из колеи. И неудивительно. Мне тоже пришлось нелегко, но с ним все происходило несколько иначе…

– Из-за наркотиков?

– Нет, проблемы с наркотиками начались позже. Он был агрессивным, избивал других детей в приюте. Раз пять-шесть побои были настолько тяжелыми, что детей приходилось отправлять в больницу. А потом он напал на директора приюта, сломал ему нос и пару ребер. После этого его отправили на юг Берлина, в Фалькенхорст. Там находится приют для трудновоспитуемых детей, в одной из бывших нацистских вилл на берегу Хафеля. Но и там с ним не справились, чуть что – и он нападал на всех и вся.

– А потом?

– Угодил в психиатрическую больницу, в закрытое отделение клиники «Конрадсхее». Визиты туда были сущим кошмаром. Я чувствовал себя так, будто очутился в тюрьме штази[7]. Зарешеченные окна, двери без ручек, телевизор за небьющимся стеклом. В последний раз я туда приходил в декабре 1987-го, незадолго до Рождества. У Габриэля была ломка, в очередной раз.

– Ломка? Я думала, он был в закрытом отделении. Там могут быть антипсихотические препараты, но наркотики…

Дэвид пожимает плечами.

– Ну да, в теории их там быть не должно. Но всегда есть способ чем-то разжиться. По крайней мере, санитары нашли в его комнате увесистый пакет с таблетками. Кроме того, им постоянно приходилось вкалывать ему седативные средства – галоперидол и другие препараты. Что там было наркотиком, а что – лекарством, я никогда и не понимал. – Дэвид молчит, разглядывая бутерброд. – Когда я вошел в его комнату, он лежал на кровати, связанный ремнями. Но едва санитар вышел, как Габриэль вдруг высвободил руки. Понятия не имею, как ему это удалось. Но это же Габриэль, с ним постоянно что-то такое случается… Он страдал манией преследования, пребывал в каком-то взбудораженном состоянии и хотел выбраться оттуда, из больницы. Сбежать. И у него был безумный план, по которому я должен был помочь ему.

– Как же он хотел сбежать?

– У него был кухонный нож. – Дэвид смотрит на бутерброд с колбасой, на поцарапанный поднос, на мелкие трещинки в пластмассе, разбегающиеся во все стороны. – Он приставил нож мне к горлу и хотел выйти, используя меня как заложника.

Шона, лишившись дара речи, смотрит на него.

– Он поклялся мне, что все будет хорошо. Самое безумное то, что я ему поверил. Он скорее убил бы себя, чем допустил, чтобы со мной что-то случилось. В общем, ситуация полностью вышла из-под контроля. Чистое сумасшествие. Я просто испугался. Сама мысль о том, что он натворит, выйдя наружу… – Дэвид вздыхает. Его глаза остекленели, взгляд обращен внутрь. – На первом же пункте охраны я вырвался и позвал на помощь. Габриэль такого не ожидал. Потребовалось пять санитаров, чтобы запихнуть его в смирительную рубашку. Он не проронил ни слова, только отчаянно сопротивлялся. Если бы он хоть кричал… А когда они его скрутили, пришлось делать ему укол…

– О господи… – бормочет Шона.

Дэвид проводит кончиком пальца по трещинке в подносе и умолкает. Взгляд Габриэля навсегда запечатлелся в его памяти. Голубые глаза – как у отца. Бездонное озеро – и неведомо, что скрывается в его глубинах. В тех глазах не было упрека, не было злости, не было даже печали. Этим взглядом Габриэль прощался с братом. Укол подействовал через пару секунд, и озеро затянули водоросли, глаза потускнели.

– Твой брат, похоже, настоящий псих, – тихо говорит Шона.

Дэвид, кивнув, кривит губы, пытаясь улыбнуться.

– Он всегда считал себя Люком.

– Кем?

– Люком. Скайуокером.

– Из «Звездных войн»?

Дэвид кивает.

– Мы очень любили эти фильмы, особенно первый. Вся комната была обклеена постерами.

– У него шизофрения? Поэтому он лечился?

– Психиатр в «Конрадсхее» говорил о более или менее сильно выраженных шизоидных эпизодах и мании преследования. Когда начинался приступ, его накачивали галоперидолом, это сильный нейролептик. Тогда Габриэль становился похожим на робота и некоторое время вел себя спокойно. – Он пожимает плечами. – Правда, иногда у меня складывалось впечатление, что он притворяется, просто чтобы его не трогали.

Шона перехватила печальный взгляд Дэвида.

– Ну что тут скажешь… Твой брат был в хорошей компании, ведь миллионы детей хотели быть Люком.

– Но проблема в том, что ведет он себя не как Люк, а как Энакин Скайуокер.

Шона чувствует, как мурашки побежали по коже. Встряхнувшись, она отводит взгляд.

– А что сейчас? Эти приступы продолжаются?

Дэвид шумно вздыхает.

– Понимаешь, у меня складывается впечатление, что у него прямо сейчас обострение. – Он опускает взгляд на столешницу.

Где-то неподалеку слышится приглушенный звон телефона.

– Это твой? – спрашивает Дэвид.

Шона качает головой, оглядываясь.

– По-моему, – тихо говорит она, – телефон звонит в конверте.

Дэвид удивленно смотрит на коричневый пакет с красными каракулями, вибрирующий в такт звонку.

Глава 19

Местоположение неизвестно, 2 сентября

В начале Лиз слышит какой-то звук, доносящийся точно издалека, с той стороны этих затянутых ватой небес. Кто-то поворачивает ключ в замке. И стены – стены, которые она не видит, не может увидеть, – вдруг начинают двигаться, приближаются, пытаются поймать этот звук в ловушку, запереть в этой крошечной комнатке, ее комнатке в больнице. «Я сплю, – думает она. – Никто не станет запирать комнату в больнице». Слышится шуршание, потом кто-то входит в палату. Лиз хочет открыть глаза, но это так же сложно, как и в прошлый раз. «Ну, еще минуточку, – думает Лиз. – Еще немножечко отдохну».

Она чувствует, как кто-то подходит к кровати. «Пусть это будет Габриэль, ну пожалуйста!» Кто-то приподнимает покрывало, прохладный влажный воздух касается ее тела.

«Врач», – разочарованно думает Лиз.

Ей не хочется открывать глаза. И все же она знает, что нужно это сделать. Только если она будет в сознании, когда врач осматривает ее, ей удастся избавиться от трубки в горле. Только если у врача сложится впечатление, что она пошла на поправку, он выпишет ее из больницы.

Лиз открывает глаза, и вновь все кажется ей невероятно ярким. Медсестра отошла к стене, она почему-то очень напряжена. Справа у кровати стоит высокий худощавый мужчина в белом халате.

Лиз смотрит на его лицо – и ее охватывает ужас.

На мгновение она думает, что очутилась в пространстве кошмара – или ее сознание затуманивают какие-то препараты. Врач улыбается. Ему лет пятьдесят, но его лицо выглядит безукоризненно, лицо ангела, почти нет морщин, и даже они не портят его красоту, не мешают ему выглядеть моложаво. Перед ней стоит мужчина с ликом греческого полубога – если бы не вторая половина его лица.

Эта вторая, правая половина лица выглядит так, будто с нее содрали кожу, потом приложили обратно и заштопали на скорую руку, оставив уродливые шрамы. Глаз немного опущен вниз, на нем нет ресниц, нет одной брови, и от этого взгляд кажется холодным и жестоким. Врач смотрит на ее живот.

Лиз вдруг понимает, что совершенно беззащитна перед ним. Ей хочется вскочить, бежать, но не хватило бы сил даже на то, чтобы подняться.

«Соберись, дура! Этот мужчина – твой врач, и он не виноват в том, как выглядит!»

Врач улыбается, не сводя взгляда с ее живота. Правой рукой он приподнимает край тонкого больничного халата и задирает его до груди, так что Лиз теперь обнажена.

Когда он выпускает халат, его пальцы издают странное поскрипывание, и Лиз замирает. Это не рука из плоти и крови. Это протез. В ужасе она смотрит на гладкую искусственную руку, выскальзывающую из-под края халата. И вдруг все кусочки головоломки становятся на свои места.

«Металлическая рука!»

Перед ней стоит тот самый мужчина из парка. Ухмылка вспарывает изуродованную часть лица, превращая ее в ужасную маску. Левая, здоровая рука скользит по внутренней стороне бедра Лиз. Медсестра закрывает глаза, прижимаясь к стене. Указательный палец мужчины касается лобковых волос Лиз и проводит по ее животу невидимую прямую линию к точке между сосков.

Лиз начинает бить дрожь.

– Поздравляю, Лиз, – ледяным тоном произносит мужчина. Голос у него не звонкий, но и не глухой. – Мы отпразднуем потом, в один очень-очень особенный день. Но вначале мне нужно дозвониться до нашего гостя. – Его ухмылка сменяется мечтательной улыбкой. – Он должен взять трубку. Ты даже представить не можешь, как долго я этого ждал. И как мне не терпится узнать, что же он скажет.

Грудь мужчины поднимается и опускается, он явно возбужден. Его дыхание касается обнаженного живота Лиз. Женщине хочется отодвинуться, чтобы не ощущать этого, но она не контролирует свое тело. «Гостя? – в отчаянии думает она. – Какого еще гостя?»

– И я подобрал тебе подходящее к случаю платье, – шепчет мужчина. – Когда время наступит, все будет так, как полагается. Все будет идеально. И он будет страдать, когда увидит тебя. Ему покажется, словно кожа… – он наклоняется, и дыхание касается груди Лиз, – словно его кожа объята пламенем.

Онемение, усталость, слабость – Лиз больше не ощущает их. Адреналин пульсирует в ее венах. Теперь она осознает ужас ситуации. Ей хочется кричать, но трубка в горле давит на голосовые связки. И вдруг ей отчаянно хочется вновь потерять сознание. Дыхание сбивается, ей кажется, что она делает вдох и выдох одновременно, и от этого задыхается. Ей хочется вернуться на дно того озера или очутиться в каком-то другом месте, где не будет страха. Где не будет отчаяния.

И ее желание исполняется пугающе быстро.

Мужчина в белом халате вводит какую-то прозрачную жидкость в резервуар капельницы и повышает скорость внутривенного вливания.

– Будем надеяться, ему не потребуется много времени, чтобы найти телефон, – шепчет мужчина. – Иначе мне придется послать ему кое-что другое, принадлежащее тебе. – Его взгляд скользит по ее рукам и ногам.

Дрожь постепенно становится слабее.

«Габриэль! Где же ты? Забери меня отсюда!» – еще успевает подумать Лиз, прежде чем препарат уносит ее в далекие манящие просторы, где ей не придется чувствовать все это.

Глава 20

Берлин, 3 сентября, 06: 27

Габриэль изо всех сил дергает за рукоять, но световой меч застрял. «Вытащи его, Люк, скорее, ну же, не медли! Она умрет, и это твоя вина». Но его руки… они такие маленькие. И меч светится красным, красным, как…

Но почему красным? У него ведь синий световой меч. Меч Люка всегда был синим.

Габриэль смотрит вниз и видит свои ноги. Маленькие пальцы, детские пальцы, а между ними – что-то рыхлое. И оно воняет рвотой. В руках у него видеокамера, и он смотрит на свое тело сквозь нее. В видоискателе все кажется каким-то далеким, и даже запах становится слабее.

– Нам нужно уходить, – шепчет ему на ухо Дэвид.

Габриэль смотрит на брата и потрясенно замирает. Почему Дэвид такой большой? Словно взрослый. На Дэвиде ослепительно белый врачебный халат и очки в никелированной оправе. Волосы почему-то уложены набок. Дэвид улыбается, зубы у него тоже белоснежные. И вдруг он достает шприц.

Видеокамера начинает пищать – мерный, как биение сердца, звук. В видоискателе мигает значок заряда батареи. Аккумулятор разрядился. И вдруг камера вспыхивает, изображение рвется, и все вокруг объято тьмой, и из этой непроглядной темноты доносится голос, голос его отца, точно глас Божий:

– Подъем на завтрак!

И эти слова повторяются, повторяются…

– Подъем на завтрак!

И Габриэль больше не может выносить этот голос, он тянется за пистолетом.

Такими крошечными пальцами орудовать неудобно, Габриэлю едва удается спустить курок. Раздается звук выстрела – или это чья-то ладонь хлопает по металлической поверхности?

Но отец все не умирает, он кричит:

– Подъем!

И следующий выстрел звучит так громко, что Габриэль открывает глаза. Сон лопается, как пузырь с ядом.

– Эй, просыпайтесь, дружище. – Морж хлопает ладонью по двери камеры. – Завтрак.

Габриэль вскидывается в холодном поту, дрожит, точно больной старик.

– Ладно, ладно, – бормочет он и подходит к двери.

Полицейский передает ему жестяную тарелку и тонкий пластиковый стаканчик.

Кофе горячий, и стакан жжет Габриэлю пальцы. Булочка на вкус как поролон, но в нее хотя бы положили сыр и салями.

Полчаса спустя засов со скрежетом отодвигается в сторону и дверь открывается.

– На выход, – говорит Морж. – Мозгоправ пришел.

Габриэль встает, от резкого движения кружится голова. Этой ночью он почти не сомкнул глаз. Он пытался уснуть, но на границе сна его подкарауливали кошмары.

Кривоногий опять хватает его за плечо и ведет в комнату для допросов. В нос Габриэлю бьет запах мяты. Даже сейчас, в семь утра, полицейский продолжает перемалывать челюстями жвачку.

Комната для допросов все так же уныла и плохо освещена, как и вчера. Габриэль садится на тот же стул, спиной к двери, а кривоногий, чавкая, занимает место у выхода.

Пять минут спустя дверь распахивается и в комнату проникает аромат дорогого мужского одеколона. Габриэль не поворачивается, он не забыл, каким одеколоном пользуется доктор Дресслер. Этот запах до сих пор вызывает в нем тошноту. Худощавый старик обходит стол. Он не в белом халате, как прежде, а в темно-синем костюме великолепного кроя и такой же темно-синей рубашке.

Доктор Дресслер бросает на стол связку серебристых ключей, с полдюжины, и среди них – черный электронный ключ от «порше». На шее у Дресслера розовый галстук, узел небрежно ослаблен.

– Я рад снова видеть тебя, Габриэль. – Водянистые голубые глаза врача поблескивают за стеклами солнцезащитных очков фирмы «Рей Бен». Волосы поседели, но остались такими же густыми, как и прежде. И, как всегда, аккуратно зачесаны направо. – Пусть нам и пришлось встретиться при таких обстоятельствах. Я могу присесть?

Габриэль молча смотрит на него.

Его ладони покрываются по́том, они гладкие и скользкие, как кожаные перчатки.

Дресслер садится, опускает пальцы с маникюром на исполосованную царапинами столешницу и смотрит Габриэлю в глаза.

– Как у тебя дела?

Габриэль скрещивает руки на груди и молчит.

– Я знаю, Габриэль, ты волнуешься. Не сто́ит. Я здесь, чтобы помочь тебе, – отеческим тоном произносит Дресслер.

– Мне не нужна помощь.

– Мне сказали, что у тебя проблемы, – Дресслер торжествующе ухмыляется. – Может быть, я что-то не так понял?

Габриэль прикусывает губу. Ему кажется, что его связали и он не может пошевелить ни руками, ни ногами. Он ненавидит Дресслера за то, что даже по прошествии столь долгого времени этот человек все еще вызывает в нем то же самое чувство.

– Не знаю, как вы могли бы мне помочь. Или вы переквалифицировались и работаете адвокатом после того, как выяснилось, что на поприще психиатрии вы полный неудачник?

Улыбка Дресслера мрачнеет.

– Едва ли «неудачник» – подходящее слово в такой ситуации. Мои методы лечения приносили свои плоды, но тогда в клинике «Конрадсхее» они были несвоевременными. С тех пор прошло уже двадцать лет, и теперь, оглядываясь назад, я едва ли вспоминаю тот краткий миг своей жизни. Я уже шестнадцать лет преподаю психиатрию в университете и выступаю в роли эксперта, когда меня приглашают для консультаций по диагностике. Вот и в данном случае меня вызвали сюда в качестве эксперта, чтобы оценить твое физическое, а главное – психическое состояние.

– Все в порядке с моим состоянием.

– А как там старый добрый Люк? Как у него дела? – улыбается Дресслер. – Тот голос все еще спрашивает о нем?

«Главное – не ляпни ничего лишнего, – шепчет голос в голове Габриэля. – Ты ведь его знаешь. Ты знаешь, какой он!»

– Люка больше нет, – говорит Габриэль.

– А голос?

– А что голос?

– Что ты ему говоришь, когда он спрашивает о Люке? В смысле, должен же ты ему что-то отвечать.

– Что Люка больше нет.

Дресслер щурится, его взгляд точно змея, которая пытается заползти Габриэлю в глаза.

– Тот факт, что ты произнес эту фразу, означает, что голос все еще звучит в твоей голове, верно? А когда появляется голос, вскоре появится и Люк.

«Прямо как раньше! Этот говнюк от тебя не отвяжется!»

«Успокойся!»

«Что значит успокойся?! Он перекручивает твои слова, а ты хочешь, чтобы я успокоился? Ты что, не видишь, что происходит? Давай же, набей ему морду!»

Голоса в сознании Габриэля переплетаются с мыслями, разрастаются, и ему кажется, что голова вот-вот лопнет.

– Да пошли вы! Почему бы вам не свалить в крысиную нору, из которой вы выползли? – Ему едва удается скрывать ярость.

Глаза Дресслера вспыхивают.

– Пит Мюнхмайер… Он ведь тоже из крысиной норы, верно? И я вот думаю, что бы мог с ним сделать Люк?

Габриэля точно огрели по голове. Шумная многоголосица в ней утихает.

– Понятия не имею, – медленно произносит он. – Как увидите его, спросите сами.

На мгновение Габриэлю кажется, что он видит разочарование в глазах Дресслера, и его охватывает пьянящее чувство триумфа.

– Ну что, этого разговора достаточно, чтобы вы могли убедиться в моем психическом здоровье?

– Что ж, пожалуй, проясню-ка я тебе ситуацию. В истории болезни указано, что ты человек психически лабильный, крайне агрессивный, страдаешь от паранойи и расстройства личности. Все это в целом – серьезные предпосылки для совершения убийства. Поэтому я бы на твоем месте не отказывался сотрудничать, иначе ты лишь навлечешь на себя еще бо́льшие подозрения.

Чувство триумфа блекнет. И вдруг Габриэль вспоминает о Лиз. О том, что он все еще сидит здесь и не знает, что с ней случилось.

– Послушайте, я не знаю, что здесь происходит. – Он откашливается. – И я понятия не имею, что случилось с этим Питом Мюнхмайером. Я знаю только, что моя девушка исчезла. Она была в парке, и на нее…

– …напали, – мягко заканчивает его мысль Дресслер. – Я знаю.

– Если вы действительно пришли сюда, чтобы помочь мне, найдите Лиз.

– Видишь ли, дело в том, что нет никаких доказательств нападения на твою девушку.

– Чтоб вас! Она исчезла. Позвоните ей. Сходите на Котениусштрассе, спросите о ней в редакции. И если после этого вы все еще будете думать, что…

– Все это уже сделала полиция, Габриэль. Но твоя Лиз Андерс – журналистка. И насколько я понял, она известна тем, что часто исчезает на несколько дней, а то и недель, когда ведет расследование для очередного документального фильма.

– Черт, да не ведет она никакого расследования! На нее напали!

– Ты с ней поссорился? – спрашивает Дресслер.

Габриэль смотрит на психиатра, словно тот влепил ему пощечину.

– Ах вы, проклятый, ублюдочный засранец! – Его кулаки сжимаются.

– Ага, – улыбается Дресслер. – Быть может, я сейчас говорю с Люком?

Тяжело дыша, Габриэль заставляет себя разжать кулаки.

Дресслер подается вперед, перегибаясь через стол, и взгляд его водянистых глаз буравит Габриэля.

– По-моему, ты не осознаешь, что именно у меня в руках сейчас ключ, и я не имею в виду ключ от камеры. Я здесь, чтобы решить, необходимо ли отправить тебя в закрытое медицинское учреждение. Здешняя полиция считает, что твое дело не по их профилю.

Габриэль смотрит на Дресслера и чувствует, как дрожат колени. «Только не это! – думает он. – Только не в психиатрию!» Он вспоминает ремни, которыми его привязывали к кровати, вспоминает электрошок и рассеянно вытирает влажные ладони о брюки.

«Я же тебе говорил, Люк. Я же тебе говорил. Давай, врежь ему. Надо же что-то делать. Главное – действовать».

Габриэль опускает ладони на стол, глубоко вздыхает, подается вперед и смотрит Дресслеру в глаза. Старая лампа заливает светом их окаменевшие лица, застывшие в тридцати сантиметрах друг от друга. В комнате для допросов царит мертвая тишина. Даже кривоногий перестал чавкать своей жвачкой.

Резким движением Габриэль выбрасывает правую руку вперед и хватает связку ключей, оставленную Дресслером на столе. Левая рука вцепляется в уложенную шевелюру психиатра и запрокидывает ему голову. Дресслер проворачивается, точно кукла, и со стоном падает спиной на стол. Молниеносным движением Габриэль приставляет зазубренный ключ к его горлу.

Кривоногий поднимается со стула точно в замедленной съемке, он смотрит на Габриэля с открытым ртом.

– Пистолет, – говорит Габриэль. – Двумя пальцами, медленно. Если выстрелишь, я вспорю ему сонную артерию.

Дресслер испуганно постанывает. Полицейский двумя пальцами достает оружие из кобуры. В его открытом рту виден блестящий белый комочек жвачки.

– А теперь вытащи обойму и положи себе в карман.

Кривоногий потрясенно смотрит на него.

– Черт, скорее! – торопит Габриэль.

Не спуская с арестованного глаз, полицейский достает обойму из пистолета, слышится характерный щелчок. Затем он прячет патроны в карман.

– Положи пистолет на пол и пни его в мою сторону.

С глухим стуком пистолет скользит по полу и останавливается у ног Габриэля. Это «зиг зауэр», обычно в нем пятнадцать патронов. Если обойма в рукояти. Колеблясь, Габриэль смотрит на оружие.

«Ты совсем псих, Люк? Ты серьезно думаешь, что выберешься отсюда без пушки?»

«Я знаю, чего тебе хочется, но об этом можешь забыть».

«Да возьми ты эту дрянь, черт! И забери обойму. Думаешь, полицейские хоть на секундочку задумаются, стрелять или нет?»

«Я ничего не могу с этим сделать. Так уж сложилось».

«Ох, чувак, вечно ты со своими дебильными страхами. Все могло быть так просто! Но нет, Счастливчик Люк[8] боится пушек».

Габриэль стискивает зубы. Отпустив горло Дресслера, он поспешно нагибается и поднимает черный матовый пистолет. Дрожащие пальцы сжимаются на шероховатой рукояти, в которой нет обоймы. От пистолета несет оружейной смазкой. Габриэлю кажется, что он сжимает в руке раскаленный кусок железа.

Полицейский смотрит на трясущиеся руки Габриэля, затем заглядывает ему в глаза. Челюсти вновь начинают нервно перемалывать жвачку, по лицу видно, как кривоногий думает. Обойма у него в кармане. Губы складываются в злорадную усмешку, и, неуклюже прыгнув вперед, он обрушивается на Габриэля. Тому даже не приходится особенно напрягаться. Один точный мощный удар в солнечное сплетение – и с губ полицейского срывается звук, словно кто-то открыл пивную банку. Тело кривоногого оседает на пол.

Дресслер сполз со стола и отпрянул к стене. Побелев, он смотрит на Габриэля. Тот делает два шага вперед и выволакивает психиатра в центр комнаты. Дресслер наталкивается на стол и бьется затылком о лампу. Та начинает раскачиваться из стороны в сторону. Свет в комнате дрожит, на стенах пляшут странные тени. Кажется, что Дресслер вот-вот потеряет сознание.

– Пиджак на стол.

Пошатываясь, Дресслер снимает пиджак и выполняет приказ Габриэля. Габриэль складывает пиджак, берет ключи Дресслера, затем хватает розовый галстук, перекручивает его назад, за спину психиатра, и наматывает на левую руку. Теперь Дресслер у него на поводке. Психиатр стонет, когда Габриэль с силой вдавливает дуло пистолета ему под ребра.

– А теперь обеими руками берите пиджак со стола и держите. Если опустите хотя бы одну руку, вам конец, – говорит Габриэль. – Пойдемте.

Его сердце выскакивает из груди.

В коридоре стоит усатый полицейский со своим коллегой. При виде Габриэля оба застывают соляными столбами.

– Помогите… – хрипит Дресслер. Затянутый галстук душит его, а «зиг зауэр», кажется, вот-вот пробьет дыру у него в спине. – Он блефует! У него пистолет не заряжен.

Полицейские смотрят на черное оружие в руках Габриэля, но ни один из них не решается пошевельнуться. Габриэль чувствует, как по его спине и груди стекает пот. Они с Дресслером проходят мимо полицейских. И вдруг Дресслер замедляет шаг. Габриэль бьет его по почкам, и Дресслер воет, как побитый пес.

– Заткнись и иди дальше. – Габриэль затягивает галстук еще туже. – А то шею сломаю.

Он поспешно толкает Дресслера вперед. Они минуют десяток дверей, поднимаются по лестнице и выходят из полицейского участка. Прохладный влажный ветерок овевает лицо Габриэля.

– Где твоя машина?

Дресслер указывает на дальний левый угол парковки. В ста метрах от входа в полицейский участок стоит черный «порше кайен». Массивный кроссовер на полметра выдается над другими автомобилями на парковке.

Из патрульной машины как раз выходят трое полицейских и удивленно смотрят в сторону Габриэля. Они в десяти метрах от входа. Один из полицейских рефлекторно достает табельное оружие. Габриэль подталкивает Дресслера, чтобы тот шел быстрее. Психиатр смотрит на полицейских.

– Стреляйте! – кричит он. – У него оружие не заряжено, там обоймы нет!

Полицейский берет пистолет наизготовку, в его взгляде читается неуверенность. Он молча наставляет на Габриэля дуло оружия, словно выцеливая мишень в тире. Из центрального входа полицейского участка выбегают люди в форме.

– Почему никто ничего не делает?! – вопит Дресслер. Его голос захлебывается. – Стреляйте же, проклятье! Сделайте что-нибудь! У него даже обоймы в пистолете нет. Я сам видел. Этот тип – сумасшедший!

Но никто не шевелится.

– Помогите! – визжит психиатр. – Почему никто не стреляет?

Никто не отвечает. Слышны шаги Габриэля и Дресслера по асфальтированной парковке, в остальном царит звенящая тишина.

– Открывай, – говорит Габриэль, когда они останавливаются перед «порше».

– И как я это сделаю? – спрашивает Дресслер. – Ключи-то у тебя.

Габриэль толкает психиатра к машине, ослабляя его галстук, достает связку ключей из кармана и открывает кроссовер. Затем он запихивает Дресслера на сиденье и закрепляет конец галстука на подголовнике. Один прицельный удар в живот – и психиатр пытается скорчиться, но его удерживает галстук. От боли глаза Дресслера закатываются.

Габриэль садится на сиденье водителя и кладет оружие в бардачок, прямо под носом у Дресслера. Психиатр, парализованный внезапным озарением, смотрит на лежащий перед ним предмет. В бардачке – вовсе не матовый черный пистолет марки «зиг зауэр», а микрофон из комнаты для допросов.

Восьмицилиндровый двигатель «порше» негромко взревывает. Пульс Габриэля зашкаливает. Он поддает газу и мчится мимо полицейских. Только теперь они начинают двигаться. В зеркале заднего вида Габриэль наблюдает, как они запрыгивают в патрульную машину. Под жалобный визг шин он вылетает с парковки и мчится на восток, в сторону выезда из Берлина, но на следующем же углу сворачивает налево, меняя направление. Неподалеку завывает сирена. Габриэль смотрит в зеркало заднего вида.

Но патрульных машин пока не видно.

Наверное, у полицейских ушло слишком много времени на то, чтобы запустить двигатель.

На следующем углу Габриэль опять сворачивает налево. Еще два поворота – и он движется на запад, к центру Берлина. Звук сирены утих. После очередного взгляда в зеркало заднего вида Габриэль немного успокаивается.

Дресслер молча сидит рядом. Седые волосы топорщатся. Он все еще не сводит глаз с бардачка. Похоже, мысль о том, что его похитили из полицейского участка с помощью микрофона, явно пришлась психиатру не по вкусу.

– Где… Где пистолет? – хрипит он пятнадцать минут спустя.

Габриэль молча указывает на пиджак, который психиатр до сих пор сжимает обеими руками, словно это его последняя опора в перевернувшемся с ног на голову мире. Дресслер прощупывает темно-синий сверток и стонет. Впервые в жизни его пальцы сжимаются на рукояти пистолета. Он уныло касается спускового крючка – видно, как бы ему хотелось, чтобы оружие было заряжено.

Габриэль молча едет дальше. Пульс немного замедлился, но присутствие Дресслера не дает ему успокоиться. Время, проведенное в «Конрадсхее», мнится ему густым туманом, заволакивающим черную всепоглощающую дыру, а Дресслер все еще пробуждает ощущение угрозы и беспомощности, словно психиатр до сих пор – и в любой момент – может надеть на него смирительную рубашку. Он тщетно пытается сосредоточиться на мысли о Лиз, спланировать дальнейшие действия, но, пока Дресслер рядом, у него ничего не получается.

Приняв решение, Габриэль резко выворачивает руль вправо и въезжает во двор. Центробежной силой Дресслера отбрасывает в сторону, и галстук пережимает ему горло. Габриэль выключает двигатель, выходит из автомобиля, открывает Дресслеру дверцу и отвязывает галстук.

Психиатр неуверенно смотрит на него и выбирается из «порше». Двор пуст, справа и слева тянутся двери гаражей.

– Раздевайся, – рявкает Габриэль.

– Что?

– Раздевайся. Догола.

Дресслер заливается краской, и даже кожа под его взъерошенными седыми волосами краснеет.

– Что… Что все это значит? Да что ты себе позволяешь?! – в ярости ревет он.

– Раздевайся, или я сломаю тебе шею, – шипит Габриэль. Его злость – как прогорклое масло, загустевшее масло, от которого давным-давно нужно было избавиться. – Или ты сомневаешься, что я на такое способен?

Дресслер открывает рот, но Габриэль не дает ему произнести ни слова.

– Что там указано в моей истории болезни? У меня паранойя? Я агрессивен? Если ты действительно так думаешь, стоит выполнять мои распоряжения.

Губы Дресслера дрожат от возмущения. Медленно, точно ребенок, который не хочет слушаться, хоть и знает, что сопротивление бесполезно, он начинает раздеваться до трусов. Кожа у него бледная, покрытая розовыми пятнами.

– Трусы и очки, – напоминает Габриэль.

Дресслер смотрит на него, и к возмущению примешивается отчаяние. В его взгляде читается мольба, словно психиатру хочется спросить, за что Габриэль так с ним поступает.

– Ты в точности знаешь, за что это, – говорит Габриэль.

– Я… – Дресслер отводит взгляд. – Я просто выполнял свою работу. Тогда все так делали. Я же не изобрел те методы лечения, я…

– Очки.

– Но… Без… без очков я плохо вижу, я…

– Очки и трусы!

Дресслер выпячивает подбородок. С упрямым видом он снимает очки и кладет их на кипу одежды, а затем, покраснев как свекла, снимает трусы. Обнаженный, он стоит перед Габриэлем. Член у него – как тонкая веточка, окруженная увядшей листвой лобковых волос. Старик дрожит на холодном сентябрьском ветру.

Габриэль достает бумажник Дресслера из кармана пиджака и забирает наличные. Там около трехсот пятидесяти евро. Затем он открывает крышку багажника, бросает туда одежду и перерывает багажное отделение в поисках чего-нибудь, чем можно связать Дресслера. Единственным, что подошло бы для его целей, оказывается моток скотча.

Закрыв багажник, Габриэль бросает психиатру «зиг зауэр».

– Держи пистолет обеими руками. Пальцы – на курок.

Сейчас Дресслер похож на старика, сбежавшего из дома престарелых.

– Мне… мне нужно…

– Что?

– Мне нужно в туалет, – стонет он.

Габриэль закатывает глаза.

– Еще пару минут, не сейчас. Возьми пистолет и вытяни вперед руки.

Сопротивление Дресслера сломлено, он безмолвно подчиняется. Габриэль наматывает несколько слоев скотча, фиксируя руки психиатра и черный «зиг зауэр» так, что кажется, будто Дресслер взял оружие наизготовку и вот-вот выстрелит. Затем Габриэль заклеивает психиатру скотчем рот, тащит его к заднему сиденью «порше» и укладывает туда, а потом выезжает со двора, направляясь в центр. Дресслер беспокойно ворочается, его голое тело соскальзывает с кожаного сиденья.

На Будапештерштрассе царит оживленное движение – утро, час пик. Габриэль оглядывается в поисках патрульных машин. Скорее всего, на него уже разослали ориентировку. Доехав до станции метро неподалеку от Берлинского зоопарка, он ставит машину на обочине дороги.

На черный «порше кайен» никто не обращает внимания, разве что взглянет кто-то с завистью. Но когда открывается задняя дверца кроссовера и на площадь перед входом на станцию выбирается, пошатываясь, голый мужчина, изготовившийся стрелять из зажатого в обеих руках пистолета, в толпе ширится беспокойство. Прохожие фотографируют мужчину на смартфоны. Две девчушки с визгом бросаются наутек. Люди расступаются, не зная, что им делать, и вокруг голого старика с пистолетом образуется пустое пространство. Поднимается паника, и ее волны концентрическими кругами расходятся от Дресслера по площади. В глазах психиатра плещутся ярость и стыд от чудовищного унижения, и от этого он выглядит еще более угрожающе. Никто не замечает скотч на его руках. Никто не видит его заклеенный рот.

И никто не обращает внимания на «порше», нырнувший в поток машин, а через сто метров опять остановившийся у обочины. Двигатель автомобиля продолжает работать, дверца открыта, ключ лежит на сиденье водителя.

Глава 21

Берлин, 3 сентября, 08: 12

Габриэля знобит. Сырой порывистый ветер бьет ему в лицо. Он пытается идти еще быстрее. Тревога о Лиз и события последних тридцати трех часов подтачивают его силы, к тому же он практически не спал уже две ночи.

Дойдя до дома, он останавливается у двери. Жаркое дыхание белым паром вырывается изо рта.

«Д. Науманн». Мелкие черные буквы на самой верхней из одиннадцати латунных табличек, рядом – звонки. Тысячи раз Габриэль представлял себе, как будет стоять у этого звонка, но так и не нажмет на вызов. Теперь же он вдавливает кнопку домофона, и прохладный металл подается под его пальцем. Он ждет, затем звонит второй раз.

«Ну же, открывай, чтоб тебя!»

«Он всегда был соней. Или ты забыл, Люк?»

«Ну, от звонка-то он должен проснуться?»

«Может быть, он отключил звонок – как раз на тот случай, если его братец вздумает явиться в гости».

Габриэль прикусывает губу и нажимает на одну из нижних кнопок. Спустя полминуты в динамике слышится старческий женский голос:

– Алло! Кто там?

– Доброе утро. Ваш сосед заказал булочки, а теперь не открывает. Я хотел бы оставить пакет у него под дверью. Вы же знаете, как оно бывает, в наши дни люди все заказывают, даже в магазин им сходить лень…

Старушка не отвечает, но дверь открывается. Габриэль входит на лестничную клетку. Тут пахнет моющим средством. Справа металлически поблескивает дверь лифта, но Габриэль взлетает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Наконец он оказывается на верхнем, шестом этаже. Дверь здесь только одна – дверь Дэвида. Габриэль жмет на кнопку, и в квартире раздается приглушенное жужжание.

Вот тебе и «выключил звонок».

И все-таки никто не открывает. Где же, черт бы его побрал, Дэвид?

«А что я тебе говорил? Ты один, и всегда будешь один. И это, по сути, вовсе не плохо, Люк».

«Ладно, ладно, оставь меня в покое».

Габриэль разворачивается и идет к лестнице. В этот момент сзади раздается какой-то шорох. Остановившись, он поворачивается. Дверь едва приоткрыта, из-за нее выглядывает блондин с трехдневной щетиной, растрепанной шевелюрой и зелеными глазами. Точно такими же, как у матери Габриэля.

Мгновение в голове Габриэля точно полыхает молния, его пронзает раскаленной иглой, ему слышится звук выстрела. Его мать лежит на полу, ее тело подергивается, левый глаз открыт, и радужка в обрамлении белка – точно мертвое зеленое озеро. Там, где был правый глаз, зияет темная кровавая рана с рваными краями. Сквозь развороченную глазницу можно заглянуть внутрь головы. Все так реально. Воздух пахнет кровью, словно подернулся дымкой багрового тумана. От ужаса Габриэль начинает задыхаться. А потом флешбэк рассеивается – столь же внезапно, как и начался.

– Габриэль? – Дэвид потрясенно распахивает глаза.

Тот кивает, пытаясь восстановить дыхание, хочет что-то сказать, но не может произнести ни слова. Он чувствует, как трясутся руки, и прячет их в карманы, изо всех сил стараясь вернуться в ситуацию здесь-и-сейчас. Реальность после флешбэка кажется удивительно блеклой. Откашлявшись, он сжимает руки в карманах в кулаки. Это немного помогает.

Дэвид смотрит на брата, как на призрака. «Двадцать лет», – думает Габриэль. Он мог бы поклясться, что в такой момент должен чувствовать что-то другое.

– Что ты тут делаешь? – наконец спрашивает Дэвид. – Я думал, ты в участке.

– Все уладилось, – бормочет Габриэль. – Где Лиз? Тебе удалось это выяснить?

Дэвид, смерив его взглядом, распахивает дверь.

– Входи.

Габриэль кивает. На него вдруг наваливается усталость. Пошатываясь, он идет за братом по длинному светлому коридору.

– Как тебе удалось так быстро освободиться? – спрашивает Дэвид, проходя мимо кухни.

На мгновение Габриэль даже задумывается, не рассказать ли ему правду.

«И что тогда, Люк? Ты хочешь выслушать очередную дурацкую проповедь о морали от этого мистера Я-Не-Решаюсь-Нарушить-Закон?»

– Мой психиатр все уладил, – бормочет Габриэль.

Он обводит взглядом сизо-голубые стены коридора: там красуется серия из трех плакатов в рамках. «Звездные войны». На центральном плакате – Люк Скайуокер.

– У тебя кофе есть? – спрашивает Габриэль.

– Сейчас сварю.

Гостиная в мансардной квартире огромная, но обставлена по-спартански. Рядом с дверью – секретер из вишневой древесины, в центре – два серых диванчика, выставленных по диагонали, на одном – подушка и скомканное одеяло.

– У тебя гости? – спрашивает Габриэль.

Дэвид почему-то смущается.

– Она в душе и собирается уже уходить. – Он убирает две пустые бутылки из-под красного вина и два бокала с журнального столика, ставит их на стойку кухни, соединенной с комнатой, и указывает на свободный диван. – Садись.

Габриэль качает головой.

– Где Лиз?

– Понятия не имею…

– Что значит «понятия не имеешь»? Я думал, ты собираешься выяснить это! – Габриэль в ярости смотрит на брата.

Две бутылки вина, женщина в душе… Не очень-то Дэвид старался помочь.

– Я так и сделал. Наводил справки. Но она пропала, как сквозь землю провалилась.

– Быть этого не может! – распаляется Габриэль. – Должна же она оказаться в какой-то больнице. Ты куда обращался?

– Вначале я спросил в клинике «Вивантес», поскольку она находится прямо рядом с парком. Потом обратился в службу экстренной помощи, там тоже ничего не знали. И наконец, я уточнил в полиции. Тоже никаких данных. Никакой Лиз Андерс. И никаких данных о неопознанных женщинах, на которых было совершено нападение. Я назвал им возраст Лиз и указал, что у нее рыжие волосы. Но никуда не привозили женщину, хоть как-то подходящую под это описание, не говоря уже о Лиз Андерс.

– Быть этого не может, – стоит на своем Габриэль. – В смысле, на нее ведь напали…

– Может быть, ты все-таки присядешь?

– Оставь меня в покое со своими дурацкими закидонами, «присядешь, не присядешь»!

– Ладно, ладно, успокойся. – Дэвид примирительно поднимает руки. – Ты уверен, что все правильно понял? Я в том смысле, что, может быть, связь была плохая? К тому же было уже довольно поздно, может быть, ты – или она – были пьяны?

– Нельзя ей пить, черт! – вырывается у Габриэля. – Она беременна.

Дэвид потрясенно смотрит на него.

– Беременна? От кого?

Габриэль отворачивается и смотрит в окно. Серебристый шпиль Берлинской телебашни вспарывает небеса.

– От тебя, что ли? Ты и Лиз Андерс?..

Какой-то звук срывается с губ Габриэля – то ли стон, то ли рычание.

– В общем, она не пила. И я знаю, что я слышал.

«Но он тебе не верит, Люк! – шепчет голос в голове. – Твой распрекрасный братец опять бросил тебя на произвол судьбы».

– Оставь меня в покое! – бормочет Габриэль.

– Что? – переспрашивает Дэвид.

– Неважно, – Габриэль рассеянно отмахивается.

Где-то в квартире звонит телефон, тихо, будто его запихнули в какой-то ящик.

– Слушай, Дэвид, я… – Габриэль запинается.

«Этот звонок!» Ему знакома эта мелодия, на мгновение ему даже кажется, что он слышит шаги Лиз по паркету в ее квартире на Котениусштрассе, слышит ее голос, когда она берет трубку… И только через мгновение он понимает, что такой же рингтон может стоять на миллионах телефонов.

– Я уверен, что что-то случилось, – моргнув, продолжает он. – Лиз не была пьяна, ее мысли не путались. Но ей было страшно, очень страшно. Она умоляла помочь, сказала, что все вокруг в крови и она едва может говорить.

Дэвид молча смотрит на него. Звонок телефона затихает.

– А может быть так, – осторожно спрашивает он, – что это из-за ее беременности?

Габриэль раздраженно качает головой.

– Ты мне не веришь.

«Ага! – торжествует голос в его голове. – С чего ему тебе верить? Это же Дэвид. Дэвид никогда тебе не верил. Или ты уже забыл, Люк?»

Габриэль не отвечает. Отвернувшись, он смотрит на стену напротив диванчиков, где на обоях виднеется светлое пятно – похоже, раньше там висела какая-то картина.

– Я не знаю, чему верить. – Дэвид направляется в кухню. – А знаешь, почему мне так сложно поверить? – Открыв ящик, он достает коричневый конверт. – Из-за таких вот штук. – Он бросает конверт Габриэлю.

Поймав сверток, Габриэль удивленно читает красные каракули:

«Срочно! Габриэлю Науманну от Лиз Андерс»

– Откуда это у тебя? – как завороженный спрашивает он.

– От менеджера из клиники «Вивантес», пакет принесли именно туда.

Габриэль, ничего не понимая, крутит конверт в руках, осматривает его со всех сторон.

– И? Ты его открыл?

Дэвид качает головой.

– Там же не мое имя написано.

– Когда возникают какие-то сложности, твое имя никогда нигде не написано.

В коридоре открывается дверь, и слышится женский голос:

– Ох, у меня голова просто раскалывается. Вторая бутылка явно была лишней. – В гостиную входит привлекательная девушка, одетая только в белье и мужскую рубашку. Поправляя прическу, она направляется в кухню, и ее пышная каштановая шевелюра подрагивает при каждом шаге.

– Как там кофе? Ты уже… Ой! – Увидев Габриэля и Дэвида, она останавливается.

– Шона, это Габриэль, мой брат. Габриэль – Шона.

Габриэль холодно смотрит на нее.

– Ла-адно, – растягивая слова, произносит Шона. – Я уже ухожу.

– В этом нет необходимости, – отвечает Габриэль. – Мне все равно пора убираться отсюда.

Шона и Дэвид переглядываются.

– А ты уж будь любезен, окажи мне хотя бы одну услугу, ч-черт! Если кто-то к тебе придет и спросит, видел ли ты меня, просто скажи «нет». Если не ради меня, то хотя бы ради себя самого.

– Что это значит?

– Да так, просто на всякий случай. И не верь им, понятно?

– Слушай, ты не мог бы высказаться яснее? Кто ко мне придет? И какого черта они придут?!

– Сам увидишь. – Габриэль кивает Дэвиду и направляется в коридор.

– Что ты на этот раз натворил? – кричит Дэвид ему вслед.

Но Габриэль молча захлопывает за собой дверь.

Спустившись по лестнице, он выходит из дома и, оглянувшись, идет направо, а потом сворачивает в тихий боковой переулочек. В тени ворот во двор он останавливается, смотрит на коричневый конверт, на неровные красные буквы. Это не почерк Лиз. Поспешно разорвав конверт, он заглядывает внутрь. Но там оказывается не письмо, как он думал, а мобильный телефон.

Достав его из конверта, Габриэль смотрит на экран. Корпус покрыт царапинами, кое-где пластик отломился. И все же Габриэль сразу его узнает. И телефон словно чувствует его прикосновение – он начинает звонить. Сломанный корпус вибрирует в руке.

И рингтон Габриэль тоже сразу узнает. Та же мелодия, что звучала в квартире Дэвида.

Это мобильный телефон Лиз.

Глава 22

Берлин, 3 сентября, 08: 52

– Вау, – говорит Шона, когда за Габриэлем захлопывается дверь. – Этот парень кого угодно напугать может.

– Мой брат во всей красе. – В голосе Дэвида слышится разочарование.

– Он всегда был таким?

Дэвид пожимает плечами.

– В общем-то, да. По крайней мере, после смерти моих родителей.

– А что тогда случилось? Как они погибли?

Дэвид вздыхает. Он стоит в кухне, крутя в руках пустой бокал из-под вина. Затем открывает холодильник и наливает апельсинового сока.

– Прости, – бормочет Шона. – Я не хотела…

Дэвид смотрит на желтую жидкость, в которой растворяются остатки красного вина, и откашливается.

– Их убили. Точнее, застрелили.

Шона потрясенно смотрит на него.

– О господи, какой ужас!

Дэвид пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой.

– Та ночь была сущим кошмаром.

– Сколько тебе было лет?

– Семь. Я проснулся из-за шума в доме. Там будто стадо бегемотов носилось. Я хотел спуститься на первый этаж, посмотреть, что происходит. Но дверь была закрыта. Заперта.

– Тебя заперли в комнате на ночь? Родители всегда так делали?

Дэвид качает головой.

– Нет. Я испугался, начал трясти дверную ручку, а потом вдруг услышал выстрел. Один. А потом еще три. И стало тихо. Я заполз под кровать и не мог заставить себя пошевелиться.

– А где был Габриэль?

Дэвид какое-то время молчит.

– Я не знаю, – шепчет он наконец. – По крайней мере, не со мной в детской.

Шона в ужасе смотрит на него.

– Ты хочешь сказать, что тебя заперли одного в детской, а Габриэль был где-то в доме, когда ваших родителей застрелили? И он видел, кто это сделал?

– Я не знаю.

– Неужели вы никогда не говорили об этом?

– Нет. В смысле, говорили, конечно. Проблема в том, что он не помнит ту ночь.

– Ты имеешь в виду, у него что-то вроде провалов в памяти?

– Травма. – Отхлебнув из бокала, он чувствует, как сок стекает по горлу, а во рту распространяется кисловатый привкус. – По словам врача, тяжелая травма вызвала амнезию. Будто Габриэль стер эту ночь из своей памяти.

– О господи… – Шона качает головой. – А кто выпустил тебя из комнаты?

– Габриэль. – Дэвид делает еще глоток. – Мне показалось, что прошла целая вечность. Вдруг запахло горелым, и я услышал топот на лестнице. Габриэль вбежал в комнату, встрепанный, запыхавшийся. Он схватил меня за руку и потащил в коридор, а потом вниз по лестнице. А в гостиной лежали мама и папа… – Дэвид запинается. – Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. – Отставив стакан, он подливает себе сока. – В общем, Габриэль вытащил меня из дома на улицу. А потом приехали пожарные.

– Пожарные?

– Дом сгорел. Почти дотла. Там больше нечего было спасать. Буквально. Ничего не осталось.

– Ох, ну и дерьмище… – шепчет Шона.

Кивнув, Дэвид смотрит в окно. Над телебашней собираются дождевые облака, тяжелые, сизые.

И тут раздается звонок.

Вздохнув, Дэвид приглаживает волосы и неохотно направляется к двери, к домофону.

– Вот черт! Он вернулся.

– Дэвид, погоди. Ты же понимаешь, что не должен ему открывать, верно?

Дэвид устало кивает, затем нажимает на кнопку домофона.

– Да, кто там?

– Доброе утро, – доносится голос из динамика. – Меня зовут Грелль, я следователь берлинской уголовной полиции. Речь идет о вашем брате.

Дэвид чувствует, как подгибаются ноги.

– Мне хотелось бы задать вам пару вопросов.

– Вы не могли бы уточнить, что именно произошло?

– Мне хотелось бы обсудить это с вами лично. Я могу подняться в квартиру?

– Я… А мы не можем…

– Господин Науманн, откройте, пожалуйста, дверь.

Дэвид стонет.

– Господин… Простите, как вы сказали, вас зовут?

– Грелль.

– Господин Грелль, я не общаюсь с братом, и вот уже двадцать лет я…

– Послушайте, господин Науманн, я знаю, что брат звонил вам из камеры в участке. Ваш номер сохранился в телефоне. Дело в том, что сегодня утром ваш брат сбежал из камеры, он вооружен и захватил в качестве заложника психиатра. Поэтому давайте вы все-таки откроете дверь, вряд ли вам бы хотелось, чтобы вся улица нас слышала.

Лишившись дара речи, Дэвид смотрит на динамик. Ему кажется, что время отмоталось на двадцать лет назад, и все снова так, как было тогда.

– Господин Науманн? Алло?

Дэвид открывает дверь подъезда.

Шона, открыв рот, смотрит на него.

– Слушай, – говорит она, – не забивай себе голову. Мы просто скажем, что его тут не было и ты его давным-давно не видел.

– А как же тот звонок?

– Ну и что? Ну, звонил он тебе. Они же не знают почему. И ты ни о чем понятия не имеешь. Единственное, что они могут у тебя потребовать, так это позвонить в полицию, если он опять явится сюда.

В дверь громко стучат, и Дэвид вздрагивает.

– Как же мне все это осточертело… – шепчет он.

Глава 23

Берлин, 3 сентября, 08: 53

Габриэль как зачарованный смотрит на экран мобильного. Мобильного Лиз. Тонкая трещина тянется по экрану, прямо на уровне цифр. Номер ему незнаком. Помедлив, он нажимает на кнопку приема вызова.

– Алло?

Никто не отвечает.

– Кто это?

Из телефона Лиз раздается тихий дребезжащий смех.

– Много же тебе понадобилось времени, Габриэль, очень много! – Голос мужской, приглушенный. В нем слышится лед. Не звонкий, но и не глухой голос.

– Кто вы такой?

– О, ты скоро узнаешь, кто я такой. Намного важнее для тебя, кто тут у меня.

По спине Габриэля бегут мурашки.

– И что это значит?

– Чего тебе больше всего не хватает?

Голос холодным дымком проникает в ухо Габриэля. В его сознании вспыхивает одно-единственное слово: Лиз!

– Ты ее любишь, Габриэль? – шепчет голос. – Ты вообще способен кого-то любить после всего, что случилось? Или ты думаешь, что это слишком опасно?

«Лиз у него!» – проносится в голове Габриэля.

«И он может читать твои мысли, будь осторожен, Люк!»

Сердце Габриэля колотится. Ему кажется, что этот человек, который далеко от него, может заглянуть в его душу.

– Значит, ты ее любишь, – возбужденно шепчет незнакомец. – Я надеялся на это, Габриэль. Я так на это надеялся…

– Что вы с ней сделали? Где она?

– Не торопись. По порядку. Давай начнем с твоего последнего вопроса. Где же она?

– Если вы ее хоть пальцем тронете…

– Ш-ш-ш… Не торопись! Остановимся на этом вопросе, Габриэль. Где же она? Потому что это единственно верный вопрос, который тебе стоит задать, чтобы спасти ее.

– Хорошо. Где она?

– Браво, так мы сможем продвинуться в разговоре, – шепчет голос. – Она у меня!

– Чего вы хотите?

– А ты сам не знаешь?

– У меня нет денег. Если вам нужен выкуп, придется поискать кого-то другого.

– Ты не видел фото? Ты должен просто вспомнить о фото – и все поймешь.

– Фото? – недоуменно переспрашивает Габриэль. – Какое еще фото? В конверте был только мобильный.

– Фото в подвале. – В голосе слышится раздражение. – На черном платье… Потрясающее сходство, верно? Выглядит в точности как на видео, да?

«Черное платье! Он имеет в виду платье с Кадеттенвег», – проносится в голове у Габриэля.

– Я ни слова не понимаю, – хрипло говорит Габриэль. – Не было там никакого фото. И что за видео? Что все это значит?

В ответ молчание. Габриэль слышит, как дышит мужчина на другом конце.

– Я еще раз говорю: если вам нужны деньги, то вы обратились не по адресу.

– Дело не в деньгах. Дело в тебе! И в том, что ты со мной сотворил.

«Он психопат! Этот тип – чертов психопат!» – думает Габриэль. Может быть, кто-то из «Конрадсхее», кто лечился там в то же время, что и он?

– Да кто вы такой?!

– Ты до сих пор не догадался?

– Вы хотите сказать, что мы знакомы?

– О да. Еще как знакомы. Подумай о видео. Вспомни ту ночь тринадцатого октября…

Габриэль замирает.

Тринадцатое октября! Ночь, когда погибли его родители. К горлу подступает тошнота, будто кто-то врезал ему кулаком в живот. Руки начинают дрожать.

– То была особая ночь, Габриэль. Ночь, соединившая наши судьбы навсегда. – Мужчина холодно смеется. – И это число – тринадцать! Роковое число, верно? Сразу понимаешь, что это была недобрая ночь. Ночь, когда разверзлась бездна!

У Габриэля перехватило дыхание.

– Теперь ты понимаешь, кто я?

– Я… я понятия не имею. – Голос Габриэля дрожит. – Я не помню ту ночь.

– Ты не помнишь? – Мужчина тяжело дышит. – Ну конечно, ты помнишь. Ты лжешь.

– Нет, я…

– ТЫ ЛЖЕШЬ! – вопит незнакомец, его голос срывается.

Габриэль рефлекторно отдергивает телефон в сторону, но мужчина замолкает. Трясущейся рукой Габриэль опять подносит трубку к уху.

– У меня амнезия, – говорит он. – Я только знаю, что моих родителей застрелили, а дом сгорел. Но что произошло той ночью, я вспомнить не могу, как бы ни старался.

Дыхание незнакомца гулко отдается в трубке, его губы прямо у микрофона.

– Но тебе придется вспомнить, – наконец говорит он. – Действительно придется. Это твой единственный шанс. Если ты хочешь найти ее, тебе нужно найти меня.

– Что все это значит? – шипит Габриэль. – Это что, игра?

– Называй как хочешь. Но одно ты должен понимать: тринадцатого октября она умрет. И я приготовил тебе подарок, который ты никогда не забудешь. Я хочу, чтобы ты больше никогда не забывал обо мне. Хочу, чтобы ты страдал, как страдал я. Нет! Я хочу, чтобы ты страдал больше.

Габриэль стискивает зубы. У него кружится голова, холодный пот стекает по лбу.

– Да кто вы, черт побери, такой?!

– Поверить не могу, что ты забыл об этом. Но поверь мне, ты вспомнишь. Ты должен. Да, и еще кое-что. Никому ни слова. Ни полиции, ни кому-то еще. Я предупреждаю: если ты к кому-то обратишься за помощью, то горько пожалеешь. Я разрублю тело твоей Лиз на части и разбросаю по парку Фридрихсхайн. Грудь в одном месте, рука – в другом, глаз – в третьем… Ты понял?

«Да!» – хочет сказать Габриэль, но не может произнести ни слова. В трубке что-то щелкает, и связь прерывается. Словно парализованный, Габриэль стоит в тени ворот, ведущих во двор дома. Руки дрожат так сильно, что ему едва удается спрятать телефон в правый карман пиджака. Коричневый конверт он сует в левый.

«Лиз! Он хочет убить Лиз, чтобы отомстить мне. Но почему?» Габриэля охватывает чувство вины, мир точно катится в тартарары. С неба на землю падают крупные дождевые капли и разбиваются об асфальт.

Тринадцатое октября 1979 года.

Почти тридцать лет прошло с тех пор, а он не может вспомнить ту ночь, ни единой детали. Он думает о «Конрадсхее» с мучительной терапией доктора Дресслера. На сеансах Дресслер записывал тонкой серебристой ручкой в блокнот все, что Габриэль говорил в бреду. Тогда Габриэлю отчаянно хотелось вырвать ручку у врача, чтобы тот наконец-то перестал писать, перестал бередить старые раны.

Теперь же больше всего на свете ему хочется взять у Дресслера те записи, получить свою историю болезни, чтобы найти там какие-то зацепки. Но после бегства из полицейского участка Дресслер – последний человек, к которому можно обратиться за помощью в поисках ответа на вопросы, связанные с прошлым.

История болезни. Если что-то и может помочь ему вспомнить, так это история болезни. Но лежит ли она до сих пор в «Конрадсхее»? Сколько там хранятся документы пациентов?

У Габриэля начинает болеть голова. При мысли о том, что нужно поехать в «Конрадсхее» и навести справки, его охватывает паника.

«Забудь об этом, просто оставь все как есть, – шепчет голос в его голове. – Поверь мне, так будет лучше. Ни одна женщина в мире не стоит того, чтобы опять погружаться в это дерьмо».

«Откуда ты знаешь? Может быть, ты помнишь?»

«Я?»

«Да, ты, черт бы тебя побрал! Ты! Что сохранилось в твоей памяти?»

«У меня такая же память, как и у тебя».

«Ты помнишь, что случилось той ночью?»

«Я забыл об этом, как и ты. Разве ты еще не понял? Мы с тобой – единая команда. Мы работаем сообща. Вот только ты постоянно рвешься спасать чью-то задницу. А я хочу спасти нас с тобой».

Габриэль в отчаянии сжимает кулаки. Испытывая бессилие, он думает, кто может что-то знать о его истории болезни. И вдруг понимает, к кому можно обратиться.

Глава 24

Местоположение неизвестно, 3 сентября

Лиз чувствует, как ее относит к берегу. Соленая вода жжет ей легкие и дыхательные пути, Лиз тонет, захлебывается, захлебывается. Но тут ее пальцы касаются влажного песка, сжимаются, и она понимает, что это не песок, а простыня на кровати.

Она не знает, когда в последний раз была в сознании. К ней все еще не вернулось чувство времени. И хотя она сразу вспоминает мужчину с двумя такими разными половинами лица, все случившееся кажется ей нереальным, как в кошмаре.

Проходит какое-то время, прежде чем Лиз замечает, что из ее горла вынули трубку и теперь она дышит сама. И вдруг ее охватывает чувство безграничного облегчения и свободы.

Она открывает глаза.

Та же ослепительно светлая комната, как и в прошлый раз. Чем дольше держать глаза открытыми, тем темнее кажется комната – мрачная, грязноватая, как дешевая прачечная, – но сознание Лиз окутывает сияющим ореолом все, что она видит.

Спустя еще пару минут Лиз убеждается, что она здесь одна. Нет женщины, опускавшей ей руку на лоб, нет мужчины с двумя разными ликами. Словно ее память выкидывает кульбиты, и приходится составлять картину по частям. Нападение в парке. Изуродованное лицо мужчины. Как он касался пальцем ее тела, будто проводя линию надреза. Почему-то Лиз не страшно. Почти не страшно. Наверное, это связано с медикаментами, которыми ее пичкают. Но, невзирая на спутанность ее сознания, разум отчетливо приводит ее к неизбежному выводу: «Этот человек тебя убьет!»

Она понимает, что нужно выбираться отсюда. Выбираться из этой кровати, выбираться из этой комнаты. И поскорее.

Лиз пытается подняться, но тело отказывается ей служить. «Ну хорошо, – шепчет ее рассудок, – тогда спусти ноги с кровати, так легче будет встать». Женщина впивается пальцами во влажную от пота простыню и сдвигает корпус вправо, к краю кровати. Приходится бороться за каждый сантиметр, но она не может сдаться. Лиз думает о своей матери, представляет себе, как та смотрит на нее с насмешкой, недавно накачанное ботоксом лицо неподвижно, и только губы презрительно поджаты.

«Деточка, – высокомерно шепчет мать, качая головой. – Тебе никогда с этим не справиться».

Лиз изо всех сил дергается к краю кровати. Она думает о ребенке в своем животе, представляет, как эмбрион плавает в этой уютной пещере из плоти, не подозревая, что происходит снаружи. «Я спасу нас», – шепчет Лиз. Она думает о Габриэле, вспоминает их последний телефонный разговор. Точно, у нее был день рождения, а он не мог прийти. Когда же это было? И где Габриэль теперь?

Край кровати все ближе, сантиметр, еще один сантиметр… Лиз касается прохладного металлического остова, замечает, что ее правая нога уже лежит на краю, как и плечо. «А теперь осторожнее», – предупреждает рассудок.

Она пытается подвинуть левую ногу, толкает правую, и та падает с кровати. Лиз не может ее удержать, нога просто падает вниз, и она чувствует, как все ее тело перекатывается вправо. Как на качелях. Нет, как на поваленном стволе дерева. Она лежит на бревне и скатывается вправо.

Ее тело падает на пол комнаты, и в первый момент Лиз не понимает, что произошло. Затем ее тело накрывает волной боли.

«Ты должна встать», – шепчет ее рассудок.

«Нет, – отвечает тело. – Я не могу».

Ее знобит. На полу намного холоднее, чем в кровати. Покрывало осталось наверху, а Лиз не может пошевелиться. Слезы наворачиваются ей на глаза. «Лучше бы ты не шевелилась! – вопит ее тело. – Теперь мы замерзнем».

В этот момент от двери доносится какой-то шорох. «Только не сейчас, – думает Лиз. – Я должна вернуться в кровать. Если он меня увидит на полу, то убьет».

Но уже слишком поздно.

Мужчина входит в комнату.

Два лика – ангельский и дьявольский. Удивление искажает его черты. Мужчина подходит ближе, нагибается. Она видит его зубы, желтые, острые. Лиз знает, что он ударит ее – или совершит что-то намного худшее. Ее охватывают страх и отвращение.

– Не стоило тебе этого делать, – шепчет он. – Ты могла пораниться. А я хочу, чтобы ты была красива. Красива ради меня. И красива ради него.

«Ради него?» Холодный пол будто тянет ледяные когти к ее животу, вонзает их в ее внутренности. «Ради него?» Ради кого?

И вдруг Лиз охватывает паника. Что, если этот мужчина с ужасным лицом – только начало? Что, если есть кто-то еще, кто-то, отдающий ему приказы? Человек, которого нужно бояться еще больше? И Лиз ничего не может с этим поделать.

С какой-то даже нежностью мужчина подхватывает ее на руки. Нет покрывала, которое защитило бы Лиз от его взгляда, больничный халат съехал в сторону. Она обнажена в его руках. Лиз видит его лицо, красивую половину, и вдруг чувствует благодарность. Благодарность за то, что он спас ее от холода. Раз уж она не может сбежать, то надо хотя бы не погибнуть на полу.

И вот Лиз вновь в кровати, под одеялом, со всеми трубками, намазанная антисептиком, ранки заклеены пластырем. Ключ проворачивается в замке, она остается одна. И думает: «Вот, значит, как это происходит. Вот как возникает стокгольмский синдром».

Нейролептик уже действует, затуманивает ее разум, мутным мыльным раствором заливает мысли, и все же она успевает заметить темный зарешеченный проем под потолком в углу. «Камера! – думает Лиз. – Там должна быть камера! Поэтому он заметил, как я свалилась с кровати. В следующий раз подожду, пока стемнеет».

Глава 25

Берлин, 3 сентября, 21: 09

Тьма окутывает Габриэля, точно накидка. Здесь пахнет травой, ежевикой и брошенным под забор мусором. Только куч собачьего дерьма тут нет – кусты слишком густые. Габриэль с трудом пробирается вдоль высокого забора, обрамляющего территорию «Питона». Ежевика и боярышник цепляются за его брюки, он до крови царапает икры. Габриэль с удовольствием проник бы на территорию через центральный вход, но метрах в десяти от ворот стоит темно-синий «пассат», от которого за версту несет легавыми.

Минут двадцать назад в эти ворота въехал на такси Юрий Сарков – наверное, примчался сюда прямо из аэропорта «Тегель», где приземлился его самолет из Москвы. Габриэль, держась на безопасном расстоянии, видел, как Сарков собственноручно достает чемодан из багажника такси – старая привычка. Юрий никому не позволял прикасаться к своим вещам. На мгновение взгляд его холодных серых глаз остановился на темно-синем «пассате». Затем русский надвинул шляпу на глаза и торопливо направился к двухэтажному зданию с плоской крышей. Охранная служба «Питон».

«Ну наконец-то», – подумал Габриэль и двинулся вдоль забора, крадучись в темноте. Юрий был единственным человеком, на чью помощь можно было рассчитывать.

Еще десять минут – и Габриэль добрался до запасного выхода. Тут протянулись решетчатые ворота высотой в два с половиной метра – они покрылись зеленоватым налетом, петли заржавели, зато перебираться через них легче, чем через колючую проволоку.

Габриэль поднимает руку, машет в инфракрасную камеру, закрепленную над воротами, затем приближает к камере лицо и прикладывает палец к губам. Он знает, что сейчас виден на мониторах – его лицо белеет на экране, точно луна, и Коган, должно быть, поперхнулся кофе от неожиданности.

Габриэль перебирается через ворота и прыгает во двор – правое плечо мгновенно отдается болью. Он минует вход в свое прежнее жилище. Справа – ворота в гараж, где все еще стоит старенький спортивный автомобиль, который Габриэль починил. Правда, с тех пор Юрий ни разу не пользовался этим «мерседесом», словно на машине лежало какое-то проклятие. Или будто Сарков хотел показать, что не принимает его благодарность.

Еще пара поспешных шагов – и Габриэль оказывается у входа в здание фирмы. Открыв электронным ключом дверь, он торопливо проходит в центральный офис.

Коган, как и всегда, сидит у мониторов: тело подалось вперед, срезанный подбородок подрагивает. Берт недоверчиво смотрит на Габриэля.

– Ты что тут делаешь? – Судя по его виду, он уже обо всем знает: и об аресте, и о побеге.

– Хотел тебя спросить, какого хрена ты меня так подставил?

– Что… Ты о чем? – Кожа Когана приобретает нездоровый мучнисто-белый оттенок.

– Ну как о чем? Всего два дня назад я спас твою задницу. Поехал вместо тебя на Кадеттенвег, а теперь, когда мне нужно алиби, ты шлешь меня в жопу, утверждая, что сам съездил на вызов. Ты можешь мне объяснить, что происходит?

– Я… Я говорил с Юрием, ты же понимаешь…

– Да мне плевать, с кем ты там о чем говорил! Чувак, речь же не о какой-то мелочи. На меня пытаются повесить убийство.

Коган молчит.

– И с сегодняшнего дня ты мне торчишь не одну услугу, а две как минимум, ясно?

Коган машинально кивает.

– Где Юрий?

Берт тычет пальцем в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, где находится кабинет Саркова.

Не тратя времени на Когана, Габриэль взбегает по лестнице. Стены в коридоре голые, ни одной картины. Только моющиеся стекловолоконные обои. Он распахивает дверь в кабинет Юрия.

Сарков величественно восседает за столом.

– Входи, мой мальчик. – Голос у него, как всегда, спокойный и ироничный, в нем едва слышится упрек. – Садись, пр-рошу. – Происхождение дает о себе знать, Юрий за всю жизнь так и не избавился от раскатистого русского «р».

Габриэлю кажется, что в словах начальника звучит грусть.

Вздохнув, он опускается на стул напротив – хром и черная кожа. В кабинете пахнет застарелым сигаретным дымом. Габриэль чувствует себя подростком, глупым и несдержанным.

– Привет, – неуверенно произносит он.

– Мне звонили из полиции, – холодно произносит Сарков. – Несколько раз.

Габриэль кивает.

– Я слышал, тебя арестовали по подозрению в убийстве. Ты сбежал, избил полицейского, похитил психиатра… Какого дьявола ты вытворяешь? Совсем спятил?

– Да знаю я, – пытается унять его Габриэль. – Просто…

– Сколько времени прошло с тех пор, как мы договорились, что ты оставишь подобные безумные выходки?

Габриэль молчит.

– Двадцать лет, мальчик мой. Прошло двадцать лет. А ты до сих пор не понял, что за твои выходки потом отдуваться мне?

Габриэль морщится.

– Ты больше не мой опекун. С тех пор много воды утекло.

Сарков пристально смотрит на него.

– Может, было бы лучше, если бы я до сих пор им оставался.

Отвернувшись, Габриэль смотрит на стену за спиной Юрия, где висит огромная выцветшая карта Берлина – реликт тех времен, когда корпорация «Гугл» еще не создала соответствующего приложения.

– Ну-ка объяснись! – требует Сарков. – Я вытаскиваю тебя из «Конрадсхее», беру на себя ответственность за тебя, и ты умудряешься двадцать лет вести себя более-менее прилично. А теперь такое? Подставляешь меня, чтоб я тут болтался, как дерьмо в проруби! Какого хрена?!

– Ты больше не несешь за меня ответственность, Юрий. Это мое дело, понимаешь? Ты подписал бумаги о том, что становишься моим опекуном на пять лет, но этот срок давно истек.

– Твое дело, да?! – ревет Сарков. – Тем не менее, когда ты портачишь, разгребать твое дерьмо приходится мне. Почему-то я до сих пор за тебя в ответе. – Он вздыхает, и на мгновение кажется, что его охватывает сентиментальность. – Твое дело, да? – Юрий поджимает губы. – Но если это твое дело, то почему легавые оказываются у моего порога?

Габриэль отводит глаза.

– Через пару дней их тут уже не будет. Я позаботился о том, чтобы никто меня не увидел.

– Да уж, хоть в этом я не сомневался. И все же, если кто-то работает у меня на фирме и вытворяет подобное, то все это говнище обрушивается на меня, понятно? Ты знаешь, как непросто заполучить новых клиентов? Ты представляешь себе, как быстро они разбегутся, как только поползут подобные слухи? – Сарков поднимает правую руку и щелкает пальцами.

Габриэль прикусывает губу. Сарков буравит его взглядом.

– И ты до сих пор не сказал мне почему!

Габриэль опять отводит глаза, чувствуя себя пойманным на лжи ребенком. Он едва справляется с тем, чтобы подавить в себе желание рассказать Юрию правду о похищении Лиз и попросить о помощи. Но его удерживает жестокое и однозначное предупреждение похитителя.

«Никому ни слова. Ни полиции, ни кому-то еще… Я разрублю тело твоей Лиз на части и разбросаю по парку Фридрихсхайн».

– Ну хорошо, – с подчеркнутой рассудительностью произносит Сарков. – Если не хочешь говорить об этом, то, может, хотя бы соизволишь сказать, почему на Кадеттенвег поехал ты, а не Коган?

– Коган плохо себя чувствовал, – бормочет Габриэль.

– Да что за бред! – Сарков стучит ладонью по столу, и Габриэль невольно вздрагивает. – Мне до жопы, кто там себя как чувствует. Если я говорю, что тебе туда нельзя ехать, значит, тебе туда нельзя ехать! – Его серые глаза поблескивают за стеклами очков. – Зачем ты туда поехал? Что тебе там было нужно?

– Что мне там было нужно? – Габриэль потрясен такой вспышкой ярости. – Ну как что… Проверить сигнализацию. Честно говоря, я мог бы и отказаться.

Ноздри Саркова раздуваются. Откинувшись на спинку кресла, он недовольно смотрит на Габриэля и вздыхает.

– Bljad… И что теперь? Что мне с тобой делать?

– Помоги мне.

– Помочь? – ахает Юрий. – Собственно говоря, я тебе и так уже достаточно помог, верно?

– Мне просто нужно…

– Да понятно, что тебе нужно, – перебивает его Сарков. – Деньги и место, где можно залечь на дно на какое-то время. – Он опять вздыхает. – Ну ладно. Я, наверное, к старости сентиментален стал. Хорошо, я тебе помогу, но только если ты немедленно уберешься отсюда ко всем чертям. Можешь поехать в Москву, там такой человек, как ты, мне пригодится. Филиалу фирмы в России не хватает сотрудников, а Олег – чертов сопляк.

– В Москву? – огорошенно переспрашивает Габриэль.

– А ты как думал? На Гавайи? Мне очень жаль, тут уж ничего не поделаешь.

– Я… я не хочу уезжать. Мне просто нужно…

– Послушай, мальчик мой, совершенно неважно, чего ты хочешь. Я тебе говорю, убирайся из Германии – и ты уберешься отсюда. Это твой единственный шанс избежать тюрьмы, ты хоть это понимаешь?

Габриэль стискивает зубы.

– Я не могу уехать. Ни в коем случае. Не сейчас.

Сарков потрясенно смотрит на него.

– Тебе легавые мозг отстрелили? Что за ахинею ты несешь? Чего ты хочешь?

– Когда ты стал моим опекуном, – вкрадчиво начинает Габриэль, – тебе ведь предоставили право доступа к моей истории болезни, верно? Ну, в смысле, ко всем записям о моем лечении.

Сарков щурится.

– Я не понимаю вопроса.

– Я… Мне просто нужно кое-что выяснить. О той ночи, когда погибли мои родители. Я подумал, если ты читал историю болезни, может быть…

Сарков смотрит на него, как на сумасшедшего.

– Так, подведем итоги случившегося, да? Тебя арестовали – якобы за то, что ты кому-то перерезал горло. Потом ты захватываешь психиатра в заложники, вырываешься из полицейского участка, и теперь все легавые в городе на ушах стоят, пытаясь тебя отыскать, а тебе больше нечем заняться, как копаться в своем треклятом прошлом?

– Это важно, – стоит на своем Габриэль. – Ты читал мою историю болезни?

Сарков, по-прежнему щурясь, смотрит на него, затем качает головой.

– Нет.

– Ты не знаешь, как мне раздобыть те бумаги?

Юрий молча смотрит на руки.

– Они все еще в «Конрадсхее»?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Они тогда передали мне все документы.

У Габриэля на мгновение замирает сердце. В нем нарастают надежда и страх.

– Они отдали тебе все? Заключения врачей, протоколы сеансов, всю эту дрянь?

– Почему ты спрашиваешь? Раньше тебя это не интересовало.

– А теперь интересует. – Габриэлю едва удается сдерживаться.

Подавшись вперед, Сарков облокачивается на стол и складывает руки.

– Я не могу отдать тебе документы. И я хочу, чтобы ты уехал. Немедленно. Это мое последнее предложение.

– Хорошо… – протяжно произносит Габриэль. – Отдай мне бумаги – и я уеду.

Лицо Юрия каменеет.

– У меня нет этих бумаг.

– В каком смысле?

– В прямом. Бумаг больше нет. Я их выбросил.

«Выбросил». Габриэлю требуется какое-то время, чтобы осознать смысл этого слова. Выбросил. У Саркова был ключ к его воспоминаниям, ключ от тюрьмы, в которой заточена Лиз, а он выбросил этот ключ? Габриэль потрясенно смотрит на начальника.

– Ты лжешь, – шепчет он.

– Зачем мне лгать? – Сарков качает головой.

Взгляд Габриэля блуждает по комнате и останавливается на большом матово-серебристом сейфе слева от письменного стола. Рядом – еще маленький сейф с ключами.

– Документы там, верно?

Сарков опять качает головой.

– Это… это мои документы, ч-черт! Это моя жизнь! – запальчиво кричит Габриэль.

– Твоя жизнь? – насмешливо осведомляется Юрий. – Без меня у тебя и жизни бы никакой не было. А теперь ты вздумал ныть из-за каких-то старых бумажек? Оставь меня в покое со своими дебильными документами, пакуй вещи и вали на хрен в Москву, пока не наломал еще дров.

Габриэль в бессильной ярости сжимает спинку стула.

– Габриэль… – Смерив его долгим взглядом, Юрий вздыхает. – Серьезно. У меня нет твоих документов. Позволь мне помочь тебе.

Но Габриэлю не удается отвести взгляда от сейфа. Что-то подсказывает ему, что сейчас он совершит ужасную ошибку, но он не может действовать иначе, поскольку ему нужна эта проклятая история болезни. Габриэль встает, и ему кажется, что его тело весит целый центнер. Он кивает, как всегда кивал, когда Юрий поручал ему серьезное задание. Поворачивается к двери, делает шаг… и, развернувшись, прыгает.

Сарков не успевает отреагировать.

Руки Габриэля сжимают его шею, позвонки под тонкой кожей хрустят. Габриэль чувствует, что поступает неправильно, но в то же время понимает, что иначе нельзя. Еще немного и…

– Еще немного – и ты покойник, – шепчет Габриэль Саркову на ухо. – А теперь открывай сейф.

– Идиот проклятый… – хрипит Юрий.

– ОТКРЫВАЙ!

Габриэль толкает Саркова к массивному, в человеческий рост, сейфу и смотрит на руки Юрия, на его тонкие пальцы, пальцы самого родного ему в мире человека, смотрит, как он вводит комбинацию цифр.

– Быстрее, – шипит Габриэль.

– Тебе это не поможет.

«Он лжет», – бьется мысль в голове Габриэля.

«Люк, что ты вытворяешь?»

«Заткнись, тебя это не касается!»

Дверца сейфа распахивается, Габриэль заглядывает внутрь. Внушительная стопка наличных, кажется, смеется над ним. Еще тут лежит несколько папок и пара конвертов. Габриэль просматривает надписи на папках. Ничего подходящего.

– Доставай все это дерьмо, показывай, – шипит он.

Постанывая – Габриэль практически не ослабил хватку, – Сарков открывает папки и достает содержимое конвертов, перебирая бумаги одну за другой.

Ничего.

«Быть этого не может, – стучит в голове Габриэля, и его руки сильнее сжимаются на горле Юрия. – Быть этого не может!»

Он смотрит в открытый сейф, как в черную бездну. Бездну с матово-серебристыми краями, в которых что-то отражается, что-то смутное, призрачное, что-то за его спиной. Мужчина с поднятой рукой.

Габриэль пытается увернуться, но в этот момент удар обрушивается на его череп, проходит по касательной, задевает правое плечо. Огромным огненным шаром вспухает боль. Габриэль выпускает Саркова, покачивается, падает на колени. Он не может понять, почему не потерял сознание от боли.

– Вот ублюдок! – шипит Берт.

«Коган… – потрясенно думает Габриэль. – Коган, я же ему постоянно помогал!»

Сарков пытается отдышаться.

– И это такая твоя на хрен благодарность?! – спрашивает он, повернувшись к Габриэлю. – И все из-за твоих чертовых бумажек?

Его голос кажется Габриэлю чужим, он доносится словно издалека.

– Ты всерьез думаешь, что я буду забивать такой дрянью сейф?

Габриэль, оглушенный, пытается посмотреть на него. «Юрий – великан», – думает он.

Великан склоняется над ним и шипит:

– У меня этого дерьма нет, ясно?

Габриэль открывает рот, но не может произнести ни слова. Его тошнит – может, от стыда, ведь он думал, что Юрий лжет ему и история болезни лежит в сейфе. А может, от боли. Какое-то мгновение ему хочется попросить у Юрия прощения, чтобы не потерять и его тоже. Но он смотрит на Саркова и понимает, что тот не простит. К тому же Габриэль не знает, как это – просить прощения.

Второй удар, сбоку, в шею. Коган… У Габриэля мгновенно падает давление. Мир гаснет, точно прожектор, тело переключается на аварийное обслуживание жизненно необходимых органов. Мышцы расслабляются, и еще до того, как голова Габриэля бьется об пол, все вокруг заволакивает могильная тьма.

Глава 26

Берлин, 4 сентября, 16: 09

Глаза Габриэля под опущенными веками беспокойно подергиваются. Прямо перед его босыми ступнями в пустом пространстве парит лестница, ведущая в бездну. Ступени словно сложены из бумаги, на лестнице нет ни подпорок, ни поручней, ее конец теряется в глубине. «Все это просто сон», – думает Габриэль, чтобы обуздать страх.

Он знает, что должен спуститься по лестнице в эту бездну, чтобы что-то забрать, но не знает, где это «что-то» находится.

Шаг за шагом он идет вниз. Пальцы ног мерзнут – ступени, как оказалось, сделаны из стали. Стрелка его наручных часов все крутится, крутится, пока он спускается. Внизу лестницы светится тонкая, как волос, багровая полоска – щель в бесконечность. Над головой Габриэля с ревом проносятся авиалайнеры, они громыхают – или это не самолеты вовсе, а грузовики? Ему хочется улететь отсюда, но он не может. Он должен забрать книгу. Книгу, в которую кто-то записал все его сны. Те сны, что он позабыл.

У подножия лестницы Габриэль останавливается перед огромным, простирающимся до самых небес, черным занавесом, и занавес этот закреплен под потолком, потому что теперь над головой у него не небеса, а потолок комнаты. Занавес ниспадает до самых его ног, между складками светится щель. Багровая, соблазнительная, запретная. Книга должна быть где-то здесь.

Чтобы сдвинуть занавес, требуются все его силы. Он сражается с этим чудовищным пологом, поглощающим все звуки, даже его напряженное дыхание. Габриэль протискивается в щель, и ему кажется, что ткань задушит его, – то будет беззвучная и мучительная смерть, кара за то, что он осмелился переступить запретный порог. И вдруг он оказывается на другой стороне, а проем захлопывается за его спиной, как дверь камеры. Теперь этот проход запечатан на все времена, и это необратимо.

Стены тут красные, они сотканы из плоти, их испещряют вены толщиной в человеческую руку – он словно очутился в огромной утробе, в которую кто-то направил слепящий прожектор.

Габриэля охватывает паника: что, если он застрял здесь навсегда? И он понимает, что нашел книгу, но эта книга заманила его в ловушку, и потому он не может ее прочитать. Он ощупывает стены в поисках выхода, но здесь только эта багровая плоть, в которую вросли стеклянные шарики размером с голову. В шариках что-то светится – что-то, окруженное ореолом. В них проступают, подрагивая, черные контуры. Там его отец и мать, они заточены в шариках, и Габриэль видит их, но не понимает, что они говорят. Он подходит ближе, чтобы лучше разобрать слова. «У матери зеленые глаза, как у Лиз», – думает он.

И тут он понимает, что женщина рядом с отцом выглядит в точности так же, как Лиз.

«Я должен вытащить ее из этого шарика», – думает он, но стекло слишком прочное, его не разбить. Под шариком, в который заточена Лиз, виднеется какой-то вентиль, и Габриэль протягивает руку, детскую руку, и поворачивает вентиль.

Поднимается невообразимый шум, он все нарастает, стены трясутся, будто колоссальная мембрана, готовая в любой момент лопнуть, слишком уж много голосов ей приходится улавливать, она не может резонировать с ними со всеми, тут тысячи голосов. В нос Габриэлю бьет вонь жженой плоти.

Вентиль в его руке вдруг превращается в телефонную трубку, ведущий к ней спиральный провод – прозрачный, и видно, что по нему течет кровь. На трубке – курок, как у револьвера. Чтобы позвонить, нужно нажать на этот курок, но сколько бы он ни звонил, никто не отвечает, в трубке – мертвое молчание, и только слышится карканье ворон, этот крик вспарывает ему нервы… а затем к карканью примешивается какой-то рокот.

Сознание устремляется к Габриэлю хищной рептилией, он пытается удержаться за обрывки кошмара, он знает, как это важно. Но образы распадаются, их смывает мощной волной.

Голова у него раскалывается от боли. Тут царит чудовищная вонь, и этот запах вполне соответствует его самоощущению.

Вороны все каркают.

Габриэль недоуменно щурится. Вокруг громоздятся горы мусора, над ними летают вороны – точно угольно-черные пятна на фоне сизых дождевых туч, зависших так низко над землей, что эта серая пелена словно отражает рокот мотора подъехавшего грузовика.

Габриэль видит мусоровоз – в нескольких метрах над ним, у края обрыва.

Шипит гидравлика, и из кузова прямо на него летит стена мусора.

Адреналин разносится по венам, и Габриэль мгновенно приходит в себя. Он пытается подняться, но уже слишком поздно. Лавина мусора весом в целую тонну накрывает его с головой. У Габриэля перехватывает дыхание, его тело закручивает в потоки мусора. В какой-то момент лавина со скрежетом останавливается.

Вокруг темно. Руки и ноги застряли.

«Ты должен выкопаться, – думает он. – Выкопаться на поверхность».

Но гора мусора над ним слишком велика, ему не удается высвободить руки. В панике Габриэль пытается расчистить хоть какое-то пространство вокруг. Тяжеленный мусор давит ему на грудь, не дает дышать, голова, кажется, вот-вот лопнет. Липкая сиропообразная масса ползет по его груди, стекает на горло, а оттуда – на щеки.

Она течет вверх?

В этот момент Габриэль понимает, что он лежит в горе мусора ногами вверх. Кровь приливает к голове, остается совсем мало времени до того, как он потеряет сознание или, что еще хуже, приедет очередной мусоровоз.

В отчаянии он пытается шевелить ногами, ворочаться. Мусор над ступней немного поддается – очевидно, слой все же не такой плотный.

Еще!

Габриэль продолжает барахтаться, уже почти задыхаясь. Жадно втягивает воздух, проникающий в мелкие щели в толще мусора. От вони прокисшего молока и тухлых яиц на глазах выступают слезы. В рот ему забивается обрывок пластикового пакета, и к горлу подступает тошнота. Габриэль понимает, что скоро задохнется: подавится рвотными массами, умрет от нехватки кислорода или будет погребен под очередной порцией мусора. Каким-то образом ему удается выплюнуть обрывок пакета и сжать губы так, чтобы при этом еще можно было дышать.

Нужно продержаться.

Нужно делать вдох за вдохом.

И барахтаться дальше. Другого шанса у него не будет.

Сантиметр за сантиметром Габриэлю удается расшевелить мусор и освободить немного пространства вокруг себя. Постепенно давление на грудную клетку уменьшается. Затем последнее чудовищное усилие – и ему удается пробиться наверх. Мусор под ним подается, заполняя образовавшуюся пустоту. Теперь Габриэль лежит на спине, в горизонтальном положении, и может повернуть голову. Над ним остался тонкий слой мусора, в щели проникает солнечный свет. Свет и воздух!

И вдруг он слышит голоса. Вернее, два голоса. Габриэль хочет позвать на помощь, когда что-то тяжелое наваливается ему на грудь. В первый момент он думает, что это очередная порция мусора, но потом понимает, что не слышит мусоровоза и рева гидравлики. Голоса звучат прямо над ним.

– Ну и дерьмовая у нас работенка, чувак, – ворчит кто-то.

Давление на грудь ослабевает, и Габриэль переводит дыхание.

– У нашего Саркова, видать, мозги на старости лет поплавились, – соглашается второй.

«У Саркова?» – удивленно думает Габриэль. Он вспоминает о том, что случилось в кабинете Юрия, как он потерял сознание.

– Ты за языком-то следи. А то смотри, тоже на свалке очутишься.

– Та не, я ж чо… Просто сперва нам, значится, нужно его тут вышвырнуть, а потом Саркову думается, что надо его вернуть?

Габриэль едва осознает смысл доносящихся до него слов.

– Ну, у него на то свои причины. То, что ты у нас дебил и не понимаешь ни хрена, не значит, что у Саркова нет причин для такого.

– И что ж это за причины такие, чувак?

– Короче, он его еще раз допросить хочет. Иначе не поднимал бы такую бучу. Коган сказал, что Сарков выбежал из кабинета, да как заорет, мол, приведите ко мне этого сукина сына.

– Что, так и сказал? Сукина сына? – Мужчина заходится блеющим смехом.

– Без понятия. Это Коган так рассказывает.

– Ну что за… Говнюка-то этого тут нет. По крайней мере, нет там, где мы его оставили. Смылся, зараза.

– А что, если тут мусор вывалили? Ну, на него?

На мгновение воцаряется тишина, и только мусор рядом с Габриэлем шуршит – видимо, один из мужиков переминается с ноги на ногу.

– Не знаю. Мусоровоза-то тут нет.

– Погоди-ка…

Вдруг прямо рядом с Габриэлем раздается громкий звук, будто кто-то разрубил тыкву.

Чвак!

И еще раз, в паре сантиметров дальше – чвак!

Габриэль замирает.

– Эй, ты чего вытворяешь? Решил из мусора шашлычок поджарить?

Чвак!

Длинный металлический шест проходит у Габриэля под мышкой, едва не задев грудь.

– Да я просто смотрю, чо там.

Чвак!

На этот раз шест впивается в мусор рядом с левым глазом Габриэля – так близко, что он чувствует прикосновение металла к коже.

– Ты всю кучу продырявить хочешь или как?

– Ох, да пошло оно все…

Штырь опять пробивает мусор, на этот раз над черепом Габриэля. Он задерживает дыхание, лихорадочно размышляя, что же делать дальше. Лишь вопрос времени, когда этот штырь вопьется в его тело. Может, лучше сдаться?

– Наверное, не надо было его сюда бросать. Ну, из-за мусоровозов. Что, если его засыпало? Мы же должны были его только проучить, а не убить.

– Не вижу я тут никаких мусоровозов, – ворчит второй.

– Думаешь, смылся?

– Откуда я на хрен знаю? И какая разница? Если он под мусором, мы его все равно не откопаем, так что, считай, и нет его. Нет – значит нет.

Молчание.

– А Сарков?

– Дак мы ему так и скажем. Смылся, значится. Габриэль всегда был живучим гаденышем.

И опять тишина, только вороний грай разносится над свалкой.

– Ладно, валим отсюда. Пусть сам его ищет, если хочет этого говнюка еще раз допросить.

Слышен звук удаляющихся шагов. Сердце Габриэля бешено колотится, и все, что он может сделать сейчас, это затаиться.

Через какое-то время остаются только крики ворон, и Габриэль решается выбраться на поверхность. При виде серого, затянутого тучами неба на душе становится легче. Габриэль смотрит в сторону обрыва, но мусоровозов там нет. Людей Саркова уже тоже нет.

Габриэль уныло смотрит на пустырь, заваленный мусором. «Меня выбросили на свалку», – думает он. Едва ли Юрий мог выразить свое отношение к случившемуся более прозрачно. Вопрос только в том, зачем Сарков прислал этих двоих типов забрать его отсюда.

Всепоглощающее чувство заброшенности в этом мире охватывает Габриэля, проникает в отдаленнейшие закоулки его души. Дэвид ему не верит, полиция хочет его арестовать, а Лиз захватил какой-то психопат, пытающийся отомстить, и Габриэль понятия не имеет, за что. Мир словно разваливается на части.

«Хватит сопли распускать, Люк. Соберись!»

Но Габриэль больше не может держать себя в руках. Будто прорвалась какая-то дамба, по его лицу градом катятся слезы. Словно ему опять одиннадцать и он погряз в давнем кошмаре. Вонь мусора вызывает новый приступ тошноты, и в голове Габриэля вспыхивает давнишний образ – босые ноги на холодном каменном полу, испачканном рвотой. Габриэль дрожит, он больше не может сдерживать тошноту. Его рвет. Отерев рот, он чувствует, как в нем разгорается ярость. Как могло случиться, что Лиз оказалась втянута в эту историю? Насколько больным нужно быть, чтобы причинять вред ей, когда речь идет только о нем?

Тринадцатое октября…

Габриэль знает, что ему просто нужно открыть одну-единственную дверцу в голове – дверцу, запирающую воспоминания о той ночи. За этой дверцей ждет Лиз, ждет, чтобы он спас ее. Вот так все просто. И так сложно.

Он думает о кошмаре, который ему сегодня приснился, о той лестнице в пустом пространстве. Пытается прокрутить в голове обрывки сна, сложить из разрозненных образов целостную картину.

Той ночью его родители скандалили, Дэвид спал, а сам Габриэль выбрался из кровати и босиком прокрался мимо кухни к двери подвала. И он был одет в пижаму… На этом его воспоминания заканчиваются. Во сне он спустился в тот подвал. Красная комната со стенами из плоти, манившая его, точно чарами… Это, должно быть, фотолаборатория.

Лаборатория отца.

«Прекрати, Люк, ты все равно не можешь вспомнить».

«Все это должно быть как-то связано с той лабораторией. Вот только как?»

«Брось, это был всего лишь сон!»

Габриэль поджимает губы. Это бессмысленно. Дверца захлопнулась.

Он поднимает глаза к небу и думает, какое сегодня число. Третье? Или уже четвертое сентября? До тринадцатого октября осталось около шести недель. У него начинает дергаться глаз. Габриэль пытается встать. Мусор под ним подается, он спотыкается и снова проваливается в мягкую массу.

«Соберись», – думает он.

Сунув руки в карманы куртки, он начинает лихорадочно рыться там. Ничего. Пустота. Ни ключа, ни удостоверения, ни денег. Даже те деньги, которые он отобрал у Дресслера, пропали. И только во внутреннем кармане куртки что-то лежит. Он ощупывает найденный предмет. «Мобильный, – думает он. – Мобильный Лиз». Двумя пальцами Габриэль достает телефон. Пластиковый корпус разбился, экран покрылся трещинами. На мгновение его сердце замирает. Телефон – его единственная связь с Лиз, вернее, с ее похитителями.

Дрожащими руками он вынимает аккумулятор и достает важнейшую для него деталь – SIM-карту. Смотрит на крошечный чип с двух сторон и облегченно вздыхает: похоже, карта цела, ее можно вставить в новый телефон, и она будет работать. Значит, похититель сможет опять ему позвонить. Если этот тип вообще собирался так сделать.

Габриэль задумывается: не стоит ли обратиться в полицию и рассказать всю эту историю? Лиз бы уж точно пошла в полицию. Как и Дэвид. Дэвид всегда верил в справедливость, как ребенок, хватающийся за соломинку в лесу, полном деревьев…

«Справедливость? Забудь об этом, Люк. Справедливости не бывает. Как ты думаешь, что с тобой сделают легавые, если ты сдашься? Справедливость, ха! Оглянись. Бог и дьявол играют людскими судьбами, а ты можешь полагаться только на одного. На самого себя».

На лоб ему падает крупная капля. Габриэль поднимает голову. По небу плывут дождевые облака, серые, как груды шифера. Отдельные капли копьями устремляются к земле. Вскоре перестук дождя заглушает и вороний грай, и рев мусоровозов.

Стиснув зубы, Габриэль выпрямляется, стараясь не обращать внимания на головную боль. Он пошатывается, но ему удается удержаться на ногах.

«И что теперь?»

Ему нужен душ, новый телефон и укрытие. И за все это нужно будет платить.

Габриэль, невзирая на вонь, делает глубокий вдох. Сердце бьется часто-часто, холодный дождь смывает притупленность сознания. Он медленно пробирается по свалке в сторону, откуда доносится рев мотора. Мусор поблескивает, будто дождь покрыл его тонким слоем лака.

Габриэль пытается вспомнить, где в Берлине находятся свалки, но тщетно. Неважно, нужно поймать какой-нибудь мусоровоз… Проходит около получаса, прежде чем рядом с ним останавливается оранжевый мусоровоз Берлинской муниципальной службы уборки города, привезший на свалку очередную порцию мусора. Промокший насквозь и продрогший, Габриэль колотит ладонью по дверце с логотипом муниципалитета. Узколицый водитель опускает стекло, и в окошко высовывается голова с кустистыми бровями.

– Ну и ну, у нас уже бомжи по свалке лазят…

– Вы не могли бы меня подвезти? – Габриэль пытается перекричать рев мотора.

Водитель равнодушно смотрит на него, затем пожимает плечами.

– Ну, а куда надо-то?

– Шоссештрассе. К кладбищу Доротеенштадт.

– Запрыгивай.

С благодарностью кивнув, Габриэль забирается в кабину.

Около часа спустя мусоровоз, поскрипывая, останавливается перед главным входом на кладбище.

Дорожка, ведущая к могиле, врезалась в память Габриэля еще с тех времен, тридцать лет назад. Как хрустел сухой коричневатый гравий под ногами Дэвида, как они шли к свежевырытой могиле, распахнувшейся голодной пастью и поглотившей их родителей…

Сейчас гравий темный, влажный. Земля напиталась дождем, и камешки легко втаптываются в тропинку. Черная земля могил – вековечное, бренное Ничто, поглощающее лучи света.

Обессилев, Габриэль падает на колени перед могильной плитой. Дождь извилистыми струйками стекает по поблекшей золотистой надписи на красноватом мраморе:

Клара и Вольф Науманн

13 октября 1979

И вдруг его охватывает безграничная тоска.

«Этого ты хотел? – шепчет голос в его голове. – Это что, шоковая терапия?»

«Ты прекрасно знаешь, что мне тут нужно».

«Разве ты не понимаешь, что я был прав? Куда это все нас привело?»

«Ты просто пытаешься меня запугать».

«Нет, Люк. Это не я пытаюсь тебя запугать, это ТЫ боишься. И правильно делаешь. Ты ведь на самом деле хочешь, чтобы все оставалось по-прежнему, верно?»

«Это ТЫ так хочешь. Я хочу вспомнить».

«Я просто хочу, чтобы с тобой все было хорошо. И потому советую поступить так, как тебе будет лучше».

«Хреновый из тебя советник».

Габриэль на четвереньках обползает мраморное надгробие. Вода затекает ему за шиворот, земля чавкает под ногами и руками. Колени на несколько сантиметров погружаются в топкую грязь. Нагнувшись, Габриэль принимается голыми руками выкапывать землю из-под плиты.

«Ты не боишься, что придется все это пережить еще раз?»

Но Габриэль не отвечает, он упрямо копает, яма становится все глубже. Под его ногтями – грязь.

«Будь осторожен, Люк! Будешь копать слишком глубоко – и докопаешься до их полуистлевших костей!»

Габриэль опасливо сглатывает, но копать не прекращает, и мягкая земля легко поддается под его пальцами.

«Нет, ну если хочешь, то копай, конечно, я не против. Я тоже хочу оказаться в каком-нибудь местечке потеплее. Только вот в прошлом рыться не надо».

– Заткнись! – кричит Габриэль.

Его голос захлебывается, разносится по кладбищу и теряется среди равнодушных каменных ангелов, деревьев и надгробий. В голове вдруг становится тихо, и только слышен шорох дождя да завывания ветра. Будто одержимый, Габриэль принимается копать с удвоенной силой, расцарапывая пальцы, пока не дотрагивается до чего-то хрустящего. Он осторожно достает целлофановый пакет и разворачивает перемотанный скотчем сверток размером с сигаретную пачку. Дрожащими руками он рвет скотч и разворачивает целлофан.

Там лежит маленький серебристый ключ, похожий на короткий металлический штырь, только с зазубринами, которые подойдут к замку. На головке ключа нет ни гравировки, ни каких-нибудь указаний на то, от чего он, собственно.

При мысли о том, как он, провонявшийся, промокший до костей и одетый как бомж, войдет в филиал банка «Кредит Сюис» на бульваре Курфюрстендамм и заберет там содержимое своей банковской ячейки, Габриэль улыбается.

Но больше всего его радует то, что еще немного – и его ждет теплая кровать, сухая одежда и новый мобильный. Габриэль вытирает руки о штаны и, выпрямившись, сует ключ в карман, к SIM-карте Лиз.

Глава 27

Местоположение неизвестно, 9 сентября

Взгляд Лиз рассеянно блуждает по комнате. Она все время проваливается в сон и, поскольку сюда не проникают солнечные лучи, не чувствует, сколько прошло времени, хотя тут периодически включается и гаснет свет, задавая ритм дня.

Она слышит только свое дыхание. Ну, это хотя бы ее дыхание, а не шум аппарата искусственного дыхания. Ей уже давно достали трубку из горла, но дыхательные пути все еще болят при каждом вдохе.

К этому моменту Лиз уже изучила каждый сантиметр своей тюрьмы. Массивная металлическая дверь со смотровым окошком, которое открывается только снаружи. Зарешеченные неоновые лампы, оштукатуренные белым кирпичные стены, бетонный потолок. Встроенный в пол слив в центре комнаты, словно похититель собирается когда-то смыть ее останки в канализацию. Две решетки на вентиляции, одна на потолке, с вытяжкой, вторая – прямо над полом, для подачи воздуха. Винты со шлицем, удерживающие решетки. Столик рядом с кроватью. Капельница. Аппаратура. Емкость для мочи, трубкой соединенная с катетером.

Взгляд Лиз вновь и вновь возвращается к капельнице, и она в тысячный раз задается вопросом, что же за лекарство поступает из прозрачного пластикового флакона в ее вену.

Лиз слышит, как ключ проворачивается в замке, и замирает. Ее тело каменеет, во рту пересыхает, кожа под больничным халатиком покрывается тонкой пленкой пота.

«Пусть это будет не он, пожалуйста, пусть это будет не он!»

Ее молитвы услышаны. В комнату молча входит медсестра, запирает за собой дверь, меняет флакон на капельнице. В первый день она хотя бы перекинулась с Лиз парой слов, но с тех пор будто онемела. А ведь сейчас Лиз больше всего на свете хочется услышать человеческий голос, хоть пару фраз, хоть пару слов.

Лиз открывает рот, пытаясь что-то сказать. Язык у нее заплетается, словно распух, и ей кажется, что он покрыт шерстью.

– Что… вы вв…д…те… – С ее губ слетает будто чужой голос. – Что вы мне вводи…те?

Медсестра косится на нее, но не отвечает.

– Ребенок… – хрипит Лиз.

Еще один взгляд. Тень улыбки касается губ медсестры. У нее точеный прямой нос, и если бы она по-настоящему улыбнулась, на ее щеках пролегли бы ямочки.

– С вашим ребенком все в порядке.

– Пжлста… Что… там? – настаивает Лиз.

Медсестра смотрит на дверь, потом на свою пациентку.

– Нейролептик. Он вас успокаивает. И не так вреден для ребенка.

«Не так вреден».

– Кто… он?

Серые глаза медсестры едва заметно распахиваются шире, она поспешно оглядывается.

– Ш-ш-ш… – шепчет она, наклоняясь к Лиз. – Вы бы лучше помолчали.

– Пом…гите мне, пжалста… – молит Лиз.

Медсестра молча качает головой. Глаза Лиз наполняются слезами, и соленые капли стекают по вискам к подушке. Отчаяние охватывает ее, не дает дышать, и кажется, что она вот-вот задохнется.

– Ш-ш-ш… – повторяет медсестра. Она достает шприц и подносит иглу к венозному катетеру. Лиз пытается сопротивляться, но она слишком слаба. Ей тяжело даже говорить, даже дышать.

– Где… где я?

Взгляд серых глаз устремлен сквозь нее. Но затем медсестра пожимает плечами. Лиз чувствует, что последние силы покидают ее. Времени у нее немного.

– Он меня убьет, да?

– Я не знаю. – По глазам медсестры видно, что она лжет.

– Пожалста… – молит Лиз.

Медсестра отворачивается и смотрит на столик.

«Нужно обратиться к ней по имени. Спроси, как ее зовут».

– Как вас зовут?

– Иветта, – бормочет медсестра.

– А меня зовут Лиз. По…жалуй…ста… Иветта… Помогите мне.

– Нет, – шепчет медсестра.

И это «нет» ледяной рукой сжимает сердце Лиз. Страх затуманивает рассудок, и вновь она чувствует, как слезы наворачиваются на глаза. «Эта беспомощность…»

– Вы не могли бы… может быть… – Лиз взглядом указывает на полупустой шприц. – Это… гало…пери…дол?

Иветта кивает.

– Мне страшно, – шепчет Лиз. – Мне так страшно… – Слезы градом катятся по ее щекам. – Можно… мне… оставить шприц?

Иветта переводит взгляд с Лиз на шприц в руке.

– Может быть… мне будет не так страшно… если…

В глазах Иветты что-то мелькает, затем она надевает колпачок на иглу и поспешно сует шприц под покрывало.

– Перед началом просто введите лекарство в катетер.

– Перед началом чего?

Иветта молча качает головой.

От ужаса у Лиз волосы встают дыбом, по коже бегут мурашки. И вдруг становится темно-темно, как тогда в парке. Ей кажется, что она чувствует прикосновение искусственной кожи к своей щеке, слышит голос: «Мы устроим праздник. Тринадцатого». Тринадцатого? О господи! Какой сегодня день? Ведь не может же сегодня уже быть тринадцатое?

Лиз левой рукой сжимает шприц, ее пальцы стискивают пластик, словно спасательный круг. Она слышит, как медсестра вставляет ключ в замок.

– Когда все случится? – бормочет Лиз.

– Вам лучше поспать, – говорит Иветта и запирает за собой дверь.

Веки Лиз тяжелеют, они падают, как сломанные жалюзи. Ее мысли сминаются, превращаясь в комок ваты. Ее охватывает неодолимое желание покоя, хотя она и не знает, проснется ли после того, как погрузится в сон.

«Но если я проснусь, – думает она, сжимая тонкий шприц, – мне понадобится оружие».

Глава 28

Берлин, 10 сентября, 08: 56

За серовато-зелеными засаленными шторами комнаты в гостинице «Цезарь» забрезжил рассвет. Через приоткрытые ставни в тридцать седьмой номер проникает приглушенный шум улицы.

Габриэль лежит на кровати и тщетно пытается обуздать свое нетерпение.

Наконец-то!

Наконец-то он напал на след.

Шесть дней назад он опустошил свою банковскую ячейку. Шесть дней он занимался расследованием, сбился с ног в поисках хоть какой-то зацепки, при этом скрываясь от полиции и стараясь не привлекать к себе внимания. Шесть дней он содрогался всякий раз, когда звонил новый мобильный, куда он вставил SIM-карту Лиз.

«Алло? Это Клара Виганд с TV2. Я хотела поговорить с госпожой Андерс. Это ее номер? Понимаю. Тогда передайте, пожалуйста, госпоже Андерс, чтобы она срочно связалась с доктором Бугом».

Затем очередной звонок: «Лиз? Привет, это я, Верена. Ты же собиралась… А-а, вот как… Вы не могли бы ей передать, чтобы она мне перезвонила? Ванесса Саттлер, я насчет той истории с Фосслером, она поймет. Есть кое-какие новости».

Еще через час: «Здравствуйте, я могу поговорить с Лиз Андерс? А-а, понятно. Когда я могу перезвонить? Это по поводу фон Браунсфельда, она же старика хорошо знает, вот я и хотел ее попросить, чтобы она организовала нам встречу».

Некоторые звонившие сразу вешали трубку, заслышав голос Габриэля, или извинялись, думая, что ошиблись номером.

Похититель молчал.

До вчерашнего вечера Габриэлю казалось, что он ходит по кругу, и чувство это было невыносимо.

Габриэль глубоко вздыхает, и испещренный мелкой пылью воздух проникает в его легкие. «Цезарь» – маленькая дешевая гостиница, тут не очень чисто и нет роскоши, зато она неприметная. Узкое безыскусное здание шестидесятых годов, втиснувшееся в одну из многочисленных проплешин, которые проела в рядах домов в районе Берлин-Моабит Вторая мировая война, словно стыдилось своей сомнительной репутации и хотело и само укрыться, как прятались в нем его постояльцы.

Комната Габриэля, номер тридцать семь, находится на третьем этаже, в конце коридора. Стены коридора покрыты обшарпанным бежевым ковролином, в трех метрах от двери комнаты висит ярко-красный ящик со стареньким огнетушителем. Едва заселившись в гостиницу, Габриэль открыл ящик, просверлил в крышке небольшое отверстие и установил инфракрасную камеру.

– Ты что вытворяешь? – удивилась Лиз, когда он, приехав на Котениусштрассе, спрятал в коридоре ее дома крошечный пластиковый корпус инфракрасной камеры.

– Это меры предосторожности, – проворчал он.

Тогда Габриэль ночевал у нее в третий раз, и первые два раза едва вытерпел. Вначале Лиз просто закатила глаза, но ничего не сказала. Но затем, когда Габриэль перед сном наклеил себе на предплечье два электрода, на которые от камеры поступал сигнал, она уставилась на него, как на психа.

– О господи! Это то, что я думаю?

– Я понятия не имею, что ты там себе думаешь. – У Габриэля не было ни малейшего желания это обсуждать. – Электроды подключены к камере слежения в коридоре. Я же говорю, просто мера предосторожности.

– И что же эти электроды, собственно, делают? Что это за мера предосторожности такая?

– Да ничего особенного. Передают слабый электрический сигнал.

– Передают слабый электрический сигнал? То есть ты говоришь мне, что установил в коридоре сигнализацию, которая бьет тебя током всякий раз, когда кто-то подходит к моей двери?

– Слабеньким током. Этого достаточно, чтобы проснуться.

– Но… Разве нельзя было установить нормальную сигнализацию, которая пищит или что-то в этом роде?

– Слишком громко. Это любой услышит.

Лиз посмотрела на электроды, потом заглянула ему в глаза.

– Вот гадство! Я сплю с параноиком.

– Так, вот только не начинай. Это всего лишь…

– Нет, я бы поняла, если бы ты обвешался электродами для какой-нибудь сексуальной игры, ну, для стимуляции или что-то такое, – простонала она. – Я не против секс-игрушек. Но вот это…

Лицо Габриэля окаменело; свет лампы на прикроватном столике чертил на нем длинные тени.

«Вот это» уже целую вечность было его попутчиком. После выхода из психиатрической больницы он повсюду устанавливал инфракрасные датчики. Этот тип сигнализации был простым, эффективным, и все необходимое можно было купить в любом магазине электротоваров, да и стоили такие камеры недорого. «Вот это» было его сказочкой на ночь. Как в детстве он обожал сказки – невероятно интересные, полные опасностей, но всегда со счастливым концом, – так и теперь, во взрослой жизни, он знал, что всегда есть шанс на счастливый исход любой ситуации, но этот шанс может представиться только в том случае, если он сам об этом позаботится. А позаботиться он мог только в том случае, если будет вовремя предупрежден.

– Слушай, ну чего ты разошлась? – спросил Габриэль. – Это же и для твоей безопасности тоже.

– Плевать я хотела на свою безопасность! Последнее, чего мне могло бы захотеться, так это стать частью твоей паранойи.

– А ты тут при чем? Это же мое решение, как мне спать.

– А мое решение – с кем мне спать! – Ее глаза метали молнии, рыжие волосы топорщились во все стороны, точно медная проволока.

– Ну все, – сказал он и потянулся за сумкой.

«Скажи ей, Люк! – ликовал голос в его голове. – Скажи этой журналисточке, чтоб катилась ко всем чертям, ведьма!»

Но Габриэль ничего не сказал.

Он просто вышел из квартиры, хлопнув дверью. В тот же самый момент он понял, что уже слишком поздно для подобных эскапад, но ему потребовалось целых шесть недель, чтобы позвонить Лиз и оставить сообщение на ее автоответчике, пусть он и ненавидел автоответчики.

Он не стал просить прощения. Не такой он был человек. Он даже не показал ей, что сожалеет о своем поступке. Он просто убрал инфракрасный датчик из ее коридора, и Лиз ничего не сказала. Молчать было не в ее правилах, но она поняла, что, как другие мужчины боятся потерять работу, упасть с лестницы, оказаться несостоятельными в постели или выставить себя на посмешище, Габриэль боится чего-то незримого, чего-то, что может напасть на него из темноты, – внезапно, будто сам дьявол вдруг вытащил его имя из барабана для лотереи.

Следующие ночи на Котениусштрассе были беспокойными, тревожными. Без электродов на коже Габриэль постоянно вскидывался ото сна и вслушивался, что происходит в темноте. Но слышал он только дыхание Лиз, мерные вдохи и выдохи, точно звук морского прибоя.

Прошли месяцы, прежде чем он признался себе: именно благодаря этому звуку он спал на Котениусштрассе куда спокойнее и безмятежнее, чем где-либо еще. Иногда он все же просыпался ночью, и тогда его охватывало странное чувство, будто он в своей старой детской под голубым одеяльцем, а рядом в темноте посапывает Дэвид, и дыхание брата ровное, как у Лиз.

Габриэль проводит по лицу рукой, будто вместе с по́том стирал воспоминания.

Он смотрит на новый мобильный, в который вставил старую SIM-карту Лиз. На дисплее – 09: 18.

Пора идти.

В метро он смотрит в окно на стену туннеля. Мимо несутся бесцветные трубы и провода, тугие переплетения проводов – они тянутся бесконечно, и кажется, что они связывают этот город воедино.

Он думает о Лиз, о ее голосе, тонком и ломком. В последние дни он вновь и вновь прокручивает в голове их разговор.

«На меня… напали… Кровь… сколько тут… крови… Моя… голова…» – «Где ты?» – «В парке. Фридрихс…хайн… рядом с домом… за углом… Пожалуйста, мне так страшно…»

Лиз жестоко избили, это было понятно по ее голосу. Но почему? Похитители оглушают своих жертв, запирают их где-то, в конце концов убивают. Но какой смысл избивать жертву в самом начале?

Даже если похититель – психопат, одержимый жаждой мести, у него, очевидно, был план, который он готов воплотить до тринадцатого октября. Едва ли он стал бы рисковать, ведь от побоев Лиз могла умереть – и тогда его план с тринадцатым октября провалился бы. Так зачем эта бессмысленная жестокость? И почему Лиз сумела позвонить уже после того, как ее избили? Где в это время находился похититель?

Эти вопросы неотступно крутились в голове Габриэля, когда он обыскивал парк Фридрихсхайн и близлежащие к Котениусштрассе улицы. В конце концов он пришел на место, где был обнаружен труп Пита Мюнхмайера. Следы мела, которым полиция обвела тело, уже поблекли. Рядом с очертаниями трупа, на уровне горла, остались темные следы крови.

И чем дольше Габриэль стоял на этом месте, тем более странным казалось ему все случившееся. В газете «Берлинер Цайтунг» писали об этом происшествии, и там говорилось, что полиции удалось установить время смерти Пита Мюнхмайера – 00: 00, плюс-минус десять минут.

Лиз позвонила ему в 00: 02.

Убийство и похищение – в одно и то же время в одном и том же парке, да еще и приблизительно в одном и том же месте?

Совпадение?

Едва ли. Должна быть какая-то связь между смертью Пита Мюнхмайера и похищением Лиз.

Итак, Габриэль начал выяснять подробности. Мюнхмайеру исполнилось двадцать четыре года, он был безработным и жил в районе Кройцберг рядом со станцией метро «Котбуссер Тор» в уродливом здании семидесятых годов – тогда в Восточном Берлине построили много таких бетонных коробок. Нож, которым Мюнхмайеру взрезали горло, был необычно острым и узким – он походил не на классическое оружие убийцы, скорее на инструмент хирурга. На костяшках Пита остались ссадины от драки, на обуви – следы крови.

Следующей ночью Габриэль поехал на метро в Кройцберг и сошел на станции «Котбуссер Тор». Да, он рисковал, зная, что этот район – любимое местечко диллеров и наркоманов, и поэтому тут всегда много полиции. Но у него не было другого выбора.

Стены девятиэтажки, где жил Мюнхмайер, были изрисованы уродливыми граффити, рядом со входом в подъезд валялся растоптанный шприц. Квартира находилась на восьмом этаже, на двери висела полицейская лента. Размером это жилище было едва ли больше крольчатника – и воняло так же.

На компьютере обнаружилось впечатляющее количество шутеров, история запросов в интернете пестрела бесчисленными ссылками на порно, а почта переполнилась спамом с соответствующих сайтов. Среди всего этого мусора Габриэль обнаружил адресата, с которым Пит регулярно переписывался – jhero@gmx.de. Этот пользователь с ником JHERO, похоже, был единственным, с кем Пит постоянно общался. Габриэль записал себе мейл и решил разобраться с этим позже.

И наконец, он поговорил с жителями в окрестностях станции «Котбуссер Тор», не был ли кто-то знаком с Питом. Вначале он ограничился продавцами в булочной, местных секс-шопах и киосках, а еще официантами в паре забегаловок неподалеку. Он все расширял круг – и прошлой ночью ему повезло. Он подошел к небольшому коричневому киоску на боковой улочке метрах в пятидесяти от метро.

– Пит? Конечно, знаю. Бедняга. – Продавец, достав из холодильника бутылку кока-колы, поправил на носу очки в роговой оправе. Он ухмыльнулся, и его пышные подкрученные усы дрогнули. – Все время таскался с Йонасом. Эти двое были не разлей вода, как сиамские близнецы.

«JHERO. J – как первая буква имени Йонас». Габриэль взял кока-колу и положил на прилавок купюру в сто евро. Раздраженно поморщившись, усач принялся рыться в кассе. Наконец он выложил сдачу на ламинированный прилавок.

– И чем же эти двое занимались? – спросил Габриэль, придвигая сдачу к продавцу на пару сантиметров.

Усач опасливо взглянул на Габриэля поверх очков и прищурился. Затем перевел взгляд на деньги и быстрым движением смел купюры под прилавок.

– Оба неудачники, вот что я думаю. Пит… Его мачеха годами метелила. Однажды даже в больницу загремел. А Йонас… У того отец был пьянь. Как забухает – так и лупасит сына. Ну, однажды до смерти допился. – Продавец покачал головой. – После того полегче стало. Ну, Йонасу.

– А чем Йонас сейчас занимается?

– Да ничем. Не повезло парню, говорю же. Все как оно бывает – со скрипом школу закончил, потом в какую-то лавку устроился, а она прогорела. Ну что тут поделаешь. Я бы на его месте тоже, поди… – Он поднес к губам воображаемую бутылку.

– А как мне его найти? Йонаса?

Усач почесал в затылке, делая вид, что раздумывает, рассказывать это Габриэлю или нет.

Если до этого Габриэль взирал на продавца с равнодушием, то теперь его лицо на мгновение окаменело.

– Больше денег я не дам. И Йонасу – ни слова. – Он перегнулся через прилавок и заглянул усачу в глаза. – Иначе я твою задрипанную халабуду дотла сожгу, ясно?

Продавец удивленно отпрянул.

– Ну конечно, – промямлил он. – Его зовут Шустер. Йонас Шустер. Живет с матерью. – Усач отвернулся. – Прямо над кинотеатром «Рекс», это за углом.

Около десяти утра дверь вагона закрылась за спиной Габриэля. Десять часов – отличное время, чтобы нанести визит Йонасу Шустеру. Соседи будут на работе, а он сам, скорее всего, только проснулся.

Габриэль медленно поднимается по лестнице, шаг за шагом, хотя ему хочется бежать. Синяя табличка с белыми буквами «Котбуссер Тор» висит над выходом. Свет дня липнет к городу, точно скотч.

Габриэль проходит три квартала и останавливается у пятиэтажного бежевого здания с облупившейся штукатуркой и грязными окнами. Первые два этажа занимает кинотеатр, стеклянная дверь обрамлена латунью, над входом висит расписание сеансов, а над ним – неоновая красная вывеска «Рекс», сделанная еще в семидесятые. В паре метров слева от стеклянной двери – вход в подъезд, через который можно пройти на жилые этажи.

Габриэль жмет на верхнюю кнопку домофона рядом с табличкой «Верена Шустер», но, хотя он ждет некоторое время, никто ему не отвечает.

Он поспешно нажимает на нижнюю кнопку.

– Да, кто там? – доносится из динамика скрипучий ворчливый голос.

– Почта. – Габриэль даже не может разобрать, говорит с мужчиной или женщиной.

Щелкает замок, и дверь открывается. Правда, судя по звуку, замок сломан.

– Спасибо, – говорит в домофон Габриэль, и его голос эхом разносится по коридору.

Он поднимается по лестнице на верхний этаж. Тут всего одна дверь, табличка с именем выломана, и рядом наклеена скотчем бумажка, на которой корявым почерком выведено: «Шустер». На лестничной клетке чем-то воняет.

Габриэль крутит дверную ручку, затем просовывает тонкую пластиковую полоску между дверью и рамой, вдавливает защелку в замок и осторожно приоткрывает дверь.

Задерживает дыхание и прислушивается.

Ничего.

Он беззвучно проникает в темный коридор. Бумажные обои на стенах и потолке покрывает желтоватый налет никотина. Справа на стене висят три фотографии в рамках: на двух изображен мальчик лет семи с застывшей на губах напряженной улыбкой, на третьей – тот же мальчик, но уже старше. В конце коридора – открытая дверь, похоже, в кухню. Оттуда льется солнечный свет. Слышится мерное жужжание насекомых. Под засаленным ковровым покрытием поскрипывают доски. Габриэль медленно крадется в кухню. Тут пахнет прокисшей едой и гнилым мясом – отвратительный сладковатый запах. Габриэлю он знаком, и он знает, как такая вонь въедается в одежду. Этот запах он не раз чувствовал в своей жизни.

Он ступает в прямоугольник света и нехотя приближается к порогу. Кухня небольшая, три на четыре метра. Напротив двери – широкое окно с покачивающимися на сквозняке старомодными гардинами. Когда-то они, конечно, были белыми, но пожелтели от времени. В центре кухни – стол. А на столе – женщина лет пятидесяти. Она лежит на спине, ноги свешиваются со столешницы, руки раскинуты, голова запрокинута, горло изогнуто, и кажется, что гортань пробьет кожу, точно шип.

Труп выглядит так, будто кто-то положил слишком большое животное на слишком маленький разделывательный стол.

Платье взрезано, как и остальные детали одежды, обрывки ткани свисают со столешницы. Женщина лежит перед Габриэлем обнаженная, с раздвинутыми ногами.

Он невольно зажимает ладонью нос и рот. Ему хочется выбежать из комнаты, но он не может отвести взгляда и все смотрит на бледный восковой труп.

Надрез – глубокий, с четкими краями – начинается от ее влагалища и тянется вверх. По лобку. По животу. Между грудей. До ключицы. В голове Габриэля точно полыхает яркая молния, под черепом словно взрывается граната.

В сознании взвивается ураган образов, они кружат с такой скоростью, что Габриэль не может уловить ни один из них. На мгновение у него возникает чувство, что он уже когда-то был здесь, только стоял не на пороге, а у окна. Будто он смотрел оттуда на этот труп, вернее, не оттуда даже, а снаружи, из-за окна. А потом все заканчивается, вихрь образов исчезает, словно кто-то набросил полог на стеклянный шар.

Габриэль смотрит на труп. Взрезанные гениталии, открытая брюшная полость, вывалившиеся внутренности, море крови на подернувшейся сетью трещин плитке на полу – будто кто-то сливал кровь убойного скота.

Габриэль хочет уйти отсюда, но ноги отказываются ему служить. Пол потемнел от запекшейся крови, и над раздувшимся телом Верены Шустер вьется черный рой мух.

Проходит какое-то время, прежде чем Габриэлю удается взять себя в руки.

«Ладно. Нужно убираться отсюда, Люк».

Будто под гипнозом, он пятится, проходит по темному коридору, снимает одну из фотографий со стены и прячет под куртку.

«Захлопни дверь. Уничтожь все следы своего пребывания здесь».

Габриэль осторожно закрывает дверь и протирает ручку подкладкой куртки.

Его шаги негромким эхом разносятся по лестничной клетке. В подъезде его никто не видел. Да и на улице необычайно безлюдно, кинотеатр похож на дом с привидениями. Только через пару домов Габриэль встречает прохожих, мимо проезжает пара автомобилей.

И лишь подойдя к табличке «Котбуссер Тор», Габриэль возвращается к реальности. Метро изрыгает на поверхность толпу; сигналит какой-то грузовик, сгоняя с парковки удобно устроившегося там бомжа с собачкой на поводке; воняя бензином, проезжает мимо автобус.

Габриэль садится на скамейку, откидывается назад и на мгновение закрывает глаза. Остается только шум – такой близкий и в то же время словно доносящийся издалека.

«Успокойся, Люк!»

«Я спокоен. Хватит тут умничать».

«Ну тогда…»

«Что тогда?»

«Тогда мы можем переходить к делу».

«Ты о трупе?»

«Я бы на твоем месте во все это не лез».

«И это ты называешь “переходить к делу”? Давать мне трусливые советы?»

«Трусливые? Я не трус. Я просто умен».

«О господи, кто это сделал? Кто вообще способен на такое?»

«Психопат. Убийца. Я же тебя предупреждал. Не лезь. Ты нас своим своеволием и одержимостью в могилу сведешь».

«Одержимостью?»

«Да, ты одержим Лиз. Лиз то, Лиз се, одна только Лиз на уме. И не думаешь, что ты можешь потерять из-за такого».

«А о чем это я, по-твоему, должен думать? Что мне терять?»

Молчание.

«Ты чего поджимаешь хвост? Ты же у нас всегда первым бросаешься в бой».

«Я делаю то, чего хочешь ты, Люк».

«А мне казалось, что наоборот».

«Слушай, мы можем не говорить об этом дерьме? У меня нет желания продолжать этот разговор».

«Конечно, можем. Но сначала ответь мне на один вопрос. Как ты думаешь, кто это сделал? Тот же человек, который похитил Лиз?»

«Меня от тебя с твоей Лиз уже тошнит».

«Но тут должна быть какая-то связь. Кто-то похищает Лиз – и в то же самое время кто-то перерезает горло Питу Мюнхмайеру в том же парке, а потом кто-то убивает мать Йонаса, который, между прочим, был лучшим другом Пита».

«И какая же тут связь?»

«Что, если Пит и Йонас что-то видели? Что-то, что не должны были видеть? Может быть, похититель убил Пита именно поэтому».

«А при чем тут Верена Шустер?»

«Может быть, он искал Йонаса, как и я. Может, он допрашивал ее, чтобы она выдала, где ее сын…»

«Судя по всему, он сунул нож ей в промежность. Уж не сомневаюсь, она ему все рассказала. Так зачем ее потом убивать?»

«Может, она вообще не знала, где Йонас. И поэтому он разозлился».

«Это уже не злость. Это… что-то другое».

«Да… наверное. Но что?»

Жмурясь, Габриэль напряженно думает. Он вспоминает поток образов, заполонивших его сознание, когда он увидел труп. И ощущение дежа-вю.

«Теперь мы можем прекратить?»

«Ну, ты же мне не помогаешь».

«Помогаю. Ты этого просто не понимаешь. Все к лучшему. Для нас».

«К лучшему? Для нас?! Пф-ф! Ах ты ублюдочный эгоист!»

«А ты дебильный альтруист! От тебя только и слышно “Лиз, Лиз, Лиз” да “спасти, спасти, спасти”…»

«Заткнись уже. Мне надо подумать. Мне надо найти Йонаса».

«Да плевать я хотел…»

Габриэль открывает глаза и щурится от яркого света. Если похититель Лиз и убийца Верены Шустер – один человек и если этот психопат сейчас охотится на Йонаса, то надо найти мальчишку раньше.

Он достает фотографию из кармана. Снимок красуется в аккуратной застекленной раме. На нем изображен молодой парень – скорее всего, Йонас. На фотографии ему лет двадцать, на нем джинсовый костюм. Сзади возвышается Эйфелева башня – на снимке она срезана и чуть скособочена. У Йонаса жидкие светлые волосы, близко посаженные глаза, кривой нос. Парень робко улыбается.

«Немного везения, – думает Габриэль, – и Йонас станет отличной наживкой».

Если Йонас действительно что-то знает, убийца попытается выследить его.

Но тут Габриэлю в голову приходит другая мысль, пугающая, пропитывающая ядом все его сознание. Если убийца Верены Шустер и похититель Лиз – один человек, то… Он пытается не думать о Верене, не вспоминать ее разведенные ноги, кровь, вспоротый живот… И все же он не может отделаться от мысли о том, как эта женщина, замерев от ужаса, смотрела на зажатый в руке психопата нож… О том, как лезвие ножа вошло ей в промежность…

И вдруг он вспоминает, что Лиз беременна.

Глава 29

Местоположение неизвестно, 15 сентября

Лиз смотрит в никуда. Около двух часов назад погас свет, и теперь ее окружает непроглядная тьма, словно в самом сердце преисподней, где дьявол залил адское пламя. Лиз знает, это он хочет показать ей, что уже ночь и она должна спать.

Он затаился где-то в темноте, и его лицо – маска соблазнительнейшей красоты, маска, надломленная пополам, и в разломе, под этой сорванной частью маски, обнажился истинный лик чудовища.

«Его здесь нет. И он не может тебя увидеть, здесь темно», – уговаривает себя Лиз.

Тринадцатое сентября. С тех пор прошло два дня. Она потеряла чувство времени и будто невзначай спросила у Иветты:

– Тринадцатое – это сегодня?

– Нет, – рассеянно ответила та. – Завтра. – И тут же прикусила губу, будто выдала что-то, о чем нельзя было говорить.

Целый день Лиз трясло от страха. А потом дверь открылась и он вошел в комнату. Если бы только она была сильнее, могла совладать со своим телом, то попыталась бы что-то предпринять, и неважно, насколько бессмысленными могли показаться ее ошибки. Но Лиз лежала в кровати и едва могла шевелиться.

Он устремил на нее взгляд, и его ноздри затрепетали – он точно чуял ее страх, и это его возбуждало.

– Откинь одеяло, я хочу посмотреть на тебя.

Дрожащими руками она отодвинула одеяло.

– И халат.

Лиз помедлила, хотя это и не имело смысла. Просто глупый инстинкт.

Так быстро, что Лиз даже не ожидала этого, мужчина всадил шприц ей в бедро и отпустил.

Лиз вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли, и уставилась на иглу в ноге. Дрожь в ее теле перекинулась и на шприц.

– Видишь жидкость в шприце? – прошептал он.

Лиз даже кивнуть не могла, но ему это было и неважно.

– Если я введу в твое тело этот чудесный прозрачный раствор, у тебя начнутся страшные боли в ноге. Такой боли ты еще никогда не чувствовала. И ты будешь умолять меня, – он склонился к лицу Лиз, – чтобы я отрезал тебе ногу, только чтобы не чувствовать эту боль. Ты этого хочешь?

Лиз, сжав губы, покачала головой. Шприц в ноге дрожал, точно мерило ее страха.

– Халат, – повторил он.

На этот раз она не стала медлить.

Мужчина взглянул на ее груди и остановил взгляд на татуировке с черепом.

– Я знаю, что ты сильная, – прошептал он. – И что когда-то ты поклялась никому не подчиняться. Но, поверь мне, тут все по-другому. Тут ты должна забыть обо всем этом.

Он будто ощупывал взглядом ее тело, слегка округлившийся живот, мочевой катетер.

– Речь идет не только о твоей жизни. – Левой, здоровой рукой он дотронулся до ее тела, ребер, синяков, ссадин, и движения эти были умелыми, привычными, будто он был врачом и обследовал пациентку на приеме.

– Что эти твари с тобой сделали… – рассеянно пробормотал он. – И сколько усилий понадобится, чтобы тебя вылечить…

При мысли о том, что этот человек мог быть врачом, и, вероятно, сам поставил ей катетер, Лиз затошнило.

– На самом деле я должен был вмешаться раньше. – Он провел пальцем по ее животу. – Это от него, верно?

«От него?» – Лиз не понимала, о чем он.

– Ребенок от него? – прошипел мужчина.

«Габриэль. Он знает Габриэля». Лиз кивнула. Она не могла говорить.

– Я так и знал. – Он, сам того не замечая, хихикнул.

Лиз чувствовала себя совершенно беспомощной. «Что еще ему известно? Сколько он уже следит за мной?»

Он поднял на нее взгляд – холодные глаза с желтоватыми крапинками в радужке.

– Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – прошептал он.

Задрожав, Лиз отвернулась, будто так могла помешать ему заглянуть в ее душу.

Резким движением он выпрямился, достал иглу из ее бедра и вылил жидкость.

– В воде разведен хлорид натрия. Его обычно называют поваренной солью. – Он холодно улыбнулся, но в то же время в его улыбке чувствовалась затаенная страсть. – Я не хочу причинять тебе боль. Целой и невредимой ты куда красивее. У тебя такая светлая нежная кожа, гладкая и… – Его разделенное на две такие несхожие половины лицо покрылось по́том от возбуждения, и он отпрянул, будто сдерживаясь. – Еще месяц. И мы отметим наш праздник. А теперь спи! Здоровый сон полезен для цвета лица.

И Лиз осталась одна, дрожа как осиновый лист. Она натянула на себя одеяло, и свет погас.

«Еще месяц. А что потом?»

С этого момента она начала вести отсчет. Свет-тьма, свет-тьма. Теперь она знала, какой сегодня день. Вернее, ночь. Ночь с пятнадцатого на шестнадцатое сентября.

Когда около двух часов назад погас свет, она ощупала венозный катетер, трубку и наконец закрутила регулятор, прекращая поступление лекарства. Теперь оставалось только ждать. Этот процесс повторялся уже пятую ночь.

Часа через три действие препарата прекратилось.

Лиз встает – ей это удается с первого раза. «Отлично». Она осторожно выбирается из кровати, становится на холодный пол и опять ощупывает капельницу. Затем осторожно вводит иглу шприца, оставленного ей Иветтой, в пробку перевернутого сосуда с медицинским препаратом. Когда острие иглы оказывается внутри флакона, она набирает жидкость в пустой шприц. Пара секунд – и она нащупывает слив в бетонном полу. «Уберем яд». Слышится не плеск даже, а что-то вроде тихого шепота, когда жидкость стекает в канализацию. Иветта не заметит, что препарат попал не в кровеносную систему Лиз, а в сточные воды.

Лиз повторяет эту процедуру много раз, пока не опорожняет флакон на три четверти. Она понимает, что игла не может остаться стерильной в этих условиях, учитывая, что она тут вытворяет. И лишь вопрос времени – когда инфекция проникнет в ее организм.

Затем Лиз приступает к тренировкам. Шаг за шагом, от стены к стене, с капельницей на штативе, как старик с костылем, в другой руке – трубка от мочевого катетера.

Ноги Лиз трясутся, как пудинг. Она подозревает, что по капельнице поступают не только препараты, но и питательные вещества. Но если выбирать между сытостью и ясностью сознания, то тут и раздумывать не о чем.

Лиз касается стены, разворачивается и идет в противоположном направлении. Шаг за шагом. «Хоть бы ему в голову не пришла мысль явиться сюда ночью».

Еще два шага до стены.

«Почему он меня не связывает? Почему рискует, я ведь могу попытаться сбежать?»

Поворот – и обратно.

«Он уверен в том, что делает. Чертовски уверен».

Лиз заставляет себя замедлить шаг, чтобы ненароком не споткнуться.

«Он себя переоценивает? Или это я себя переоцениваю?»

От напряжения она покрывается по́том.

«Почему он все обо мне знает? Что ему от меня нужно? И почему он спросил, от Габриэля ли ребенок?»

Глава 30

Берлин, 15 сентября, 23: 37

Габриэль, отхлебнув остывший кофе, смотрит на противоположную сторону улицы. Он сидит за рулем минивэна «крайслер-вояджер» с тонированными стеклами.

Ничего не происходит.

Прошло уже пять дней с тех пор, как он обнаружил труп Верены Шустер. Пять дней без новостей от Лиз. Ни слова от ее похитителя. Единственным, что удерживало Габриэля в здравом рассудке все эти дни, были поиски Йонаса.

Темно-синий «крайслер» он купил в тот же день, когда нашел Верену, и заплатил продавцу подержанных автомобилей наличными, не торгуясь. Через три месяца техпаспорт минивэна надо было переоформлять, а на спидометре красовалось около двухсот десяти тысяч километров, но все это не имело значения. Машина была нужна Габриэлю не для того, чтобы разъезжать на ней.

Перед киоском на противоположной стороне улицы все тихо. В открытом окошке горит свет, усач курит, опираясь локтями на прилавок, и листает журнал. Время от времени он рассеянно поглядывает на телевизор в глубине киоска и на мобильный – наверное, чтобы уточнить время. Сейчас 23: 38. Через двадцать две минуты он закроет киоск и пойдет домой, вовремя, как и каждую ночь.

Мимо «крайслера» проходит старик и направляется к киоску. Его такса принюхивается к фонарному столбу – в точности, как вчера и позавчера, – и задирает лапу.

Старик покупает в киоске пиво и уходит.

Усач смотрит на мобильный.

Ничего. Вот уже пять дней – ничего. Ожидание доканывает Габриэля, но выбора у него нет. Этот киоск – единственная и самая лучшая зацепка.

С другой стороны улицы, по-стариковски приволакивая ноги, идет кто-то еще. Наверное, еще один пенсионер… И опять ничего.

Когда мужчина подходит ближе, Габриэль пытается разглядеть его лицо, но надвинутый на лоб капюшон скрывает черты. На плече у него болтается спортивная сумка.

«Что это за пенсионер такой?»

Мужчина подходит к прилавку, и продавец удивленно улыбается. Габриэль тянется за прибором ночного видения, но ему мешает не так темнота, как капюшон.

Усач выставляет на прилавок бутылку водки, берет деньги и лезет за сдачей в кассу.

Мужчина в куртке с капюшоном оглядывается и осматривает улицу. В какой-то момент он поворачивает голову направо, в сторону Габриэля, и луч фонаря освещает лицо под капюшоном – бледные черты двадцатилетнего парня с кривым носом.

Йонас.

Габриэль откладывает прибор ночного видения и открывает дверцу минивэна. Она отодвигается с гулким металлическим скрежетом.

Йонас оглядывается на звук и недоверчиво смотрит на темно-синий «крайслер». Усач кладет сдачу на прилавок. Габриэль выходит из машины и неспешно направляется к киоску, словно намереваясь купить пива на ночь. От Йонаса его отделяет около тридцати метров. Моросит мелкий дождь.

Йонас стоит как вкопанный, его глаза скрывает капюшон. Лис в норе.

Еще двадцать метров.

Йонас не шевелится, сжимая в руке бутылку водки. Что-то в появлении Габриэля ему не нравится. И вдруг по телу парня проходит дрожь. Йонас срывается с места.

Габриэль хищным зверем несется за ним. Морось тонкой пленкой ложится на лицо. Йонас намного младше его – и все же в худшей физической форме. Парень сворачивает за угол, оглядывается, видит догоняющего его Габриэля и швыряет бутылку водки противнику между ног. Бросок выбивает Йонаса из равновесия, он покачивается, теряет драгоценное время. Бутылка со звоном разбивается, осколки разлетаются по асфальту, но Габриэль перепрыгивает через них, хватает Йонаса за капюшон и изо все сих вжимает в стену дома. Шероховатая штукатурка царапает Йонасу щеку.

– Ай! Что за дерьмо, мужик?! Отпусти!

Йонас вырывается, будто загнанный зверек, дрожит, грудь раздувается от напряжения.

Габриэль наматывает капюшон себе на кулак, пережимая Йонасу горло, и ставит мальчишку на колени.

– Да что такое, что тебе нужно?! – хрипит Йонас. – Я ничего не сделал!

– Ну конечно, и именно поэтому пустился в бега.

Габриэль затаскивает его в темную подворотню в паре метров оттуда и вжимает в угол у двери подъезда. Едкий запах разлитой водки доносится с улицы.

– Ай! Мужик, ну что за дела?! – ноет Йонас. – Что ты вытворяешь?!

– Ты Йонас Шустер?

Парень перепуганно косится, пытаясь перехватить взгляд Габриэля и понять, с кем имеет дело.

– Ну и?

– У меня к тебе пара вопросов.

– Ничего я тебе не скажу, чувак. – Йонас вздергивает подбородок. – Даже не думай. Я адвоката вызову.

– Адвоката, значит…

– И не позволю на меня всякое дерьмо вешать.

– А ты у нас, выходит, умник, да?

Йонас неуверенно смотрит на него.

– Адвокат тебе не поможет. Я не легавый. Легавые всегда по двое ходят. Кому как не тебе это знать.

– Не легавый? – недоверчиво переспрашивает Йонас. – Честно?

В подъезде зажигается свет, слышатся шаги. Габриэль перехватывает капюшон поудобнее.

– Послушай, – шипит он. – Я знаю, что ты в полном дерьме. И могу тебе помочь. Или прибью тебя. Сам выбирай.

Йонас косится на дверь подъезда. Шаги становятся громче.

– Помогите… – хрипло бормочет он.

Габриэль молча подхватывает его под мышки, ставит на ноги и выводит на улицу. Осколки стекла хрустят под ногами, фонарь тускло светит в тумане. За сеточкой дождя на противоположной стороне улицы виднеется «крайслер».

– Иди к машине. – Габриэль тянет Йонаса в кабину и заводит мотор.

Миновав лабиринт узких улочек, автомобиль сворачивает на Котбуссерштрассе. Жалобно поскрипывают стеклоочистители. Йонас, нахохлившись, вжался в сиденье.

– Если вы не легавый, то кто? – с жалким видом спрашивает он.

– Я веду частное расследование.

– Так вы сыщик?

– Я веду частное расследование, – повторяет Габриэль.

– И что расследуете?

– Я ищу человека, который сотворил такое с твоей матерью.

Йонас молчит. «Он даже не спрашивает, что с ней сотворили», – отмечает про себя Габриэль.

Парень прикусывает губу, его глаза беспокойно бегают.

– Она… она умерла, да?

Габриэль кивает.

– Откуда вы знаете?

– Я ее видел.

– Вот дерьмо… – Голос Йонаса дрожит. Он утирает ладонью нос.

– Она тут вообще была ни при чем, он искал тебя, верно? – спрашивает Габриэль.

Йонас отворачивается. У него дрожит подбородок, но парень стискивает зубы, чтобы Габриэль ничего не заметил, и молча кивает.

– Что случилось?

– Я… я пришел днем домой…

– Когда?

– На прошлой неделе, в пятницу… Вос… Восемь дней назад.

Габриэль считает дни. Седьмого сентября, за три дня до того, как он нашел труп Верены Шустер.

– Часа в три дня. Я… я что-то услышал из-за двери. Подумал, опять мать мужика какого-то в дом привела. У нее такое случалось. Так что я тихо открыл дверь и собирался пойти в свою комнату. А потом я его услышал. Я… узнал голос. И дверь в кухню… она была открыта, я… – Он сглатывает и утирает белесые сопли. – Я увидел нож, как он… – Йонас умолкает и смотрит в окно на мокрую улицу.

– Что тот человек говорил?

– Он повторял одно и то же, одно и то же: «Где твой сын? Скажи, где он». А потом он… Нож был в ней, и он его… провернул, – всхлипывает Йонас.

– А потом?

– Я сбежал оттуда. Я так испугался, что просто убежал. Он меня даже не заметил.

– А потом?

– Что потом?

– Ты вернулся?

Йонас качает головой.

– Он же меня поджидает, – шепчет он. – Он меня укокошит. Я не могу вернуться.

– Почему ты не позвонил в полицию?

– Я… потому что… – Осекшись, парень переводит взгляд на стеклоочистители и громко хлюпает носом. – Не знаю.

– Что этому человеку от тебя нужно?

– Не знаю, – шепчет Йонас, словно у него заело пластинку.

Габриэль сворачивает с Котбуссерштрассе на Зонненаллее. Моросящий дождь превращает ночь в темный мутный суп, в которым плавают ломтики освещенных участков.

– Послушай, – резко говорит Габриэль. – Этот тип – психопат. Он не просто убил твою мать. Он разделал ее. Он взрезал ей живот снизу доверху и выпустил внутренности. Скорее всего, в этот момент она была еще жива и видела все это. Как ты думаешь, что он сотворит с тобой, когда поймает?

Лицо Йонаса белеет.

В машине становится тихо, только шуршит асфальт под колесами «крайслера» да поскрипывают стеклоочистители, размазывая дождевые капли.

– Итак, – продолжает Габриэль, – чтобы я сумел помочь тебе, ты должен мне все рассказать. Ясно?

Йонас молчит где-то с минуту. Наконец, прикусив губу, он тихо произносит:

– Я… я его уже видел.

– Где?

– В парке Фридрихсхайн. Он… он убил моего друга, Пита. А мне удалось убежать. Поэтому он меня ищет…

– Потому что ты знаешь, как он выглядит?

Йонас кивает. Он еще раз вытирает нос и обхватывает руками плечи, будто обнимая себя.

– На нем было что-то вроде маски, но Пит ее сорвал. Он… У него половина лица как у зомби.

– Зомби?

– Не знаю, наверное, шрамы после аварии или что-то такое. А вторая половина – нормальная.

– Какая половина?

Йонас пожимает плечами.

– По-моему… правая.

– Что еще?

– Рука у него была странная. Будто не настоящая, из пластмассы, что ли.

– Протез?

– Ну да, наверное.

– С какой стороны?

– Тоже с правой.

– Что еще помнишь?

– Не знаю, – шепчет Йонас. Его взгляд мечется по дождливой улице. – Светлые волосы. Ему лет, может, пятьдесят. Ростом с вас.

К деревьям на узкой полоске зелени тянут сотканные из света пальцы лучи фар от едущих навстречу автомобилей.

– Вы его поймаете?

«Уж надеюсь, раз он нацелился на твою задницу! – думает Габриэль. – Правда, придется выдать ему тебя на блюдечке…»

– Поймаете?

Габриэль сжимает руль, он думает о Лиз и чувствует, как его железное самообладание сменяется яростью.

– Почему ты не вызвал полицию? Тогда, в парке?

– Я…

– Что случилось в парке? Почему он убил твоего приятеля?

– Я… Я не знаю…

– Не лги мне.

Йонас смотрит на него. Луч свет падает ему на лицо, парень моргает.

«Крайслер» уже проехал ряд деревьев, росших между двумя полосами улицы и защищавших от яркого света фар.

– Рассказывай. Что случилось в парке? Что-то же должно было произойти, иначе ты бы вызвал полицию. Чего ты боишься?

– Там… – стонет Йонас. – Там еще была женщина.

– Какая еще женщина?

– Рыжая. Лежала на дорожке.

«Лиз!» У Габриэля все внутри переворачивается.

– В каком смысле «лежала»?

– Не знаю. – Парень молчит какое-то время. – Она просто лежала на дорожке. Что-то с ней было не так.

– А потом?

– Потом… – Йонасу явно не хочется говорить об этом. – Она к нам приставала. До этого, в метро. Эта дамочка сама на рожон лезла, прямо вывела нас. Надо было ее проучить, ну мы и проучили, и…

Габриэль изо всех сил вдавливает тормоз в пол и резко разворачивает руль вправо. Передние колеса минивэна ударяются о бордюр, машина дергается, слышится визг шин. «Крайслер» останавливается на обочине, прямо перед перекрестком. В тридцати метрах впереди проходит наземка, и переезд нависает над улицей, точно бетонная гильотина.

«Проломи ему череп, ну же, чего ты ждешь, давай!» – вопит голос в голове Габриэля.

«Не лезь в это, черт бы тебя побрал. Просто не лезь в это!»

Сглотнув, Габриэль пытается сдержать бурлящие в нем чувства.

«Ну давай, давай! Тогда все закончится. И ты сразу почувствуешь себя лучше, вот увидишь!»

– Проучили? – Он буравит Йонаса взглядом. – Ты сказал «проучили»?

Парень, отпрянув, вжимается в дверцу машины.

– Ну… да, – бормочет он. – Она… ну… как бы объяснить… она на нас наехала… достала нас… тут бы любой…

Договорить он уже не успевает. Кулак Габриэля обрушивается ему на лицо, затылок бьется о стекло, губа лопается. Взвизгнув, Йонас сплевывает кровью в ладонь, в багровом сгустке виднеется что-то белесое.

– Дерьмо… – скулит он. – Мой зуб…

– Это тебе за «проучили». А теперь хватит ходить вокруг да около. Выкладывай. Что именно произошло?

Йонас бледный, как труп, от боли у него слезы наворачиваются на глаза.

– Я… я не хотел, – лепечет он. – Это… это была идея Пита.

– Что было идеей Пита?

– Та дамочка нас довела, говорю же, ну, в метро, угрожала нам, сказала, мол, полицию позовет, все такое. И Пит сказал, мол, нужно ее проучить.

– Она лежала на земле, а вы ее избили?

Йонас сглатывает. Слезы оставляют грязные полосы на его лице. Он шмыгает носом, издавая звук сломанной бензпилы.

– Она… А вы точно не легавый?

Рука Габриэля сама собой тянется к его горлу.

«Задуши его, Люк! Ну же, скорей!»

Йонас хрипит, выпучив глаза, кожа постепенно синеет. Он беспомощно пытается сбросить руку Габриэля, на штанах расползается темное пятно.

Губы Габриэля растягиваются в улыбке.

«Души, души!» – шепчет голос.

«Я не могу. Он мне еще нужен».

«Око за око, Люк. Убей его. Если ты этого не сделаешь, никто за тебя этого не сделает».

«Он нужен мне, чтобы найти Лиз, он моя приманка!»

«Хватит думать, действуй!»

Габриэль закрывает глаза и убирает руку. Йонас хрипит и ловит ртом воздух, точно астматик.

– А потом? – спрашивает Габриэль. – Что было потом?!

– Потом, – сипит Йонас, и синюшный оттенок его кожи сменяется багровым, – потом из кустов вдруг выскочил тот мужик. В черной шапке с прорезями для глаз, как в фильме ужасов. Набросился на нас. Ну, мы думали ноги унести. Пит рванул с места, а я не успел. Он… он за нами… и меня как схватит… а Пит увидел и вернулся. Кинулся на этого типа и начал его метелить. Ну и шапку сорвал. Но тот мужик был сильнее и… повалил его. – Йонас всхлипывает, у него дрожит подбородок, сморщенный, как орех. – У того типа был нож, тонкий такой, совсем не настоящий нож, и он перерезал Питу горло…

Йонаса трясет, он шарит перед собой, словно в поисках опоры, но ему не за что ухватиться.

– Я… я не хотел… – бормочет он. – Мне так жаль, мужик… Честно…

И вдруг его рука нащупывает ручку дверцы. Парень машинально нажимает на нее – и дверца распахивается. Йонас спиной вперед вываливается из «крайслера» на мостовую.

Габриэль молниеносным движением хватает его за штанину. Йонас в панике пытается вырваться, начинает пинаться второй ногой, и подошва его башмака бьет Габриэля в подбородок. На мгновение перед глазами у Габриэля все плывет. Йонас чувствует, что сейчас у него есть шанс освободиться, и бьет Габриэля ногой в больное плечо. Взревев от боли, Габриэль ослабляет хватку. Йонас взмахивает руками, выползает из «крайслера», шлепается на тротуар и тут же вскакивает на ноги.

Оглушенный, Габриэль открывает дверцу со своей стороны. Проносящийся мимо автомобиль едва не сминает дверцу, яростный сигнал клаксона гремит в его ушах. Габриэль смотрит на перекресток, видит, как Йонас, пошатываясь, бредет по дороге в сторону переезда наземки. Отстегнув ремень безопасности, он выпрыгивает из минивэна.

Йонас лихорадочно оглядывается. Он пятится к переезду, черный проем между бетонными опорами зияет, как распахнутая пасть. Широко открыв глаза, он смотрит на приближающегося Габриэля и ступает на перекресток. Раздается оглушительный сигнал клаксона.

Йонас поворачивает голову. Словно чудовище, из проема выносится грузовик. Мгновение – и он уже на перекрестке. Мерседесовский логотип размером с голову находится на уровне груди Йонаса. Парень испуганно распахивает рот, вид у него гротескный – он словно надеется в последний момент проглотить этот грузовик. Вскрикнуть он уже не успевает. Звук удара – будто кто-то пнул мусорный бак.

Габриэль замирает в нескольких метрах от перекрестка. Йонаса отшвыривает в сторону, точно соломенную куклу, и в следующую секунду он попадает под колеса сорокатонной махины. Кабина грузовика даже не дрогнула – так бульдозер мог бы переехать мышь.

Только через сто метров грузовик останавливается.

Глава 31

Берлин, 16 сентября, 21: 16

Дэвид поспешно смывает остатки зубной пасты с умывальника и смотрит на себя в зеркало. Усталые зеленые глаза, под ними пролегли темные круги. Он потирает ладонью трехдневную щетину – кажется, что он не брился уже неделю.

Из-за открытой двери ванной доносится реклама женских бритв – в комнате работает телевизор. Дэвид думает о Шоне, которую не видел уже целые две недели. Сегодня они договорились встретиться. У Шоны не было времени – вдруг опять навалилась огромная нагрузка по работе. Но Дэвид был не против – сейчас ему было не до отношений. После внезапного появления Габриэля ему казалось, что под ним разверзлась бездонная дыра, и он все падает, падает туда. Когда полицейские – еще при Шоне – постучали к нему в дверь и заявили, что его брат разыскивается по подозрению в убийстве, бегстве из-под ареста и вооруженном захвате заложника, Дэвид был полностью выбит из колеи.

Он достает электробритву из ящика, но аппарат, устало что-то пропищав, отказывается работать. Ругаясь себе под нос, Дэвид выуживает из ящика зарядку для бритвы и косится на часы. 21: 17.

Звонок Шоны хотя бы позволил ему не так торопиться.

– Прости… – В ее голосе слышалось раздражение. – Я тут застряла на работе. Все как всегда. После дурацкого брифинга все придется менять. Что было синим – должно стать зеленым, что было круглым – теперь хотят сделать квадратным. Я не успею до половины десятого.

– А ты уверена, что в половину десятого будешь на месте?

– Если не управлюсь к тому времени, вылью колу на клавиатуру, обещаю. Встречаемся в полдесятого, в «Санта-Медиа».

Но Дэвид все равно умудрился опоздать. Он достает из ящика старые смятые салфетки, бросает их в корзину для мусора и захлопывает ящик. Из телевизора доносятся аплодисменты.

А потом раздается звонок в дверь. «Шона?» Дэвид смотрит на часы. Двадцать минут десятого. Дэвид хмурится. Они же договорились встретиться в «Санта-Медиа», о том, что Шона за ним заедет, речи не шло. «Эта женщина непредсказуема!» – улыбаясь, он на ходу натягивает рубашку и пытается застегнуть пуговицы, но в коридоре нет света. Его пальцы машинально нажимают кнопку домофона.

– Привет. Поднимайся, я уже почти собрался. – И он открывает дверь подъезда.

Распахнув дверь квартиры, Дэвид удивленно отшатывается.

На пороге стоит бледный худощавый мужчина с жидкими седыми волосами. На носу у него очки, как у бухгалтера.

– Добрый вечер, Дэвид, – говорит незнакомец.

Его лицо полускрыто тенью, свет лампочки в подъезде создает вокруг него странную ауру. На мгновение Дэвиду кажется, что перед ним полицейский, возможно, даже комиссар полиции. Но разве они не обязаны сразу же представляться?

– Мы знакомы?

– Нет. Но общий знакомый у нас есть. Ваш брат. Он здесь?

– Нет. Сожалею. У нас с ним не лучшие отношения.

Мужчина приподнимает бесцветные брови. Дэвид окидывает его взглядом. Незнакомцу лет шестьдесят, его руки спрятаны в карманы короткого светло-серого тренча, и в правом кармане виднеются четкие очертания оружия.

Сердце Дэвида замирает. Мужчина, словно прочитав его мысли, достает руки из карманов и демонстрирует Дэвиду пустые ладони.

– Ваш брат – опасный человек, – словно объясняя необходимость оружия, говорит он.

Дэвид отступает на шаг.

– Что вам нужно?

– Я могу войти?

– Извините, я тороплюсь.

– Разве вам не хотелось бы наконец-то получить ответы на ваши вопросы? – Мужчина спокойно и немного грустно улыбается.

– Какие вопросы?

– У каждого есть вопросы. Но ваши вопросы – особенные, верно? И брат не может на них ответить. Он говорит, что не может вспомнить ту ночь. Но, может быть, он просто не хочет. – Мужчина выжидательно смотрит на Дэвида, глаза за стеклами очков буравят его.

Жидкие волосы просвечивают в лучах лампы, кажутся жесткими, как проволока. Дэвиду становится не по себе. Он не понимает, откуда этому мужчине все известно, – а главное, что он еще знает. Молча открыв дверь, он пропускает незнакомца в квартиру.

Мужчина улыбается, вежливо кивает и, следуя по коридору, осматривает паркетный пол, стены, мебель. В гостиной он без приглашения садится на диван и закидывает ногу за ногу.

Дэвид молча наблюдает за ним. Безупречно скроенный серый тренч, бледное лицо – незнакомец будто сливается с серой обивкой дивана. «Если бы не пистолет в кармане, его можно было бы принять за бухгалтера», – думает Дэвид.

– У вас отличная квартира. Мало мебели, но смотрится замечательно.

Дэвид поджимает губы.

– Что вам известно о смерти моих родителей?

Игнорируя его вопрос, мужчина указывает на прямоугольное светлое пятно на обоях.

– А где же картина Дали? Я думал, этот набросок очень дорог вам.

Дэвид распахивает рот от изумления, но, спохватившись, берет себя в руки.

– Вы его продали? Как и все остальное?

– Да кто вы, черт возьми, такой?!

– Ваш брат долгое время работал на меня. Очень долгое время.

Дэвид молча смотрит на незнакомца.

– Они вас ограбили, Дэвид. Все это мировое соглашение насчет авторских прав – сущая чушь. «Treasure Castle» был вашим изобретением. Вы могли бы выиграть суд. У вас были все шансы.

– Да что вы об этом знаете… – бормочет Дэвид.

Мужчина пожимает плечами.

– Но вы просто не боец, да?

Дурные предчувствия Дэвида усиливаются.

– Проклятье! Что вам известно о ночи, когда убили моих родителей? – хрипло спрашивает он.

– Сколько вы еще должны, Дэвид? Два миллиона? Три?

– Это не ваше дело.

– Ипотека на жилье, потеря вложений в недвижимость, расходы на адвоката и выплаты по мировому соглашению… Да, полагаю, именно три миллиона и выходит.

– Почему мне начинает казаться, что вам известно о моей жизни больше, чем мне?

Мужчина подается вперед.

– Послушайте, Дэвид. Я, честно говоря, не понимаю, почему вы не злитесь. У вас есть все причины для злости. Вас облапошили, ограбили…

У Дэвида пересыхает во рту. Он хочет что-то возразить, но на ум ничего не идет. И вдруг он вспоминает о Шоне. Смотрит на часы на кухонной плите. 22: 03. «Она разозлится».

– Я могу помочь вам, мой мальчик. Могу помочь вам выпутаться из всех этих проблем.

– Вы? – Дэвид скептически смотрит на бледного незнакомца и горько смеется. – И как же вы намерены это сделать? Хотите дать мне три миллиона?

Мужчина, посмеиваясь, качает головой.

– Нет, конечно. Я могу дать вам кое-что получше. Кое-что, что нужно вам куда больше.

– Я себе даже представить не могу, что бы это могло быть.

– Я могу вернуть вам самоуважение, мальчик мой. Вашу гордость! – Глаза мужчины поблескивают за стеклами очков. – Я могу вернуть вам права на передачу.

Дэвид чувствует, как взмокли ладони, как быстро бьется сердце.

– Я… я не уверен, что хочу знать, чем могу заслужить такое.

– Вам нужно только сказать мне, как найти Габриэля.

– Разве вы только что не утверждали, что он на вас работает? Почему вы не знаете, где он находится?

– Я сказал, что он у меня работал.

– Что это значит? – спрашивает Дэвид, уже понимая, к чему этот незнакомец клонит. – Вы его уволили?

– В каком-то смысле.

– Я уточню. Вначале вы его увольняете, а теперь ищете?

– Если вкратце, то ситуация кое в чем изменилась, и теперь мне нужно его найти.

– А почему?

Незнакомец колеблется.

– Габриэль кое-что украл. Кое-что очень важное. И мне нужно это вернуть.

Помолчав, Дэвид вздыхает, поворачивается, идет в кухню и опирается на стойку, будто в поисках опоры.

– Итак, вы поможете мне, а я помогу вам, – говорит мужчина.

Дэвид переводит дыхание.

– Боюсь, вам придется искать его самому. Я не могу вам помочь.

Мужчина распахивает глаза в наигранном изумлении.

– Вы серьезно?

– Он мой брат. У вас есть брат?

Впервые незнакомец выглядит несколько озадаченным.

– Да, этого я и опасался. Вы доверяете Габриэлю.

– Он мой брат, – повторяет Дэвид.

– Тогда почему он вам лжет?

– Он… он… – Дэвид запинается.

– Или вы считаете, что замалчивание фактов – это не ложь?

Дэвид подозрительно смотрит на мужчину.

– Откуда вы вообще знаете, что тогда произошло?

– Скажите мне, где ваш брат, и вы тоже все узнаете.

– Я не верю ни единому вашему слову.

– Все очень просто. – Глаза мужчины похожи на морскую гальку, серые, безжизненные. – Вы выдаете мне столь незначительную информацию, как местонахождение вашего брата, а я за это отвечаю на главный вопрос вашей жизни.

– Вы лжете. – Дэвид судорожно сглатывает. – Там никого не было. Никто не мог увидеть, что случилось, кроме Габриэля и убийцы…

Мужчина с улыбкой кивает.

И Дэвиду вдруг кажется, что он стоит на краю насыпи и вот-вот соскользнет вниз.

– Понимаете, есть много материалов… – говорит мужчина. – Намного больше, чем вы думаете. История болезни, выводы психиатров, протоколы сеансов. Кошмары и бред Габриэля – это настоящая сокровищница. Все ответы сокрыты в его бессознательном.

У Дэвида кружится голова, и на мгновение ему приходится закрыть глаза.

– Даже если бы я захотел… – выдавливает он. – Я не смог бы вам сказать. Я не знаю, где он.

– Вы вообще понимаете, кого пытаетесь защитить?

– Вы о чем?

– Вы верите своему брату? В смысле, вы ему доверяете?

Дэвид отводит взгляд и отирает лицо ладонью.

– Вашего отца, – с расстановкой, делая ударение на каждом слове, произносит незнакомец, – застрелил ваш брат.

У Дэвида замирает сердце.

Воцаряется тишина. Не слышно ни дыхания, ни сердцебиения. В голове у Дэвида – ни единой мысли. А потом сердце опять начинает биться, неровно, пропуская удары.

– Это… это невозможно.

– Что невозможно? – осведомляется мужчина. – Чтобы одиннадцатилетний мальчик застрелил своего отца?

– Я вам не верю.

– Подумайте о своем брате. Как вы полагаете, почему он стал таким?

– Он потерял родителей. Разве этого недостаточно?

– Вы тоже потеряли родителей. – Мужчина буравит Дэвида взглядом. – И все же вы нормальный человек. Миролюбивый, уравновешенный… совсем не такой, как Габриэль.

Дэвид чувствует, как бездна разверзается под его ногами. Драки в сиротском приюте, нападение на директора в Фалькенхорсте, проблемы с наркотиками, закрытое отделение психиатрической клиники, все это безумие… И вдруг ему кажется, что все сходится.

– Докажите, – шепчет Дэвид.

– Скажите мне, где найти вашего брата. Тогда вы получите все документы. И свое доказательство.

Дэвид холодеет, закашливается, тошнота подступает к горлу, во рту появляется кисловатый привкус. Он не хочет задавать этот вопрос, но ничего не может с собой поделать:

– А мою мать? Он тоже…

– Так мы с вами договорились?

– Не знаю, смогу ли я, – бормочет Дэвид.

– Ну конечно, сможете. Нужно только захотеть. Только не говорите ему, что я к вам приходил. Не говорите о том, что я вам рассказал. Он все равно будет все отрицать. Он же никому не доверяет. Впрочем, это вы и сами знаете, как никто другой.

– Я… я вообще не знаю, свяжется он со мной или нет. По-моему, ему сейчас не до меня.

– Потому что он сбежал из-под ареста? Поверьте, именно в такой ситуации человеку нужны друзья и родственники. Он с вами свяжется. Рано или поздно.

– А что вы сделаете, когда выясните, где он?

Мужчина пожимает плечами, равнодушно глядя на Дэвида.

– Я просто хочу его найти. И вернуть то, что принадлежит мне. Вот и все.

С неожиданным для его возраста проворством незнакомец подхватывается с дивана и бросает свою визитную карточку на его серую обивку. На тонкой белой картонке напечатан номер телефона. Больше ничего.

– Спросите Юрия.

Не оглядываясь, он выходит в коридор. На фоне голубой стены его безыскусное пальто приобретает странный оттенок.

Затем дверь захлопывается и воцаряется тишина.

Глава 32

Берлин, 18 сентября, 16: 34

Габриэль откладывает газету «Берлинер Цайтунг» в сторону и выливает остатки кофе в умывальник. Густая черная жижа, которую администратор «Цезаря» гордо именовал кофе из кофеварки, нещадно горчит. Невзирая на ударные дозы кофеина, Габриэля охватывает свинцовая усталость, точно гравитация усилилась раза в три.

Настойчивое жужжание мухи, забившейся между окном и шторой, треплет ему нервы. Он вспоминает о том, как мухи роились над телом Верены Шустер. Вспоминает сладковатый запах смерти.

Вчера ее полуразложившееся тело обнаружила полиция: незадолго до этого им наконец-то удалось установить личность парня, пару дней назад сбитого грузовиком, и полицейские хотели сообщить прискорбные новости матери Йонаса Шустера. В квартире они нашли труп на столе в кухне. Газета цитировала слова представителя полиции: «Это одно из ужаснейших преступлений в криминальной хронике Берлина за последнюю пару лет».

Габриэль отставляет пустую чашку на поцарапанную квадратную столешницу, скручивает газету в трубку и беззвучно отодвигает занавеску. Осеннее солнце заливает комнату оранжево-розовым светом, стоит чудесная погода – точно и не было всех этих дождливых дней.

Быстрым движением Габриэль наносит прицельный удар. Жужжание обрывается, черный съежившийся комочек падает на подоконник.

Габриэль снова ложится в постель, проваливаясь в выемку продавленного матраса. После удара Йонаса правое плечо опять ноет, глаза болят от усталости и пыли в воздухе.

С тех пор, как Йонаса Шустера переехал грузовик, время тянется мучительно медленно – но при этом летит с невероятной скоростью. Что ж, теперь у него хотя бы есть описание похитителя: белый мужчина лет пятидесяти, светлые волосы, шрамы на правой стороне лица, протез руки. Такому человеку непросто будет спрятаться, особенно если известно, где его искать.

Но со смертью Йонаса Габриэль утратил своей единственный шанс приманить преступника. Теперь ему остается только рыться в собственных воспоминаниях, заглядывать в потаеннейшие закоулки своего сознания в надежде обнаружить что-то, связывающее его с этим мужчиной.

Вот уже три дня Габриэль почти не спит, ломая голову, а когда глаза все-таки слипаются, проваливается в пространство беспокойных, мучительных кошмаров, скорее вызывающих новые вопросы, чем дающих ответы.

Габриэль смотрит в потолок. Сколько бы усилий он ни прилагал, тринадцатое октября так и не всплывает в его памяти.

«Прекрати с ума сходить, Люк».

«Не могу я это оставить. Не могу».

«Оно того не стоит. Ты только посмотри на себя. Ты знаешь, с кем пытаешься меряться силами?»

«Оставь меня в покое».

«Ну что тут скажешь? Я ведь тоже завишу от того, в здравом ты уме или нет. Освободись уже от этого наваждения. Лиз стала тебе обузой. Вот и все».

«Ну ты и ублюдок».

«Ты путаешь причину и следствие. Это из-за Лиз тебе больно, не из-за меня».

«Уж лучше пусть мне будет больно, чем вообще ничего не чувствовать, как ты».

«Зато мы легко находим общий язык, разве нет?»

Габриэль сжимает кулаки.

«Это безнадежно».

«Я не Дэвид».

«Ну конечно, ты не Дэвид. Ты Люк».

«Ты прямо как мой психиатр говоришь».

«Так, вот только не надо меня злить!»

«А ты прекрати называть меня…»

Его мысли прерывает телефонный звонок. Габриэль вскидывается. Мгновение – и он уже у стола. На экране мобильного высвечивается надпись «Номер скрыт».

– Алло?

– Привет, Габриэль.

Габриэль судорожно вздыхает. Он узнает голос похитителя.

– Я был удивлен тем, что ты взялся за мою работу. – Голос спокойный, невозмутимый.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Тебе не кажется, что мы можем обращаться друг к другу на «ты»? Учитывая все, что нас связывает…

– Какую работу?

– Тот бесполезный мальчишка… – Мужчина смеется. – Ты уже сожалеешь о содеянном?

Габриэль молчит, хотя ему хочется кричать.

– Я бы сожалел. Такая незамысловатая месть. А все от нехватки самообладания. Меня бы такое не устроило. Слишком быстро – это не для меня. Какой смысл в мести, если все так быстро заканчивается… И цена ошибки… – Он опять смеется. – Как ты теперь собираешься искать меня? Меня и свою девушку?

– Да кто вы такой? – не сдерживается Габриэль.

– Ты можешь называть меня Вал.

– Вал… – повторяет Габриэль. Наконец-то у него есть хоть какая-то информация. – Это английское имя или немецкое?

– Не пытайся втянуть меня в разговор об имени, это забавно, но бессмысленно. Знаешь, я долго раздумывал, как относиться к твоей потере памяти обо мне. И честно говоря, так даже лучше. Ты словно герой, которому предстоит отправиться на поиски сокровищ. И сокровища эти покоятся в твоей голове. О господи, это, должно быть, нелегко. Интересно, тебя преследуют кошмары? Добро пожаловать в мой мир. Ты правда ничего не помнишь, да? А ведь мальчишка сказал тебе, как я выгляжу. Сказал ведь, да? Мое лицо не так просто забыть. Он рассказал тебе, что я сделал с его приятелем?

Габриэль слышит, как кровь шумит в голове, и стискивает зубы: только бы не сказать ничего лишнего, только бы не совершить ошибку, за которую придется расплачиваться Лиз!

– Ты не хочешь говорить… Ты боишься, верно? Я чую твой страх, даже по телефону.

Габриэль сосредоточивается на шуме крови.

– Я знаю, что тебе это известно. Конечно, мальчишка все тебе рассказал. А ты знаешь, почему я так поступил? – Похититель умолкает, словно провоцируя Габриэля, чтобы тот задал вопрос. – Я сделал это ради тебя. Это была месть. Месть за то, что они сотворили с твоей девушкой. Они избили ее. Твою девушку. А ведь я хотел, чтобы она выглядела идеально!

– Вы уже схватили Лиз, верно? – спрашивает Габриэль. – Вы ее схватили, но тут появились эти двое и помешали вам.

– Это было отвратительно. Оба действовали так жестоко. А я сглупил. И струсил. Я не хотел, чтобы меня увидели, и спрятался в кустах. Я должен был остаться рядом с ней, не оставлять ее одну. Я ненавидел этих мальчишек за то, что они заставили меня так себя чувствовать… заставили меня чувствовать себя глупым и трусливым… – Вал стонет, будто сама мысль об этом до сих пор мучает его. – Но теперь мне намного лучше.

– Потому что вы перерезали своему обидчику горло… – бормочет Габриэль.

– О нет! Нет-нет. Это не главное. Я спас ее. А его – наказал. А главное, я видел, как он умер. Видел каждую секунду его смерти, видел, как жалкая, дерьмовая жизнь капля за каплей сочится из его тела. Я смотрел ему в глаза, до последнего мгновения. И он видел, что я это вижу. Последним, что он увидел, была моя улыбка. Я смеялся над его смертью. Вот это – месть, понимаешь? Это месть.

– А Верена Шустер, мать второго парня? Почему вы убили ее?

– В сущности, ее я тоже убил для тебя, – помолчав, осторожно произносит Вал.

– Для меня?

– О да. Я хотел тебе помочь.

– Это… безумие какое-то, – огорошенно говорит Габриэль.

– Безумие? Нет, я сохраняю ясность рассудка. Но безумцы обычно не вызывают проблем, знаешь? Все дело в нормальных людях. Кому как не тебе это понимать. И все же ты старательно делаешь вид, будто ты один из них. Один из этих нормальных.

Рука Габриэля судорожно сжимается на телефоне, воспоминания вспыхивают и гаснут в его усталом сознании: смирительная рубашка, ремни, лицо Дресслера…

– Я всего лишь тот, кто строит для тебя золотой мост, – шепчет Вал. – И когда ты пройдешь по этому мосту, то обретешь самого себя. Когда-нибудь нам всем придется вернуться к исходной точке. К тому, с чего все началось.

– Зачем вам все это? Что вам от меня нужно?

– Я хочу, чтобы ты вспомнил. Чтобы ты понял, что натворил. Я хочу, чтобы ты вспоминал о случившемся, вспоминал днем и ночью.

– Но Лиз тут вообще ни при чем. Выведите ее из игры!

– Как трогательно! – В голосе похитителя вдруг звучит злость. – Может, хватит болтать? Неужели ты сам веришь в эту голливудскую героическую чушь? Ты думаешь, что этим можно чего-то от меня добиться? Сам ведь понимаешь, что все это благородное дерьмо со мной не пройдет. В том-то и дело, что Лиз тут ни при чем. Это поможет тебе вспомнить!

– Сейчас я ничего не помню. И если ты… – Габриэль осекается и поспешно исправляет ошибку: – Если вы хотите, чтобы я вспомнил, то скажите же мне наконец, что произошло той ночью, и, может быть, тогда я пойму, что вам от меня нужно.

– Нет уж, я не собираюсь облегчать тебе задачу. Придется тебе помучиться, если хочешь когда-нибудь увидеть свою девушку.

– А знаете что? – Габриэль уже не может сдерживаться. – Вы живете в собственном больном мире, и кто знает, может, и сами понятия не имеете, что действительно произошло той ночью. Я не понимаю, чего вы от меня хотите. Вы считаете, будто я виноват в чем-то, что с вами случилось. Хорошо. Я же не спорю! Но пока вы пичкаете меня вот такими дерьмовыми намеками, все это не имеет ни малейшего смысла…

Ответом ему служит гнетущая тишина.

– Так значит, ты мне не веришь? – спрашивает Вал.

Габриэль уже сожалеет о сказанном. Может быть, он зашел слишком далеко и тем навлек на Лиз опасность.

– Ну хорошо. – В голосе Вала опять слышится безграничное спокойствие. – Ты помнишь свою пижаму? Ту, с Люком Скайуокером на груди?

«Пижама. Он знает о пижаме!»

«Ну и что? Ты постоянно носил ту дурацкую пижаму».

– На поле́ куртки, – продолжает Вал, – остался кровавый отпечаток. Ты схватился за нее рукой, спускаясь в подвал.

«Этого быть не может. Этого он не может знать».

«О господи… Он там был».

– Да кто же вы такой?! – хрипло шепчет Габриэль.

Нет ответа.

– Что вам известно? – Голос Габриэля дрожит. – Алло?

– «Carpe Noctem», – говорит Вал.

Затем слышится щелчок, и связь прерывается.

Глава 33

Берлин, 19 сентября, 16: 25

Звонок Вала полностью выбил Габриэля из колеи. Он даже не подозревал, что стоит на краю пропасти. Что ж, теперь он падал в бездну.

Влияние этих слов было невероятно мощным – Габриэль точно принял слишком много кокаина. Сердце бешено колотилось, мысли роились в голове, по телу проходила дрожь, как бывает при высокой температуре, сознание путалось от нехватки сна.

Мобилизовав последние резервы организма, как наркоман в поисках спасительной дозы, Габриэль вышел на улицу и купил снотворное.

Он провалился в сон, как в смерть.

Проснулся он в пижаме. Удивительно, почему она до сих пор ему по размеру? Курточка с Люком Скайуокером свободно болталась на его груди – груди одиннадцатилетнего мальчика. Языки пламени взвивались к багровеющему ночному небу. Дом пылал, но Габриэль знал, что ждать нельзя. Нужно было вернуться. Босиком по раскаленной плитке, пальцы правой руки сжимают полу куртки.

Дверь распахнута, дверной косяк полыхает, за порогом – первая ступенька лестницы. И Габриэль спускался по этой лестнице, ступенька за ступенькой, посреди всего этого жара, среди огня, а лестница все не заканчивалась, хотя он преодолел уже тысячу ступеней. Габриэль оглянулся – порог дома был прямо за ним, а в дверном проеме стоял пожарный – или то был полицейский? Мужчина протянул ему руку. Лицо полицейского было ему знакомо, но он не хотел брать этого человека за руку, начал отбиваться, помчался вниз по этой нескончаемой лестнице, споткнулся… На ноги он поднялся уже в лаборатории. Его охватила паника. Никто не должен был знать о папиной лаборатории, даже полицейский!

А потом сон порвался, как туго натянутая струна, и Габриэль вскинулся в холодном поту.

На часах светились цифры 14: 27. Он проспал почти шестнадцать часов. Ноги затекли, но ему удалось встать. Из зеркала на него смотрел кто-то незнакомый, и потребовалось немало холодной воды, чтобы прогнать этого чужака.

Что там сказал Вал? «Carpe Noctem»? Что это вообще значит?

Габриэль попытался упорядочить хаос в своей голове. То, что Вал упомянул о пижаме с Люком Скайуокером, ужаснуло Габриэля. Пижама была единственным, что ему и Дэвиду удалось спасти из прежней жизни. А кровавое пятно на поле курточки стало отметиной, в которой запечатлелся ужас той ночи. И хотя Габриэль не помнил, когда и как этот отпечаток появился, он знал, что раньше этого пятна на пижаме не было.

Голос Вала эхом отдавался в его мыслях: «На поле куртки остался кровавый отпечаток. Ты схватился за нее рукой, спускаясь в подвал».

Подвал… Значит, это не примерещилось ему в кошмарах, той ночью он действительно спускался в подвал. А лаборатория? Там он тоже побывал? Может быть, все дело в лаборатории? Но что там делал этот Вал? Как он вообще очутился в доме? И почему у Габриэля была кровь на пижаме? Может быть, то была вовсе не его кровь?

В приюте пижаму не раз стирали, чтобы вывести кровавый отпечаток ладони – красное пятно бледнело, но с ним блекло и изображение Люка Скайуокера. Невзирая на выцветшую ткань и связанные с этой пижамой ужасные события, пижама с Люком была единственным напоминанием об их прежней жизни, и потому и Габриэль, и Дэвид относились к своим пижамам, как к настоящему сокровищу.

Сохранил ли Дэвид свою пижаму?

При мысли о брате сердце Габриэля болезненно сжалось. Та ночь должна была сблизить их – и все же почему-то именно она их разлучила.

Впервые в жизни Габриэль пожалел о том, что тогда запер Дэвида в комнате. Может, брат рассказал бы ему, что случилось той ночью. И Габриэль до сих пор не знал, что брат слышал оттуда, а что нет.

Может быть, стоит поговорить с ним об этом?

Габриэль оделся: черные джинсы, темный свитер, простая черная кожаная куртка, скрывающая лицо бейсболка.

Терять было больше нечего, а Дэвид оставался его последней надеждой получить хоть какую-то информацию, которая могла бы пробудить в нем воспоминания.

И потому Габриэль вышел из гостиницы и пешком направился к брату. После смерти Йонаса он бросил «крайслер» на боковой улочке – на тот случай, если продавец в киоске вспомнит минивэн, в котором на его глазах Йонас куда-то уехал.

Теперь, стоя перед дверью Дэвида, Габриэль уже не так уверен в том, что поговорить с братом – хорошая идея. Он оглядывается по сторонам, затем нажимает на кнопку домофона. Кнопка теплая, дверь прогрелась в лучах солнца.

«Его там не будет, Люк. Когда он тебе нужен, его никогда нет на месте».

Габриэль хочет возразить, но тут слышится щелчок в динамике домофона.

– Алло?

– Привет, это я. Габриэль.

Молчание.

– Дэвид?

– Ты с ума сошел?! Сюда приходила полиция, тебя разыскивают.

– Я знаю. Но они ведь ушли, верно?

Опять молчание. Дверь открывается.

– Поднимайся.

Габриэль входит в лифт, вновь подмечая, какое здесь все чистое. Дэвид уже стоит в дверном проеме – худощавый, бледный, зеленоглазый.

«И что теперь?»

– Можно мне войти?

Дэвид кивает. Почему-то он кажется смущенным.

– Выглядишь отвратительно, – говорит он.

– И чувствую себя отвратительно, – кивает Габриэль.

– Ты что-то принимаешь?

– Нет. – Габриэль качает головой. – Только снотворное.

Дэвид молчит.

– Послушай… – начинает Габриэль.

– Я не хочу ничего знать, – перебивает его Дэвид. – Ничего не хочу знать обо всем этом дерьме. Просто оставь меня в покое, ладно?

– Ладно. Я не собираюсь тебя тревожить или рассказывать истории, в которые ты все равно не поверишь. И не хочу тебя ни во что впутывать, у нас с тобой и без того непростые отношения.

Почему-то взгляд брата кажется ему отстраненным. Да, Дэвид настороже, он напряжен, но что-то еще плещется в его зеленых глазах, и Габриэль не может понять, что же это.

– Мне нужно кое-что узнать. Я… – Запнувшись, Габриэль пытается подобрать правильные слова, но какие слова тут могут быть правильными? – Ты знаешь, я не помню… ту ночь.

Дэвид равнодушно кивает:

– По крайней мере, ты всегда так говорил.

– Я правда не знаю, что тогда случилось. Я не помню. Но теперь я должен это узнать, понимаешь?

Брат удивленно смотрит на него. Похоже, Дэвид ожидал чего угодно, но не этого.

– В каком смысле? Почему?

– Не спрашивай. Так уж сложилось. Мне нужно это выяснить.

Дэвид горько смеется. Он багровеет от злости и явно едва сдерживается.

– О господи! Ты пропадаешь на тридцать лет. Не отвечаешь ни на один – ни на один! – мой вопрос, бросаешь меня на произвол судьбы. А теперь ты вдруг хочешь выяснить у меня, что тогда произошло? – Дэвид качает головой. – Серьезно, у меня это в голове не укладывается. Это же я был заперт в комнате. Я ничего не видел. А теперь ты спрашиваешь у меня, что случилось? А как насчет моих вопросов, а?

– Ты никогда меня не спрашивал о той ночи.

– Черта с два! Ты просто закрывался от меня. А вопросов у меня было предостаточно.

– Так почему же ты со мной не поговорил об этом?

– Я думал, что… – Запнувшись, Дэвид думает, как же это объяснить. – Да ну что за говнище?! Как ты думаешь, почему не поговорил?! Я боялся. Ты всегда был таким… Даже не знаю, как сказать. Я же был ребенком, ч-черт! А ты был моим старшим братом, понимаешь? Я лишился матери и отца и боялся до чертиков, что и тебя тоже потеряю. Ты все время меня отталкивал, вот я и подумал, что лучше оставить тебя в покое… У тебя же все время был такой вид, будто ты вот-вот впадешь в ярость… или окончательно слетишь с катушек. Этого-то я и боялся больше всего. Что ты слетишь с катушек.

Габриэль потрясенно смотрит на него. Дэвид пытался защитить его?

– Ты… ты никогда об этом не говорил.

– Ну конечно. А как бы я тебе об этом сказал? Ты жил в своем мире, будто смотрел какой-то фильм, который мне увидеть было не дано. И тебя нельзя было сдержать на этой дороге бреда…

– Я же… я же защищал тебя, я все время тебя…

– О господи, нет! – Дэвиду на глаза наворачиваются слезы. – Ты все время был занят только собой. Дело было не во мне, дело всегда было в тебе. Всякий раз, когда ты встревал в драку, всякий раз, когда ты якобы за меня вступался… Речь шла только о тебе. Я не просил тебя избивать других детей. Мне казалось, что ты поступаешь ужасно.

Габриэль пытается подавить горячую волну ярости и стыда. В голове у него стучит.

– Глупости! Может, ты был тогда слишком маленьким, вот и не помнишь. Например, те мальчишки, которые постоянно донимали тебя в приюте? Ты всерьез веришь, что сам бы справился с ними? Или та монашка, которая…

– Ой, я тебя умоляю! – Дэвид закатывает глаза. – А почему, по-твоему, они вообще ко мне лезли? Речь опять-таки шла не обо мне. Просто те мальчишки были слишком трусливыми, чтобы задираться к тебе. В основном я влипал во все те неприятности исключительно из-за тебя.

Габриэль потрясенно смотрит на него. «Неприятности? Из-за меня?» Он вспоминает множество случаев, когда выручал своего младшего брата, потому что тот не хотел сопротивляться, не мог за себя постоять…

«Это неважно! Соберись!»

– Ну хорошо. – Габриэлю, хоть и с трудом, но все-таки удается взять себя в руки. – Как бы то ни было… Поверь мне, Дэвид, даже если бы ты спросил меня о той ночи, я ничего не смог бы тебе сказать, потому что ничего не помню, понимаешь? Та ночь… У меня в памяти ничего не осталось. Будто прореха.

Дэвид с сомнением смотрит на него.

– А в клинике? Ты же лежал в психиатрии. Тебя лечили профессионалы, врачи, психологи. Даже невзирая на все их лечение, ты ничего не вспомнил?

– Они заперли меня в закрытом отделении и постоянно накачивали нейролептиками. Это единственное, что я помню.

Дэвид отводит взгляд. Его глаза уставились в пустоту, в какую-то точку на полу. Наконец он вздыхает.

– Я до сих пор не знаю, почему ты запер меня в детской той ночью. И ни черта не знаю о том, что случилось.

– Что ты слышал?

– Какой-то шум. От этого шума я и проснулся. Отец что-то крикнул, потом раздался хлопок. Вначале я не понял, что это выстрел. Я прижал ухо к двери, но потом стало тихо.

– Тихо?

– Ну, то есть сразу после выстрела был негромкий звук удара. Потом – тишина. И вдруг – еще три хлопка. Тогда я понял, что это выстрелы. Я так испугался. Залез под кровать. Через некоторое время запахло дымом. Я бросился к двери, начал стучать, звать кого-нибудь. Потом пришел ты, отпер дверь. Вид у тебя был такой, будто ты вернулся со встречи с самим Князем Тьмы. Я начал кричать на тебя, хотел узнать, что случилось. Ты не сказал ни слова, просто схватил меня за руку и поволок вниз по лестнице. И тогда я их увидел. Это было…

– Опиши, что ты видел, – тихо просит Габриэль.

Лицо Дэвида приобретает землисто-серый оттенок, морщины у рта становятся глубже.

– Отец лежал на спине, пуля попала ему в живот, сбоку. Еще одна пуля вошла в грудь – видимо, в сердце. Вокруг него растекалась лужа крови. – Встав, Дэвид поворачивается к брату спиной, подходит к окну и, кашлянув, смотрит на крыши Берлина. – А мама… в нее тоже выстрелили… прямо… в голову, в правый глаз.

– Ты помнишь что-нибудь еще?

Дэвид качает головой.

Габриэль внимательно слушает, запоминая каждую деталь, впитывая каждое слово. Он надеется, что эти слова станут искрой, которая разожжет пожар в его памяти. Но ничего не происходит.

– Как долго мы стояли там?

– Мы вообще не остановились. Ты сразу же потащил меня дальше. Я видел маму и папу секунды две-три. – Голос Дэвида дрожит. – Странно. Вспоминая об этом, я вижу каждую деталь, как на фотографии, даже помню газету на журнальном столике. Правда, не знаю, что в ней написано. Наверное, я тогда просто еще толком не умел читать, вот и не обратил внимания.

– А когда начался пожар?

– Задолго до этого. Я же говорю, я еще в нашей комнате учуял дым. Внизу уже все горело, из подвала валил густой дым. Я закашлялся. Мне кажется, если бы не ты, я бы просто остался там и задохнулся. Я был так… Я не мог от них отойти. Будто оцепенел. Выглядело это ужасно, как поле после битвы, но мне все это время…

В кармане Габриэля звонит телефон.

– Прости. – Он поспешно достает мобильный, при этом на пол со звоном падает ключ от номера в гостинице.

Габриэль смотрит на экран. «Йенс Флорбранд». Какой-то приятель Лиз. Или коллега. Он сбрасывает вызов, прячет телефон в карман и поднимает ключ.

– Ты помнишь что-то еще? Например, как мы спускались со второго этажа на первый?

Дэвид качает головой. Он бледен. Отвернувшись, Габриэль отводит взгляд.

– А ты не знаешь… в доме был кто-то еще?

– Кто-то еще? – недоуменно переспрашивает Дэвид. – Почему ты спрашиваешь?

Габриэль пожимает плечами.

– Нет. Там никого не было.

– А мы не спускались в подвал? Не помнишь?

– В подвал? Нет. Точно нет… Хотя постой, кое-что я припоминаю…

Габриэль поднимает взгляд на брата.

– Когда мы выходили, ты, проходя мимо двери в подвал, запер ее. Наверное, чтобы меньше дыма поднималось. И мне тогда показалось, что оттуда доносится какой-то стук. И… крики, что ли?

У Габриэля мурашки бегут по коже. Значит, там кто-то все-таки был!

– Я почти забыл об этом. Мы пробыли там всего пару секунд, поэтому я не уверен. К тому же уже полыхал пожар, и я… я был не в себе. Наверное, кричал кто-то с улицы. Пожар заметил, я думаю.

– А сейчас ты как считаешь? Звук доносился из подвала или снаружи?

Дэвид, задумавшись, пожимает плечами и окидывает брата долгим взглядом.

– Я не уверен.

Медленно, будто невероятная ноша лежит на его плечах, Габриэль выпрямляется.

– Спасибо, – смущенно бормочет он.

Дэвид, фыркнув, качает головой.

– Ты действительно ничего не помнишь?

Габриэль пожимает плечами.

– А в психиатрии? Они же наверняка пытались провести с тобой сеансы психотерапии. От тех сеансов не осталось записей или чего-то в этом роде?

– Все те документы пропали. – Габриэль морщится. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – отмахивается Дэвид. – Я думал, они обязаны хранить такие материалы.

Габриэль пристально смотрит на брата. Тот выглядит так, будто сболтнул лишнее. «Может быть, действительно имеет смысл навести справки в “Конрадсхее”», – думает Габриэль, и в тот же момент чувствует, как болезненно сжимается желудок. Он понимает, что готов на все на свете, только бы не возвращаться в «Конрадсхее». К тому же там его наверняка поджидает полиция.

– Нет. Пусть ты мне и не веришь, но я не помню. В последнее время мне часто снятся сны о той ночи. Кошмары. Но я не знаю, что в них правда, а что нет.

– Что именно тебе снится?

Габриэль пожимает плечами.

– Что-то странное. Понятия не имею.

Он идет к стойке, отгораживающей пространство кухни от гостиной, берет ручку и выводит что-то на полях лежащей там газеты. Дэвид, наблюдая за ним, чувствует, как его ярость, как это часто бывает, сменяется горьким разочарованием.

– Если что-то вспомнишь, позвони по этому номеру. – Габриэль указывает на газету. – Это телефон Лиз. Я всегда возьму трубку.

– Хорошо. А что с Лиз? Она нашлась?

«Даже не думай об этом! Он тебе не поверит, Люк. Он тебе вообще не верит. Не верит даже, что ты ничего не помнишь».

– Неважно. – Габриэль открывает холодильник и заглядывает внутрь. – У тебя пива не найдется, чтобы взять с собой? – В холодильнике пусто. – Ты что, в ресторанах питаешься? Или ты вообще не ешь?

– Это не твое дело, – ледяным тоном отвечает Дэвид. Его щеки вновь багровеют.

– Ладно-ладно, уже ухожу.

Дэвид молчит.

И когда за Габриэлем закрывается дверь, Дэвид опускается на диван и смотрит на светлый прямоугольник на стене, где раньше висел набросок Дали. Но его сознание сейчас занимает совсем другая картина.

Ключ Габриэля на полу, с тяжелым брелоком в стиле семидесятых годов. Крупные цифры – «37», и надпись, выполненная в стилизации под древнеримские таблички: «Цезарь. Берлин».

Глава 34

Местоположение неизвестно, 21 сентября

Лиз лежит на спине и дремлет. Свет уже некоторое время включен, и если она правильно сосчитала смены дня и ночи, то сейчас должно быть утро двадцать первого сентября. Через катетер препарат капля за каплей проникает в ее вену. Теперь Лиз уверена, что сухость во рту – это побочный эффект медикаментов. Ощущение такое, будто она наелась пыли.

Еще ей хочется помочиться. С тех пор как сняли мочевой катетер, приходится ждать, пока ей позволят сходить в туалет. Зато тренироваться стало легче – катетер был сущей мукой.

Лиз нетерпеливо косится на дверь. Собственно говоря, Иветта давно уже должна была прийти. Каждое утро после завтрака она помогала Лиз с туалетом.

Завтрак.

Хорошее слово, хоть что-то, оставшееся от времен, когда все было нормально. На самом деле ее кормят горьковатой кашей на воде, приправленной фруктами. Отвратительная, зато полезная пища.

«По крайней мере, он не морит меня голодом».

Ключ поворачивается в замке, и в комнату входит Иветта. Как и всегда в последние дни, она вначале удостоверяется в том, что Лиз спокойно лежит в кровати. Затем она ставит стул рядом с кроватью, вставляет туда ведро, прямо под овальный вырез в сиденье, и запирает дверь изнутри.

Потом смотрит, пуста ли миска из-под каши. Молча, как и раньше, она помогает Лиз пересесть на стул.

Тело кажется Лиз тяжелым, будто налитым свинцом. Лекарство расслабляет мышцы, скрывая результаты ее еженощных тренировок. Вот уже одиннадцать ночей, когда проходит эффект препарата, Лиз борется за каждый шаг, босиком обходя комнату в полной темноте, – будто тигр, мечущийся в клетке, от стены к стене. Вначале она считала шаги, затем измеряла длину стен и наконец прошлой ночью решила считать в километрах.

Иветта со стоном выпрямляется, усадив Лиз. У медсестры сильные руки, но явно болит спина, когда приходится поднимать пациентку.

Прохладное сиденье давит Лиз на кожу. Как и раньше, на ней только тонкий больничный халатик с разрезом на спине. Колени выглядывают из-под белого подола, точно палочки. На мгновение она мысленно покидает свое тело и смотрит на себя сверху – как она сидит над ведром, почти голая, беззащитная, униженная. Лиз закрывает глаза, чувствует прохладный воздух между ног и давление на мочевой пузырь. Она невольно сдвигает ноги. «Рано».

Лиз знает, что это один из немногих аспектов, которые она может контролировать. По какой-то причине Иветта всегда ждет, пока Лиз опорожнит кишечник и мочевой пузырь – наверное, не хочет оставлять стул и ведро в камере, а может, боится, что Лиз упадет со стула и поранится. Лиз знает, что должна поговорить с Иветтой. Ночью она продумала этот разговор, как обычно заранее продумывала свои интервью. Сейчас она рада, что мысленно отрепетировала его: лекарство снижает не только ее физическую, но и умственную активность.

– Иветта?

Медсестра качает головой.

– Иветта, ты не могла бы… Я бы хотела остаться одна.

Медсестра качает головой.

«Хорошо». Лиз сдерживает улыбку.

– Тебе не разрешают оставлять меня одну?

Медсестра кивает.

– Мне можно обращаться к тебе на «ты»?

Медсестра кивает.

«Отлично!» Лиз слегка поворачивает голову к темной решетке, за которой, как она полагает, скрыта камера наблюдения.

– Он за нами наблюдает?

Иветта, поколебавшись, шепчет:

– Сейчас, наверное, нет. Ему не нравится смотреть, как… – Она указывает взглядом на ведро под стулом.

– Значит, он не узнает, что мы с тобой разговаривали.

Медсестра не кивает, но и головой не качает.

– Поторопись, – равнодушно говорит она. – Мне нужно покончить с этим.

– Не могу я так.

Молчание.

– Почему ты этим занимаешься? Ну… все этим? – спрашивает Лиз.

Иветта молчит, отвернувшись.

– Он тебе платит?

Медсестра качает головой.

– Тогда почему?

– Пожалуйста, поторопись. – Она еще раз качает головой.

– Что он тебе пообещал?

Иветта молчит, поджав губы и глядя на ведро. Позывы к мочеиспусканию становятся все сильнее. Секунды тянутся минутами. «Это всего лишь интервью, Лиз. Всего лишь интервью. Поднажми!»

– Ты считаешь, он сдержит данное тебе обещание? В смысле, он из тех людей, кто держит свое слово?

– Оставь меня в покое с этими вопросами.

– Так он тебе что-то пообещал, да?

У Иветты слезы наворачиваются на глаза.

– Иветта, что он тебе пообещал?

Она оглядывается и поворачивается к темной решетке затылком.

– Он… – шепчет она, – он пообещал, что отпустит меня.

Лиз смущенно молчит.

– Ну, ты уже? – Иветта наклоняется и заглядывает в ведро. Ее голос дрожит.

Лиз качает головой. Ей кажется, что ее мочевой пузырь – перезрелый арбуз. И все же она упрямо сдвигает ноги.

– Он тебя не отпустит, – с трудом произносит Лиз. Во рту у нее пересохло, язык точно прилип к небу.

– Нет, отпустит, – возражает медсестра.

– Иветта, что бы он ни задумал, он не может тебя отпустить. Ты все видела, ты слишком много знаешь.

– Нет, отпустит.

Лиз пытается облизнуть пересохшие губы, но безуспешно.

«Продолжай!»

– Ты давно здесь?

Иветта смотрит на ведро.

– Когда… – И тут Лиз заходится кашлем. Мочевой пузырь невыносимо жжет. – Когда он тебя похитил?

Медсестра отшатывается, ее бледное лицо каменеет.

– Он же тебя похитил, да? Как и меня.

Нет ответа.

«Проклятый, проклятый мочевой пузырь!»

– Ты давно здесь, Иветта? Он давно держит тебя здесь?

У медсестры дрожит подбородок.

– С октября, – одними губами произносит она.

«С октября?» – У Лиз перехватывает дыхание. Сейчас же сентябрь!

– То есть… ты здесь уже почти год?

Иветта стискивает зубы и молчит.

– Одна? Целый год?

– Тут… были и другие женщины.

– Другие женщины? Где?

Медсестра косится на кровать.

Холодная рука сжимает сердце Лиз.

– Тут? В этой комнате?

Молчание. Тишина – точно вакуум, как будто кто-то выкачал из камеры весь воздух, выкачал воздух из ее легких.

– Сколько?

– Три. Фотомодель… и еще две.

– И ты все еще думаешь, что он тебя отпустит?

Иветта кивает.

– Я ему помогаю. Я ему нужна.

– О господи! Ты ему не нужна, он тебя использует, пойми.

Медсестра качает головой упрямо, точно ребенок.

– Ты последняя. Он так сказал.

«Ты последняя». Лиз чувствует, как страх забирается ей в горло, ползет к пищеводу, запускает острые когти в ее внутренности. Без препарата она сошла бы с ума от ужаса.

– Иветта, он психопат. Он убьет тебя, как убил других женщин, побывавших в этой комнате.

У Иветты дрожат уголки рта.

– Поторопись же уже!

Лиз сидит на стуле, как на раскаленных углях.

«Спокойно. Ты должна оставаться спокойной. И не зли ее!»

– Иветта?

Медсестра напряженно качает головой.

– Почему я здесь?

Нет ответа.

– Это как-то связано… с Габриэлем?

Иветта удивленно смотрит на Лиз, потом отводит взгляд.

– Значит, это связано с Габриэлем.

Судя по виду медсестры, та думает, что проговорилась.

– Так ведь?

– Он говорит, что за тобой кто-то придет, – выпаливает она.

– Иветта, помоги мне, пожалуйста. Нам нужно сбежать отсюда. Вместе.

Медсестра качает головой. Ее ресницы трепещут.

– Он предупреждал меня, что ты так скажешь. Он обещал мне… – Она закрывает глаза.

Лиз делает глубокий вздох, чтобы успокоиться. Пыль из ее рта будто сходит ледяной лавиной в легкие.

– Он не может тебя отпустить, – мягко, насколько это вообще возможно, говорит она. – Ты знаешь, кто он.

– Тебя он точно не отпустит, – шипит Иветта.

– Ты знаешь, как его зовут?

Медсестра враждебно смотрит на нее.

– Если бы и знала, тебе бы ни за что не сказала.

– Иветта, – не унимается Лиз, – если ты знаешь его имя, он не может тебя отпустить. Ты же сама понимаешь, на что он способен.

Желваки играют на щеках медсестры.

– Что бы ты сделала на его месте?

На лице Иветты проступают багровые пятна.

– Ты бы позволила себе сбежать? Ты бы…

– Заткнись! – кричит Иветта. – Его зовут Вал. Ясно? Вал!

Лиз испуганно вздрагивает. На мгновение она теряет контроль над мышцами, струя бьет в ведро. Она поспешно сдвигает ноги, пытается сдержаться…

Но Иветта подается вперед и резким движением раздвигает ей колени. Лицо у медсестры уже совсем красное. Лиз вскрикивает от неожиданности – и чувствует, что уже не может сдержать мочеиспускание.

– Итак, теперь и ты знаешь! – В серых глазах Иветты стоят слезы. – И теперь ты знаешь, что он и тебя ни за что не отпустит. Ни за что! Потому что теперь и ты знаешь, как его зовут.

У Лиз в голове не остается ни единой мысли. От плеска мочи в ведре она сгорает от стыда, старается не обращать внимания на запах, но тщетно – даже тогда, когда звуки прекращаются.

Иветта грубо хватает ее под мышки и, не подмыв, перекладывает на кровать. В ее серых глазах сверкает злость.

– Мерзкая рыжая ведьма. Он предупреждал меня. – Она несет стул и ведро к двери и отпирает замок. – А я думала, ты не такая.

Медсестра выходит из комнаты и захлопывает за собой дверь. Слышится скрежет замка.

Лиз устало смотрит в потолок.

«Вал».

Наконец-то – имя. Ее мучитель словно сделался не таким страшным, когда оказалось, что и у него тоже есть имя.

Но Лиз сейчас думает о другом. Ей кажется, что она уже где-то слышала это имя.

«А может быть, я ошибаюсь», – думает она, проваливаясь в сон.

Глава 35

Берлин, 23 сентября, 20: 23

Дэвид вешает трубку и смотрит в окно. Ветер швыряет дождевые капли в стекло. Соседний корпус телекомпании скрыт за пеленой ливня. Дрожащими руками Дэвид прячет в карман визитку с номером телефона. Голова у него раскалывается. Достав из ящика стола две таблетки аспирина, он запивает их глотком остывшего кофе с молоком и смотрит на экран телефона. 20: 24. У него есть еще целый час.

Ему хочется запереть дверь кабинета, свернуться клубочком на диване, точно кот, и уснуть, погрузиться в глубокий крепкий сон до самого конца года – при условии, что ему не будут сниться сны. Дэвид потирает глаза и вздыхает. Как будто он мог бы уснуть!

Он вновь смотрит на грозу и невольно ежится.

Небо исходит рвотой.

Если бы ему только удалось отделаться от этой картины. Она преследует его кошмаром, постоянно возникает перед внутренним взором: лицо отца, мертвое, перекошенное, гротескная дыра в голове матери, липкая красная лужа на полу… Если бы кто-то просканировал его сознание, то обнаружил бы именно эту картину.

Дэвид пытается представить себе Габриэля в пижаме с Люком Скайуокером и с пистолетом в руке. Пытается объяснить себе, почему его брат мог выстрелить. Но у него ничего не получается.

Вот бы дождь смыл это все!

Он думает о Шоне, о том, что так и не встретился с ней в «Санта-Медиа» и после этого не попросил у нее прощения. Всю его жизнь словно сорвало с петель, как дверь. Дверь, в которую вошел Габриэль.

Он тянется за мобильным, набирает номер Шоны – но тут звонит телефон у него на столе. Ругнувшись, он сбрасывает вызов и берет трубку рабочего телефона.

– Науманн.

– Буг.

От голоса директора Дэвид чуть не оглох. Только Буга ему сейчас не хватало!

– Почему от тебя ничего не слышно? – осведомляется директор. – Мы же договорились, что ты разработаешь идею шоу о преступности.

– Я работаю над этим, – устало отвечает Дэвид.

– Ага. Ты, наверное, имеешь в виду, что у тебя до сих пор ничего не готово.

– Ничего, что можно прописать в отчете, – лжет Дэвид.

Буг раздраженно вздыхает.

– Слушай, Дэвид, пока ты там дурью маешься и ни хрена не делаешь, у тебя тут проблемы назревают. Мне кое-кто позвонил…

– Кто позвонил?

– Старик. По поводу тебя.

– Фон Браунсфельд? Но почему он звонит тебе насчет меня? – удивляется Дэвид.

– Вы с ним недавно виделись. У меня в приемной, помнишь?

«Как будто я мог забыть об этом!» – думает Дэвид. В тот день Буг объявил ему, что теперь он руководит и отделом развлекательных программ, а значит, становится его непосредственным начальником.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, тут такое дело… Для фон Браунсфельда очень важна репутация. Он навел справки насчет «Treasure Castle» и весьма разозлился. Спросил у меня, почему у нас работает человек, признанный виновным в нарушении авторских прав.

– Нарушение авторских прав? – Дэвид возмущенно ловит ртом воздух. – Признанный виновным? Мы подписали мировое соглашение, чтоб ему пусто было! Это совсем другое дело! До суда даже не дошло!

– Да какая разница, Дэвид! Суть-то та же. Сам знаешь, как оно бывает.

У Дэвида ладони покрываются по́том.

– И… что это значит?

– Он хочет тебя уволить.

«Уволить». Это слово будто вспыхивает в тишине – и не гаснет. Дэвид опускается на подлокотник кресла. Дождь бьет в окно – будто гвозди вколачивает.

– Ты шутишь.

Буг молчит – учитывая обстоятельства, его молчание красноречивее любых слов.

– Он… он не может так поступить.

– Может. Телекомпания принадлежит ему. – Буг покашливает. – Слушай, Дэвид, хочешь верь, хочешь нет, но мне это тоже не нравится. Ты парень башковитый, и, когда ты не впадаешь в морализаторство и не ведешь себя как размазня, с тобой приятно иметь дело. И мне, честно говоря, глубоко насрать, украл ты чью-то идею или нет. Главное, чтоб идея была что надо. Вот только проблема в том, что сейчас никаких идей у тебя нет. А значит, у меня нет повода вступаться за тебя перед фон Браунсфельдом. Понимаешь, о чем я?

– Ну… да, конечно.

– Так что дай мне уже повод, парень.

– А когда будет принято решение? Ну, об увольнении?

– Оно уже принято. Завтра получишь письмо с уведомлением о сроках. Но на оставшееся рабочее время ты будешь отстранен от должностных обязанностей.

Дэвид закрывает глаза. Быть этого не может.

– А теперь не дури, парень, – ревет Буг, точно читая его мысли. – Воспользуйся этим временем. Если до окончания срока у тебя получится придумать что-то стоящее, фон Браунсфельд может и отменить приказ о твоем увольнении.

– Это он так сказал?

– Нет. Это я так говорю.

Дэвид молчит.

– Так ты будешь за меня хлопотать?

Буг театрально вздыхает.

– Я всегда похлопочу за того, кто может подкинуть мне идейку-другую.

– Вы хотите меня отсюда вышвырнуть, а я вам еще идеи для шоу придумывать буду?

– Так, вот только не надо тут мелодраму разыгрывать. Если ты не успеешь в срок – мне придется искать кого-то другого на твое место. Так что подумай об этом. Доброй ночи.

– И как ты себе это представляешь? – возмущенно кричит Дэвид. – Что я тебе за три дня что-то с потолка возьму?

Но Буг уже повесил трубку.

Дэвид в ярости швыряет трубку на рычаг – так сильно, что от аппарата отламывается кусок пластмассы и летит ему в щеку, прямо под правый глаз. Дэвид медленно поднимается – и ему кажется, что сейчас он ведет себя неправильно. Словно бы он должен был вскочить, распахнуть окно, заорать что-то, перекрикивая завывания ветра и шум грозы. На мгновение его охватывает жгучая ярость. Дэвид представляет себе, как вламывается в кабинет Буга и крушит там все бейсбольной битой.

Но бейсбольной биты у него нет. И окно закрыто. Он заперт тут, как в консервной банке, стоит перед своим отражением в стекле. Дэвид раздраженно смотрит на темное пятнышко у себя под глазом и поднимает к щеке руку. На кончике пальца остается кровь.

Он смотрит сквозь свое отражение в темноте, и ему кажется, что эта тьма поглощает его. Даже чувство времени теряется. Кабинет вокруг расплывается, и только отражение компьютерного экрана остается светлым островком в штормовом море тьмы. Его островком. Он хотел бы вернуться на этот островок. Чтобы можно было просто сесть за стол и начать писать. Собственно, тут, на этом островке, все так просто. Намного, намного проще, чем в реальной жизни.

Когда он в следующий раз смотрит на часы, уже почти половина десятого.

Точно громом пораженный он вскакивает, набрасывает водонепроницаемую куртку и выбегает из кабинета. На парковку он добирается через десять минут, уже понимая, что опаздывает. Заводит мотор темно-зеленого «сааба» – машину одолжил ему Вейкслер, уезжая на неделю в Англию.

«Сааб» выезжает на улицу – и на него обрушиваются потоки дождя. «Медленнее!»

Четыре минуты спустя, не сводя взгляда с дороги, Дэвид сворачивает на Курфюрстендамм и прослушивает сообщения на автоответчике.

Черт, черт, что ж за дерьмо-то такое? В «ягуаре» хотя бы была гарнитура для громкой связи. Он прижимает смартфон к уху, убирает руки с руля и переключается со второй скорости на третью. «И переключение скоростей в “ягуаре” было автоматическим», – думает он.

Би-ип. «Привет, это я, Шона. Хм, чего это у тебя автоответчик включен? Ну ладно. На следующей неделе я с тобой встретиться не смогу, нужно работать. Но ты не пропадай. И вообще, мог бы позвонить».

Черт! Она все еще злится, потому что он не пришел в «Санта-Медиа». Дэвид знает, что нужно ей позвонить и все объяснить, а если не все, то хотя бы столько, чтобы она могла его простить. Он смотрит на стеклоочистители, стонущие от ливня. Светофор впереди переключается на красный, и загорается сигнал торможения. «Сааб» останавливается, двигатель работает на холостом ходу.

По крыше автомобиля стучит дождь. Дэвид плотнее прижимает мобильный к уху.

Би-ип. «Добрый вечер, господин Науманн. Вас беспокоит Зеклер из “Дойче Банк”. Перезвоните мне, пожалуйста, это срочно».

Проклятые гиены! Еще пара недель отсрочки – и он останется без зарплаты в TV2.

Би-ип. «У вас больше нет новых сообщений».

Дэвид вздрагивает от громкого сигнала клаксона. Светофор переключился на зеленый, и машины перед ним уже давно переехали перекресток. Дэвид включает сцепление, с щелчком переключает скорость и, нажав педаль газа, едет дальше по Курфюрстендамм. Напротив магазина «Sis&Broth», прямо у автобусной остановки, он сворачивает к правой обочине и паркуется. Остановив «сааб», Дэвид смотрит на часы. 21: 43. Он опоздал почти на четверть часа.

Дождь бьет в лобовое стекло, и стеклоочистители не справляются с этой напастью. Откуда в небесах столько воды? Дэвид невольно улыбается, хотя ему совсем не до смеха. Бесконечный дождь и готовые вот-вот сломаться «дворники» – отличный символ того, что происходит сейчас в его жизни.

Он выключает мотор и откидывается на потрепанную спинку сиденья. И вдруг дверца напротив распахивается. Дэвид вздрагивает.

На сиденье задницей вперед шлепается какой-то мужчина в темной шляпе. С трудом втиснув ноги в салон, он захлопывает дверцу.

– Добрый вечер, Дэвид. – Струйки воды текут с шляпы Саркова. – Вы опоздали.

– Простите, – бормочет Дэвид. – Чертова погода.

Юрий невозмутимо снимает очки и протирает стекла.

– Как поживаете?

– Вы принесли конверт? – Дэвид сразу переходит к делу.

– Похоже, поживаете вы не очень-то хорошо, – отмечает Сарков.

– Ну да. Банк хочет продать мою квартиру с аукциона, работодатель меня уволил, а за придуманную мной передачу другие люди получают проценты с авторских прав… и при этом вы говорите мне, что мой брат убил моих родителей. А затем втягиваете меня в свою войну с Габриэлем и требуете, чтобы я его вам сдал… – Дэвид глубоко вдыхает. – Да, «не очень-то хорошо» – вполне подходящее описание положения вещей.

Сарков безмятежно улыбается.

– Втягиваться во все это или нет – ваше решение.

Дэвид отводит взгляд.

– Вы принесли конверт?

Юрий щурится, затем сует руку за пазуху и достает конверт формата А4. Бумага сухая, и только пара капель пропитала край – пальто защитило документы от дождя.

– И с Габриэлем ничего не случится?

– Я не смог бы причинить ему вред.

Дэвид берет тяжелый конверт.

– Итак?

Дэвид медлит, его взгляд мечется по лобовому стеклу, следя за стекающими вниз ручейками.

– Гостиница «Цезарь», номер тридцать семь.

– Улица?

– Я не знаю, извините.

– Перестаньте просить прощения. Терпеть не могу людей, которые постоянно за что-то извиняются.

Дэвид сконфуженно молчит.

Сарков открывает дверцу.

– А… остальное?

– Остальное? Вы имеете в виду права на «Treasure Castle»?

Дэвид кивает.

– Я не предлагал вам и то и другое. У вас был выбор.

– Я… я не так вас понял.

– Ну что, и где же ваш идеализм? Я думал, вы не станете предавать брата за деньги.

Дэвид, лишившись дара речи, смотрит на него.

– Babuschka, – презрительно говорит Юрий.

– Что?

– Бабушка. Вы как старая бабка. Жалкий трус. – Сарков выходит под тугие струи ливня и кажется, что он сплевывает эти слова на улицу.

Дверца с шумом захлопывается. На сиденье остается влажный отпечаток его пальто – будто в машине сидит призрак.

Дэвид смотрит на силуэт Юрия, полускрытый потоками дождя.

Потом переводит взгляд на конверт. Чувствует он себя ужасно. Ему хочется попросить кого-то о помощи, хочется побежать за Сарковым и отменить сделку. «Мир полнится водой, и я тону», – думает он. И телефон – как баллон с кислородом, только так можно дышать под водой… Он тянется к трубке, набирает номер Шоны. Он не знает, что скажет, ему просто нужно, чтобы она взяла трубку.

Чтобы выслушала его, даже если он ничего не будет говорить.

Глава 36

Берлин, 24 сентября, 00: 58

Габриэль смотрит за решетку, огораживающую двор.

«Прекрати, Люк. Ты только навлечешь на себя проблемы».

«У меня и так проблемы».

«В итоге они опять запихнут тебя в камеру и свяжут ремнями».

Он смотрит в темноту. Уже час ночи, ветер гонит тяжелые тучи по небу. Ну, хотя бы ливень прекратился.

Он знает, что клиника где-то там, за высокими кленами.

Собравшись с духом, Габриэль хватается за прутья решетки. Благодаря патине по ней легко взобраться. Он перелезает через трехметровый забор с загнутыми зубцами и спрыгивает на землю. Почва раскисла от дождя, и ноги Габриэля утопают в вязкой жиже. Правый ремешок рюкзака болезненно впивается в плечо.

На мгновение Габриэль замирает, прислушиваясь, не сработала ли сигнализация. Но вокруг тихо. В клинике не ожидают, что к ним вломятся воры, и стараются предотвратить не так проникновение сюда, как бегство отсюда.

Он осторожно крадется к деревьям. Поросшая травой земля хлюпает под ногами, пахнет прелой листвой и плесенью. В темноте проступает четырехэтажное старое здание Г-образной формы. Психиатрическая клиника «Конрадсхее». Изначально тут было два боковых крыла, но во время Второй мировой войны один корпус клиники разбомбили, и потом его так и не отстроили. В западном крыле, как тогда, так и сейчас, находится администрация клиники.

Три дня назад Габриэль, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, позвонил сюда и назвался именем пациента, которого смог вспомнить.

– Как вас зовут? – переспросила секретарша.

– Бюглер. Йоганнес Бюглер. Я лечился в «Конрадсхее» с 1984 по 1987 год.

– Хм… Секундочку. Ага, да, вижу вас в базе данных. Только вы тут пробыли до 1988 года, не до 1987.

– Точно. Скажите, у вас еще хранится моя история болезни?

– Вы представляете себе, сколько лет прошло? После выписки пациента клиника обязана хранить всю документацию…

– В течение одиннадцати лет, я знаю. Но, может быть, вы могли бы проверить, нет ли их у вас?

– Ну вы и наглец! И вообще, надо будет выяснить, обязаны ли мы выдавать вам ваши документы.

– Так значит, документы все еще у вас?

– Я этого не говорила, но… даже если они еще у нас, то я точно не имею права их вам выдавать.

– Это, знаете ли, странно. Это все же моя история болезни.

– Уверена, профессор Вагнер с вами не согласится.

Профессор Вагнер… Габриэлю вспомнился низенький лысый мужчина с козлиной бородкой. Тогда Вагнер был учеником доктора Дресслера, и Габриэль видел его всего пару раз.

– А вы не могли бы уточнить это? Ну, для меня?

– Послушайте, мне есть чем заняться. Мне недосуг рыться в подвале, перебирая пыльные коробки поисках каких-то старых бумаг. А потом мне за это еще и от шефа влетит.

– Я мог бы зайти и сам поискать, вы мне только покажите, где они лежат.

– Час от часу не легче! Да уж, доктор Вагнер будет просто в восторге, когда узнает, что я дала бывшему пациенту ключ от старого архива.

– Старого архива? – переспросил Габриэль.

Архив находился в сохранившейся с давних времен части подвала, и вход туда располагался рядом с парковкой грузовиков, доставлявших в клинику еду и лекарства.

В трубке повисла тишина. Секретарша, помолчав, раздраженно вздохнула.

– Послушайте, если вы действительно хотите с собой такое сотворить – в смысле, начать рыться в воспоминаниях об этом ужасном периоде своей жизни, – наймите хорошего адвоката. Если вы хотите получить свои документы, только адвокат может вам помочь, господин… простите, как вас зовут?

Габриэль молча повесил трубку. Он выяснил все, что хотел.

И вдруг откуда-то из центрального корпуса доносится истошный вопль. Габриэль ежится. В одном из окон третьего этажа загорается свет, на фоне светлого прямоугольника темнеют решетки. Слышатся мужские голоса, какой-то грохот – и вопль сменяется громким плачем. Габриэлю хочется сбежать отсюда, но уже через долю секунды он превозмогает страх. Чуть приоткрытое окно с грохотом захлопывается, и плач мгновенно обрывается, будто пациенту кто-то перерезал голосовые связки. Только ветер шуршит листвой кленов, играет в кронах высоких, под тридцать метров, деревьев.

«Ты знаешь, что они с тобой сделают, если поймают тут, Люк?»

«Не знаю и знать не хочу. Оставь меня в покое».

«Ты уже ничего не помнишь, да?»

«Оставь. Меня. В покое».

«День промывки мозгов, Люк. Вспомни дни промывки мозгов».

Светлый прямоугольник гаснет, сливается с темной стеной, будто там и не было никакого окна, не говоря уже о комнате, в которой кто-то живет.

День промывки мозгов… Процедура всегда была одной и той же, ведь доктор Армин Дресслер довел ее до совершенства. Уложить пациента, привязать ремнями, потом наклеить на виски электроды. От удара током Габриэль всегда терял сознание. Обычно день промывки мозгов – в клинике его называли «постирушки» – наступал по пятницам, перед выходными, поскольку на выходные в клинике оставалось мало санитаров и пациентов трудно было контролировать. А после этой процедуры больные шарахались друг от друга, как от свежеокрашенных стен, – и не создавали проблем.

Но бывало, что промывку мозгов устраивали и в индивидуальном порядке – тут такую терапию называли «полоскалкой», в отличие от всеобщих «постирушек». Когда Габриэль только попал в закрытое отделение клиники, стоило ему выйти из себя, начать бредить или просто странно себя вести – его ждала «полоскалка». Потом во время приступов ему просто делали уколы. Похоже, электроды больше не помогали. Или они вообще не помогали. Причину смены терапии он так и не узнал.

Габриэль осматривает здание. В корпусе справа на третьем этаже светятся два окна. Там расположена ординаторская и комната медсестер. Прямо под ними раньше располагались две комнаты для посетителей. В одной из них, крошечной комнатенке с привинченными к полу столами и стульями, когда-то началась его новая жизнь.

В тот день к нему в палату явились два санитара дневной смены, Джузеппе и Мартин. Глаза Габриэля были закрыты, но он узнал этих двоих по запаху – в то время его обоняние и осязание были необычайно обостренными, будто он воспринимал окружающий мир не через рецепторы, а получал информацию неотфильтрованной, непосредственно.

Он чуял туалетную воду Джузеппе – санитар душился ей уже четыре дня, потому что шесть дней назад в клинике начал работать Мартин. А вот от Мартина пахло женщиной. Он был придурком, которого природа наделила телом Ахиллеса, и от него – иногда сильнее, иногда слабее – несло духами доктора Ванджи, врача-ассистентки, постоянно косившейся на ахиллесову задницу.

Габриэля мучило то, что он все это воспринимает: запахи, настроения, отношения. Невзирая на препараты, информация из окружающего мира обрушивалась на него проливным дождем, и он ничего не мог с этим поделать. Он был точно замурован внутри своего Я, и все сенсоры были настроены на получение данных – только наружу ничего не поступало, все вентили его сознания были закручены.

– Привет, Счастливчик Люк, – сказал Джузеппе, прекрасно зная, что ему нельзя так называть этого пациента. – К тебе сегодня пришли.

– Плевать, – пробормотал Габриэль.

Из-за лекарств язык у него во рту становился неповоротливым, как толстый бегемот.

Санитары развязали ремни на его руках и груди, пересадили на кресло-каталку, закрепили руки на подлокотниках и повезли в комнату для посетителей.

И там сидел он. Худощавый, с неприметной, как у бухгалтера, внешностью, в светло-сером тренче и темной фетровой шляпе. Шляпу он снял и положил на стол – и еще тогда Габриэль заметил, что его волосы уже начинают редеть.

Джузеппе и Мартин подвезли его на каталке, точно старика (а ведь ему было всего восемнадцать!), и оставили у прикрученного к полу стола – наедине с этим бухгалтером.

Мужчина смерил его раздражающе суровым взглядом. От него несло табаком, хитростью и жестокостью. «Он не бухгалтер. Может быть, врач. Может, кто похуже».

– Привет, Габриэль. Как дела? – В его голосе слышалось раскатистое р-р, русский акцент придавал речи странные, будто угрожающие интонации.

– Я вас не знаю, – равнодушно откликнулся Габриэль. Его голос скрипел ржавой велосипедной цепью, успокоительное в крови тормозило мышление.

– Сарков. Меня зовут Юрий Сарков, и я…

– Я вас не знаю, – отстраненно повторил Габриэль. – Уходите.

Юрий держал спину прямо, точно проглотил стальной брус.

– Я знаком… был знаком с твоим отцом, он…

– Мой отец был сволочью. Если вы были с ним как-то связаны, то и вы такой же.

Юрий улыбнулся. Не натянуто, не строя хорошую мину при плохой игре. Вполне искренне.

«Будь осторожен, Люк! Этот человек – игрок. И он уверен, что выиграет».

Юрий поднялся, взял шляпу со стола и посмотрел на Габриэля сверху вниз.

– В конце концов, речь не о твоем отце. Те времена давно минули. Речь идет о том, хочешь ты отсюда выйти или нет.

«Еще как хочу! Но тебе об этом знать необязательно».

– Оставьте меня в покое. – Голова Габриэля склонилась к плечу, у него больше не было сил ее удерживать. – Вы думаете, я не знаю, что это такой эксперимент? А я в экспериментах больше не участвую. – Он прервался, отвлекшись на вдох, это заняло все его внимание. – Скажите Дресслеру, больше никаких экспериментов.

– Я не врач. Я знаю, Габриэль: врачи хуже чумы. Они тебе говорят, что ты имеешь право думать, а что нет. Они говорят, что хорошо, а что плохо. Но я думаю, они тут все ошибаются. Я думаю, ты сам можешь о себе позаботиться.

«Осторожно, Люк. Он пробрался в твою голову. Не знаю, как ему это удалось, но он теперь в твоей голове».

– Я могу забрать тебя отсюда, Габриэль.

«Он лжет. Это закрытое отделение психбольницы. Отсюда так просто не выйти».

– Ты мне не веришь? – спросил Юрий.

«Вот видишь? Он читает твои мысли. Он знает, о чем ты думаешь».

«Нет. Это просто ты вопишь так громко, что он нас слышит».

«Не может он нас слышать! Но он хитер!»

– Габриэль?

Габриэль поник головой, из уголка рта потекла слюна.

– Я приду на следующей неделе, в пятницу, – говорит Юрий.

– Пятница – день промывки мозгов, – бормочет Габриэль.

– Тогда я приду рано утром. А ты поразмысли над моим предложением.

Размышлять Габриэлю не пришлось. Конечно, он хотел выйти отсюда, любой ценой. И вот ранним февральским утром 1988 года, когда двор клиники замело снегом, Юрий как ни в чем не бывало вывел его из психбольницы.

Габриэль до сих пор не знает, как ему это удалось. А главное, зачем ему это вообще было нужно. Одно он знал наверняка: Юрий стал его опекуном и поручился за своего подопечного. А все остальное – темная история. В конце концов, Габриэль знает, что у Юрия всегда есть причины для тех или иных действий, но об этих причинах он предпочитает не распространяться. Главное, что ему удалось выбраться из «Конрадсхее».

Они миновали проходную, вышли через дверь центрального корпуса на порог и спустились по полукруглой лестнице в парк. Сердце Габриэля громко стучало, ему снизили дозу препаратов, и теперь он каждую секунду боялся, что кто-то из врачей погонится за ним с лассо и опять поймает.

Тонкий слой снега мгновенно таял под подошвами. Габриэль не оглядывался, но знал, что их следы черными отметинами проступают на снегу, ведут к зарешеченным воротам, затем – к краю тротуара. И там обрываются.

Порыв холодного ветра бьет Габриэлю в затылок. Втянув голову в плечи, он сворачивает налево, к корпусу, где до сих пор размещена администрация. На окнах в западном крыле нет решеток, эта часть здания сохранила шарм начала двадцатого века, и никто бы даже не подумал, что тут решаются судьбы погребенных заживо.

Старый вход на склад, располагавшийся раньше в подвале, находится за клумбой с увядшими розами. Габриэль присаживается на корточки перед дверью, достает отмычки и, зажав в руке похожий на отвертку инструмент, вскрывает замок.

Слышится тихий щелчок, и дверь подается. Замерев, Габриэль косится на парк, всматриваясь в темноту и прислушиваясь.

Ничего. Можно идти дальше.

Он медленно открывает дверь и входит в подвал. Тут пахнет пылью: и входом, и раскинувшимся за ним складом явно не пользовались уже много лет. Габриэль поворачивается, собираясь закрыть дверь, но тут слышится какой-то шум, на этот раз – совсем близко. К нему несется какая-то тень, отталкивается от земли… Габриэль в последний момент пытается захлопнуть дверь, отгородиться от зверя. Но тень с невероятной силой налетает на Габриэля, проносится в воздухе, и его обдает горячим дыханием. Дверь распахивается. Он успевает вскинуть левую руку, защищаясь, однако острые зубы впиваются в его плоть, пробив ткань куртки. Габриэль отшатывается, лихорадочно пытается не терять равновесие, но все-таки падает спиной на кафельный пол.

«О господи, не дай ему впиться в твое горло!»

Чудовище нависает над ним, и Габриэль не сразу понимает, что это крупный ротвейлер. Челюсти пса тисками сжимают его предплечье. Изо рта животного несет мясом, зубы впиваются все глубже. Габриэль замахивается правой рукой и бьет зверя отмычкой в горло – раз, два, но острие входит недостаточно глубоко. Теплая кровь заливает ему ладонь, плечо горит от боли.

Пес вздрагивает, на мгновение ослабляет хватку, но тут же вновь сжимает челюсти. Боль жжет каленым железом. Из глотки ротвейлера доносится утробное рычание, глаза поблескивают. Габриэль отпускает шею животного, проворачивает отмычку в руке и всаживает металлическое острие в глаз пса. Он бьет изо всех сил, и инструмент проникает животному в мозг. Челюсти ротвейлера мгновенно разжимаются. По телу пса проходит судорога, точно он кусает оголенный провод. Туша животного обрушивается на Габриэля.

Тяжело дыша, он высвобождает руку из пасти и медленно встает. Потом втаскивает мертвого ротвейлера в подвал и выглядывает во двор.

Все тихо.

Габриэль включает фонарик, в этой модели свет чуть приглушен специальным фильтром. Он тихо закрывает дверь, прислоняется к ней и оседает на пол.

У него порван рукав куртки, рука перемазана кровью. Клыки ротвейлера оставили глубокие раны, но одежда не позволила псу нанести серьезное ранение. Габриэль снимает футболку и перевязывает руку. Пальцы у него дрожат, приходится закрыть глаза и сделать несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться. Постепенно пульс нормализуется, и Габриэль пытается сосредоточиться.

Нужно убрать отсюда пса.

На тот случай, если кто-то заметит отсутствие ротвейлера и заподозрит, что что-то не так, нельзя, чтобы пса нашли в подвале.

Габриэль с трудом поднимает массивную тушу на плечо. Боль горящим бензином разносится по венам. Он отходит от здания метров на сто пятьдесят и прячет труп ротвейлера в зарослях кустарника под раскидистым буком. Грозовые тучи ненадолго расступаются, налетает ветер. Чтобы не оставлять улик, Габриэль выдергивает отмычку из глаза мертвого пса. Из раны сочится мерзкая жидкость, тускло переливаясь в лунном свете.

Затем Габриэль устраняет следы борьбы в подвале, вытирая кровь подкладкой куртки. И под конец вычищает подошву обуви.

Готово.

«О господи, что ты тут вытворяешь, Люк?»

«Сам знаешь».

«Я-то знаю. Только ты не знаешь. Ты посмотри на себя, дрожишь как ребенок».

«Слушай, ты бы заткнулся, а?»

«Ты понимаешь, что своими же руками прокладываешь себе дорогу в психушку?»

«Ты что, глухой? Заткнись, говорю!»

«Как ты думаешь, сколько человек читали свои собственные истории болезни? И главное, как ты считаешь, что случается, когда роешься в истории собственного безумия? Думаешь, тебе понравится то, что ты там найдешь?»

Габриэль не отвечает. В подвале прохладно и душно, но его бросает в жар, пот сочится из всех пор. Миновав склад, он осматривает стены коридора. Слабый луч фонарика играет на шестнадцати дверях. По восемь с каждой стороны. Габриэль методично осматривает помещения. Скрежет открывающихся замков успокаивает его.

В девятой комнате он натыкается на полки с картонными коробками. Взметая пыль, он открывает первую попавшуюся, и его сердце начинает биться чаще. В коробке лежат толстые папки, на них наклеены бумажки с именами. Дакварт, Деллана, Демски…

«Прошу тебя, Люк, остановись!»

«С каких это пор ты о чем-то просишь?»

Просмотрев семь коробок, он наконец доходит до буквы «Н» и начинает перебирать папки. Не то имя. Не то. И опять не то. А потом…

Пыль пляшет в луче фонарика, точно рой светлячков. «Науманн, Габриэль». Пульс зашкаливает. Дрожащими пальцами он вытаскивает папку из коробки.

«Я тебя предупреждал. Не говори потом, что я тебя не предупреждал, Люк!»

«Не называй меня так. Ты меня с ума сведешь».

«Я? Тебя?»

Габриэль листает папку. Диагнозы, отчеты о лечении, выводы врачей, документы из приюта, еще отчеты, бесчисленные расшифровки магнитофонных записей его сеансов терапии с Дресслером. Термины кружат над его сознанием, точно рой призраков. Шизофрения. Седация. Электрошоковая терапия. В голове у Габриэля все плывет, как бывает при лихорадке. Галоперидол, флуфеназин, мидазолам, лорметазепам – препараты кажутся ему старыми знакомыми, о которых он давно забыл, но вдруг они вновь появились в его жизни. Никто не говорил ему или другим пациентам, какие медикаменты и в какой дозировке им дают. Тебе делали укол – и баста. А поскольку Габриэль обычно сопротивлялся, его привязывали ремнями. И если его не связывали, а он начинал отбиваться, то от уколов оставались синяки. Однажды игла сломалась в его предплечье – и после этого медсестры использовали только сверхпрочные иглы. Вспомнив об этом, Габриэль потирает плечо. След от укуса болит, но он продолжает листать.

Науманн, Габриэль. 07.05.1986. 03: 20. Пациент проявляет агрессию, отказывается выполнять распоряжения. Начинается очередной приступ психоза. Для диагностики была проведена магнитофонная запись бреда пациента. Потребовалась фиксация пациента и незамедлительное проведение сеанса электрошоковой терапии с целью нейронального переструктурирования. После сеанса пациент спокоен, слегка рассеян.

Габриэль смотрит на пожелтевшую бумагу. Ему кажется, что пыль снопом искр влетает ему в нос, проникает в мозг, и там бьется о невидимую стену.

Расшифровка магнитофонной записи от 07 мая 1986 г.

…лежит… просто лежит. Рядом, совсем рядом… я еще никогда не видел такие глаза… точно пламя… красные глаза чудовища… Люк, я боюсь… мы же всех… нет, ты трус… возьми… он убьет меня… он того не стоит… Люк… он мой отец… он чудовище, опасное, страшное чудовище… кто чудовище? Люк, ты тоже чудовище… ты хочешь быть чудовищем? Нет, нет, нет… неужели никто не видит, что я не хочу так поступать… если ты этого не сделаешь, то и сам станешь чудовищем, как он…

И вдруг по стене пробегает трещина, узкая, маленькая, как замочная скважина в двери, а за дверью бушует старый кошмар. Он словно слышит свой голос из-за двери, но в замочную скважину ничего не видно, и он ничего не чувствует, хотя его сердце бьется все чаще.

…почему так лежит… я должен поднять… так сделай это и заткнись… ладно, хорошо… ничего хорошего… скорее… сдвинуть вперед? Так трудно, почему так тр… ты дрожишь… прекрати! Хватит дрожать… целься… я сделаю это, сделаю… разве ты не видишь, я… пьян, он пьян… он правда чудовище?

Откуда ты знаешь?

Ты уверен?

…Так и есть, отец… Отец!

…Не вмешивайся…

…Я выстрелю, я сейчас выстрелю…

…я… сейчас!

…Ох… Моя рука, моя рука!

…Он… я попал в него…

…Люк, ты в него попал…

…Да-да… я должен был…

Ты теперь мне поможешь?

Осознание сражает Габриэля ударом топора. История болезни выскальзывает из его онемевшей руки, и кажется, что тьма объяла его. Он больше ничего не чувствует – и в то же время чувствует все. Боль в руке и плече проходит, но не потому, что ему больше не больно, – просто теперь боль пронзает все его тело.

«Я же тебя предупреждал», – плачет голос.

«Почему ты не сказал мне раньше?»

«Я не знал, я же этого не знал».

«О чем же ты меня предупреждал?»

«Не знаю».

«Не знаешь? Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было в мире, и ты не знал, что я застрелил своего отца?»

«Я боялся. Я не хотел, чтобы меня наказали».

Глава 37

Берлин, 24 сентября, 17: 28

Дэвид нетерпеливо ерзает в мягком кресле, обитом коричневой кожей. Уже половина шестого, он полтора часа ждет, когда же прекратится это непрерывное шуршание страниц, но доктор Ирена Эсслер всегда подходила ко всему с неизменной тщательностью.

Дэвид смотрит на композицию Гюнтера Юккера на стене за спиной врача. Вбитые гвозди образуют спираль, будто притянутые неумолимым магнитом судьбы. Он думает о Шоне, о ее молчании, о его молчании, о его смущенных и немногословных извинениях. Но что он мог сказать ей по телефону?

Мой брат застрелил моих родителей…

Его разыскивает полиция…

Я его предал…

Вся эта история – как произведение Юккера. Каждый гвоздь повернут в другую сторону, и можно увидеть спираль, только когда смотришь на все гвозди одновременно. У Дэвида как камень с души свалился, когда Шона не стала его расспрашивать.

– Вы понимаете, что я вообще-то должна уведомить полицию? – спрашивает доктор Эсслер. Ее темно-карие глаза – точно старые отполированные камешки для игры в косточки.

Дэвид раздраженно хмурится. Глядя на него поверх очков в красной оправе, Ирена откладывает папку с ксерокопиями в сторону.

– Откуда это у вас?

Дэвид вздыхает.

– Я же вам говорил, сложная ситуация.

Она смотрит на него, восседая за антикварным письменным столом. В точности как тогда. Только кресло тогда было еще больше. А ее волосы были не седыми, а просто светлыми. И очки ей были не нужны. Впрочем, когда речь заходит о человеческом характере, очки ей и сейчас не нужны.

– Почему вы пришли с этим ко мне?

– Потому что я в этом не разбираюсь, мне нужно…

– Нет-нет, – отмахивается она. – Я спрашиваю, почему вы пришли с этим именно ко мне?

– Вы единственный психолог, которого я знаю. И я вам доверяю.

– То, что я провела с вами несколько сеансов психотерапии, когда вы были еще ребенком, не означает, что я не стану учитывать права вашего брата. – Она сурово смотрит на Дэвида, взгляд – как заледеневшая земля.

Он отворачивается.

– Я думал, вы единственная, кто поймет, как это для меня важно.

Низенькая худощавая старушка кажется еще меньше в этом огромном кресле.

– Вы украли историю болезни?

– Нет, – честно отвечает Дэвид.

И все же у него такое чувство, будто стрелка воображаемого детектора лжи вот-вот дрогнет, доказывая, что он говорит неправду. Как можно отвечать честно и при этом так ужасно себя чувствовать? Он надеется, что Ирена больше не будет его расспрашивать.

– Ваш брат знает, что у вас его история болезни?

Дэвид качает головой.

– И что, по-вашему, я должна теперь делать? Речь идет об уголовном преступлении в классическом смысле. Я обязана уведомить полицию.

– Все это случилось тридцать лет назад.

– Убийство – это преступление, к которому не применим срок давности.

Дэвид опускает голову и проводит кончиками пальцев по резному узору на фризе стола. Там изображены какие-то олени, кабаны, зайцы. Письменный стол охотника. Вернее, охотницы. Он сожалеет о том, что пришел сюда. И все же не может сдержаться и не задать вертящийся на языке вопрос:

– Как вы считаете, это Габриэль его убил? Я имею в виду, он же тогда был еще ребенком.

– Я не уверена, следует ли мне высказывать свою точку зрения по этому поводу.

– А если бы вам… все-таки пришлось высказаться?

Доктор Эсслер вздыхает.

– Дэвид, честно говоря, мне не хочется ввязываться в эту вашу историю, о чем бы там ни шла речь.

– Но?..

– Разве вы услышали в моих словах какой-то намек на «но»?

Дэвид смотрит на ее руки, и Ирена тут же прекращает теребить пальцы правой руки и скрещивает руки на груди. Она щурится и смотрит на Дэвида, будто играет в покер и ждет очередную карту. Дэвид молчит, наслаждаясь тем, что пусть и на мгновение, но расстановка сил в комнате переменилась.

– Кроме того, – продолжает доктор Эсслер, – есть и другая проблема. Я, в конце концов, знакома с этим коллегой из «Конрадсхее». Да, это шапочное знакомство, но все же…

– Вы хотите сказать, – медленно произносит Дэвид, – что доктор Дресслер использовал неподходящий вид терапии?

Доктор Эсслер качает головой. Ее бледные губы очерчены резче, чем прежде, и в то же время врач почему-то кажется Дэвиду хрупкой. Как летучая мышь.

– Почему вы решили, что ваш брат убил родителей?

Дэвид смотрит на филигранно вырезанные рога оленя.

– Вы расскажете об этом разговоре полиции? Я имею в виду, разве вы не обязаны соблюдать профессиональную тайну?

Доктор Эсслер проницательно смотрит на него.

– Скажем так, тут речь идет о пограничном случае. Если вы будете откровенны, я готова вас выслушать.

– И вы не передадите содержание этого разговора полиции?

– Не передам.

Дэвид вздыхает.

– Его зовут Сарков. Юрий Сарков. Это он отдал мне историю болезни Габриэля. Он начальник Габриэля. Или был им. Очевидно, Сарков очень давно знаком с моим братом. И пару дней назад этот Сарков пришел ко мне и заявил, мол, Габриэль убил наших родителей.

– Что именно он сказал?

Габриэль задумывается, пытаясь вспомнить точные слова Саркова.

– Что Габриэль застрелил отца. Больше ничего. Я спросил, откуда он это знает. Он сказал, что читал историю болезни. И что хорошо знает Габриэля. Мол, у него нет никаких сомнений и все сходится.

– А у вас есть сомнения? Теперь, когда вы прочли эти документы?

Дэвид все еще смотрит на фриз стола. Резной олень трубит.

– Ему было одиннадцать лет. Всего лишь одиннадцать лет.

– А какой вариант вы бы предпочли? – Доктор Эсслер заглядывает ему в глаза.

– Вы… вы о чем? – ошеломленно спрашивает Дэвид.

– Вы бы предпочли, чтобы выяснилось, что это сделал он? Или нет?

– Я просто хочу ясности, – смущенно бормочет Дэвид.

Вздохнув, Ирена подается вперед, опустив тонкие руки на стол.

– Доктор Дресслер диагностировал у вашего брата шизофрению с приступами бреда и паранойи. По его мнению, болезнь прогрессировала в результате тяжелой травмы, смерти родителей.

– Это я тоже прочел. Но что это значит?

– Я думаю, доктор Дресслер ошибся с диагнозом.

Дэвид потрясенно смотрит на нее.

– В отчетах о состоянии вашего брата до госпитализации говорится, что он обладал интровертированным типом личности, но при этом периодически страдал от приступов ярости, часто необоснованной. В приюте принцессы Елизаветы он несколько раз нападал на директора и избивал других детей, всегда оправдывая свое поведение тем, что кто-то хотел навредить ему или вам, его младшему брату. На первый взгляд – типичные симптомы бреда и параноидального поведения. Эту гипотезу подтверждал и тот факт, что Габриэль начал разговаривать сам с собой и называть себя Люком. Неудивительно, что доктор Дресслер сразу же предположил шизофрению.

– Но почему вы считаете, что этот диагноз неверен?

– С точки зрения современной медицины я бы сказала, что ваш брат страдал от посттравматического расстройства и шизоидного расстройства личности.

Дэвид недоуменно смотрит на нее.

– Шизоидное расстройство личности и шизофрения – разве это не одно и то же?

– В этом-то и проблема. Вероятно, изначально Габриэль страдал от тяжелого посттравматического расстройства. Но изначальная причина травмы была определена неверно. К примеру, обратимся к расшифровке магнитофонной записи от седьмого мая 1986 года. Если рассматривать записанный бред Габриэля не как проявление паранойи, а как флешбэк, то есть репереживание того, что случилось на самом деле, перед нами предстает совсем иная картина.

– Что вы имеете в виду?

– Представьте себе, что к вам поступает пациент, проявляющий агрессию. Вы знаете, что несколько лет назад он обнаружил тела своих убитых родителей, а затем его дом сгорел дотла. Теперь пациент все время говорит сам с собой и ему повсюду мерещатся заговоры, направленные против него или его брата. Естественно, вы будете склонны объяснить его агрессивное поведение чувством бессилия. К тому же кажется резонным, что теперь пациенту весь окружающий мир представляется враждебным. В конце концов, кто-то убил его родителей и уничтожил его мир, верно?

– Безусловно.

– Вот видите. Итак, вы диагностировали у пациента паранойю. И теперь все, что он говорит, вы будете рассматривать сквозь призму этого диагноза.

Дэвид медленно кивает.

– Вспомните расшифровку магнитофонной записи от седьмого мая 1986 года. У вас пациент с паранойей, который ведет бессвязный разговор с кем-то, кого на самом деле не существует. Судя по его бреду, кто-то ему угрожает. А потом он говорит, что держит в руке револьвер. Рассказывает, что нажимает на курок и в кого-то стреляет, что его отец присутствует при этом. И кроме того, там есть какое-то зловещее чудовище. Что бы вы предположили, основываясь на данных о вашем пациенте?

– Я бы предположил… – растягивая слова, произносит Дэвид, – что он бредит.

– Но что вызывает именно такой бред?

– Наверное, он чувствует себя виноватым в том, что не смог помочь родителям. Наверное, он жалеет, что тогда у него не было при себе оружия.

– Итак, налицо чувство вины. Превосходно. Впоследствии вы, скорее всего, подумаете, что, поскольку он не смог помочь родителям, у него сложилось впечатление, что таким образом он – метафорически – застрелил отца, хотя на самом деле никогда не целился в него.

Дэвид внимательно ее слушает.

– По крайней мере, именно так и решил доктор Дресслер. Он был уверен, что Габриэль страдает от бреда, характерного для параноидной шизофрении. Поэтому изначально назначил лечение электрошоком.

– Электрошоком? – в ужасе переспрашивает Дэвид.

– В документах значится ЭСТ – электросудорожная терапия.

– О господи!

– На сегодняшний день ситуация с этим типом лечения лучше, элекрошоковая терапия считается эффективной в лечении пациентов с маниакально-депрессивным психозом, но редко применяется при шизофрении. Впрочем, в те годы ее использовали чаще и не так церемонились с пациентами: электрошок применяли без анестезии.

– Но какой лечебный эффект могли принести такие мучения?

– Из-за пропускания тока начинается судорожный припадок, происходит что-то вроде «встряски» мозга, «перенастройка», и формируются новые нейронные связи. Кроме того, побочный эффект этой терапии состоит в том, что пациенты становятся спокойнее.

– Доктор Дресслер лечил шизофренический бред моего брата электрошоком?

– Он полагал, что это шизофренический бред. Никто и не думал, что речь может идти о флешбэках, вспышках воспоминаний о том, что действительно произошло. С этой точки зрения у Габриэля не было ни паранойи, ни бреда. Он пережил травму, столь ужасную, что из его памяти вытеснились воспоминания о той ночи. Несколько лет спустя, в ситуациях, в которых, вероятно, присутствовали запускающие память раздражители, эти воспоминания возвращались к нему – в форме флешбэка или интрузии.

– Интрузии? – Дэвид нахмурился.

– Интрузия по сути своей похожа на флешбэк, но если при флешбэке человек вспоминает образы прошлого, видит их как странно смонтированный фильм на экране перед своим внутренним взором, то при интрузии у человека вдруг возникают те же чувства, которые он пережил в момент травмы. И травма переживается им вновь и вновь.

– Звучит ужасно.

– Так и есть, так и есть. А теперь представьте себе, что ваш брат испытал подобный флешбэк или интрузию и непосредственно после этого его подвергают электрошоковой терапии.

– Как вы думаете, как это повлияло на него? – шепчет Дэвид.

– Я бы предположила, что речь идет о ярком примере негативного кондиционирования, то есть формирования связи стимул-реакция. У Габриэля флешбэк – его бьют током, и его мозг запоминает: «как только я вспоминаю ту ночь, меня наказывают электрошоком». Реакция сознания на кондиционирование весьма прагматична. Оно просто все вытесняет. Короче говоря, Габриэль не страдал от бреда, он вспоминал. Ему нужна была помощь, но вместо этого ему говорили: «Ты безумен», «Ты опасен», «С тобой что-то не так». А ведь это надежный способ свести с ума кого-то. Вероятно, из-за этой ситуации он лишился последних воспоминаний о той ночи.

Дэвид не сводит с Ирены глаз.

– И… что все это значит?

– Это значит, – спокойно отвечает доктор Эсслер, – что ваш брат намного здоровее психически, чем все полагают. Он человек чувствительный и очень умный, он часто замечает то, чего не видят другие. На окружающих эти качества могут иногда производить ложное впечатление. А если человек при этом еще и скрытен, к тому же испытывает сложности в налаживании социальных контактов – как было в случае с вашим братом, – начинает казаться, что такой человек страдает от паранойи, или, говоря проще, безумен.

– То есть его совершенно несправедливо запихнули в психбольницу?

– В средневековье женщин сжигали как ведьм по малейшему поводу. Понимаете, все относительно. Тогда просто не знали, что происходит с вашим братом. Как бы то ни было, его, вероятно, лечили не так, как следовало. По крайней мере, если исходить из того, что записанные в его истории болезни флешбэки – это настоящие воспоминания.

– Итак, вы считаете, что он убил нашего отца? – потрясенно спрашивает Дэвид.

– Он стрелял, в этом я уверена. Это единственное объяснение. Вопрос лишь в том, почему он стрелял и в кого.

– Есть какой-то шанс, что он вспомнит ту ночь? Или эти воспоминания стерлись из его памяти?

Доктор Эсслер качает головой.

– Да и нет. В каком-то смысле человеческий мозг похож на компьютерный жесткий диск. Файл удален, но диск не отформатирован, поэтому в теории удаленные файлы можно восстановить.

– Но как?

– Вот с этим как раз и проблема…

Глава 38

Местоположение неизвестно, 24 сентября

«Вал». Это имя парит в ее сознании, точно бледный призрак.

«Не смотри в угол. Он наблюдает за тобой».

Лиз лежит на спине, стараясь не обращать внимания на зарешеченный квадратный проем под потолком камеры. «Он видит тебя, пока горит свет».

Если повернуть голову, можно даже заметить слабый блеск от объектива камеры слежения, скрытой за этой решеткой. «Может быть, он все записывает, а потом просматривает видеозапись, каждую секунду». Лиз представляет себе, как он запускает быструю перемотку, пока не натыкается на интересующий его момент. Она не знает, что хуже: то, что он в любой момент может войти в эту комнату и сотворить с ней все, что ему вздумается, или же то, что она в его власти и он может наблюдать за ней в каждый, даже самый интимный момент, когда Иветта ее моет, когда она плачет от отчаяния, когда гладит рукой живот и думает, подрос ли ее малыш и все ли с ним в порядке.

«Пожалуйста, пусть погаснет свет! Пожалуйста!»

Но свет все не гаснет. Открывается дверь. Уже по тому, как эта дверь открывается, Лиз понимает, что на пороге вовсе не Иветта. Лиз чувствует сквозняк – точно горячее дыхание хищника. Внутри у нее все сжимается. Теперь она знает, что хуже. Что он в любой момент может войти в эту комнату и сотворить с ней все, что ему вздумается.

Взгляд Лиз останавливается на потолке, цепляется за зарешеченную неоновую лампу.

– Привет, Лиз. Дай мне взглянуть на тебя.

Лиз не шевелится.

Вал медленно стягивает с нее одеяло.

– Халат.

Больше ему ничего не приходится говорить. Ее руки сами собой тянутся к подолу халата, но Лиз удается протянуть руки медленно, будто она еще слаба.

Вал громко дышит.

Его дыхание касается обнаженного тела Лиз, и ей мерзко оттого, что сейчас происходит, что все сжимается – ее соски, ее поры – прямо у него на глазах.

Протез касается ее промежности, движется от влагалища по лобку вверх, по животу, где сокрыт ее ребенок, к ложбинке между грудей – он движется ровно, по прямой линии, пугающе прямой линии.

– Тебе уже лучше, – бормочет Вал. – Хорошо. Кожа должна быть здоровой, гладкой, белой. И никаких синяков.

«Кожа должна быть здоровой? Зачем?» Этот вопрос пронзает сознание Лиз, доходит до укромнейших уголков ее рассудка.

– Я выбрал тебе платье. На тринадцатое число. Оно будет тебе к лицу. Ты будешь выглядеть в нем как королева. – Вал смеется. У него дребезжащий смех, будто сосульки разбиваются об пол. – Как кинозвезда. Мне не терпится увидеть его лицо.

«Чье лицо?»

– Ты хочешь узнать, что с тобой будет, да?

Лиз молча кивает.

– Честно говоря, мне уже не терпится. Поэтому я так редко прихожу к тебе. Чтобы не впасть в искушение, не поддаться соблазну. Было бы жаль лишиться всего этого: твоего страха, этой неопределенности, ужаса в твоих глазах, дрожи. Ты точно свеча, которая не знает, сколько в ней еще воска. Восхитительно наблюдать за тобой.

На лбу Лиз проступают капельки пота. Во рту – песчаная пустыня.

– Вынужден признать, мне пришлось дать ему фору. В знаниях. В страхе.

– Кому? – одними губами шепчет Лиз.

– Ему, конечно. Малышу Люку. Твоему Люку, принцесса.

«Габриэль. Он имеет в виду Габриэля».

– Ты знаешь, мне так жаль, что я не могу любоваться страхом в его глазах, как любуюсь тобой. Он не здесь, я лишь могу говорить с ним, слышать его голос. Но когда видишь страх, ощущения намного интенсивнее. Слышать, как кому-то страшно, уже не так интересно. Поэтому пришлось кое-что ему рассказать. Чтобы я мог сполна насладиться его ужасом, пусть и на слух.

Вал нагибается над Лиз, и она видит его разделенное на две половины лицо – изуродованную шрамами морду чудовища и улыбку ангела. Он касается носом ее плеча, его язык устремляется в ее подмышку.

– А твой страх я могу учуять, – шепчет он. Лиз чувствует его жаркое дыхание. – И попробовать на вкус. Если бы я мог, я упаковал бы твой вкус в конверт и отправил ему.

– Почему… почему вы все это делаете?

– То, что он сотворил со мной… – Вал все еще прижимается ртом к ее подмышке, будто шепчет туда, как на ушко, – ужасно. Я был свободен. На одну ночь я стал свободен, я мог ощущать вкусы, запахи, прикосновения. Это было божественно. То было начало чего-то великого, и это не должно было прекратиться. Но тут появился твой малыш Люк.

От его жаркого дыхания Лиз точно пронзает током.

– Довольно! – вдруг вскрикивает Вал, будто пытаясь отбросить воспоминание.

Он выпрямляется, отворачивается и идет к двери.

– Думай обо мне, – говорит он. – Я же буду думать о тебе.

Ключ проворачивается в замке, и двадцать минут спустя свет гаснет. Лиз обволакивает благословенная тьма. Теперь Вал не увидит ее несколько часов, и в этой его слепоте – крошечная победа Лиз, победа в сражении на войне, которая заведомо проиграна.

Глава 39

Местоположение неизвестно, 25 сентября

Лиз знает, что сейчас включится свет, – она ждет этого, жмурясь, чтобы пощадить глаза. Голова у нее ясная, думается легко, но она чувствует безграничную усталость. Этой ночью она вообще не получала лекарство. Не сегодня.

Трубка от капельницы свисает со штатива, и хотя ведет, как обычно, под одеяло, но ее край просто лежит рядом с ее рукой. Как и венозный катетер, который Лиз сама сняла этой ночью.

Позапрошлой ночью она преодолела расстояние от стены к стене тысячу четыреста раз – по семь шагов. Этой ночью она берегла силы и проделала этот путь только восемьсот раз.

Жмурясь, она еще раз мысленно повторяет предстоящие действия, вновь и вновь, чтобы отвлечься и не позволить страху и сомнениям захватить ее рассудок.

«Брцмп» – с этим звуком включатся неоновая трубка.

Тьма перед ее глазами сменяется багровым. Еще пять минут до завтрака. Лиз повторяет план, точно мантру. Ее пальцы сжимаются на шприце в руке. Она предельно сосредоточена. Лиз знает, что у нее будет только три-четыре секунды на то, чтобы что-то предпринять. Она вслушивается в мертвую тишину, барабанные перепонки напряжены, в ушах шумит кровь, и Лиз боится, что пропустит решающий момент. Она представляет происходящее со стороны, будто видит себя в каком-то фильме: вот она лежит на кровати, почти голая, тонкий шприц зажат в руке. Какой у нее отчаявшийся, почти гротескный вид…

Затем она слышит шаги.

Лиз дергается, откидывает одеяло. Ступни касаются пола, тонкий халатик подрагивает.

От двери доносится металлическое стаккато – ключ входит в замок, поворачивается…

Прыжок в центр комнаты – рука со шприцом занесена. Лиз тянется к решетке, закрывающей люминесцентную лампу. К счастью, потолок невысокий, но ей все равно приходится подпрыгнуть. Пластиковый шприц проходит между прутьями решетки, попадает в хрупкую трубку. Стекло бьется, осколки летят во все стороны, становится темно.

Распахивается дверь. Иветта потрясенно останавливается в дверном проеме – темные очертания на фоне светлого прямоугольника. В руке у нее мерзкий завтрак, на поясе – карабин со связкой ключей. Лиз сжимает в руке штатив капельницы и, прежде чем Иветта успевает сориентироваться в темноте, бьет ее металлической трубкой в живот, будто копьем, хоть и тупым.

Застонав, Иветта отшатывается. Миска с кашей с грохотом падает на пол, Иветта инстинктивно хватается обеими руками за штатив. Не выпуская свое оружие, Лиз наваливается на него всем телом, пытается сдвинуть в сторону преграждающую ей путь женщину.

– Ах ты, проклятая сука! – хрипит Иветта.

Она сопротивляется с неожиданной, пугающей силой, и Лиз чувствует, что проигрывает. Сантиметр за сантиметром Иветта впихивает ее штативом обратно в темную камеру, где на полу лежат осколки лампы. Лиз ощущает охватывающую ее панику. И в то же время в голове бьется одна-единственная отчаянная мысль:

«Я хочу выбраться отсюда!»

Изо всех сил она упирается в штатив, потом вдруг отшатывается в сторону и отпускает. Иветта, не успев отреагировать, подается вперед, в камеру, штатив с грохотом падает на бетонный пол, и медсестра окончательно теряет равновесие. На мгновение желание сбежать берет верх: дверь открыта, Лиз может просто убежать. Но она знает, что нужно остаться и обезвредить Иветту.

Она подается к выходу и, когда Иветта начинает вставать, захлопывает дверь. Воцаряется непроглядная темнота. Тут темно – как было темно во все предыдущие ночи, когда Лиз ходила от стены к стене.

«Добро пожаловать домой. Добро пожаловать на мою территорию, Иветта».

Лиз в точности знает, где сейчас медсестра. Два шага, перепрыгнуть осколки, еще два шага – и она уже рядом, повалила ее на пол, уселась верхом, шарит в темноте, пытаясь нащупать ее руки. Но тщетно. От шипения за спиной у Лиз волосы встают дыбом. «Не с той стороны… Я села не с той стороны!» В тот же миг удар кулаком обрушивается ей в бок. От боли перехватывает дыхание. И тут же Лиз ощущает, как в ней вспыхивает неудержимая ярость – будто волна пламени поднимается в груди. Одним движением она подается назад, то ли приподнимаясь, то ли подпрыгивая. Ее ягодицы обрушиваются на лицо Иветты. Руки нащупывают что-то мягкое, тонкое, округлое. Горло. Лиз впивается в это горло, точно когтями, и изо всех сил душит Иветту. Медсестра изгибается, пытается сбросить Лиз, мечется из стороны в сторону точно одержимая. Ее руки наносят беспорядочные удары, но она слепа в этой темноте, она не попадает… Иветта хватается за запястья Лиз, пытается ослабить хватку. Лиз наваливается на нее, обрушивает на лицо Иветты весь свой вес, давит изо всех сил. Она чувствует, как Иветта пытается вдохнуть, мечется из стороны в сторону, в отчаянии щелкает зубами, точно пес, – и вдруг зубы женщины сжимаются на ее клиторе.

Острая боль пронзает тело Лиз, она вскрикивает, отпускает горло Иветты, вскидывает руки и принимается колотить ее по животу, словно бьет грушу в спортзале.

Зубы Иветты мгновенно разжимаются, медсестра корчится от боли, сгибается. Лиз теряет равновесие и падает набок, на пол. Она нащупывает рядом какой-то предмет – прямо под правой рукой, гладкий холодный металл. Иветта со стоном поднимается, и вдруг становится тихо. Вокруг царят гробовая тишина и беспросветная темнота. Лиз пытается задержать дыхание, но она запыхалась, сердцу не хватает кислорода. Она замирает, пытается понять, где же Иветта. В двух метрах от нее? В трех метрах? Ближе? Металлический штатив в ее руке тихо позвякивает. Длина трубки – около полутора метров. Лиз замахивается, не зная, куда бить.

Вокруг все еще тихо, если не считать шума крови в ушах.

«Дыши, дрянь!»

Но Иветта не дышит.

Лиз опять задерживает дыхание. От напряжения она вся взмокла. Она держит штатив в мокрых от пота руках, точно глефу, меч с двумя лезвиями. Слева – дверь, чуть правее – центр комнаты, в четырех шагах впереди – кровать.

«Она попробует подобраться к двери!» – проносится у нее в голове.

В тот же момент слышится хруст осколков. Лиз будто видит в темноте, видит Иветту в центре комнаты: руки вытянуты вперед, голова втянута в плечи, спина чуть согнута.

Лиз изо всех сил обрушивает металлическую трубу в направлении источника звука. Удар так силен, что она выпускает штатив из рук. Раздается звук, будто кто-то проткнул медной трубкой арбуз. Затем – звон упавшего на пол металла. Лиз триумфует. Она фурией бросается в сторону Иветты, нащупывает ее и набрасывается, чтобы полностью вывести из игры. Ее руки опять смыкаются на горле медсестры, и Лиз чувствует что-то влажное, липкое.

Кровь!

Только теперь она замечает, что Иветта не шевелится. Лиз отшатывается, замирает. Ничего. «Неужели она мертва?»

Триумф моментально сменяется каким-то другим чувством – отвратительным, грязным.

«Ключ. Соберись, тебе нужен ключ».

Лиз нащупывает карабин со связкой ключей у Иветты на поясе, срывает связку, встает с еще теплого тела. Дрожа как осиновый лист, она идет к выходу, шатается, опирается рукой о стену, выпрямляется, открывает дверь. Широкий луч света падает в темную комнату. И в этом луче Лиз видит медсестру. Откуда-то из-под волос над левым ухом течет кровь, заливая горло. Глаза закрыты. «Мне хотя бы не приходится смотреть ей в глаза».

Лиз глубоко вздыхает, чтобы успокоиться, но не может взять себя в руки, она все время думает о Вале.

В какой-то момент он заметит, что что-то не так. Один взгляд на монитор камеры слежения – и он все поймет.

«Значит, нужно выбираться!»

Лиз, переступив порог, выходит в коридор. Сердце бешено стучит в груди, будто хочет выдать ее.

Она закрывает дверь, обеими руками вставляет ключ в замок и запирает камеру.

Затем поворачивается, щурясь. Впереди длинный – метров в шесть в длину – коридор, за ним – поворот направо. Кирпичные стены выкрашены в серый, слева и справа – еще по двери. Под потолком на покрытом патиной проводе покачивается лампочка без абажура.

Под ногами – грязный бетон. Лиз проходит под лампой, и ее догоняет собственная тень, удлиняется, тянется по коридору. Она доходит до поворота, осторожно заглядывает за угол – и охает.

«Пожалуйста, только не это!»

В десяти шагах впереди путь ей преграждает тяжелая решетчатая дверь с прочными округлыми прутьями.

Лиз смотрит на ключи Иветты и дрожащими руками пытается вставить тонкий серебристый ключ в замочную скважину. Тщетно. Ключи не подходят.

Она поворачивается, возвращается к двум другим дверям, открывает левую. Камера – в точности, как у нее. Только чуть больше и уютнее. Одеяла, подушки, потертый диванчик, обтянутый светло-коричневой кожей, потрепанные книги, незастеленная кровать, душевая кабинка, унитаз. На стенах – рисунки. Похоже, эти цветы Иветта рисовала сама. Ни окон, ни других выходов. Подвал.

Иветта не солгала. Очевидно, Вал держал ее в заточении, как и Лиз.

Лиз поворачивается, открывает другую дверь. Тут тоже горит свет. Еще одна камера – и нет другого выхода. Справа – спартанская кухня и шкаф с лекарствами, слева – сушка для посуды и трехметровая в длину вешалка на колесиках. На вешалке – около двадцати платьев, явно очень дорогих, это эксклюзивные модели. Часть платьев затянута в целлофан. Впереди, на некотором расстоянии от остальной одежды, висит белое сатиновое платье с широким подолом, на него нашиты сотни белых блестящих розочек. Впереди платье короткое, стилизованное под мини-юбку, сзади же подол длинный, в стиле рококо. Подкладка платья – кобальтово-синяя и тоже украшена цветочным узором. Не сдержавшись, Лиз протягивает руку к блестящей ткани. На ощупь платье нежное, как шелк, и в то же время чувствуется, что ткань крепкая и тяжелая.

«Я выбрал тебе платье. На тринадцатое число. Оно будет тебе к лицу. Ты будешь выглядеть в нем как королева».

Лиз бросает в дрожь. Она отдергивает руку, точно обжегшись. И все же не может отвести взгляд от роскошного платья. Такие наряды стоят больше ста тысяч евро, их увидишь разве что на худеньких моделях, проходящих на подиуме во время показа высокой моды, – или в огромных платяных шкафах в домах олигархов. Зачарованная, Лиз всматривается в синий цветочный узор. Откуда, бога ради, такие платья у Вала?

Из коридора вдруг доносится какой-то звук, точно эхо открывшейся где-то вдалеке двери.

Вал!

Лиз поворачивается, ее мысли путаются.

Шаги. Она слышит шаги, поспешные шаги вниз по лестнице.

Смотрит на потолок, на лампочку. Мгновение – и она под лампой, протягивает руку. Жар обжигает кончики пальцев, но Лиз успевает провернуть лампочку в патроне. Лампочка, мигнув, гаснет. Только в коридоре Лиз не успеет погасить свет.

Из коридора доносится дребезжание металла – кто-то открывает решетку. Кровь стучит в ушах Лиз, сердце как будто гулко бьется о ребра. У нее нет выбора. Укрытие здесь только одно. Она ныряет за вешалку с эксклюзивными платьями и прижимается к холодной кирпичной стене. Сейчас ей отчаянно хочется процарапать ногтями дыру в кладке. Лиз испуганно выглядывает в щель между платьями.

«Пожалуйста, пусть он пройдет мимо!»

«А потом? Что потом?»

И вдруг вспыхивает свет. Всего лишь на долю секунды, мигнул – и погас.

«О нет! Лампочка!» Она не до конца выкрутила лампочку.

На полу коридора растет тень, и вскоре в дверном проеме появляется Вал – как раз в тот момент, когда в очередной раз тревожно загорается лампочка.

Вал останавливается.

Улыбка касается его губ.

– Неужели я недооценил тебя, малышка Лиз? Неужели ты настолько сильна? – шепчет он.

У Лиз подгибаются колени. В узкую щель между платьями она видит, как Вал приближается. Медленно. Неумолимо. Лампочка вспыхивает и гаснет, то озаряя изуродованное лицо Вала, то погружая комнату в полумрак.

– На что ты рассчитывала, Лиз? Что сумеешь сбежать? Вот так просто? Маленькая слабая голая женщина, одна в горах, при таком холоде?

«Горы! Мы в горах!» Лиз пригибается, напрягает все мышцы.

– Как далеко тебе удалось бы отойти от дома, Лиз, прежде чем я поймал бы тебя? На сто метров? Двести?

Лампа потрескивает. Вал минует ее, и его лицо кажется черным, как смола, и только силуэт очерчивает свет из-за спины, будто его окружает аура опасности.

– Хочешь, проверим? Я мог бы отпустить тебя. Но тебе пришлось бы убежать далеко, Лиз, очень далеко. – Его голос дрожит от возбуждения, будто электрический ток пробегает по его телу.

Лиз он вдруг кажется огромным, его тело закрывает дверь, застит светлый прямоугольник коридора. И там, где раньше был выход, остался только он. Огромный. Черный. Властный.

– Только зря это все, – шепчет Вал. – Я не хочу, чтобы ты поранилась. Ты нужна мне целой и невредимой. Безупречной.

Лиз в отчаянии вновь напрягает все мышцы тела. Лампа насмешливо подмигивает ей.

– Выходи, малышка Лиз, выходи.

Он совсем близко, он стоит перед вешалкой.

«Сейчас!»

Резким движением, точно спущенная пружина, она подается вперед, нажимает на стойку вешалки, хочет ударить ею Вала в подбородок, но платья такие тяжелые, что вся конструкция весит не меньше книжной полки – и вешалка падает. Не удержавшись, Лиз падает вперед вместе с ней и всеми платьями – прямо на Вала. Взмахнув руками, он теряет равновесие… Слышен удар его затылка о бетонный пол. Лиз лежит ничком рядом с ним, платья смягчили ее падение.

Становится очень тихо.

«Он без сознания!» – Лиз едва может поверить своему счастью.

Лампочка все мигает.

Лиз протягивает руки, нащупывает тело Вала. Ключи! Где-то должен быть ключ от решетки! Она обыскивает его карманы.

«Вот он!»

Ее рука натыкается на ключ в левом кармане брюк, пытается вытащить – но ключ запутался в ткани подкладки. Доставая ключ, Лиз задевает рукой его член.

Но ей все-таки удается обрести желаемое. Она выпрямляется, смотрит на эту странную гору платьев. В открытую дверь льется свет из коридора. Лиз переводит взгляд на свой халат.

Вал тихо постанывает.

Дернувшись, как от укуса тарантула, Лиз хватает одно из платьев с пола и бежит к двери. Миновав коридор, она дрожащими руками пытается вставить ключ в замок, но он вываливается у нее из рук и со звоном падает на пол.

«Ну ты и дура!»

Лиз хватает ключ, предпринимает вторую попытку. Слышится скрежет металла. Ей кажется, что замочная скважина крохотная, как игольное ушко.

«Давай!»

Лиз перехватывает ключ обеими руками, чтобы остановить дрожь. Наконец-то ей удается провернуть ключ в замке.

Решетка с дребезжанием открывается, от нее несет ржавчиной и машинным маслом.

Сзади раздается стон, на этот раз уже громче.

Лиз вытаскивает ключ из замка, эта дрянь не поддается, замок заклинивает, но ей удается выбраться наружу и захлопнуть дверь.

«Нужно ее запереть!»

Рука с ключом ходит ходуном. Ей не удается унять дрожь.

«Ну же!»

Лиз снова пытается перехватить одну руку другой, чтобы дрожь была не такой сильной, но тщетно.

Стоны Вала эхом разносятся по коридору.

В панике Лиз выпускает замок, хватает платье и бежит прочь. Она сворачивает за угол, вслепую, в темноте поднимается по лестнице, держась за поручни, перепрыгивает через ступеньки, все быстрее, только бы выбраться из этой преисподней.

Лестница венчается большой комнатой. Дневной свет жжет глаза, точно яд, и Лиз смутно различает за окном очертания сада. Ей удается открыть застекленную дверь и вырваться наружу.

Свежий воздух становится для нее едва ли не потрясением. Она жадно набирает полные легкие – воздух пахнет землей, горами, смолой и травой. Лиз щурится, пытается сориентироваться. Справа гараж, но ворота заперты. Наверное, внутри машина, а где-то в доме – ключи. Но она не может вернуться. Только не в этот дом.

Ошалев, она несется дальше, к стенке из бутовой кладки, минует кованые черные ворота. Небо так далеко в вышине, что у нее кружится голова. В синеве проступают очертания гор, они точно парят в небесах, эти заснеженные вершины. Ноги вспоминают тренировки. Шаг за шагом, шаг за шагом, только быстрее, быстрее, по дороге…

Лиз оглядывается, видит стену, окружающую дом, его дом, грязноватое бунгало, холодное, одинокое, будто высеченное в скале. Дорога ведет прямо к двустворчатой двери – словно к распахнутой голодной пасти.

«Но тебе пришлось бы убежать далеко, Лиз, очень далеко».

«Еще и как убегу, подонок!»

Перед ней раскинулась дорога, серпантином уходящая вниз с горы, с двух сторон от асфальта – лес. Лиз бежит дальше, под сенью деревьев, движется на безопасном расстоянии от дороги, но параллельно ей. Она оступается на крутых склонах, ветки бьют ей в лицо, царапают тело. Ступать босыми ногами по каменистой почве – сущая мука. В какой-то момент ее охватывает страшный холод. Птицы перекрикиваются в ветвях деревьев над ее головой. Лиз останавливается, разрывает целлофан, достает платье – и охает.

«От-кутюр».

Чертик сомнений на ее плече заливается смехом.

«Ну и что, – упрямо думает Лиз, – это лучше, чем ничего».

Платье черное, и Лиз хочется, чтобы скорее сгустились сумерки, хотя она знает, что день только начался.

Глава 40

Берлин, 25 сентября, 18: 42

Габриэль жмурится, словно так можно спастись от боли, можно позабыть обо всем этом безумии…

«Люк! Послушай, Люк…»

Габриэль не отзывается. Все его тело пронзает боль, сознание точно оглушено.

«Ну и что? Помогло оно тебе? Вот зачем было спускаться в этот проклятый подвал, а?»

«Помогло?» – эхом звучит вопрос в его голове, и Габриэль не находит на него ответа.

«Ты только посмотри, что ты с нами сотворил! И ради чего?»

Молчание.

А потом – тихая-тихая мыслишка: «Может быть, мне следовало бы избавиться от тебя…»

«Избавиться? От меня? Ты шутишь».

«А вдруг нет?»

«Люк! Мы… мы с тобой всегда понимали друг друга. Ты знаешь, сколько раз я тебя спасал?»

«Наверное… Да…»

«Наверное?»

«Я не знаю, ты ли меня спасал».

«Что?»

«Может быть, без тебя я справился бы лучше».

«Ах ты, мелкий неблагодарный ублюдок! Кто всегда заботился о том, чтобы ты держал себя в руках? Чтобы ты не ревел? Чтобы оставался сильным? Кто, бога ради, заботился о том, чтобы тебя не стерли в порошок, а?»

«Я знаю. Да».

«И несмотря на это, ты предпочитаешь ЕЕ?»

«Дело не в этом».

«В этом. Именно об этом и идет речь. С тех пор как она появилась, ты стал вести себя… непредсказуемо. Ты стал опасен – для самого себя».

«Я не уверен».

«Ты все еще можешь покончить с этим. В любое время. Тебе просто нужно принять решение».

– Чего ты от меня хочешь? Какое решение? Решение отказаться от Лиз? Ты вообще понимаешь, что требуешь? – уже вслух произносит Габриэль. – Слушай! Я убил моего отца. Я! Не знаю почему, не могу вспомнить, но я знаю, что сделал это. А теперь ты хочешь, чтобы я позволил Лиз умереть? Именно Лиз?

«Так ты станешь свободным».

«Свободным?»

«Именно этого ты и хочешь».

«Свободы? Это ты хочешь свободы. Я хочу… не знаю… искупления».

«Искупления! О божечки, ну что за пафосное дерьмище?! Нет такой штуки, как искупление. Как что-то можно искупить? С высотки прыгнув? Существует только свобода».

«Может, без тебя мне и правда было бы лучше».

«Спать иди, умник!»

«Не могу я спать, черт бы тебя побрал? Можешь ты это понять или нет? Или в твоей чертовой голове это не укладывается?»

«Нашей голове, Люк. Нашей голове! И вообще, ты забыл про электроды, Люк. Что там с датчиком?»

Габриэль открывает глаза.

«Черт, электроды!»

Дрожащими руками он ощупывает пол рядом с кроватью. В щель между задернутыми гардинами бьет луч света, и в нем пляшут пылинки. Свет льется к Габриэлю на кровать, задевая отдельные листы из его истории болезни, валяющиеся на полу номера в гостинице. Где-то среди этих бумажек Габриэль находит тонкий кабель, прикрепляет электроды к предплечью и опять закрывает глаза. Перед его внутренним взором что-то вдруг вспыхивает багровым – багровым, как внутренности. И вот он опять в подвале «Конрадсхее», ошеломленно читает свою историю болезни.

В какой-то момент он на время потерял сознание, а когда пришел в себя, было уже далеко за полдень. След от укуса на руке горел огнем, Габриэля лихорадило.

При иных, нормальных обстоятельствах он дождался бы наступления темноты, чтобы покинуть больницу под покровом ночи. Но ничего нормального уже не осталось. Нормальное закончилось.

Он выбрался из архива, и в соседнем подвале по счастливой случайности нашел старую серую спецовку. Набросив ее, он вышел из подвала тем же путем, что и вошел.

Около часа спустя Габриэль уже сидел в приемной одного семейного врача. Рука сильно опухла, видимо, рана была инфицирована. Врач хотел сделать ему прививку от бешенства, но Габриэль отказался, попросил взамен антибиотики, дал врачу промыть и перевязать рану и категорически отверг предложение отправиться в больницу.

Стоило Габриэлю выйти из кабинета врача, как усталость навалилась ему на плечи, едва не сбив с ног, как несущийся грузовик. Его знобило все сильнее. Стуча зубами, он поймал такси, вышел неподалеку от «Цезаря» – нельзя было, чтобы таксист понял, куда привез клиента, – и остаток пути преодолел пешком.

Очутившись в своем номере, он все бросил рядом с кроватью, стянул порванную куртку, сунул в карман мобильный – на случай, если позвонит Вал, – и упал на матрас. Ему казалось, что он с детства носил в себе злокачественную опухоль, и теперь она пустила метастазы, проявив свою истинную сущность.

Хотя Габриэль был уверен, что не сможет уснуть, вскоре на него накатила дремота. Со всех сторон подступали воспоминания, тонкие, но широкие, точно холсты, картины, и его швыряло от одного воспоминания к другому, будто шарик в игровом автомате.

Кровь… Дэвид, маленький, как тряпичная кукла, но тяжелый, как танк. Его нужно было вывести оттуда. Прочь от пожара, прочь от мертвых глаз. Глаз, буравивших Габриэля.

Подвал, лаборатория. Открытая дверь. Его отец кричит, мол, не входи сюда! Но Габриэль не удержался. Что-то мерзкое, липкое застряло между пальцами ног. Пахло химией. Лес фотографий. С потолка свисала кинопленка, извивалась, как змея. Обхватила его за шею, начала душить. Рука точно в огне…

Будто ее ударило током…

Габриэль открывает глаза – и сон рвется.

Электроды на руке подают слабый сигнал. Сработал инфракрасный датчик. Кто-то стоит у двери.

Габриэль в панике вскакивает, вжимается в стену между дверью и кроватью, смотрит на потертую дверную ручку и ждет.

Ничего. Ни единого движения.

Сердце стучит в груди.

«Дыши! Успокойся!»

Солнце уже взошло, и из-за плотных гардин в комнату пробираются грязные сумерки.

За дверью слышится какой-то шорох, где-то на уровне замка. Кто-то просовывает пластиковую карту между защелкой и дверной рамой. Габриэль напрягает мышцы. Раздается металлический щелчок – и замок поддается. Дверь распахивается, бьется о стену рядом с умывальником. В комнату вламывается какой-то громила, в руке у него – небольшой черный пистолет.

Габриэль движется, как заводной механизм, все его реакции доведены до автоматизма. Правая рука взметается, точно лезвие выкидного ножа, прицельный удар ребром ладони в шею – и мужчина, охнув, падает, оружие вываливается у него из руки.

За ним – еще двое, оба в черных кожаных куртках. Первого Габриэль пинает в правую ступню – и тот отшатывается в коридор, натыкаясь на второго. Краем глаза Габриэль видит, как упавший мордоворот протягивает руку за пистолетом.

Габриэль захлопывает дверь перед носом двух других противников. Слышится глухой удар и вскрик. Он поворачивается и еще раз бьет громилу по шее. Пальцы мужчины, уже почти дотянувшиеся до пистолета, обмякают. Оружие – русский самозарядный пистолет модели «МР-444» «багира» из литой термопластмассы – валяется на полу, как странная, изогнутая деревяшка. Габриэль слышит, как два других мордоворота принимаются за дверь. Его мысли бешено мечутся в голове, несутся куда-то, точно поезд, за окном которого все расплывается от быстрой езды.

«Возьми эту дурацкую пушку, гос-споди!»

«Нет. Нет-нет».

«Проклятый идиот, вечно ты со своими дебильными сомнениями».

«Никакого оружия».

«Как ты думаешь, что они с нами сделают?»

Габриэль не отвечает. Он не знает, что это за «они». Не знает, чего «они» хотят. И уж точно не знает, что ему теперь делать. Он словно застрял между двумя колеями, и поезд вот-вот собьет его.

«А Лиз? Что насчет нее? Вот дерьмо! Если ты не хочешь помочь себе, то хотя бы ради нее постарайся. Ты же мне все время об этом талдычишь. А теперь решил хвост поджать? Из-за твоего дебильного страха перед огнестрелом?»

И вдруг поезд проносится мимо, порывом ветра Габриэля подхватывает, ставит на платформу.

Его пальцы сжимаются на рукояти «багиры». Пистолет легкий, компактный, но Габриэлю кажется, что вес оттягивает ему руку. Курок жжет ему указательный палец, точно магниевая вспышка. Габриэль дрожит. С пистолетом наизготовку он распахивает дверь. Мужчины – они тоже с оружием – удивленно смотрят на дуло «багиры». Один из них зажимает ладонью сломанный нос. Кровь течет у него между пальцев, в широко посаженных глазах полыхает злость. Габриэль его знает. Он из «Питона». Козловский, поляк.

– Что вам нужно?

– Угадай, – шипит Козловский. Его голос дрожит от боли и ярости.

– Понятия не имею.

– Пленка, – говорит второй. – Отдай нам пленку, и мы сваливаем.

– Пленку? – Габриэль потрясенно смотрит на него. – Какую еще пленку?

– Вот только не надо тут дурака валять, мы знаем, что она у тебя.

– Ничего у меня нет. Кто вас прислал? Юрий?

– Ты сам знаешь, кто нас прислал. Так что давай запись, и мы пошли отсюда.

– Какую запись? – Габриэль переводит взгляд с одного на другого. – Я понятия не имею, о чем вы вообще говорите. Если Юрию что-то от меня нужно, почему он просто не спросил? Сначала он меня увольняет, еще и приказывает вышвырнуть на городскую свалку. А теперь вы сюда заявляетесь и говорите, что у меня какая-то пленка или запись… Что за чертова пленка такая?

Козловский и его напарник переглядываются.

– Ну, видеозапись, – гнусавит Козловский. Ему явно трудно говорить. – Из сейфа в том доме на Кадеттенвеге.

Габриэль хмурится.

– Сейф был пуст.

– Сарков говорит, там что-то лежало, – гундосит Козловский, запрокидывая голову, чтобы остановить кровотечение. Но пистолет не опускает. – Сарков говорит, ты эту пленку заграбастал.

– Чепуха какая-то.

– Из-за какой-то чепухи нас Сарков посылать не станет. Так что давай ее сюда. – Он энергично взмахивает пистолетом. – Гони пленку! Часики тикают.

Габриэль смотрит на пистолеты. «Багира» в его руке весит целую тонну.

– Я правильно понял? Юрию просто-таки необходима эта пленка?

– Ну да.

Габриэль горько смеется.

– Знаешь, у пистолета есть один серьезный недостаток, особенно если тебе что-то нужно от человека, на которого ты наставил оружие.

Козловский недоуменно смотрит на него.

– Им и убить можно, – говорит Габриэль.

Козловский переминается с ноги на ногу, словно так ему быстрее думается.

– Так если пленка у меня и я спрятал ее в надежном месте, то как Юрий сможет ее заполучить, если вы меня застрелите, а?

Козловский щурится, на лбу у него пролегают морщины. Затем он молча направляет оружие на колено Габриэля и ухмыляется. Кровь стекает по его пухлым губам, окрашивая зубы в багровый. Второй мужчина по-прежнему упрямо целится Габриэлю в голову.

– Значит, пленка у тебя, – удовлетворенно отмечает Козловский.

– Вопрос не в этом. – От напряжения Габриэль взмок. Он пытается сосредоточиться на том, чтобы скрыть волнение. – Вопрос в том, насколько для вас важна эта пленка. Потому что, как ты думаешь, что случится, если ты выстрелишь мне в колено?

Козловский смотрит на направленную на него «багиру». Оружие ходит ходуном у Габриэля в руке.

– Ты боишься. – Поляк криво ухмыляется.

Дрожь усиливается.

– Да. И именно поэтому выстрелю.

Ухмылка сползает с лица Козловского. Габриэль делает шаг вперед. Мужчины стоят неподвижно.

– Твое время истекло, – гнусавит Козловский. От него несет застоявшимся табачным дымом. – Гони пленку!

Габриэль делает еще один шаг и наводит дуло «багиры» на его левый глаз. Палец Козловского подрагивает на курке, но поляк не стреляет. Габриэль вдавливает дуло ему в веко. Поляку приходится отступить, освобождая проход. Габриэль протискивается в коридор и медленно, очень осторожно пятится к лестнице, целясь в мужчин из пистолета.

– Рано или поздно я до тебя доберусь! – кричит Козловский.

– Я тебя узнаю по повязке на носу, – хмыкает Габриэль.

Поляк в ярости плюет на ковер в коридоре, в его слюне кровь. В этот момент Габриэль совершает прыжок – и вот он уже несется вниз по лестнице. За его спиной слышится топот. Он выбегает из «Цезаря», все движения четкие, выверенные. Но вскоре действие адреналина ослабеет, понимает Габриэль.

Он мчится на ближайшую станцию наземки. На лестнице он вынимает обойму из пистолета и выбрасывает ее в мусорку. Сам пистолет он швыряет в мусорный бак рядом с перроном. У него такое чувство, будто он избавился от ядовитой змеи. Габриэль заскакивает в отправляющийся поезд и шлепается на яркое сиденье. Квадратная лампочка над дверью вспыхивает, и двери в вагоне закрываются. Электричка со скрежетом катится вперед.

«Черт!»

Как Юрию удалось его найти?

И что за пленку он ищет?

Габриэль вспоминает ту ночь, дом на Кадеттенвеге. Гостиную с тяжелыми балочными перекрытиями, затянутой простынями мебелью, фотографиями на каминной полке и сейфом за картиной. Сейф был открыт. Пуст. Значит, тот, кто побывал на этой вилле перед ним, забрал содержимое сейфа. Но кто это мог быть? И зачем эта пленка Юрию? Что вообще за мутная история с этим домом на Кадеттенвеге? Когда речь зашла об этом адресе, Юрий отреагировал так, словно этот дом был неотъемлемой частью его самого.

Габриэль разочарованно сует руки в карманы, нащупывает мобильный и думает о Лиз.

Электричка останавливается, и в вагон входит молодая мамаша с ребенком в коляске. У малышки огромные глаза, во рту – розовая соска. Габриэль невольно задумывается, сколько же этой девочке месяцев. При виде младенца у него комок встал в горле. На каком месяце сейчас Лиз? Он сжимает кулаки. «Ну же, думай! Что будем делать дальше?»

В «Цезарь» он вернуться не может, это точно. Его убежище скомпрометировано, и в следующий раз Юрий пришлет не таких простаков. Проблема в том, что кроме мобильного все осталось в номере, в том числе и деньги.

Габриэль стонет. Ему нужна новая одежда – эта пропахла по́том и кровью, но без денег ему даже ночлег не найти, не говоря уже о еде или шмотках. Он закрывает глаза. Перестук колес успокаивает мысли, и под мерное покачивание вагона хаос в голове постепенно сходит на нет.

«Дэвид. Мне нужно к Дэвиду».

«Ничему тебя жизнь не учит, Люк!»

«Мне просто нужны деньги. Не так много».

«Он тебе никогда не помогал. С чего бы ему помогать тебе теперь?»

«Он мой брат».

«Брат! – насмешливо фыркает голос в его голове. – Кровь людская – не водица, все такое? Ты действительно веришь в это?»

Габриэль не отвечает.

«А та кровь, что ты пролил, тоже считается?»

«Я хочу, чтобы ты убрался из моей головы!»

Габриэль открывает глаза и смотрит на багровое зарево за домами. Горизонт словно охвачен пожаром.

Глава 41

Андерматт, Швейцария, 25 сентября, 19: 12

Лиз сидит на деревянной лавке в приемной местного отделения полиции, точно потрепанная тряпичная кукла на витрине. Она завернулась в колючее армейское одеяло и думает о том, как же ей хочется принять горячую ванну и закрыть глаза, зная, что теперь ничего плохого с ней не случится. Но чем дольше она вслушивается в приглушенные голоса за застекленной дверью, тем сильнее нарастает ее отчаяние. Хотя оба полицейских за стеклом думают, что она ничего не слышит, Лиз понимает каждое их слово. Сейчас полицейские смеются, обсуждая автомобили. Один из них, низенький, крутит в руках ключи от БМВ.

Лиз смотрит в окно. Солнце камнем упало за горы, в Андерматте сгустились сумерки. Ноги у нее онемели, каждая мышца в теле болит от перенапряжения.

Около получаса Лиз пробиралась сквозь лесную чащобу. Спуск становился все отвеснее, острые камни и ветки царапали босые ноги, и у Лиз слезы наворачивались на глаза. В какой-то момент она вышла из-под полога леса, ступила на асфальтированную дорогу и направилась вниз по серпантину. Бежать по асфальту было намного легче, и потому она продвигалась быстрее. Чтобы успокоиться, Лиз начала считать шаги. Всякий раз, когда мимо проезжал автомобиль, она пряталась в кустах, прижималась к земле и молилась, чтобы машина уехала, чтобы не он сидел за рулем, чтобы он не разглядел подол ее дурацкого черного платья. Хоть бы автомобиль не остановился, хоть бы Вал не утащил ее обратно в камеру – или еще что похуже.

Вечность спустя, за поворотом открылся вид на белый купол-луковицу церкви. Рядом с деревушкой проходили железнодорожные пути.

Это селение в горах называлось Вассен.

Лиз вошла в него, точно там отмечали Хеллоуин и она решила облачиться в костюм «готическая невеста». Пышное черное платье от-кутюр сидело на ней плохо, и Лиз взрезала ткань на животе острым камнем, чтобы вообще влезть в него со своим округлившимся при беременности животом. Черный рваный шелк испачкался и покрылся зацепками: платье цеплялось за ветки и шипы. Босые ноги почернели от грязи, жирные рыжие волосы торчали во все стороны. В средневековье ее точно сожгли бы на костре по обвинению в ведовстве.

Миновав первые домики селения, Лиз краем глаза заметила, что люди таращатся на нее, выглядывая из-за задернутых гардин. Но она шла дальше, шаг за шагом, как в камере Вала. Мерный звук шагов – точно метроном, предписывавший ритм биению ее сердца, повелевавший не останавливаться.

Через какое-то время на улице ей повстречалась женщина с маленькой девочкой лет пяти. Малышка, сжимавшая руку женщины, была точной копией матери: широко посаженные глаза, длинные светлые волосы, собранные на затылке в аккуратный узел.

Лиз вздохнула с облегчением.

– Пожалуйста, помогите мне! – дрожа, взмолилась она. – Мне нужно в полицию.

Женщина остановилась на некотором расстоянии от Лиз и потрясенно уставилась на нее.

– Что… что случилось?

Лиз с трудом сглотнула, медленно покачала головой и повторила:

– Пожалуйста! Мне просто нужно в полицию.

Девочка беззастенчиво глазела на нее, дергая мать за руку. Взгляд женщины переместился на округлившийся живот Лиз. Она кивнула.

– Пойдемте, я проведу вас на железнодорожную станцию. Вам нужно проехать одну остановку, отделение полиции кантона находится в Андерматте.

– Спасибо. – Лиз направилась за аккуратно одетой женщиной.

Под взглядами жителей деревни она чувствовала себя нищенкой. Девочка все время обоворачивалась, удивленно таращась. В ее глазах читалась смесь отвращения и тревоги. Лиз заставила себя улыбнуться.

– Какой у тебя милый пучок, – тихо сказала она.

Малышка нахмурилась.

– Я имею в виду твою прическу. – Лиз указала на ее голову.

Но девочка отшатнулась от ее руки, точно Лиз была прокаженной, и отвернулась.

– Мы называем собранные так волосы гулькой, а не пучком, – сказала ее мать.

«Гулькой». Лиз не знала, смеяться ей или плакать.

Деревенская станция оказалась простым сооружением с шестью высокими узкими окнами с толстыми горбыльками и остроконечной крышей. Перед ним находился один-единственный перрон.

Женщина – Лиз так и не узнала ее имя – посмотрела расписание поездов.

– Следующая электричка подъедет через десять минут. – Она неуверенно взглянула на Лиз. Девочка вновь дернула мать за руку. – У вас есть деньги?

Лиз покачала головой. Женщина сунула ей в руку двадцать франков, улыбнулась – уже не так натянуто – и с упреком посмотрела на тянувшую ее прочь дочурку.

– Простите, – пробормотала она. – Вы справитесь сами? По-моему, моей малышке нужно…

– Да, конечно. Вы мне очень помогли.

Поезд, громыхая, подъехал к станции. Раздался оглушительный визг тормозов, и Лиз зажала уши.

Будто в трансе она вошла в вагон, даже не задумываясь, что Вал, быть может, догадается, что она попробует сбежать от него на поезде.

Когда пейзаж за окном медленно двинулся прочь и до слуха Лиз донесся мерный перестук колес, на глаза ей снова навернулись слезы. Все тело болело, от голода кружилась голова.

Она рассеянно смотрела в окно, горы сливались в длинное, едва различимое пятно. Когда подошел кондуктор и спросил билет, Лиз принялась искать двадцать франков, которые ей дала женщина. Но деньги пропали. Видимо, Лиз выронила купюру еще на перроне.

– Я… у меня были деньги… были… – Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. – Мне очень жаль. Пожалуйста, помогите! Меня похитили. Мне… мне нужно в полицию.

В Андерматте ее уже ждали двое полицейских, и кондуктор был очень рад избавиться от такой подопечной – еще бы, попалась же ему безумная беременная без билета, что-то невнятно бормотавшая о каком-то похищении!

Лиз вздохнула с облегчением. Но это чувство длилось недолго.

В полицейском участке она потеряла сознание, но затем пришла в себя. Ее укрыли толстым армейским одеялом, накормили и разрешили помыться в рукомойнике в туалете. Глядя на свое отражение в зеркале, Лиз вздрогнула. «Только не реви! – мысленно прикрикнула она на себя. – Только не реви, черт бы тебя побрал!»

А потом полицейские начали записывать ее показания.

– Как вас зовут?

– Андерс. Лиз Андерс, из Берлина. Я журналистка.

– Вас похитили в Берлине, а затем перевезли сюда, в Швейцарию?

Лиз кивнула.

– Зачем похитителю было идти на такие ухищрения?

– Откуда же мне знать? Спросите того, кто это сделал.

– Вы имеете в виду… этого Вала?

– О господи, да! – не сдержалась Лиз. Она опять готова была расплакаться. – Вы уже в третий раз меня спрашиваете!

– Вы уверены в том, что дали нам точное описание его внешности?

– Если я три раза одинаково описываю его внешность, как вы думаете, уверена я или нет?

Полицейские, забравшие ее с вокзала, переглянулись. Низенький кашлянул.

– Пожалуйста, поймите нас правильно, но вся ваша история звучит… ну… несколько странно. Мужчина с изуродованной половиной лица. А вторая половина… Как вы сказали?

– Красивая. Я уже говорила. Он был необычайно привлекательным, – устало сказала Лиз. – Как фотомодель, чьи снимки используют для рекламы крема для бритья.

– Понимаете, я вам верю, но… Очень уж это похоже на историю доктора Джекила и мистера Хайда. Это…

– Ничего не могу поделать. Да, звучит странно, но такова правда. Именно так все и было. Пожалуйста! Отправьте туда патрульную машину, если мне не верите.

И опять они переглянулись. Долговязый вздохнул.

– Еще раз опишите дорогу туда, пожалуйста.

– Это по дороге из Вассена, со стороны церкви, вдоль ручья. Около семи тысяч двухсот шагов до поворота налево, там дорога на гору. Не знаю, сколько шагов, – я бежала по лесу. Но это дом в самом конце дороги. Бунгало, прямо возле скалы. Вокруг до́ма – каменная стена, в нее врезаны кованые ворота. Дверь дома – двустворчатая, из темно-коричневого дерева. Других дверей нет. Думаю, найдете, верно?

– И вы уверены, что имеете в виду именно этот дом?

– А как вы думаете, уверена я или нет?! – напустилась на него Лиз.

Долговязый убрал ручку в записную книжку и встал.

– Ну хорошо, тогда приступим.

Эта фраза прозвучала сорок минут назад, и полицейский сразу кому-то позвонил. С тех пор Лиз сидит и ждет.

Лиз смотрит на свои ноги. В соседней комнате звонит телефон. Низенький выпускает ключи из рук и подходит к аппарату. Лиз придвигается к стеклу, видит в нем свое отражение и испуганно отшатывается.

– Отделение полиции кантона Ури, говорит Шлехтлер.

Он некоторое время слушает, кивает, жестом подзывает своего коллегу и переключает телефон на громкую связь.

– …как вы и предполагали, – из динамика доносится хриплый голос. – Это тот самый дом, я уверен.

Лиз расправляет плечи, ее охватывает волнение.

– И? Что вам удалось обнаружить?

– Ну… Там полная глушь, вокруг никто не живет. Дверь нам открыла экономка, чудаковатая немного, но это и неудивительно. Представляете, сидеть там целыми днями, никого не видя.

«Экономка?»

Лиз вскакивает, и ее тело тут же протестует против резких движений. Она смотрит сквозь стекло, показывает на голову и принимается яростно жестикулировать. Но полицейский отмахивается.

– Как ее зовут?

– Иветта Бэрфус, тридцати девяти лет от роду, уже четырнадцать лет работает там экономкой. Родом из Люцерна. Люди в округе ее знают.

«Уже четырнадцать лет? – Глаза Лиз распахиваются. – Четырнадцать? Быть того не может!» Она открывает дверь и тихо произносит:

– Как она выглядела? Спросите, не было ли у нее раны на голове.

Полицейский раздраженно морщится, бросая на Лиз испепеляющий взгляд.

– Как… гм, как она выглядела?

– Как выглядела? Ну, в годах уже. Но в молодости была та еще красотка, если я…

– Дружище, я же не спрашиваю, затащил бы ты ее в постель или нет, – перебивает низенький. – Я просто хочу выяснить, как она выглядела. Вы с напарником не заметили чего-нибудь странного?

Долговязый хихикает.

– Ну… в общем… Так, светлые глаза, серые или голубые. Светлые волосы до плеч, кажется. На ней платок был. Худая, среднего роста, грудь большая, ну, для ее роста…

Долговязый рисует руками в воздухе огромные сиськи, трясясь от смеха. Низенький закатывает глаза.

– А еще что-то тебе в глаза бросилось, умник? Ну, ранения какие-нибудь?

– Ранения? Где?

– Без понятия, где угодно.

В трубке на время повисает тишина.

– Не-а. Ничего такого.

Низенький зажимает трубку, возмущенно смотрит на долговязого и мотает головой в сторону Лиз.

– Как отсмеешься, выгони ее отсюда в приемную.

Лиз потрясенно смотрит на него.

– Вы хотите сказать, что там ничего не нашли? – Она бледнеет. – Послушайте, прошу вас! Он там! Я знаю, он там! Нужно туда просто зайти. Она с ним заодно.

Низенький поворачивается к ней спиной, отмахиваясь.

– Пожалуйста, – умоляет Лиз. – Они же теперь знают, что я здесь. Если вы его не найдете, то… – У нее срывается голос.

Долговязый мягко выталкивает ее в приемную.

– Прошу вас, успокойтесь. Не волнуйтесь, тут вы в безопасности.

Он пытается закрыть кабинет, но там что-то заклинило, и дверь остается приоткрытой.

Лиз садится на лавку. Ее сердце выскакивает из груди, руки трясутся. «Спокойно! – думает она. – Нужно сохранять спокойствие!»

Лиз закрывает глаза и начинает считать. Семь тысяч двести шагов. Как быстро Вал преодолеет этот путь на автомобиле? Когда он окажется здесь?

– А вы внутрь заходили? Ну, в дом? – слышит она слова полицейского.

Патрульный на другом конце линии фыркает.

– Ты же знаешь, кому этот домишко принадлежит, да?

– Я не спрашивал, кому дом принадлежит, я спросил, заходил ты внутрь или нет, бога ради!

– Ладно-ладно. Да, мы заходили туда.

– Так. И что, допросили ту экономку?

– Ага.

– Слушай, дружище, хватит мне голову морочить. Что вы узнали?

– Ну, это было непросто, но мне, похоже, удалось втереться к ней в доверие.

Долговязый, ухмыляясь, ритмично двигает бедрами. Низенький раздраженно отмахивается.

– В общем, как для такого богача, обстановочка там спартанская. Я вообще удивился.

– Вы там все осмотрели?

– Каждую комнату. Но там ничего не было. Никаких следов похищения.

Лиз смотрит на полицейских за стеклом, потом испуганно переводит взгляд на дверь полицейского участка, будто на пороге вот-вот покажется Вал.

Его лицо возникает перед ее внутренним взором: исполосованная шрамами кожа, багровая, как сырое мясо. Изо всех сил Лиз пытается отогнать мысли о нем, но его лицо мерещится ей повсюду. «Соберись, черт бы тебя побрал! И начинай уже думать!»

– А что насчет подвала? Описание совпадает?

– Нет там никакого подвала.

– Что?

– Я осмотрел весь дом, проверил каждую дверь. Я тоже удивился, но Иветта сказала…

– О, вы уже перешли с ней на «ты»?

– Хм… В общем, Иветта сказала, что там невозможно было сделать подвал, ну, из-за скалы. Не выкопав, не построить там подвал. Фон Браунсфельд хотел, чтобы дом был с подвалом, но не получилось.

– Ага. Значит, никаких зацепок по похищению? – спрашивает низенький, глядя на застекленную дверь, на Лиз, севшую на лавку и понурившуюся.

В трубке что-то щелкает, слышится шум.

– Если хочешь знать мое мнение, все это чушь какая-то. Она тебе сказала, что она журналистка? – Долговязый шлепается в потертое офисное кресло за столом.

– Да, говорила такое, а что?

– Хм… Давай проверим. – Долговязый подтягивает к себе замызганную клавиатуру. – Л… И… З… А…Н…Д…Е…Р…С. – Он открывает «Гугл», медленно вбивает имя в строку поиска и нажимает кнопку «энтер». – Ух ты, глянь-ка! – Полицейский тычет пальцем в монитор. – Похоже, это правда, она действительно журналистка. На телевидении работает.

– Погоди-ка… – бормочет низенький в трубку, нагибается к монитору и смотрит на ссылки. – Точно! Но если ее не похитили, то что она здесь делает, да еще и в таком наряде? Платье это рваное…

– Ты только глянь! – Долговязый, опешив, постукивает пальцем по монитору. – Быть этого не может! Она об этом фон Браунсфельде даже документальный фильм сняла.

– Ты хочешь сказать, она из этих, папарацци? И искала тут фон Браунсфельда?

– Чепуха. Он в этот свой домик уже много лет не приезжал, так, по крайней мере, все говорят.

– Эй! – напоминает о себе патрульный. – Похоже на ложный вызов, да? Я вам еще нужен?

– Понятия не имею, – ворчит низенький. – Наверное, пока что нет. По крайней мере, можете уезжать оттуда. А мы пока что разберемся с этой Андерс.

– Она хоть красивая?

– Ох, заткнись уже! Возвращайтесь сюда. Все, пока. – Он раздраженно вешает трубку. – Ну что за чертовщина! – Низенький еще раз просматривает ссылки в «Гугле» на Лиз Андерс.

– А знаешь, что странно? – задумчиво говорит его коллега.

– Не-а.

– Если такой человек, как этот Виктор фон Браунсфельд, ну, знаешь, из олигархов, хочет отбабахать себе домик в горах, то почему бы ему не снести часть скалы, если ему хочется, чтобы в доме был подвал? Эти богачи строят, что хотят, и плевать им на то, сколько это стоит.

– Кто этих богачей с их причудами разберет… – Низенький недоуменно пожимает плечами.

– И зачем ему вообще строить дом в горах и потом туда не приезжать? Тоже причуда?

– Да откуда мне знать?! Может, он там свил любовное гнездышко, чтобы с этой Иветтой тайно встречаться?

– Фон Браунсфельду уже за семьдесят. И вообще, с чего ему с кем-то встречаться тайно? Его жена умерла много лет назад, от кого ему прятаться?

Низенький морщится, точно от зубной боли.

– Ну да, то, что в доме нет подвала, это как-то странно, да?

– С другой стороны, зачем кому-то подвал, если он не собирается в этот дом приезжать?

Долговязый, вздохнув, смотрит на часы.

– Ладно. А с ней мы что делать будем?

– Ну, может, парню ее позвоним, этому, как его… – Низенький заглядывает в блокнот, оставленный рядом с телефоном. – Габриэлю Науманну.

– Чтобы опять на автоответчик напороться? Зачем? Он получит наше сообщение и сам позвонит. Это если она вообще встречается с этим типом.

– Ты думаешь, она врет?

– Откуда же мне знать? Но ты сам на нее посмотри.

– Хм… Можем в Люцерн позвонить, в больницу, – задумчиво тянет низенький. – Они там лучше знают, как в таких случаях поступать, верно?

– Ты имеешь в виду, в таких случаях? – Долговязый выразительно крутит пальцем у виска.

– Ну да, я же говорю. Ты только посмотри на нее! Платье это ее, все вот это… Да еще и то, как она описала дорогу туда. Семь тысяч двести шагов. Кто такое считает? Аутисты разве что.

– Аутисты?

– Я такое читал. У аутистов нарушено восприятие, они многое не понимают, зато считать они умеют отлично, например скажут тебе, сколько рисовых зернышек в стакане.

Долговязый с сомнением смотрит на него.

– Как она может быть журналисткой, если у нее аутизм?

– А что, у тебя есть идеи получше?

Долговязый устало качает головой.

– Ну ладно. Я с ней разберусь, а ты пока позвони. А потом сам с ней сидеть будешь, мне домой пора, а то жена рассердится. И патрульным скажи, чтобы поторапливались. – Он проводит рукой по столу в поисках ключей. Тщетно. – Слушай, ты ключи мои не брал?

Долговязый прекращает набирать номер и удивленно смотрит на напарника.

– Зачем мне твои ключи?

Низенький морщит лоб, выглядывает в приемную – и бледнеет.

– Черт… – шепчет он. – Черт, черт, черт…

Он распахивает дверь и смотрит на пустую лавку, где всего минуту назад сидела Лиз Андерс.

Глава 42

Берлин, 25 сентября, 21: 17

Кто-то погасил полыхающий закат. Низко над землей нависли грозовые тучи, в них отражается свет уличных фонарей, и кажется, что и не тучи это вовсе, а облако праха, пропитанного ядом праха.

Габриэль нажимает на кнопку звонка, и в тот же момент неподалеку ревет сирена. Мужчина вздрагивает, расшатанные нервы заставляют его реагировать на все подряд. Уже через пару секунд он вновь звонит в дверь. На этот раз сирена не включается. В динамике раздается голос Дэвида:

– Алло?

– Это я, – говорит Габриэль.

Тишина.

Габриэлю кажется, что он слышит дыхание Дэвида.

– Я… у меня сейчас гости, мы могли бы… ну, в другой раз…

– Я не займу у тебя много времени.

Опять тишина.

– Ну хорошо, – наконец сдается Дэвид.

Жужжит электронный замок, и Габриэль открывает дверь. В коридоре пахнет каким-то едким моющим средством. Мерзкий запах, исходящий от одежды Габриэля, столь же уместен в этом чистеньком подъезде, как куча собачьего дерьма на столе игроков в бридж. Поднимаясь по лестнице, Габриэль нащупывает в кармане телефон Лиз и думает, почему же Вал ему так и не позвонил.

Дверь в квартиру Дэвида в мезонине уже открыта, и Габриэль заходит внутрь.

– Эй…

– Я в гостиной, – откликается его брат.

Мгновение – и вот Габриэль уже напротив Дэвида. Младший брат, бледный, с запавшими глазами, опирается на стойку, отделяющую гостиную от кухни. За ним рядом с кофеваркой стоит женщина с каштановыми волосами. Габриэль уже видел ее в квартире Дэвида, когда приходил сюда в прошлый раз. Она наливает себе кофе, кивает Габриэлю и неодобрительно смотрит на его наряд.

– С Шоной ты уже знаком. – Дэвид явно старается не смотреть на брата. Тем не менее замечает повязку на его руке, покрытый кровью свитер, рваные штаны, башмаки с налипшей грязью. – Что с тобой случилось?

Габриэль морщится.

– Мы можем поговорить наедине? Недолго?

Дэвид и Шона переглядываются, и Габриэль думает о том, что Дэвид успел ей разболтать.

– Может, вначале переоденешься? – предлагает Дэвид, мотнув головой в сторону спальни. – Размеры у нас одинаковые, можешь взять, что понравится.

– Костюмы – это не по мне, да и не хочу я тут задерживаться, – отвечает Габриэль. – Если займешь мне денег, я сам куплю новые шмотки.

– Сколько?

Шона предостерегающе смотрит на Дэвида.

– Две-три тысячи, на первое время. Я отдам, не волнуйся. – Он видит, как Дэвид вытаращил глаза от изумления. – На меня напали, мне пришлось бежать. Единственное, что я успел прихватить, – это телефон.

Дэвид вздыхает, отводя глаза. Краска заливает его щеки, и даже светлая щетина не скрывает цвет его кожи. Видно, что он понимает: Габриэль читает его, как открытую книгу.

Шона переводит взгляд с Дэвида на Габриэля и с грохотом ставит чашку на стол.

– Слушайте, это не мое дело, но вы тут не единственный, у кого проблемы, и…

– Шона, не надо.

– Вы о чем? – раздраженно спрашивает Габриэль.

– Оглянитесь! В холодильнике пусто, на стенах не хватает картин, в квартире нет половины мебели, а теперь Дэвида еще и…

– Шона, хватит! – пытается остановить ее Дэвид.

– А что? – возмущенно поворачивается к нему девушка. – Он же тебя постоянно грузит своими проблемами! Почему бы тебе не пожаловаться ему, что тебя с работы выгнали и ты по уши в долгах?

Габриэль смотрит на Дэвида.

– Это правда?

Брат прикусывает нижнюю губу и поворачивается к окну.

– Ну да. – Он удрученно кивает.

– Вот дерьмо! – стонет Габриэль, прислоняясь к стене.

– Может, я как-то иначе могу тебе помочь? Просто у меня нет двух или трех тысяч.

Шона потрясенно смотрит на Дэвида.

– Слушай, ты что, не понимаешь, что тут происходит? Этот твой братец обрушивает на тебя катастрофу за катастрофой, а ты по-прежнему хочешь ему помочь?

– Шона, ну пожалуйста…

– Браво! – язвительно хмыкает Габриэль. – Похоже, у тебя появилась новая нянька.

– А где же ваш психиатр? – парирует Шона. – Вот уж с кем бы я не отказалась поговорить!

Габриэль в ярости поворачивается к ней.

– Мне не кажется, что вы в состоянии рассуждать о таких вещах, – ледяным тоном произносит он. – Так почему бы вам не заткнуться?

– Да ну? – шипит девушка. – А что, если…

– Шона, – перебивает ее Дэвид, – хватит. Ты и правда не понимаешь, что происходит. Пожалуйста, перестань.

Шона, лишившись дара речи, изумленно воззряется на Дэвида. У нее горят щеки, будто он только что влепил ей пощечину. На мгновение наступает тишина. Шона резко разворачивается, набрасывает ремешок ручки себе на плечо и выскакивает из квартиры. Дверь за ее спиной с грохотом закрывается.

– Прекрасно, – бормочет Дэвид. – Вот уж спасибо тебе, удружил.

Габриэль пожимает плечами. Плечо тут же откликается болью.

– Позвонишь ей, когда меня тут не будет.

– Ты настоящий подонок, знаешь ли. Неудивительно, что за тобой какие-то люди гоняются.

– Ты о чем?

Дэвид краснеет. В его зеленых глазах проступает что-то, странное, непонятное Габриэлю.

– Я спросил, о чем ты.

– Разве ты сам только что не говорил, мол, на тебя напали? – поспешно отвечает Дэвид.

Габриэль пристально смотрит на него.

«Ты это слышал, Люк? – настойчиво шепчет голос в его голове. – Слышал эти его интонации?»

«Он что-то скрывает. Что-то, от чего ему становится неловко».

«Неловко? Да он испуган, Люк. От него так и несет страхом».

– Ты чего на меня так уставился? – Дэвид сунул правую руку в карман, но видно, что он все время шевелит пальцами.

«Ему стыдно, его мучает совесть, – озаряет Габриэля. – Да, ему страшно, но при этом еще и стыдно. Но почему?» Габриэль пытается отогнать охватившее его чувство тоски и опять пожимает плечами. Острая боль пронзает поврежденное плечо, и он морщится.

– Что? – рявкает Дэвид.

– Это я у тебя должен спросить, – фыркает Габриэль. – Что с тобой такое?

Дэвид устало запускает пятерню в светлые волосы.

– А что со мной? Все как всегда. Ты рассказываешь какие-то дурацкие истории, и мне это неприятно.

– Неплохая попытка, но ты всегда был плохим лжецом.

Дэвид пристыженно молчит.

На подоконник за окном опускается голубь, птичье дерьмо, белея во тьме, отражает свет в гостиной.

– От тебя на десять миль несет нечистой совестью, братишка. Итак, что случилось? – строго спрашивает Габриэль.

– О господи, а по-твоему, что случилось? – едва не срываясь на крик, возмущается Дэвид. – Мой брат появляется неведомо откуда, точно призрак из прошлого, и втягивает меня в какие-то темные делишки, банк хочет отобрать у меня квартиру, босс вдруг вышвыривает меня с работы…

– Какие еще делишки? Ни во что я тебя не втягивал. Я просто попросил тебя проверить, в какой больнице Лиз.

– Я… – Дэвид умолкает.

– Да говори уже, чувак. Я же вижу, что что-то не так.

– Ко мне… кое-кто приходил, – еле слышно отвечает Дэвид.

«Приходил?» Габриэль потрясенно смотрит на него. Вдруг ему все становится ясно.

– Он был здесь. Юрий был здесь. Я прав?

Дэвид прячет глаза.

– Юрий был здесь, и ты рассказал ему, как меня найти. Поэтому у тебя совесть нечиста.

Желваки играют на щеках Дэвида – кажется, будто ему хочется разгрызть капсулу с цианидом, если бы у него такая была и хватило бы духу.

– Откуда, черт побери, ты знал, где я?

– Ключ… – бормочет Дэвид. – У тебя ключ из кармана выпал.

– Господи, ну что ж ты за идиот такой… – стонет Габриэль.

– Я… Он… он сказал, что вы давно знакомы. И что ты у него что-то украл. – На лбу Дэвида блестит пот. – Он хотел вернуть украденное, вот и все. Он сказал, что больше ему ничего не надо и он тебе ничего плохого не сделает.

– О боже, какой же ты наивный! И что ты получил взамен?

– Взамен?

– Да, ч-черт, взамен! Когда Юрию нужно у кого-то что-то получить, он пользуется только двумя способами. Он либо угрожает тебе, либо пытается тебя подкупить. Итак, что это было?

– Твоя… история болезни. – Дэвид сглатывает.

– Моя… что?

– История болезни, копия всех документов из психиатрической клиники.

– Черт! – Габриэль заглядывает в глаза Дэвида, зеленые, усталые. Дно озера, затянутое водорослями.

– Мне просто нужно было знать, – тихо говорит Дэвид, так тихо, будто сам себе это объясняет. – Он сказал, что это ты стрелял тогда… Я тебя тысячу раз спрашивал. И ты все время говорил, что не помнишь…

– И? Ты прочитал эти бумаги? – севшим голосом спрашивает Габриэль, осознавая, что и задавать этот вопрос не стоит.

Только что он злился на Дэвида. А теперь? Теперь он только того и ждет, что гнев Дэвида обрушится на него, что Дэвид закричит, набросится на него. Что что-то случится.

– Прочитал. – Дэвид кивает.

«Почему он просто кивает? Почему ничего не говорит?»

Он смотрит брату в глаза. Они стоят в двух метрах друг от друга. Габриэль мог бы шагнуть вперед, протянуть руку… но эта будет та же рука, в которой был зажат когда-то тот самый выстреливший пистолет. С той ночи что-то разбилось в их отношениях, разлетелось на осколки. Хотя бы потому, что он запер Дэвида в комнате, а сам все видел, все это пережил, настрадался – даже если не может об этом вспомнить.

И никому не перебраться через эту груду осколков.

– Тебе было бы легче, если бы я сейчас кричал, да? – спрашивает Дэвид.

Габриэль ничего не говорит. «Да, было бы легче, – думает он. – Легче, когда тебя упрекает кто-то, а не ты сам».

– Я просто не уверен, правда ли ты… – Он осекается.

Металлический щелчок замка – не громче звука, с каким ставят стакан на стол, но кажется, будто в коридоре взорвалась шашка динамита.

Габриэль и Дэвид поворачиваются к входной двери.

Из коридора выходит худощавый мужчина, в руке у него пистолет, на голове – серая шляпа. Свет лампы бликует на стеклах очков в тонкой оправе. На мгновение Габриэль даже видит в них собственное отражение – и отражение Дэвида.

– Юрий…

– Den dobrij, мальчик мой. Рад тебя видеть.

Улыбка Саркова – как укол рапирой.

– Как… как вы проникли сюда? – бормочет Дэвид, глядя на небольшой пистолет с глушителем. Кровь отлила от его лица.

– Я так и знал, – потрясенно бормочет Габриэль.

Сарков склоняет голову к плечу, точно не может решить, кивнуть ему или покачать головой.

– В последнее время ты проявляешь удивительную слабость в семейных вопросах.

– Что бы тебе ни было нужно от меня, Юрий, не впутывай в это Дэвида, – устало говорит Габриэль.

Холодные серые глаза Саркова поблескивают за стеклами очков.

– Ты ведь сам говорил, что когда мне нужно у кого-то что-то узнать, я использую всего два способа – запугивание или подкуп. – Уголки его рта насмешливо подергиваются. – Тут плохая звукоизоляция, как для такой дорогой квартиры. – Он указывает на дверь. – А что касается двух моих излюбленных способов получения желаемого, то тут ты не совсем прав. Есть и третий способ.

Он спокойно подходит к Дэвиду и направляет дуло пистолета прямо в его бледное лицо. В глазах Саркова читается триумф.

– Где пленка?

Габриэль смотрит, как округлый глушитель, вдавленный в щеку Дэвида, уродует лицо брата. Юрий словно тычет каленым железом в его душу, в больное место. «Где пленка?» Этот вопрос странным эхом отдается в голове Габриэля, словно он уже слышал эти слова – когда-то, давным-давно.

– Что за пленка? – Голос Дэвида дрожит.

– Да, мне тоже хотелось бы это знать, – говорит Габриэль.

По улице проезжает грузовик, и даже тут слышен рокот мотора.

– Если тебе непросто принять решение, я могу тебя поторопить, – шипит Сарков. – Например, мне же не нужно сразу его убивать… – Он отступает на шаг и целится Дэвиду в пах. – Можно отстреливать от него кусок за куском.

Дэвид как парализованный смотрит на оружие. Страх написан на его лице.

– Да отдай ты ему эту проклятую пленку!

– У меня ее нет, – тихо говорит Габриэль. Ему хочется убежать, но ноги кажутся хрупкими подпорками. В глазах давит, как при высокой температуре. – Я даже не знаю, о чем ты говоришь, Юрий. Сейф был пуст.

– Ты тратишь мое время, – холодно отвечает Сарков. – Я знаю, что пленка лежала в сейфе. Она точно была там.

Габриэль словно оцепенел. Он хочет что-то сделать, что-то предпринять, но не может отвести взгляд от пальца Саркова на спусковом крючке. Морщинистый палец старика, скрюченный, готовый нажать…

– Да, смотри, смотри… – шепчет Сарков, заметив взгляд Габриэля. – Это твой палец. Твой палец на спусковом крючке. Ты решаешь, выстрелю я или нет.

Язык Габриэля – точно иссушенная губка, руки будто связаны, он не может отвести взгляда от оружия. «Твой палец на спусковом крючке». Как тогда. Неясные образы вспыхивают в его сознании, словно переливаются в лучах солнца осколки стекла под толщей вод.

– Я не понимаю, что все это значит. – Габриэль слышит свой голос будто со стороны. – Я понятия не имею, что это за пленка.

– Ну что ж ты за упрямый сукин сын! – рычит Сарков.

Его палец нажимает на курок, он чуть сдвигает запястье – и стреляет.

«Бах!»

Приглушенный выстрел – словно кто-то вонзил нож в подушку.

Дэвид кричит, отшатывается к стене, оседает на пол и в ужасе смотрит на ногу, зажимая рану. Пуля прошла сквозь внутреннюю поверхность бедра. Кровь сочится из-под его пальцев.

– Черт, ну что за говно! – орет Дэвид, глядя на Габриэля. – Ты хочешь, чтобы он меня убил?

Габриэль щурится. Он не может отвести взгляда от раны – ему кажется, что только что выстрелил он сам. Его словно подхватывает какой-то водоворот, несет вверх, прочь, назад во времени, будто палый лист, заброшенный ветром обратно на ветку.

«Бах!»

Отголоски выстрела все еще звучат в его ушах.

– Тебе этого мало? – вопит Дэвид. – Сначала родители, теперь еще и брат? Ты этого хочешь?

– Я… я не хотел… – бормочет Габриэль.

Перед ним будто открылась черная дыра, там какие-то темные балки, нет, ступени лестницы… лестницы, ведущей в подвал.

«Бах!»

Эта пуля словно пробила дыру в сознании Габриэля. Крошечную дыру, не больше угольного ушка. Не больше точки в конце предложения – но слова постепенно проступают в той фразе, наполняются смыслом. Точка.

«Где пленка?»

Точно эхо в его голове. Да, он уже слышал этот вопрос. «Где пленка?» Слышал раньше. В прошлой жизни. Это был последний вопрос его прежней жизни. Жизни, оборвавшейся, когда ему было одиннадцать лет. Тринадцатого октября.

Этот вопрос ему задал полицейский.

«Где пленка?»

А потом он спустился с этим полицейским в лабораторию…

– Габриэль, черт!

Но Габриэль его не видит.

– Лаборатория… – шепчет он. – Ну конечно, мы спустились в лабораторию!

И вдруг воцаряется тишина.

– Ты был в лаборатории? – потрясенно спрашивает Дэвид. – В папиной лаборатории?

Он переводит взгляд на Саркова. Русский все еще целится в него, но смотрит на Габриэля. На щеках Юрия проступают багровые пятна.

– Я… Нет, мы! Мы вместе были в лаборатории отца. Он там все перерыл.

– Он? Кто? – откликается Дэвид.

– Там был какой-то полицейский. Не в форме, но полицейский. Он искал пленку. Суетился как сумасшедший.

– А потом нашел ее и забрал с собой, верно? – тихо произносит Сарков. – Забрал и спрятал в доме на Кадеттенвеге, в сейфе. А ты ее там нашел. Там были ее копии? Или только оригинал?

Дэвид переводит взгляд с Габриэля на Саркова и обратно.

– Да что тут, бога ради, происходит? И почему ты вдруг об этом вспомнил?

– Копии? – недоуменно переспрашивает Габриэль.

– Да. Копии пленки, которую он забрал, – настойчиво повторяет Сарков.

Габриэль потрясенно смотрит на него.

– Он ничего так и не забрал.

– Да что за чертовщина творится? – не унимается Дэвид, глядя на Саркова. – Кто вы такой?

– Он должен был ее забрать. – Сарков полностью игнорирует Дэвида.

– Нет, не забрал, – стоит на своем Габриэль. – Не смог. Потому что я его убил.

– Ты… что сделал?! – Дэвид смотрит на Габриэля, как на монстра, медленно выбирающегося из тени.

– Я запер его в лаборатории. – Его голова готова взорваться от напряжения. Габриэль пытается вспомнить подробности. – Он… он разлил какие-то химикалии… и так поджег лабораторию. Вдруг полыхнуло пламя, будто он поджег спирт или бензин. По-моему, он сам такого не ожидал. И тогда я его толкнул. Он упал в огонь, а я убежал, захлопнул дверь и повернул ключ в замке…

– Ты дал ему сгореть заживо? – стонет Дэвид. – Полицейскому?

Он по-прежнему зажимает рану. Пятно крови на ткани все разрастается.

– Я… да, по-моему, да, – шепчет Габриэль. – Он, должно быть, сгорел там. Я слышал, как он кричит, даже на первом этаже, когда я уже вышел из подвала. Ты его тоже слышал, помнишь? Ты мне сам недавно говорил. Он стучал в дверь, и кричал, и метался от боли, как зверь.

Дэвид смотрит в пустоту.

– Тот стук в дверь… – бормочет он. – Да, я помню. Я это слышал. Я только не знал, откуда он доносится.

– Хватит! – рычит Сарков, целясь во вторую ногу Дэвида. – Мне это уже осточертело! Меня интересует один-единственный вопрос: где пленка?

Габриэль, щурясь, смотрит на Саркова так, будто видит его в первый раз. На мгновение мысли его точно замирают, парят в пространстве сознания, и вдруг возобновляют свой бег: Габриэль вспоминает о пижаме. Люк Скайуокер, кровавый отпечаток, о котором говорил Вал. И внезапно ему все становится ясно. Вал был там, той ночью тринадцатого октября. Он спустился с Валом в подвал. Поэтому Вал и знал о том кровавом отпечатке.

Это Вал задал вопрос: «Где пленка?» Вал был тем полицейским. И Габриэль убил того полицейского.

«Но Вал жив. Почему он до сих пор жив, если я его убил?»

Сарков улыбается. Язвительная, холодная, подлая улыбка – и за улыбкой той в молчании может скрываться все, что угодно. У Габриэля учащается пульс.

– Ты его знаешь, верно? – тихо говорит он. – Этого полицейского. Ты его видел после того, как он выбрался из подвала. Поэтому ты так уверен, что он забрал пленку. Это он тебе сказал?

– Все это не имеет никакого значения, – улыбается Сарков. – Все это было черт знает когда.

– Назови мне его имя, – требует Габриэль.

– Чье имя?

– Вала. Его настоящее имя.

Сарков бледнеет.

– Откуда ты знаешь это имя?

– Вал? Его что, действительно так зовут?

– Откуда у тебя это чертово имя?

– Потому что этот ублюдок с его ублюдочным именем похитил Лиз, мою девушку! – орет Габриэль.

И в тот же момент пугается. «Никому ни слова, слышишь?» Но уже слишком поздно. Сарков смотрит на него, открыв рот. Он сейчас бледнее Дэвида, а Дэвид побелел как мел.

– Не смей! – шипит Сарков. – Не смей мне лапшу на уши вешать!

– Хотел бы я, чтобы это было ложью. Этот ублюдок – психопат. Он прислал мне ее телефон три недели назад и с тех пор звонит мне. Называет себя Вал. И говорит, что убьет Лиз тринадцатого октября.

– Чушь какая! – напускается на него Сарков. – Ты лжешь. И вообще, откуда у тебя девушка?

Габриэль молчит. Слышно, как дождь стучит по крыше дома.

– Он не лжет, – вдруг вмешивается Дэвид.

Габриэль думает, что ослышался.

– Ты мне веришь?

Дэвид слабо кивает.

– Телефон. Я вспомнил, что тебе прислали телефон в конверте. Там еще на пакете надпись такая была, кривым почерком: «Габриэлю Науманну от Лиз Андерс».

Сарков смотрит на стену за спиной Дэвида, глаза у него бегают, словно на стене нарисована шахматная доска и он сосредоточенно продумывает дальнейшие ходы в партии.

– Когда это произошло? – тихо спрашивает он.

– В день рождения Лиз, второго сентября.

– Черт… – бормочет Сарков. – Черт!

– Скажи мне, как его зовут, Юрий. Ты обязан мне сказать, – давит на него Габриэль.

Сарков поджимает губы – через тонкую полоску рта теперь не проникнет даже воздух, не то что имя. Он медленно пятится.

– Юрий! Скажи мне, как его зовут! Кто этот тип?

Сарков переводит дуло с Дэвида на Габриэля и обратно, отступая к двери комнаты. Еще мгновение – и слышится, как защелкнулся замок.

Глава 43

Вассен, Швейцария, 26 сентября 21: 46

Лиз вцепилась в руль автомобиля. «Я контролирую ситуацию. Наконец-то я контролирую ситуацию». Педаль газа кажется холодной под ее босой ступней. Мотор со страшной скоростью несет универсал – БМВ модели «3-туринг» – по улице. На таксометре светятся цифры – 21: 46.

«Виктор фон Браунсфельд». Услышав это имя, Лиз испугалась так, что мурашки побежали по спине. Дом, в котором ее продержали в заточении несколько недель, принадлежал Виктору фон Браунсфельду! Но при чем тут Виктор? Имеет ли он вообще какое-то отношение к случившемуся? Может быть, все это лишь совпадение и Виктор ни о чем даже не подозревает?

Лиз смотрит сквозь лобовое стекло на пятна света от фар на дороге. Разделительная полоса трассирующим снарядом несется в ночи, мелькают валуны на обочине, серые призраки в слабых лучах света. Виктор фон Браунсфельд… Лиз в точности помнит день, когда получила разрешение на съемку документального фильма. Ей позволили провести три дня с одним из самых богатых и влиятельных людей страны! Лиз вспоминает его виллу, дорогую мебель, бесценные картины на стенах…

За окном вдалеке виднеются дома – она приблизилась к въезду в Вассен. Впереди крутой поворот. Лиз резко нажимает на тормоза, чтобы повернуть. У нее болит низ живота – ремень безопасности давит на живот.

В центре города она сворачивает налево, на дорогу к горному перевалу Зустен, дорогу, ведущую прочь из Вассена. Свет фар озаряет обочину, слева мелькает какой-то проем между деревьями. Лиз тормозит и дает задний ход. Метров через семьдесят она возвращается к проему – оказывается, там тянется ухабистая проселочная дорога. Туда-то она и сворачивает и вскоре въезжает в темный лес. Сердце бьется все чаще.

Не выключая мотора, она останавливается, включает свет внутри универсала и прогревает машину. «Главное – не выключать свет», – думает она. Свет фар выхватывает из темноты леса кусты впереди. В этой тьме может скрываться все, что угодно. Лиз пытается сосредоточиться на мерном урчании мотора, но тщетно. Ее охватывает страх, ледяной хваткой впивается в горло. Ей чудится, что этот автомобиль – крошечная клетка на дне океана и воды ночи вот-вот выдавят стекла. Ей хочется вырваться из тесного пространства, но Лиз понимает, что нельзя выходить наружу, нельзя очутиться одной в темноте.

«Сделай что-нибудь. Неважно что!» – думает она. Она смотрит на бардачок машины – внутри лежит пачка мятной жвачки, ворох квитанций, пара швейцарских франков и… ее пальцы сжимаются на чем-то тяжелом и прохладном.

Дрожащей рукой Лиз достает из бардачка серебристый пистолет и недоуменно осматривает его. На красновато-коричневой рукояти виднеется надпись – «зиг зауэр», рукоять чуть скошена. Лиз не сразу удается достать обойму. В ней нет патронов! Пистолет не заряжен.

Лиз разочарована, но в то же время чувствует облегчение. Невзирая на отсутствие патронов, тяжелый «зиг зауэр» дарит ей уверенность.

Она смотрит на мятную жвачку. Ей хочется запихнуть все содержимое пачки в рот, но она понимает, что от этого еще сильнее захочется есть. Глубоко вздохнув, Лиз думает, что же делать дальше. На украденной машине ей далеко не уехать, тем более в этом гротескном наряде. В черном платье, под которым нет даже нижнего белья, Лиз чувствует себя беспомощной и ранимой. Трусики и лифчик вдруг представляются ей чем-то вроде рыцарского облачения.

Приняв решение, она дает задний ход, в свете фар выезжает снова на дорогу и направляется в Вассен, в центр городка. Спустя пять минут Лиз находит искомое: небольшой бутик на безлюдной боковой улочке.

Она паркует БМВ прямо напротив входа в магазинчик.

От эмоционального напряжения пульс учащается, но Лиз открывает дверцу машины и выходит. Она чувствует себя парашютистом, совершившим первый прыжок. Холодный воздух обжигает кожу.

Что теперь?

Лиз открывает крышку багажника, и ее сердце замирает. В багажнике универсала лежит ящик с инструментами. Хотя Лиз и не разбирается в таких штуках, стамеска и эбонитовый молоток на первый взгляд кажутся подходящими инструментами для того, чтобы взломать дверь.

Вставив стамеску между замком и дверной коробкой, Лиз чувствует, как ее бросает в пот. Безлюдная улица холодно дышит ей в затылок, и кажется, что в любой момент тут может появиться Вал.

Первый удар молотком глухим эхом разносится по округе. Лиз быстро бьет еще два раза, вгоняя стамеску в дерево. Она осторожно откладывает молоток, всем весом наваливается на стамеску и пытается вскрыть дверь. Древесина вокруг замка поддается – слышится хруст, как от ломающейся сухой ветки. Лиз испуганно замирает, задерживает дыхание, но ничего не происходит. Она бесшумно открывает дверь. Войдя в лавку, Лиз цепляется черным платьем за зазубрины на дверном косяке, и тонкая ткань модного наряда с треском рвется.

Беззвучно ругнувшись, Лиз высвобождает подол от щепок.

В бутике она, не тратя время зря, хватает темную одежду – белье, футболки, свитеры, джинсы, носки, все целыми стопками, – несколько коробок обуви. Она не хочет задерживаться, проверяя, подходит ли ей размер, и швыряет все это на заднее сиденье БМВ. Затем Лиз снимает с плечиков темно-коричневую куртку с нашивкой на плече, изображающей швейцарский флаг, и шапочку. Ее взгляд останавливается на телефоне на прилавке.

Поспешно отложив одежду, Лиз набирает номер Габриэля, но включается автоответчик. От разочарования у Лиз на глаза наворачиваются слезы.

– Привет, это Лиз. Ты где, бога ради?! Я пережила… – Она всхлипывает. – Я пережила какой-то чертов кошмар. Я… меня похитили… но мне удалось сбежать. Пожалуйста, позвони мне… Ох, черт, мой мобильный… У меня нет телефона. Так что включи телефон и установи звонок как можно громче. Я должна до тебя дозвониться! Пожалуйста! Я еще перезвоню.

Она еще пробует дозвониться Габриэлю на квартиру и к себе домой, но никто не берет трубку. Глубоко вздохнув, Лиз пытается отогнать чувство безграничного одиночества.

Она как раз собирается возвращаться в машину, когда замечает кассовый аппарат. На мгновение Лиз замирает как вкопанная, не решаясь пересечь и эту границу, хотя уже не раз переступала черту.

И вдруг ей кажется совершенно логичным, что лучше взять эти деньги и купить билет на поезд, чем ехать на украденном автомобиле в Берлин.

Лиз берет стамеску и взламывает кассовый аппарат. Обеими руками она складывает швейцарские франки в карманы новой куртки, выбегает за дверь и садится в БМВ. Она как раз заводит машину, когда улицу озаряет свет фар, яркий, мощный – пощечина из лучей.

«Вал! – мелькает мысль в ее голове. – Он нашел меня!» Лиз, оцепенев, сидит за рулем и смотрит на фары. Она не может оправиться от шока. Но потом замечает синюю мигалку на крыше автомобиля.

«Полиция! Это полицейские», – с облегчением думает она. И тут же вспоминает, что она сидит за рулем украденной машины напротив магазинчика, который только что обворовала. При мысли о том, что полицейские посадят ее под арест, в Вассене или Андерматте, неподалеку от Вала, в ней нарастает паника, неконтролируемая, точно тысяча ос в стеклянном шаре.

Дверь патрульной машины распахивается, и двое полицейских, о чем-то тихо переговариваясь, подходят к БМВ. Один указывает на номерной знак, второй смеется и мотает головой в сторону Лиз. Похоже, это коллеги тех двух из Андерматта.

Повинуясь инстинкту, Лиз сует руку в бардачок. Паника затуманивает рассудок, сейчас она может думать только о том, как бы побыстрее убраться отсюда. Холодный металл пистолета жжет горячую ладонь. Медленно, очень медленно она выходит из БМВ, опустив голову и пряча руку с оружием за дверцей. Только в последний момент она поднимает пистолет.

– Ни с места! – Лиз слышит свой голос словно со стороны.

Голос звучит уверенно, и только она сама знает, что внутри у нее все трясется. Полицейские замирают, потрясенно глядя на нее. В свете фар Лиз выглядит как падший ангел.

– Медленно достаньте оружие и положите на землю.

«Зиг зауэр» в ее руке подрагивает, теперь уже слышна и дрожь в голосе. Лиз думает, захотят ли полицейские воспользоваться ее страхом или, напротив, испугаются еще сильнее именно потому, что ее бьет дрожь. Испугаются непредсказуемой, обезумевшей женщины в черном вечернем платье, женщины, чей палец дрожит на спусковом крючке.

Полицейские молча повинуются. Первый – у него усы и темные густые волосы, плотно прилегающие к голове, точно шапочка для плавания, – беспомощно оглядывается. Но окна домов вокруг темны.

– А теперь передайте мне ключ от патрульной машины.

Пластиковый брелок дребезжит на асфальте.

Глядя на ключ, Лиз лихорадочно раздумывает, что же теперь делать.

Полицейские замерли.

«Думай, девочка, думай!»

И вдруг она вспоминает, как неуютно чувствовала себя в этой машине, будто в клетке! Лиз медленно пятится к БМВ, открывает заднюю дверцу, достает стамеску и кладет на асфальт.

– Вы, с усами! Выломайте запоры на внутренней стороне дверей вашей машины и сломайте кнопку центральной блокировки замков.

– Что?!

– Передние дверцы слева и справа… – Осекшись, Лиз вздрагивает. Низ ее живота пронзает острая боль. – Запоры на внутренней стороне дверей и кнопка центральной блокировки, быстро!

Полицейский берет стамеску и принимается за работу. Хрустит пластмасса, минута – и ручки внутренней отделки сломаны.

– Теперь садитесь обратно в машину, – стонет Лиз, прижимая руку к животу. – Обе ладони на руль… Пристегнитесь наручниками.

Полицейские переглядываются. Усач с густыми волосами пожимает плечами, сдаваясь на милость судьбы. Второй нарочито медленно садится в машину, не сводя с Лиз взгляда, и ударяется макушкой о крышу.

Пока они приковывают себя наручниками, Лиз пинком отправляет их оружие под днище автомобиля и захлопывает дверцы. Нажимая на брелоке на кнопку электронной блокировки, она едва может сдержать смех, хотя ее и бьет крупная дрожь. И снова возникает чувство, будто она куда-то падает. От боли в животе перехватывает дыхание.

Усач в ярости смотрит на нее сквозь лобовое стекло. Он только сейчас понял, что его патрульная машина превратилась в превосходную тюремную камеру – ему никак не открыть дверцы изнутри.

На полицейских падает луч света от фар, когда БМВ проезжает мимо. А затем перед бутиком воцаряется темнота.

Лиз едва удается держать ногу на педали газа. Боль в животе то усиливается, то ослабевает. «Проклятье, это что, схватки? Я же даже еще не на пятом месяце!» У нее слезы наворачиваются на глаза. Лиз думает о Габриэле. Она сейчас отдала бы все за то, чтобы он был рядом.

Повинуясь интуиции, Лиз выезжает из Вассена, возвращаясь в сторону Андерматта. Полицейские ни за что не додумаются искать ее там. И, если повезет, завтра утром в новой одежде она, никем не узнанная, придет на вокзал в Андерматте, сядет в поезд и поедет по Сен-Готардской железной дороге[9].

Неподалеку от Андерматта Лиз съезжает на узкую лесную дорогу, обрывающуюся у склона горы. В темноте она останавливает машину под кронами деревьев. Сейчас Лиз даже не думает о том, что ей может быть страшно. Она точно пьяная. Лиз выходит из БМВ, ноги у нее подгибаются, и она оседает на холодную, поросшую травой и мхом землю, источающую запах свежести. Лиз прижимается к ней ухом и глубоко вздыхает, прижимая ладони к животу.

– Я не знаю, слышишь ли ты меня, – шепчет она. – И как ты вырос, малыш… Но не бросай меня одну, пожалуйста!

Слезы стекают по ее носу к губам. Вкус соли приводит ее в чувство, и она медленно поднимается на четвереньки. Стягивает черное платье, обнаженной ползет к машине, роется в груде одежды на заднем сиденье. Внутреннее освещение очень слабое, и слезы застят Лиз взор, поэтому она не может разглядеть размеры, но в конце концов ей удается одеться. Забравшись в универсал, она запирает дверцу, откидывает сиденье и выключает свет.

Тьма пугает ее – на мгновение Лиз кажется, что она опять в камере. Но вскоре глаза привыкают к темноте, и она видит очертания деревьев на фоне ночного неба. В ветвях шелестит слабый ветерок, и Лиз чуть приоткрывает окно. Шорох веток убаюкивает ее, боль в животе накатывает волнами, будто ребенок протестует против всего этого безумия.

– Останься со мной, – бормочет Лиз, гладя живот. – Прошу тебя!

Деревья вокруг – как в парке, обрамляющем старую виллу фон Браунсфельда. Лиз представляет, как входит в его дом. Одинокий замок, мебель, картины на стенах. Единственный признак жизни – стук коготков двух собак по черновато-коричневому дубовому паркету и полыхающий в камине огонь.

«Камин».

Ее рука замирает, сердце опять пускается в галоп. Вначале Лиз уверена в точности своего воспоминания, но затем приходят сомнения.

«Это было так давно. Быть может, ты ошибаешься…»

Глава 44

Берлин, 27 сентября, 05: 19

Габриэль стоит у открытого окна, положив ладони на прохладный подоконник, и смотрит на темное небо над Берлином. Над городом взметается к небесам шпиль Берлинской телебашни. Мимо по прямой пролетает вертолет, мерно вращаются лопасти, слышится жужжание, как от шершня.

Габриэль до сих пор не может поверить в то, что случилось пару часов назад. Он обводит взглядом кухню. На электронных часах над плитой светятся зеленые цифры, точно парящие в пустоте, – 05: 19.

Габриэлю кажется, что он и сам парит в безвоздушном пространстве, а воспоминания – как картинки на оконном стекле – сменяют друг друга, но так далеки, что кажется, будто между ними поместится целая жизнь.

– Ты хоть поспал? – Голос Дэвида доносится из коридора.

Брат выходит из спальни, лицо все еще бледное, светлые волосы всклокочены, на раненой ноге белеет плотная повязка.

– Часик-два, – отвечает Габриэль.

На самом деле он вообще не спал.

– Выглядишь как труп.

– Только жалости мне твоей не хватало!

– Ладно, уймись.

После того как Сарков ушел из квартиры, братья чувствовали себя настолько измотанными, что вынуждены были прилечь отдохнуть.

– Что будешь делать теперь?

– Понятия не имею, – раздраженно отвечает Габриэль.

Дэвид удрученно молчит.

– Будешь его искать? – наконец спрашивает он. – Ну, Саркова?

– Искать… – ворчит Габриэль. – Поисками тут делу не поможешь. Не такой Юрий человек. Его не найдешь, если только он сам этого не захочет.

– Но ты же его знаешь, понимаешь ход его мыслей, так? Ты можешь предположить, где он будет прятаться. Ты долго у него работал?

– Почти двадцать лет. Он забрал меня из больницы, ну, тогда… И многому меня научил. Но я, собственно, почти ничего о нем не знаю. Юрий никого не подпускает к себе, даже меня. А мне кажется, я был для него одним из самых близких людей на свете.

Дэвид проходит в гостиную и опускается на диван.

– Как бы то ни было, этот говнюк – наш единственный шанс.

Габриэль задумчиво кивает.

– Да, наверное. – Он смотрит на стену, куда вошла пуля, пробившая ногу Дэвида.

– Что это за пленка такая? Которую требовал у тебя Сарков?

– Не знаю. И понятия не имею, где эта проклятая видеокассета может быть.

– Да уж, верю. В конце концов, этот псих меня чуть не застрелил из-за того, что ты ничего не знаешь.

Габриэль морщится.

– Единственное, что я помню… Валу тогда нужна была эта запись. Во что бы то ни стало. Но я понятия не имею, что было на той пленке.

Дэвид смотрит на брата, зеленые глаза – как темные призрачные пятна на бледном лице. Габриэль слабо улыбается. Их негласное соглашение не задавать лишних вопросов – точно нить, готовая в любой момент порваться.

– Но почему Сарков утверждает, что эта пленка у тебя?

Габриэль пожимает плечами, трет покрасневшие глаза.

– Я и сам не понимаю. Очевидно, это как-то связано с особняком на Кадеттенвеге, куда кто-то вломился. Это было той ночью, когда похитили Лиз. С этого все и началось.

– Что еще за особняк?

– Старая фахверковая вилла в Лихтерфельде. Особняк уже пару десятков лет стоял пустой, такой себе чертов дом с привидениями. И вдруг там включается сигнализация. Юрий не хотел, чтобы я туда ехал. Он послал Когана, моего коллегу. Тот обычно не ездит на вызовы. Но Коган плохо себя чувствовал, и я поехал вместо него.

– А кому эта вилла принадлежит?

– По-моему, ее звали Эштон, как-то так. Владелица женщина, Эштон – это фамилия, а как ее звали – я не помню.

Дэвид хмурится.

– Хм… Ни о чем мне не говорит.

– Ну да. В общем, судя по виду особняка, туда кто-то проник. Над камином я увидел встроенный сейф. Открытый. И там было пусто.

– Похоже, Сарков считает, что в сейфе лежала та пленка и ты ее украл.

Габриэль задумчиво кивает.

– По крайней мере, именно так он думал до вчерашнего вечера.

– Ты о чем?

– Когда я упомянул Вала и похищение Лиз, Юрий словно позабыл о той записи. Теперь это стало совершенно неважно для него. Ты видел выражение его лица?

– Да, он был шокирован, это уж точно. Вопрос только почему.

Габриэль кивает. Голова болит, будто у него череп треснул.

– Да. Что же его так напугало-то, а?

– Похищение? То, что Вал угрожает убить Лиз?

– Вряд ли, – хрипло отвечает Габриэль. – Юрий не из тех, кто сочувствует людям, особенно женщинам. Дело было в том, что я назвал его имя. Похоже, того типа действительно зовут Вал. Ну или это сокращение его имени. Или прозвище. И Юрий не хочет, чтобы я узнал, кто же это такой. Он скорее откусит себе язык, чем расскажет, кто такой Вал.

– Значит, нам нужно найти Саркова и уговорить его назвать настоящее имя Вала.

– Только уговорить его не так-то просто. – Невзирая на боль и усталость, Габриэль улыбается.

– Ты чего ухмыляешься?

– Ты только что сказал «нам».

– Серьезно?

Габриэль молча кивает.

– Не знаю, действительно ли я это имел в виду. На самом деле мне не очень-то хочется искать человека, который разгуливает с пистолетом в кармане.

Габриэль слабо улыбается. И вдруг мир начинает кружиться. «Я только чуточку отдохну», – думает он, опускаясь на пол у стены, в которой до сих пор торчит пуля Саркова.

А затем его тошнит на паркет.

Глава 45

Берлин, 27 сентября, 18: 21

Ругнувшись, Лиз нажимает на рычаг телефона-автомата. Уже включились уличные фонари, свет дня померк. Косой дождь проникает под пластмассовый навес полуоткрытой телефонной будки, бьет Лиз по ногам. Штанины уже отяжелели от влаги.

Лиз смотрит сквозь плексиглас на ядовито-желтый стеклянный фасад берлинского Центрального вокзала. Она прибыла в город пятнадцать минут назад.

«Габриэль, где же ты?»

Лиз набирает номер его мобильного – уже в третий раз. Опять включается автоответчик.

«Быть этого не может».

Потом она набирает номер своего городского телефона.

«Лиз Андерс», – доносится из трубки ее собственный голос, затем, после записи автоответчика, звучит знакомый гудок.

– Привет. Габриэль, ты там? Это я. Возьми трубку… Габриэль?

Ничего.

Она вообще не уверена, переключала ли автоответчик на громкую связь.

Лиз опять вешает трубку. Ругается.

Затем ей на ум приходит охранная фирма «Питон», где работает Габриэль.

Лиз звонит в справочную, узнает номер фирмы.

– Охранная служба «Питон», Коган у аппарата.

«Коган». Имя кажется ей знакомым. Габриэль что-то о нем говорил.

– Добрый вечер, это Лиз Андерс, я ищу Габриэля Науманна, он у вас?

– Хм… Добрый вечер. Простите, как вы сказали, вас зовут?

– Андерс. Лиз Андерс.

– Хм… Секундочку.

Лиз слышит громкое шуршание, точно Коган зажал микрофон. Ее сердце бьется чаще. Может быть, Габриэль неподалеку?

– Госпожа Андерс? Извините, господин Науманн тут, но сейчас он не может подойти к телефону. Вы не могли бы подъехать к нам?

«Он там». Волна радости накрывает Лиз с головой.

– Пожалуйста, позовите его к телефону. Мне нужно срочно с ним поговорить. Это очень важно.

– Понимаете, я… – В голосе слышатся сомнения. – Мне очень жаль, но ничего не получится. Может быть, вы скажете, где находитесь, и он сам к вам подъедет?

– Нет, не нужно, но, пожалуйста, мне необходимо немедленно с ним поговорить, это срочно!

– Он к вам приедет. Просто скажите мне, где вас найти, и мы подъедем.

«Мы? Почему мы?» – огорошенно думает Лиз.

– Послушайте, господин Коган… Вас ведь так зовут, верно? Почему он сам не может этого сказать? Или вы живете в средневековье и у вас нет беспроводного телефона?

Молчание в трубке.

– Господин Науманн на встрече с клиентом, мне нельзя его беспокоить.

– На встрече? – Лиз чувствует, что тут что-то неладно. – С клиентом?

– Да. Это очень важный клиент, понимаете, от этого разговора многое зависит. Поэтому мне нельзя его отвлекать. Просто скажите, где вы.

Трубка в руке Лиз трясется. Габриэль мало рассказывал ей о своей работе, но одно она знает наверняка: у него никогда не бывает деловых встреч с клиентами. Да, он ездит на вызовы, если, например, где-то начинается драка или срабатывает сигнализация, но все переговоры в компании «Питон», тем более с важными клиентами, – дело его шефа.

– Алло? Госпожа Андерс? Вы меня слышите?

– Да.

– Если хотите, мы за вами заедем.

Лиз закрывает глаза.

– Вы ведь даже не знаете, где он, верно?

Тишина.

Лиз нажимает на рычаг, ее сердце гулко стучит в груди, костяшки пальцев побелели, так сильно она вцепилась в черную пластмассу трубки. Мысли бешено скачут в голове. «У него неприятности, – потрясенно думает она. – Но почему? И почему этот Коган хочет, чтобы я приехала в “Питон”? Что тут происходит?»

Она вешает трубку и глубоко вздыхает.

«Сосредоточься. Нужно сохранять спокойствие. Кому еще ты можешь позвонить?»

У Габриэля нет никого, к кому он мог бы обратиться в критической ситуации. Нет друзей, только пара коллег. Коллег, с которыми он уже явно успел влипнуть в какие-то неприятности.

И вдруг Лиз вспоминает брата Габриэля, Дэвида Науманна. Даже если Габриэль с ним и не общался, возможно, после ее похищения ситуация изменилась.

Шанс невелик, но это шанс. Правда, у нее нет номера Дэвида.

Лиз поспешно набирает один из номеров, которые знает наизусть.

– Пьерра Якоби, редакция «Джетсет».

«Ну наконец-то знакомый голос».

– Пьерра, это я, Лиз.

– Лиз? Ох божечки, ты куда запропастилась? От тебя уже несколько недель ни слуху ни духу. Ты чего не звонишь?

– Прости, я… уезжала. Пьерра, я тебя могу попросить об услуге?

– Все, что угодно, солнышко.

– Мне нужен номер телефона Дэвида Науманна.

– Ого! А что, Науманн еще в тренде? Я думала, это так, вчерашний день.

– Пьерра, пожалуйста!

– Ладно. Тебе какой – мобильный, рабочий?

– Вообще-то мобильный, но ты мне дай все, что занесено в базу данных.

Якоби тараторит номера, и Лиз записывает их в разбухшую от влаги телефонную книгу.

– Все?

– Нет, погоди. Мне нужен еще один номер. Виктора фон Браунсфельда.

Пьерра тихо присвистывает.

– Солнышко, что у тебя там творится? Ты что-то нарыла, о чем я не знаю?

Лиз закатывает глаза. Вокзал за стеклом точно расплывается в струях дождя.

– Пьерра, пожалуйста, просто дай мне его номер.

– Вот здорово! Я тебе что, справочная?

Лиз слышит, как Пьерра что-то набирает на клавиатуре.

– Так, ладно. У меня есть телефон его приемной.

– А другого нет?

– Тебе так срочно?

– Да. Мне нужно с ним увидеться, а в приемной я сейчас точно никого не застану. У тебя точно нет другого номера?

– Ну ты даешь… Этот старик – не какой-нибудь разносчик пиццы, знаешь ли. Так тебе нужен номер или нет?

– Давай. – Вздохнув, Лиз записывает цифры под номерами Дэвида Науманна. – Ты лучшая, Пьерра! Спасибо.

– Лиз?

– А?

– Слушай, если ты отрыла какую-то историю, обещаешь, что вспомнишь обо мне и моем желтом журнальчике?

Лиз улыбается, хотя ей сейчас не до смеха.

– Обещаю.

Она вешает трубку и на мгновение закрывает глаза. Хорошо вернуться в Берлин. Точно тот подвал в Швейцарии был иным миром, иной вселенной, далеко-далеко отсюда. Был всего лишь сном. А теперь она вернулась сюда, к прежней жизни, в которой была известной журналисткой. И у этой журналистки все под контролем.

Лиз знает, что нельзя идти в полицию, пока нельзя. Ей нужны доказательства. И нужно изыскать эти доказательства, прежде чем Вал поймет, что она выяснила, кто он такой.

В руке Лиз зажата ручка. Она проводит пальцем по исписанному телефонному справочнику, вбрасывает пару монет в аппарат и набирает рабочий номер Дэвида. Слышится сигнал тонального вызова и щелчок – связь переключается на другую линию. Еще три гудка – и включается автоответчик.

«Черт!»

Лиз швыряет трубку и решает позже позвонить еще раз. В телефонную будку задувает ветер, дождь стучит по жестяной крыше, листик с номерами подрагивает.

Звонить в приемную фон Браунсфельда – дурацкая идея. Единственный шанс повидаться со стариком – заявиться к нему домой, когда слуги уйдут. Насколько Лиз помнила, это происходило около одиннадцати вечера. Виктор всегда настаивал на том, чтобы оставаться на вилле на ночь в одиночестве, а поскольку он, как и многие пожилые люди, мало спит, у Лиз есть шанс застать его на ногах около полуночи. Единственная проблема – после десяти фон Браунсфельд выключает дверной звонок.

Лиз вырывает страницу с номерами из справочника и сует ее в карман. Ноги побаливают от усталости, но она бежит под дождем, пытаясь поймать такси.

Стоит ей сесть в машину, как дождь прекращается. Во время недолгой поездки по центру Берлина Лиз засыпает, хотя проспала все время в поезде из Андерматта в Берлин.

Во сне она несется вниз по крутому заснеженному склону горы – но не видит долину, куда ей нужно спуститься. Перед ней летит Габриэль, а сзади – Вал. Его лыжи оставляют глубокие следы в притоптанном снеге.

– Так, «Ка-Де-Ве»[10], приехали.

Лиз вскидывается ото сна, услышав громкий голос таксиста. Освещенный фасад универмага виднеется за окном – и Лиз рада ему, как старому знакомому. Расплатившись с таксистом, она выходит на улицу. Канавы до краев наполнились грязью и водой, в которой отражается свет фонарей на Тауэнциенштрассе.

Войдя в здание «Ка-Де-Ве», Лиз беспокойно оглядывается. При мысли о Вале ее сердце начинает биться чаще. Лиз смотрит на камеры слежения под потолком – будто благодаря им Вал может наблюдать за ней, читать ее мысли. Лиз даже хочется, чтобы здесь было темно. Чтобы тут царила кромешная темнота. Но лампы в универмаге заливают все безжалостным светом.

Сорок пять минут спустя Лиз выходит из «Ка-Де-Ве», переодевшись в черные джинсы, кроссовки и гольф. На плечи она набросила куртку из бутика в Вассене. В правой руке у Лиз спортивная сумка со старой одеждой, в левой – небольшая кожаная сумочка с укрепленным пластмассой дном. В сумочке – лакомство для собак и пара резиновых перчаток. И наконец, она купила шесть струбцин в небольшом магазинчике скобяных изделий. Кошелек в ее кармане стал заметно тоньше.

Лиз смотрит на новые наручные часы фирмы «Сейко», дорогие, черные, с будильником. Без семи минут восемь. У нее еще три часа.

Она не решается поехать на Котениусштрассе. И Вал, и швейцарская полиция знают, где она живет. К тому же у нее даже нет ключей от собственной квартиры – они остались в ее сером плаще, а он теперь у Вала.

Лиз едет в отель «Фридолин», маленькую затрапезную ночлежку с грязноватым постельным бельем и потертыми коврами, ставит будильник на четверть двенадцатого и, не раздеваясь, засыпает на кровати.

Когда сигнал будильника разгоняет ее сон, ей едва удается встать. Мышцы болят еще сильнее прежнего, тело требует кофе. Лиз складывает все необходимое в кожаную сумку и выходит на Байройтерштрассе. Неподалеку от станции метро «Виттенбергплац» она покупает две порции крепкого кофе в бумажных стаканчиках, садится на скамейку и пьет его. Затем, все еще чувствуя усталость, ловит первое попавшееся такси. За окном бесконечными темными и светлыми полосами проносится город. Полосы – как распущенные нити.

Матово переливается черным под грозовыми тучами улица Ванзеебадвег. Лиз смотрит на капли дождя в лучах фар. Сколько раз она ехала по этой улице к озеру Ванзее, собираясь поплавать… Дорога мягко сворачивает налево, за ней – единственный проезд к узкому неприметному мосту на остров Шваненвердер.

– Спасибо, можете высадить меня здесь.

Такси подъезжает к тротуару и останавливается, за рулем – женщина.

– Двадцать семь евро и пятьдесят центов. – В ее интонациях явственно слышится берлинский говор.

Лиз сует таксистке три десятки и выходит. Холодный ветер сразу бьет ей в лицо, забирается под черный гольф. Застегнув кожаную куртку до подбородка, Лиз надвигает на лоб темную шапочку. Ее пальцы решительно сжимаются на ручках сумки.

Такси разворачивается, и вскоре свет фар теряется за поворотом. Царит тишина, только слышится шорох моросящего дождя да шаги Лиз.

Она минует уличные фонари, стоящие здесь еще с тридцатых годов, – россыпь огоньков, след, ведущий к мосту. Остров Шваненвердер раскинулся на двадцать пять гектаров на реке Хафель, чуть севернее Ванзее. Еще во времена кайзера тут жили сливки общества, промышленники и банкиры. В тридцатые годы на Шваненвердере поселились нацистские бонзы, в том числе Йозеф Геббельс и Альберт Шпеер, а после войны – медиамагнат Аксель Шпрингер и Виктор фон Браунсфельд. «Алькатрас для богачей», – так назвала Лиз этот остров в своем документальном фильме о фон Браунсфельде, намекая на виллы, на которых не было никаких табличек с именами владельцев, – точно тюрьма, эти виллы были обнесены высокими стенами, их обрамляли заросли кустарника, и повсюду стояли сенсорные камеры.

Лиз пересекает мост, и холодный ветер бьет ей в лицо. А затем с неба словно падают маленькие камешки, царапают ей кожу. Плеск дождя прекращается. «Град», – огорошенно думает она. Да, действительно пошел град, но уже вскоре непогода стихает. Лиз ступает на землю острова и укрывается под сенью живой изгороди. В вышине, в кронах старых деревьев, шелестит ветер, и Лиз вспоминается непроглядная тьма лесного лога в Швейцарии. С воспоминаниями приходит и страх.

«Нет уж, хватит бояться!»

Дойдя по ветвящейся по острову дороге до перекрестка, Лиз сворачивает на улицу с односторонним движением, хотя так дольше идти к дому фон Браунсфельда. Если на улице появится машина, пусть лучше свет фар ударит ей в спину, а не в лицо.

Но Лиз повезло – на улице не оказалось ни души.

Через десять минут она доходит до особняка фон Браунсфельда. Параллельно улице тянется забор – кованая решетка трех с половиной метров в высоту. За ней – густые заросли туи, скрывающие виллу от любопытных взглядов. Лиз останавливается. Ворота в двадцати метрах ниже по улице, огромные, двустворчатые, слева и справа от них – массивные колонны из коричневого кирпича. На высоте четырех метров, над самым верхом ворот, установлены две камеры наблюдения. Светодиоды мерцают темно-красным, и нет никаких сомнений в том, что камеры включены.

Лиз знает, что нажимать кнопку звонка у ворот бессмысленно. Виктор фон Браунсфельд терпеть не может поздних гостей, тем более нежданных. Ко всему прочему, звонок, наверное, отключен.

Она опускает сумку на землю и смотрит на забор. Три с половиной метра, массивные прутья решетки, увенчанные острыми шипами, – точно копья взметнулись к ночным небесам. И вновь Лиз чудится, что она падает, парит в воздухе, словно только что выпрыгнула из самолета. И в то же время ей кажется, что этот полет все длится, и неизвестно, как долго она уже падает. Где-то далеко внизу – земля, а открыть парашют – значит, признать свое поражение в битве со страхом. Пусть другие открывают парашюты…

Лиз стискивает зубы, просовывает руку между прутьями решетки и шелестит ветками живой изгороди. «Боже, где же собаки?»

Она открывает сумку и перебрасывает лакомство через забор, затем достает струбцины. Внизу живота ноет, чувствует себя она отвратительно. Даже перед похищением, когда она была в отличной форме, перебраться через этот забор было бы нелегко – но теперь? Да еще и беременной?

«Давай уже скорее, черт! В любой момент мимо может проехать машина».

Глубоко вздохнув, Лиз устанавливает первую струбцину на высоте семидесяти сантиметров от земли и изо всех сил закручивает винт. Проверяет, прочно ли сидит зажим, затем всматривается в густые заросли, пытаясь разглядеть виллу. Ей кажется, что за темно-зеленой листвой виднеются какие-то светлые пятна.

«Собаки все еще не прибежали. Странно».

Вторую струбцину она устанавливает на уровне груди, в стороне от первой, третью – на уровне головы, четвертую и пятую – рядом друг с другом, насколько она только может дотянуться.

Сердце стучит все громче, от напряжения ноют мышцы. Лиз берет сумку и просовывает предплечья в ручки, чтобы сумка защищала ей живот, как подушка безопасности. Последнюю струбцину она сует в рот, сжимая зубы на холодном железе.

«И вперед».

Лиз ставит ногу на нижний зажим, обеими руками хватается за решетку забора и осторожно подтягивается. Струбцина выдерживает такую нагрузку, но Лиз старается перенести вес на руки, чтобы зажим не сорвался. Затем она переносит левую ногу на струбцину, установленную на уровне груди, и подтягивается еще выше. Металл у нее во рту отдает машинным маслом – омерзительный вкус. Она запрокидывает голову, видит шипы на верхушке забора, и внутри все сжимается. Лиз словно покидает свое тело и видит себя сверху. Вспыхивают и гаснут воспоминания последних дней: побег, залитая кровью голова Иветты, украденный БМВ, два полицейских, которым она угрожала оружием. А теперь еще и такое…

«Дыши. Не останавливайся».

Лиз смотрит на улицу, и ее окатывает холодным потом. За поворотом просматривается слабый свет фар. «Пожалуйста, только не сейчас!»

Она поспешно ставит ногу на следующую струбцину, подтягивается.

Уже слышен рокот мотора, мощный рык спортивного автомобиля. В свете фар – капли дождя. Подтянуть левую ногу, затем правую… Лиз стоит на последних зажимах на высоте двух метров, но не может забраться на верхушку забора. Уцепившись левой рукой за решетку, она правой вынимает изо рта последнюю струбцину и устанавливает ее на уровне бедра. Рокот мотора приближается – будто рычит сторожевой пес. Тяжело дыша от напряжения, Лиз пытается удержаться на заборе и как можно прочнее закрутить винт.

«Давай!»

Ногу на зажим, подтянуться… Теперь шипы – на уровне ее бедер. Она осторожно ложится на них животом, сумка защищает ее от острых наконечников. И в этот момент струбцина под ее ногой поддается и с грохотом падает на землю. Лиз в панике хватается за кованые прутья, беспомощно суча ногами. Она лежит на заборе, как на острие ножа: голова и грудь – уже над участком фон Браунсфельда, ноги – со стороны улицы. Сумка – единственное, что оберегает ее от острых шипов. И вдруг Лиз охватывает страх смерти. Она боится, что умрет здесь, на этом заборе с шипами, во время неудачной попытки проникновения на чужую собственность. Она бездумно рискует жизнью только потому, что считает своим долгом найти доказательства, которые вообще-то обязана искать полиция. Лиз чувствует, что ее полет подходит к концу, земля уже близко, и она разобьется – просто потому, что не готова признать свой страх.

Как в замедленной съемке, она переваливается обратно на сторону улицы, и теперь ее лицо и шея – прямо над шипами, если она поскользнется, шип пробьет ее гортань и дойдет до мозга. Еще одно усилие – и она подтягивает ноги. Руки ноют, когда Лиз пытается перелезть через шипы, живот пронзает острая боль, и слезы наворачиваются ей на глаза.

Свет фар все ближе, спортивный автомобиль неумолимо приближается к забору. Точно наконечники копий, острия шипов впиваются в плотную кожаную сумку. Яркий галогеновый свет заливает стену соседнего участка, рокот мотора уже совсем близко. Лиз чувствует, как шипы давят ей на грудь. «Поджать ноги, опустить голову. Еще немного, еще чуть-чуть, давай, черт!» И она, перевесившись через забор, прыгает на участок фон Браунсфельда.

Заросли туи смягчают падение, пара сломанных веток царапают ей лицо. В тот же момент мимо проносится желтый «феррари», плоский, как скат.

Тяжело дыша, Лиз поднимается. Мышцы дрожат, земля под ногами кажется ненастоящей, точно она все еще падает. Женщина вслушивается в темноту: не донесется ли лай или топот собак, но все тихо.

Раньше Лиз готова была бы биться об заклад, что Виктор нанял частную охранную фирму для защиты своего особняка. Но после своего предыдущего визита на виллу она знает, что это не так.

«Я заплатил целое состояние, чтобы рядом не было надоедливых соседей или зевак, приходящих поглазеть на мой сад. Я хочу покоя – и все тут. Какой мне смысл нанимать толпу идиотов, чтобы они патрулировали мой сад? Мне хватает собак», – проворчал он, неодобрительно глядя на своих доберманов, Алистера и Декстера, устроившихся у ног Лиз. Декстер перевернулся на спину и подставил ей живот, ластясь.

Она невольно улыбается, вспоминая тех псов. Но у нее нет иллюзий: оба добермана – настоящие машины смерти, и нет гарантии, что в отсутствие хозяина они будут вести себя столь же мирно.

Лиз смотрит в сторону озера. Между деревьями в парке, где-то вдалеке, виднеется свет в окнах виллы. Она медленно идет к особняку, оставляя глубокие следы в размокшей от дождя земле. Здание будто шевелится, пытаясь спрятаться от нее за деревьями.

При свете дня построенная в 1918 году вилла походила на живописный бельгийский замок – из светлого обожженного кирпича, с многочисленными узорами, высокой шиферной крышей, белыми окнами и дверьми, обрамленными широким фризом из песчаника. Особняк П-образной формы, в центре – классический вход, арка, на ней – широкий балкон, покоящийся на четырех точеных колоннах. За колоннами – широкая дубовая дверь.

Но сейчас, ночью, особняк напоминает скорее мрачную крепость, чьи внушительные очертания проступают во тьме.

Когда Лиз подходит к массивной каменной лестнице, ведущей ко входу в особняк, с двух сторон от ступеней зажигаются круглые фонари. Щурясь, Лиз решительно минует колонны. Мелкие камешки шуршат под ее подошвами, и этот звук эхом разносится под аркой виллы. На черновато-коричневой двустворчатой двери виднеется латунная львиная голова с кольцом в пасти. Справа от двери – латунный звонок, над ним – полированная табличка без имени. Если судить по табличке, никакого Виктора фон Браунсфельда здесь нет.

Лиз протягивает руку к дверному кольцу – она подозревает, что звонок отключен, – когда дверь распахивается. Лиз замирает. Она смотрит прямо в дуло охотничьего ружья. Владелец оружия прижал щеку к прикладу, его взгляд мечет молнии. Судя по тому, как он смотрит на нее поверх прицела, обращаться с оружием он умеет. Седые волосы всклокочены, на лице – возмущение.

– Привет, Виктор, – негромко говорит Лиз, отступая на шаг. – Вы один?

Фон Браунсфельд по-стариковски близоруко щурится. Костистая рука лежит на спусковом крючке. Слышится утробное рычание, и Лиз переводит взгляд на дверной проем. Оба добермана подходят к хозяину. Медленно и очень осторожно она показывает собакам открытые ладони.

– Привет, Ал. Привет, Декс.

Огромный сторожевой пес, принюхиваясь, подходит ближе, тычется мордой в ладонь Лиз и принимается облизывать ее пальцы – на руках все еще чувствуется запах собачьего корма. Старик смотрит на пса, затем на Лиз.

– Их любимые косточки, – говорит она, подмигивая Виктору.

– Лиз? – Фон Браунсфельд ошеломленно опускает оружие. – Вы с ума сошли? Как вы вообще сюда пробрались? – Его взгляд скользит по ее оцарапанному кустарником лицу. – Выглядите как мокрая курица.

Лиз устало улыбается.

– Ну и чего вы тут стоите как дура? – напускается на нее Виктор. – Заходите! И я хочу услышать подробное объяснение этой вашей эскапады!

– Только если вы один, – тихо говорит Лиз.

Фон Браунсфельд удивленно приподнимает брови.

– Я всегда один. Вы же знаете.

Глава 46

Берлин, 28 сентября, 00: 36

Дверь за Лиз захлопывается, и звук величественным эхом разносится по холлу, отражаясь от красновато-коричневого мрамора. В центре украшенного лепниной потолка висит огромный газовый светильник – еще девятнадцатого века. Тени пляшут на полу.

Фон Браунсфельд открывает дверь в гостиную и прислоняет ружье к драпированной тканью стене. Лиз сразу смотрит на камин, где догорают поленья. На каминной полке по-прежнему стоят фотографии в рамках.

– Присаживайтесь. – Старик указывает на три диванчика, расставленных вокруг объемного стеклянного стола в центре комнаты.

Лиз переводит взгляд на свои испачканные землей кроссовки, но фон Браунсфельд отмахивается.

– Пол все стерпит. Паркет дубовый – ночью грязи не видно, а завтра утром кто-нибудь придет и уберет.

Лиз кивает. Она осматривает комнату, картины, в том числе Моне и два портрета в жанре ню кисти Ренуара, переливающиеся в отблесках точечных светильников, в центре – черная зубчатая люстра, серовато-коричневые гардины, а на их фоне – современные мягкие раскладывающиеся диванчики. Экстравагантный стиль обстановки произвел на Лиз впечатление еще во время ее первого визита сюда. Каким-то удивительным образом тут все гармонично сочеталось, хотя в обстановке были представлены разнообразнейшие стили: модерн, классика, ар-нуво и мрачные витиеватые элементы интерьера, как, например, эта готическая люстра.

Еще когда Лиз снимала интервью с фон Браунсфельдом, эти значимые и не очень нарушения стиля раздражали ее, словно фон Браунсфельд жил на грани нескольких миров.

– Вы помните о нашем соглашении? – спросил он тогда, когда они устроились на диванчиках и уже загорелся красный огонек видеокамеры.

– Ну конечно. Никаких вопросов о семье. – Лиз кивнула. Ничего другого ей не оставалось.

Сейчас она смотрит на камин. Пламя пляшет над обуглившимися поленьями.

– Коньяк? Шерри? – Виктор фон Браунсфельд подошел к бару и взял два хрустальных бокала. – Судя по виду, выпить вам не помешает.

– Воды, – качает Лиз головой.

Фон Браунсфельд, пожав плечами, наливает в один из бокалов янтарную жидкость, а затем неуклюже, по-стариковски нагибается и достает из роскошно украшенного холодильника бутылку минеральной воды «Перье».

Лиз подходит к камину. Ее взгляд скользит по фотографиям в рамках, стоящим на каминной полке. Жар от нагретых камней облицовки забирается под одежду, но от неожиданного тепла ее бросает в дрожь. После му́ки последних недель кажется, будто само солнце обнимает ее. Лиз снимает шапочку. Рыжие волосы торчат во все стороны, и она машинально пытается их пригладить. Сейчас все ее внимание обращено на фотографии, в особенности на второй снимок слева, который будто чарами притягивает ее взгляд. Несмотря на жар камина, ее вдруг обдает холодом.

– Итак… – ворчливо произносит фон Браунсфельд.

Лиз вздрагивает. Старик пристально смотрит на нее, и Лиз вдруг чувствует себя прозрачной и хрупкой, как стекло.

– Учитывая, что вы вот так просто взяли и осмелились прийти, похоже, нервы у вас стальные. Но вам не помешало бы объясниться. Почему вы вломились сюда среди ночи? Что все это значит? И что с вами случилось? Что вы уже успели натворить?

Лиз молча берет вторую фотографию слева, поворачивается к фон Браунсфельду и протягивает ему снимок. Ее руки дрожат. На фотографии в незамысловатой серебристой рамке запечатлена изумительной красоты женщина с длинными, черными как смоль волосами, темными кругами под глазами и стоической осанкой истинной патрицианки. Перед ней – подросток, светловолосый, с голубыми глазами, но в остальном похожий на нее как две капли воды. Женщина нежно обнимает его за плечи.

Фон Браунсфельд удивленно приподнимает брови.

– Это ваш сын, верно?

– Маркус, да. Он тут с моей женой Джилл.

– А у вашего сына было второе имя?

Фон Браунсфельд колеблется.

– Да. Маркус Валериус. А что?

«Валериус». У Лиз кровь стынет в жилах.

– Скажите, как давно пропал ваш сын?

– Вы врываетесь сюда среди ночи, чтобы спросить у меня такое? – Старик щурится. – Вы что, решили переквалифицироваться в бульварную журналистку? Или вам не хватает вдохновения для написания драмы?

– Ни то ни другое, – негромко отвечает Лиз, не сводя с него взгляда. – Вы хотите, чтобы я объяснила, почему пришла сюда? Вот вам объяснение. – Она взмахивает рукой с фотографией. – Как давно пропал ваш сын?

Фон Браунсфельд отпивает из хрустального бокала.

– В октябре 1979 года, через пару дней после своего восемнадцатилетия.

«Октябрь 1979». Лиз ощущает зуд в кончиках пальцев.

– С тех пор прошла целая вечность, почти тридцать лет. Я уже смирился с тем, что он, скорее всего, мертв. На этой фотографии ему четырнадцать. – Фон Браунсфельд медленно подходит к Лиз, берет снимок и возвращает его на каминную полку. – Это их последняя совместная фотография. Пару месяцев спустя Джилл умерла.

– Значит, в 1979-м ему исполнилось восемнадцать. И вам так и не удалось выяснить, что же могло с ним произойти? Ни малейших зацепок?

Фон Браунсфельд раздраженно смотрит на нее.

– А что?

– А то, – Лиз изо всех сил старается сдержать дрожь в голосе, – что я его видела.

– Это невозможно! – отрезал фон Браунсфельд.

– Он очень изменился. Очень. Его лицо… – Лиз проводит кончиком пальца по лицу. – Его лицо наполовину обожжено. Но я уверена, что это он.

Старик бледнеет.

– Вы… вы, должно быть, ошиблись.

– Почему? Почему вы думаете, что я ошиблась?

– Потому что… потому что он… – Фон Браунсфельд замолкает.

– Я уверена, Виктор. Я абсолютно уверена! А знаете почему? Потому что ваш сын садист и психопат. Потому что он меня похитил и мучил так, что я об этом никогда не забуду. Я узнаю его лицо всегда и повсюду. Я помню каждую его черту. Хотела бы я, чтобы это было не так, но его лицо навсегда впечаталось в мою память.

Фон Браунсфельд бледнеет еще больше. У него такой вид, словно ему явился сам Сатана.

– А знаете, куда он меня увез, похитив? Где держал меня в заточении? В доме в Швейцарии. В Вассене. В вашем доме.

– Нет, – в ужасе шепчет фон Браунсфельд. – Нет, нет, нет!

– И все время, все то время, пока я была в заточении, я понимала, что его лицо мне знакомо, что я уже когда-то видела его. Я только не знала где. Но когда мне удалось сбежать и выяснилось, что меня держали в вашем доме, я все поняла. Я вспомнила фотографию на каминной полке.

Глаза фон Браунсфельда мутнеют, стакан с янтарной жидкостью выскальзывает из его руки и разбивается на деревянном полу. Он громко, натужно дышит, пошатываясь.

Лиз поспешно подбегает к нему. Ноги у Виктора фон Браунсфельда подгибаются, точно сломались две тонкие веточки. Он обмякает на руках Лиз, обрушиваясь на нее всем своим весом. Она пытается осторожно уложить его на пол, позвоночник отдается болью.

– О господи… – стонет он. – Сердце… Мне нужны… мои капли…

– Капли? Где они?

– В ка… в кабинете, верхний ящик… стола, – бормочет старик.

Лиз разворачивается и бежит к двери в коридор.

– На вто… на втором этаже.

Лиз мчится со всех ног, взлетает по лестнице и оказывается в длинном коридоре с драпированными зеленой тканью стенами. Слева и справа тянутся темные щитовые двери. Не раздумывая, она распахивает одну дверь за другой и в третьей комнате видит массивный антикварный стол. Оттолкнув в сторону кожаное кресло, преграждающее ей путь, Лиз выдвигает верхний ящик стола. От резкого движения бутылочка с лекарством, коричневая с белой пробкой, катится по дну ящика. На этикетке написано «эффортил».

Бинго! Лиз поворачивается, собираясь бежать вниз, но тут видит кушетку и замирает. На темно-серой обивке лежит мужчина в светло-сером тренче. На лбу у него ссадина, руки и ноги связаны, во рту кляп. Судя по всему, он без сознания. Ресницы за стеклами очков в тонкой оправе подрагивают. Мужчине лет пятьдесят, жидкие волосы, узкое лицо, тонкие бледные губы. «Бухгалтер, – думает Лиз. – Он похож на бухгалтера». На полу валяется серая шляпа.

В голове Лиз – шквал мыслей. Она медленно отступает к двери. Страх подкрадывается, точно старый враг, знающий все ее слабости. Ее вновь бьет дрожь. Лиз пытается найти какое-то объяснение тому, что в кабинете Виктора фон Браунсфельда лежит без сознания связанный мужчина. Но такого объяснения нет, и это пугает еще больше. Хотя мужчина беззащитен и его глаза закрыты, Лиз едва решается пройти мимо кушетки, словно он в любой момент может вскочить и наброситься на нее. Она жмурится и мысленно медленно считает до десяти. Затем открывает глаза и сосредотачивается на своей цели – двери в коридор.

Лиз на цыпочках крадется мимо незнакомца, тихо закрывает за собой дверь и, зажав в руке бутылочку с каплями, бежит вниз. Ворвавшись в гостиную, она обнаруживает фон Браунсфельда сидящим на полу рядом с одним из диванчиков. Он протягивает руку за лекарством, не замечая, как дрожат пальцы Лиз, открывает бутылочку, запрокидывает голову и вливает препарат себе в рот. Отставив пузырек, он видит дуло охотничьего ружья. Зрачки Лиз расширены от страха.

Фон Браунсфельд, кряхтя, опускает голову.

– Послушайте, Лиз, я… я никак не могу исправить то, что сотворил с вами мой сын… Я…

– Что за мужчина там наверху? – дрожащим голосом спрашивает Лиз.

Единственное, что сейчас мешает ей сойти с ума, – это оружие в руках. Пусть она даже не имеет ни малейшего понятия, как с ним обращаться.

– Какой еще мужчина? Где?

– У вас в кабинете лежит без сознания связанный мужчина. Кто это?

– Я… я понятия не имею, о чем вы говорите, – бормочет фон Браунсфельд.

– На втором этаже, – Лиз едва удается сдерживаться, – на кушетке лежит какой-то мужчина. Ему лет пятьдесят, на носу очки, на лбу ссадина, и он перетянут веревками, точно посылка…

Старик смотрит на Лиз так, словно она сошла с ума. Опираясь руками на дубовый пол, он пытается приподняться, но у него не хватает сил.

– Лиз, я понятия не имею, о чем вы говорите. Прошу вас, бога ради, уберите вы это ружье!

Но Лиз ни на сантиметр не опускает дуло.

– Лиз, пожалуйста… – Его кожа постепенно приобретает здоровый оттенок. – Мои собаки к вам прекрасно относятся, но они чуют, когда что-то идет не так. Им может показаться, что вы угрожаете мне, а я не хочу, чтобы они на вас набросились.

– Что это за мужчина? – стоит на своем Лиз.

– Ал! Декс! – кричит фон Браунсфельд. – Ко мне!

– Помолчите.

– Ал! Декс! Ко мне!

Воцаряется тишина.

Лиз задерживает дыхание, прислушиваясь. Она ждет, что вот-вот послышится топот лап по гладкому паркету. Но до нее не доносится ни звука.

– Где мои собаки? – шепчет фон Браунсфельд. – Что вы сделали с моими собаками?

Лиз щурится.

– Я? Ничего. Я ничего… – Осекшись, она смотрит на фон Браунсфельда. – Мужчина без сознания, собаки… о нет…

Старик широко распахивает глаза.

– Так вы говорите, что у меня в кабинете связанный мужчина? И на лбу у него рана?

Лиз кивает.

– Он здесь, – шепчет фон Браунсфельд. – Я уверен, он здесь.

– Кто здесь?

– Валериус.

Лиз опускает ружье. У нее волосы становятся дыбом от ужаса.

– Тот мужчина, собаки… это он сделал. Это мог сделать только он, – одними губами произносит фон Браунсфельд.

Тишина ядом разливается по комнате. Один-единственный приглушенный стук пронзает тишину, будто выстрел в отдалении. Затем – еще один стук, еще один, все больше и больше, пока отдельные звуки не сливаются в грохот.

– Что это? – Лиз испуганно оглядывается.

– Град, – шепчет фон Браунсфельд. – Это град.

А грохот все нарастает, будто с неба сыплется гравий.

– Нам нужно убираться отсюда немедленно! – заявляет старик. – Если он действительно тут, если он освободился, он убьет меня.

– Что вы имеете в виду? В каком смысле «освободился», и почему, бога ради, он должен вас убить?

– Помогите мне встать. Я вам потом объясню. Вначале нам нужно выбраться отсюда.

Лиз откладывает ружье, берет фон Браунсфельда под руки и помогает ему подняться.

– Идти сможете?

– Попробую. Лекарство уже действует. Пойдемте.

Его костлявая ладонь ложится Лиз на плечо. Старик тянет ее к прилегающей к дому застекленной террасе и открывает дверь на веранду. Град сходит с неба, словно снежная лавина.

– Пойдемте же, пойдемте.

– Туда? Наружу?

– Нам нужно в оранжерею. Это кратчайший путь.

Фон Браунсфельд выходит за порог и тянет Лиз за собой. На ступени наружной лестницы, ведущей в сад, падают градины размером с горох. У Лиз начинает болеть голова, будто кто-то бьет ее по затылку молотком.

Сгорбившись, они идут через сад. Лужайку покрывает тонкий слой инея, над которым вздымаются одиночные былинки. Одна градина ударяет Лиз по голове, и она чуть не падает. Сверху сыплются куски льда, некоторые размером с грецкий орех.

– Скорее! – закрывая голову руками, Лиз пытается перекричать этот грохот.

И вспоминает, что ружье фон Браунсфельда осталось на вилле. Тихо ругнувшись, Лиз идет дальше. Старик молчит.

Вдруг в некотором отдалении раздается звук бьющегося стекла. Лиз оглядывается по сторонам. Оранжерея! Некоторые градины уже размером с куриное яйцо. В оранжерее бьется стекло, и осколки летят внутрь.

– Нам нельзя туда заходить! – вопит Лиз.

– Пойдемте, мы уже почти там.

Фон Браунсфельд тянет ее за руку, доводит до оранжереи и пытается открыть дверь, но та не поддается.

– Заклинило, помогите мне.

Лиз упирается ладонями в металлическую дверную раму, а фон Браунсфельд толкает дверь плечом. Та резко распахивается, старик теряет равновесие и падает на пол.

Он с трудом поднимается, и на его лице проступает какое-то странное выражение изумления.

У Лиз перехватывает дыхание.

Виктор фон Браунсфельд, замерев, уставился на свой живот. На белой рубашке расползается багровое пятно. Словно в трансе, старик вытягивает из тела продолговатый окровавленный осколок и отбрасывает его в сторону.

Парализованная ужасом, Лиз смотрит, как пятно все увеличивается. Время между ударами ее сердца будто растягивается, и кажется, что даже град идет медленнее. Фон Браунсфельд пытается что-то сказать, однако ни слова, ни звука не слетает с его губ. Но тут крупная градина бьет его по голове, и время снова ускоряется.

– Нам нужно… в подвал, – бормочет фон Браунсфельд. – Там мы будем в безопасности.

– Где вход?

– В центре оранжереи. Под деревянным люком.

Лиз тянет старика за собой вглубь оранжереи. Снова раздается оглушительный грохот, и на пол сыплются осколки. Деревянные доски пола усеяны битым стеклом. Лиз нагибается и, дрожа, ищет щель между досками. Вот она! В полу небольшой квадратный проем размером два на два сантиметра. Лиз засовывает туда указательный и средний пальцы. Осколки стекла впиваются в кожу, когда она поднимает крышку люка. В полу открывается проход – бетонная лестница, ведущая на три метра вниз к гладкой двери без ручки. Справа от двери виднеется клавишная панель.

Фон Браунсфельд протискивается мимо Лиз.

– Быстрее!

Пошатываясь, он спускается по лестнице.

У него так дрожит рука, что он едва попадает по кнопкам, и только после третьей попытки ввести код дверь распахивается. Сердце гулко стучит в груди Лиз, когда она закрывает крышку люка и спускается в темный подвал. Над ними разбивается очередное окно, и стекло со звоном падает на доски.

– Закройте дверь, скорее!

Лиз пытается нащупать дверную ручку, но тщетно. Наконец ей удается ухватиться за край двери и потянуть ее. Она едва успевает отдернуть руку, чтобы не прищемить пальцы, как дверь с грохотом захлопывается, отрезая все звуки внешнего мира. Тут, внизу, царит кромешная тьма, и тишина шумит у Лиз в ушах, словно град. Рядом слышится хриплое дыхание фон Браунсфельда.

– Выключатель рядом с дверью, – с трудом говорит он.

Пальцы Лиз паучьими ножками пробегают по голой стене, натыкаются на выключатель, и наконец вспыхивает свет. Коридор словно вырезан в бетонной стелле. Похоже, он ведет в сторону виллы.

– Пойдемте дальше, – сдавленно произносит фон Браунсфельд.

Лиз смотрит на его пропитанную кровью рубашку.

– Вам нужно к врачу.

– Мне нужно бы передохнуть. Но если вы пойдете впереди и я смогу опереться на вас, мы сможем передвигаться быстрее.

Лиз проходит вперед, и старик опускает ладонь ей на плечо. Они идут по узкому коридору, который вскоре сворачивает налево. Чувствуется, что коридор под наклоном уходит вниз. Через двадцать метров гладкий бетон сменяется кирпичными стенами с удивительно аккуратной кладкой. Через каждые пять метров на стене висят светильники. В коридоре немного сквозит. Они проходят еще пятнадцать метров, и путь им преграждает старая, но прочная деревянная дверь.

Лиз открывает дверь, и у нее перехватывает дыхание. Впереди раскинулся древний склеп, венчающийся подземным крестовым сводом. Длина квадратной крипты около пятнадцати метров. Тяжелый сводчатый потолок поддерживает десяток римских колонн. На другом краю крипты в полукруглой нише находится какое-то древнее каменное сооружение, украшенное вычурной резьбой. Уже через мгновение Лиз понимает, что это саркофаг.

Она входит в колонный зал и вздрагивает, заметив за каменным гробом какую-то фигуру. Только присмотревшись, она понимает, что видит себя в огромном мутном зеркале, установленном в нише за саркофагом.

– Невероятно, – шепчет она.

– Помогите мне. – Фон Браунсфельд показывает на правую стену.

Между округлыми колоннами, возвышающимися над выложенным песчаником полом, стоят широкие кушетки с красной обивкой. Каменную стену за ними закрывают гобелены с причудливыми изображениями, напоминающими картины нидерландского художника Иеронима Босха.

Лиз приобнимает фон Браунсфельда и помогает ему добраться до кушетки. Старик со стоном ложится.

– Тут есть телефон? – спрашивает Лиз. – Нам нужно позвонить в полицию. И в «скорую».

Фон Браунсфельд качает головой. Его левая рука зажимает живот, пальцы поблескивают от крови.

– А второй выход?

– Не тот, которым мы могли бы воспользоваться.

– Куда же ведет этот второй выход?

– В подвал виллы, – шепчет старик.

Лиз приподнимает брови.

– Почему, бога ради, мы не воспользовались им, чтобы спуститься сюда?

– Я боялся встретить его.

– Вашего сына?

– Да, Маркуса. – Фон Браунсфельд кивает.

– Вы уверены, что он в доме?

– Связанный мужчина в моем кабинете, исчезнувшие собаки… То, что он совершил с вами… Это он.

И вдруг фон Браунсфельд выгибается дугой от боли.

– Вы истечете кровью, – тихо говорит Лиз.

– Нельзя было пить лекарство, от этих капель кровотечение только усиливается.

Лиз удрученно молчит.

– До этого вы сказали: «Если он освободился». Что вы имели в виду?

– Маркус… – с трудом выдыхает фон Браунсфельд, стиснув зубы. – Он… он…

– Психопат, – договаривает за него Лиз.

– Еще ребенком он был непредсказуем. Его невозможно было контролировать. Джилл не могла с ним справиться. Ему было десять, когда я случайно застукал его ночью на пляже в компании подростков с сигаретами и пивом. Остальным было лет по шестнадцать-восемнадцать. И они уже хорошо его знали. Оказалось, что каждую ночь он вылезал из окна мезонина, когда Джилл спала или была пьяна. Она даже не замечала, что утром он отдает провонявшиеся никотином вещи нашей экономке. Я пытался что-то сделать, приструнить его, я правда пытался… – Старик стонет, пробует поднять голову, чтобы взглянуть на рану, и понимает, что у него даже на это не хватает сил. – Когда Джилл умерла, все стало совсем плохо. Он был точно планета, у которой украли солнце. Никакой гравитации, движение по орбите нарушено. У меня не было выбора. Он страдал от… нарушений в поведении. Я должен был что-то предпринять. Все это стало невыносимо. Он стал невыносим.

– В каком смысле «что-то предпринять»?

– Я отправил его в психиатрическую клинику, чтобы все вернулось на круги своя, а мой сын пришел в себя.

Лиз потрясенно смотрит на него.

– Вы отправили его на психиатрическое лечение? Я думала, он пропал без вести.

– В каком-то смысле так и было. Я не хотел, чтобы об этом кто-то узнал. Я… положил его в клинику в Швейцарии.

Лиз огорошенно открывает рот.

– Вы тридцать лет продержали его в психиатрической клинике в Швейцарии?

Фон Браунсфельд пожимает плечами.

– Просто потому, что он стал «невыносим»?

– Вы понятия не имеете, о чем говорите.

– Теперь мне ясно, почему он хочет вас убить, – с отвращением заявляет Лиз.

Фон Браунсфельд отводит взгляд.

– Но и это еще не все, верно?

– Что вы имеете в виду?

– Это еще не вся правда.

– Правда… – Фон Браунсфельд словно выплевывает это слово. – Вы, журналисты, со своей правдой… – У него закатываются глаза от боли, ресницы подрагивают.

– Ночь тринадцатого октября 1979 года. Что тогда случилось?

Старик корчится от боли.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Прекрасно вы все понимаете, – шепчет Лиз. – Вскоре после этого он «пропал», как вы выразились. Верно?

Губы фон Браунсфельда дрожат.

– Что-то случилось той ночью. Я не знаю, что именно, но эта ночь – ключ ко всему.

– Вы… просто что-то выдумываете.

– Я? Я что-то выдумываю? Ваш сын хотел меня убить. И для него самое главное – то, что случилось той ночью тринадцатого октября. Он хотел отомстить за ту ночь Габриэлю. Моему парню. Габриэлю Науманну. Вам что-то говорит это имя?

– Нет, ничего оно мне не говорит. Но, возможно, вам стоит спросить своего молодого человека. Уж он-то будет знать, о чем идет речь.

– Я спрашиваю вас.

Фон Браунсфельд качает головой.

– Проклятье, Виктор! Что вам еще терять?

Старик закрывает глаза. Его голова похожа на череп мертвеца, кожа – словно растрескавшийся пергамент. Его веки поднимаются, но зрачки подернулись пленкой и кажется, что фон Браунсфельд смотрит внутрь себя.

– Что? Что случилось той ночью?

Взгляд старика пуст. Фон Браунсфельд полностью обессилел, он больше не может сопротивляться.

– Маркус убил одну женщину…

– Он… что?!

– Той ночью, – слабо отвечает фон Браунсфельд, – он убил женщину. Вернее, девушку, совсем молодую, лет двадцати. Тут, в крипте. Он… он совсем спятил и… вспорол ее ножом, от влагалища до груди. И она была еще жива…

– О господи! – Лиз отворачивается и видит гобелен над кушеткой.

Там изображен мужчина с длинной седой бородой – возможно, христианский бог. Он сражается с какими-то чудовищами. Узловатая рука одного из монстров тянется к его белоснежным волосам, какая-то рептилия с птичьим ключом пытается впиться ему в пальцы, огромный орел зажал в лапе посох, изготовившись для удара. На краю гобелена – огромная жаба. Она лежит на спине, расставив лапы, а на ней верхом – обнаженный мужчина размером не меньше ее самой. Мужчина добивает жабу дубинкой. Лиз начинает смутно подозревать что-то.

– Он убил ее тут, внизу? Почему именно здесь? – тихо спрашивает она. – Что это за место?

Фон Браунсфельд, заметив ее взгляд, слабо улыбается.

– Да. Это «Искушение святого Антония»[11], часть Изенгеймского алтаря, копия работы 1512 года. Настоящий шедевр… Просто что-то невероятное. Хотел бы я заполучить ее в оригинале. Но, к сожалению, это было невозможно.

Он указывает на гобелен и вдруг смеется. Его смех похож на хриплый лай.

– Видите лист бумаги вон там, в углу?

Лиз переводит взгляд на правый нижний угол гобелена, где изображен лист бумаги с какой-то надписью от руки.

– Это латынь, – хихикает фон Браунсфельд. – Вы знаете, что это означает?

Лиз качает головой. В данный момент этот вопрос занимает ее в последнюю очередь.

– «Где ты был, благий Иисусе? Почему вначале не пришел прекратить мои страдания?»[12] – переводит фон Браунсфельд. Его хихиканье переходит в кашель. – Очень подходящая цитата, вам не кажется?

– Почему он убил ее? – спрашивает Лиз. – Что здесь произошло?

Фон Браунсфельд качает головой, на его губах выступает кровь, на глаза наворачиваются слезы.

– Нельзя было… – По его телу проходит крупная дрожь. – Нельзя было этого допускать. Я не мог… ничего поделать… Он же… Он же… Мой…

Взгляд фон Браунсфельда стекленеет, зрачки на мгновение проясняются, но смотрит он куда-то на сводчатый потолок. Хриплое дыхание вырывается из его горла. Последний вздох, крошечное облако, которое тут же исчезает.

Лиз задерживает дыхание и вытирает ладонью лицо. Внезапно боль возвращается, ноет низ живота, ломит спину, горят мышцы, пульсирует след от пореза на ладони.

Она смотрит на мертвое тело фон Браунсфельда и понимает, что застряла тут. Проход, через который они проникли в крипту, перекрыт дверью без ручки, зато с электронным замком, защищенным кодом. А она этот код не знает.

Где же второй выход?

Виктор фон Браунсфельд даже не намекнул, где он может быть. Но даже если бы она это знала… Второй коридор ведет на виллу. К нему.

Ее взгляд в отчаянии мечется среди колонн, и внезапно Лиз замечает, что по нижнему краю каждой колонны тянется выбитая в камне надпись на латыни:

«CARPE NOCTEM».

«Лови ночь».

У Лиз мурашки бегут по спине. Она вспоминает телефонный разговор Буга и фон Браунсфельда, который подслушала в туалете в «Линусе». Именно так он и сказал.

И вдруг ей становится ясно, как все это связано. Лиз понимает, что происходило тут, в крипте.

Глава 47

Берлин, 28 сентября, 06: 11

На голову Габриэля льется холодная вода, затекает за шиворот. Он запрокидывает голову, чувствует, как ручейки сменяют направление и теперь заливают его закрытые глаза. И все же ему не удается смыть усталость.

Он проснулся полчаса назад и еще некоторое время лежал на диване, укутавшись одеялом до подбородка и слушая дыхание Дэвида, беспокойное, но мерное. И на мгновение у него возникло чувство, что он дома, лежит под косым потолком детской, укрытый таким же одеялом, как у Дэвида. Люк и Люк, два Скайуокера.

А потом он понял, что на самом деле он на диване в квартире Дэвида, а его младший брат устроился на соседнем диване, а не в спальне, будто решил присмотреть за ним этой ночью. Стоило Габриэлю пошевелиться, как Дэвид вскинулся ото сна. Он тоже не сразу пришел в себя, но затем поднялся и сварил кофе. Габриэль пил черный, а, поскольку молока в доме не было, Дэвиду пришлось к нему присоединиться.

– Тебя до сих пор разыскивает полиция, верно? – Дэвид протянул брату дымящуюся чашку.

Кивнув, Габриэль осторожно отхлебнул кофе, чтобы не обжечься.

– По подозрению в убийстве, захвате заложника и бегстве из-под ареста, так?

Габриэль опять кивнул.

– Но все это чушь, – ответил он.

– Что чушь?

– Убийство.

– А Дресслер? Ты действительно бросил старика голым в центре города?

Габриэль довольно усмехнулся. Но и Дэвид не смог сдержать улыбку.

– Так этому ублюдку и надо. Есть что-то еще, о чем мне следует знать? – спросил он, выходя в кухню и наливая себе виноградный сок.

Габриэль покачал головой.

Затем он отправился в душ. И до сих пор стоит здесь, дрожа, и чувствует, как пальцы немеют от холодной воды. Он тянется к термостату и проворачивает вентиль. Вода сразу становится теплее.

Контрастный душ улучшает кровообращение, и Габриэлю кажется, словно его тело пронзают тысячи мелких иголок. Затем он покрывается гусиной кожей. Боль в плече и руке постепенно отступает, будто их смывает потоками воды. Вот если бы можно было обойтись точно так же с сознанием! Все перемыть, вновь стать чистым. Слив под ногами издает мерзкий всхлип, будто не может больше выносить столько грязи.

Габриэль опять поворачивает регулятор, не открывая глаз. Он не хочет открывать глаза. Мир, от которого он отгородился ве́ками, принес ему слишком много боли. Габриэль чувствует себя обессилевшим, бесполезным и глупым.

Ему кажется, словно он пробурил дыры в своем мозге, проделал проем в свои воспоминания, и теперь эти глубокие раны болят и кровоточат. Тем не менее он не продвинулся ни на шаг – Лиз все еще во власти Вала. А Вал молчит, почему – непонятно. Он просто больше не звонит.

Габриэль опять включает горячую воду, и тысячи иголочек возвращаются. В этот момент раздается телефонный звонок.

Габриэль распахивает глаза. Вал! Он поспешно выбирается из душевой кабинки и хватает мобильный, лежащий на полочке. Мокрым пальцем он нажимает на зеленую кнопку.

– Алло?

– Лиз? – Голос женский. – Это я. Прости, я знаю, что еще очень рано, но хорошо, что я тебя застала. Слушай, насчет вчерашнего разговора. Тот номер телефона, я…

– Я не знаю, кто вы, – сухо прерывает ее Габриэль. – Но по этому номеру вы больше не можете дозвониться Лиз.

– Но… Вы не могли бы ей кое-что передать от Пьерры, это…

– Забудьте, – осаждает ее Габриэль.

Под его ногами уже образовалась лужа. Ему хочется выбросить мобильный в унитаз.

– Вот черт! А вы не знаете, как с ней связаться? Понимаете, Лиз мне вчера сказала, что ей обязательно нужно…

– Вчера? – У Габриэля замирает сердце.

Слышится тихий шум душа.

– Вы всегда перебиваете других людей, или я вас сегодня в плохом настроении застала? – язвительно осведомляется женщина.

– Я вас правильно понял? – Наконец-то Габриэлю удается проснуться. – Вы вчера говорили с Лиз?

– Ну конечно. Я была так рада, что она наконец-то мне позвонила. Понимаете, не в ее привычках часто напоминать о себе. Это не говоря уже о том, что она постоянно пытается использовать меня как справочное бюро.

У Габриэля кружится голова, и он опускается на унитаз.

– Вы уверены, что это была Лиз?

– О господи, да! Да что с вами такое? Вы ее парень? Может, бывший? И она с вами порвала?

– Нет-нет, все совсем не так, – поспешно отвечает Габриэль. – Послушайте, Лиз угрожает страшная опасность. Пожалуйста, поверьте мне. Скажите, о чем она вчера с вами говорила?

В трубке – молчание.

– А что у вас там так шумит?

Габриэль закатывает глаза, бросается к душу и чуть не поскальзывается на мокром полу.

– Вода. Погодите, сейчас я выключу. – Он поспешно закручивает кран. – Ну вот.

– А откуда мне знать, что вы не какой-нибудь безумный преследователь, который украл телефон Лиз и теперь ей всячески докучает? – недоверчиво осведомляется женщина.

– Пожалуйста! – настаивает Габриэль. – Я ее друг. Она беременна, и ей угрожает опасность. Я не могу вам сейчас…

– Беременна? Лиз? О господи!

– Да, так и есть. Поэтому так важно, чтобы вы сказали мне все, что знаете. Я обязательно должен ее найти.

Женщина умолкает. Габриэлю кажется, что он слышит, как она раздумывает.

– Лиз звонила мне. Вчера, – наконец произносит Пьерра. – Это был короткий разговор. Она вообще по телефону говорить не любит. И голос у нее был какой-то напряженный.

– С ней кто-то был? Вам не показалось, что ей угрожают?

– Нет, вообще-то нет.

«Слава богу! Может быть, ей удалось освободиться!»

– Что она сказала?

– Хотела узнать номера телефонов. Я удивилась, но, похоже, это потому, что ее мобильный у вас.

– Чьи номера?

– Дэвида Науманна. И Виктора фон Браунсфельда. Поэтому-то я и звоню. В смысле, она хотела срочно поговорить с Виктором фон Браунсфельдом. Ну, знаете, типичная Лиз. Уж если что вобьет себе в голову, то не отступится. Она расстроилась, что я смогла дать ей только номер его приемной. Но сегодня я поговорила с коллегой, и она дала мне его городской номер, ну, который на вилле…

– А она сказала, почему хочет поговорить с этим фон Браунсфельдом?

– К сожалению, нет. Что-то темнила. Если хотите знать мое мнение, то она напала на след сенсации. Что-то связанное с телевидением.

– Кто такой этот фон Браунсфельд?

– Вы не знаете фон Браунсфельда? Серьезно? – огорошенно переспрашивает женщина.

– Я не люблю телевизор.

– Вовсе не нужен телевизор, чтобы знать о фон Браунсфельде. Прогуглите это имя и поймете, что я имею в виду.

– Что она еще сказала?

– Ничего. На этом разговор закончился, и она повесила трубку. Но я готова биться об заклад, что вчера она поехала к фон Браунсфельду.

– Вспомните что-нибудь еще? Откуда она звонила? Может, вы заметили какие-то необычные звуки во время разговора?

– Нет, в общем-то… Хотя, погодите. Был какой-то шум, дождь, что ли. Ну, почти как у вас сегодня. Мне кажется, она звонила с улицы, из телефонной будки или что-то в этом роде.

«С улицы из телефонной будки!» Это звучало великолепно.

– Знаете, вы мне очень помогли! Спасибо, – хрипло говорит Габриэль. Ему едва удается держать себя в руках.

Его охватывает чувство надежды и облегчения. Габриэль сбрасывает звонок и смотрит на мобильный. Затем срывает полотенце с крючка, оборачивает вокруг бедер и выскакивает из ванной.

Дэвид сидит на диванчике в гостиной. Он опять уснул. В правой руке – чашка кофе. Габриэль трясет его за плечо.

– Ой, черт! – Дэвид вскидывается, проливая кофе на ковер. – Слушай, ну надо же осторожнее, чувак. Больно же! Может, ты забыл, но у меня тут вообще-то нога прострелена. – Качая головой, он ставит чашку на журнальный столик рядом с несколькими упаковками обезболивающего и откидывается на спинку дивана.

– Ладно, проехали. Я тут только что по телефону поговорил.

– С Валом? – Сонливость Дэвида как рукой снимает.

– Нет, – хрипло отвечает Габриэль. – Но мне кажется, я знаю, где нам найти Лиз.

– Где?

– Что ты знаешь о Викторе фон Браунсфельде?

Дэвид потрясенно смотрит на него.

– Ну, это зависит от того, – протягивает он, – какую историю ты хочешь послушать. О том, как он уволил меня с TV2? Или одну из тысяч других?

– Давай начнем с того, где он живет. Остальное можешь рассказать, когда поедем туда.

– Не знаю, что ты задумал, но я… – Дэвид бледнеет. – Я не такой, как ты. Я так не могу.

– Я просто хочу найти Лиз.

Дэвид колеблется.

– А почему ты думаешь, что она у фон Браунсфельда?

– По дороге объясню, поехали уже.

Дэвид кивает, сует пластинку новалгина в карман джинсов и встает.

– Кстати, знаешь, что странно?

Габриэль качает головой.

– Может, это, конечно, совпадение, – задумчиво произносит Дэвид, – но ты рассказывал о том особняке в Лихтерфельде… Ты ведь сказал, что владелицу особняка звали Эштон, так?

– Да, а что?

– Джилл Эштон?

– Да, точно. Джилл Эштон. Так было на табличке у двери написано.

Дэвид морщит лоб.

– Эштон – это девичья фамилия жены фон Браунсфельда. Джилл Эштон. Она умерла около тридцати лет назад, погибла в автокатастрофе, вскоре после того как они с фон Браунсфельдом разъехались. Они как раз собирались разводиться.

Габриэль потрясенно смотрит на него.

– Говорю же, все это может быть совпадением, но…

– Не бывает таких совпадений. У тебя машина есть? Или ее ты тоже продал?

Глава 48

Берлин, 28 сентября, 06: 18

Лиз несколько минут просидела на холодном каменном полу, прислонившись спиной к колонне, рядом с трупом фон Браунсфельда. Странной формы черно-красное кровавое пятно на белоснежной рубашке выглядело точно в фильме ужасов.

Лиз думала о Маркусе, вернее Валериусе, его разделенном на две половины лице, лике демона, и страх окутывал ее темным облаком. Валериус был где-то там, неподалеку! Она вошла в логово льва и теперь очутилась здесь, в этой крипте, где Валериус когда-то убил женщину.

Лиз с ужасом осознала, что Валериус знает о входе в эту крипту. Впрочем, возможно, ему известно только об одном проходе. А что насчет кода? Наверное, Виктор фон Браунсфельд изменил комбинацию замка, иначе не бросился бы бежать сюда вместе с ней.

Лиз заметила, как ускорился ее пульс, как медленно распространился по телу страх.

«Сделай что-нибудь! – подумала она. – Тебе нужно отвлечься!»

Лиз встала. Ноги болели от перенапряжения, но лучше боль, чем бездействие. Она открыла дверь в коридор и вернулась к входу в подземелье, расположенному под оранжереей. Стоя перед электронным замком, Лиз чувствовала, как ее охватывает злость: и почему она не посмотрела, как фон Браунсфельд вводил код?! Она надавила на дверь, провела кончиками пальцев по дверной раме, пытаясь обнаружить уязвимые места. Тут все отсырело, кое-где каменная кладка даже раскрошилась, но голыми руками ничего сделать было невозможно. Поэтому она вернулась и начала обследовать крипту, прощупывать стены в поисках щелей, скрытых дверей и тайных проходов – чего-то, благодаря чему можно было выбраться отсюда. Даже пусть второй проход не позволит ей сбежать, потому что тот коридор ведет в особняк, а значит, прямиком к Валериусу, ей казалось важным знать, где этот проход находится.

Но ничего найти так и не удалось. Лиз охватила свинцовая усталость, и она опустилась на красную кушетку как можно дальше от трупа Виктора фон Браунсфельда.

И вот теперь она вскидывается ото сна, не зная, как долго спала. Может быть, несколько часов, а может, всего пару минут.

И вновь ее охватывает страх, поэтому Лиз решает еще раз осмотреть крипту. Со стоном выпрямившись на кушетке, она поворачивает голову к саркофагу и, поднявшись, медленно идет к нему среди колонн. Шаги эхом отдаются от потолка склепа, будто вновь звучат перед ней и за ее спиной.

Зеркало в нише за саркофагом достигает высоты двух метров, оно вставлено в потрескавшуюся раму из темной древесины. Серебристая поверхность покрылась пятнами и помутнела. Резной узор на каменном гробе кажется живым в игре света и тени. Бесчисленные фигуры точно проступают на поверхности камня. В основном там изображены люди в шлемах и с оружием, они вонзают мечи и копья в тела соседей, есть демоны и боги войны, есть обычные солдаты, крестьяне, женщины – всех объединил этот смертный бой.

Лиз проводит кончиками пальцев по камню. Тяжелая крышка саркофага – гладкая, без единого изъяна, на резной поверхности видны темные следы – точно слезы. Лиз охватывает дрожь.

И в этот момент выключается свет – внезапно, будто кто-то перерезал электропроводку. Доля секунды – и все вокруг заволакивает тьма, словно она очутилась внутри саркофага, погребенного глубоко под землей. Лиз вскрикивает, и ее вопль эхом отдается под сводами крипты.

– Чудесно, правда? – Шепот слышится так близко, будто говорящий стоит рядом с ней.

Лиз сразу узнает этот голос. Вал. От шока ее бьет крупная дрожь.

«Быть этого не может!» Всего мгновение назад она была тут одна… А теперь?

– Словно алтарь, – шепчет ей на ухо Валериус.

Лиз инстинктивно наносит удар в ту сторону, откуда раздается голос. Пальцы натыкаются на камень, и она опять вскрикивает.

– Каково это, быть тут одной, в темноте?

Лиз не отвечает. Ее губы дрожат. Она ощупывает камень впереди. Он круглый и гладкий. Это колонна.

– Ты сильная, – шепчет Валериус, его голос доносится словно изнутри колонны. – Я с самого начала это знал. Ты почти убила Иветту. Но здесь… здесь тебе ничто и никто не поможет. – Теперь голос раздается сбоку, как будто Валериус отодвинулся в сторону.

«Он не здесь. Это галлюцинация».

– А ты знаешь, – теперь звук доносится у нее из-за спины, – как я зол?

Лиз пытается нормализовать дыхание, стискивает зубы.

– Знаешь, почему я так зол?

Тишина.

Пальцы впиваются в горло Лиз, прижимают ее к колонне.

– Отвечай, когда я спрашиваю! – шипит Валериус. Из его рта вылетают капельки слюны. Впервые он полностью теряет самообладание. – Знаешь, почему я так зол?

– Нет, – задыхаясь, хрипит Лиз.

Валериус отпускает ее столь же внезапно, как и схватил, и Лиз едва удается не упасть.

– Знаешь, сколько усилий я приложил? Как долго я ждал своего шанса? Как жаждал свободы, тогда и сейчас?

Сейчас… сейчас… сейчас… Эхо тихо перекатывается под сводами крипты.

– Знаешь, как долго? – Его голос срывается на крик.

– Н-н-нет… – бормочет Лиз.

И вновь – тишина.

Долгая, мучительная.

– Он мертв? – холодно осведомляется Валериус. Сейчас его голос доносится словно издалека.

– Да, – всхлипывает Лиз.

– Давно?

– Некоторое… некоторое время.

– Ну зачем тебе нужно было вмешиваться? – Вопрос мечется по комнате, будто Валериус появляется то в одной точке пространства, то в другой. – У меня было право на его смерть. Право, черт подери! Его смерть принадлежала мне! Я хотел увидеть его, хотел увидеть, как он умрет. Его наглость, все эти светские манеры, его любовь к этим картинам и великим именам. Искушение, ад и рай – все это дурацкий фасад, пустые звуки. Да что можно понимать в искушении, если ты Виктор фон Браунсфельд и денег у тебя как грязи? Если ты можешь купить себе рай? Если ты слишком труслив, чтобы поддаться искушению тем, что ни за какие деньги мира не купишь? Ад – удивительнейшее место, Лиз, но только если наблюдать за ним со стороны. Я хотел отправить его туда, научить смирению. Он должен был смотреть в мои глаза, умирая. А ты… ты вмешалась, взяла и вмешалась, встала между мной и его смертью.

– Мне… мне очень жаль, – дрожащим голосом произносит Лиз. – Я понимаю, что…

– Ничего ты не понимаешь. Ничего! Все это просто жалкая болтовня.

– Если бы мой отец отправил меня на тридцать лет в психиатрическую клинику…

– Клинику? – шипит Вал. – Я был вовсе не в психиатрической клинике. О нет!

Лиз замолкает.

– Это он тебе рассказал, да? Я прав?

Лиз невольно кивает, но потом понимает, что он не может видеть ее в темноте.

– Я так и знал, – шепчет Валериус.

Очевидно, ему даже не нужны ее ответы. «Или он может меня видеть», – проносится у Лиз в голове.

– Ты позволила ему навешать тебе лапши на уши, как и многим другим. Он всегда был непревзойденным мастером лжи.

– В каком… в каком смысле?

– В психиатрической клинике ему слишком многое пришлось бы объяснять. Пришлось бы говорить, что я его сын. Пришлось бы подписывать документы, называть свое имя. Пришлось бы признать свою связь со мной… – Слова Валериуса каплями падают с потолка прямо в уши Лиз. – Нет, Лиз, он построил тюрьму. Камеру заключения – только для меня одного. И запер меня там в полном одиночестве на целых тридцать лет.

– О господи… – шепчет Лиз.

Валериус негромко смеется.

– И ты ее даже видела. Я позаботился о том, чтобы ты ее увидела. Подвал, выбитый в скале в горах Швейцарии.

У Лиз перехватывает дыхание.

«Дом неподалеку от Вассена». Фон Браунсфельд тридцать лет держал своего сына в заточении в подвале собственного дома, построенного исключительно для этих целей в швейцарских горах, и никто об этом не знал.

– С тем же успехом он мог похоронить меня заживо. Лучше бы он меня убил, но на это ему не хватило мужества. Он просто сделал вид, что я мертв. Он построил этот дом, и после этого ноги его там больше не было. Знаешь, что он сделал? Нанял мне сиделку. Уж на это-то его проклятых денег хватило. Ее звали Бернадетта. Старая кошелка, разочаровавшаяся во всем в этом мире. Она приносила мне еду и туалетную бумагу, и наивысшим проявлением чувств с ее стороны было то, что старуха снабжала меня книгами, бульварными романчиками и работами по медицине. Это была единственная тема, на которую мы могли поговорить: медицина. И почему она так и не поступила в какой-нибудь дерьмовый университет? И однажды она вдруг падает замертво. Бум! Мгновенная смерть. И никто ничего не заметил. Да и как бы они заметили? Там же никого не было. И я остался без еды. К счастью, хоть проточная вода у меня была. Вот так я и просидел сорок три дня. Знаешь, каково это? Потом пришла Иветта. Очередная медсестра, вернее надзирательница. Она ни разу не открыла ту чертову решетку. А уж поверь мне, я подстерегал ее всякий раз. Всякий раз, когда она подходила близко!

– Как же… как же вы выбрались? – недоуменно шепчет Лиз.

– Я знал, что Иветта так же одинока, как и я. Она была моложе Бернадетты. Тут папочка допустил ошибку: ему нужно было купить мне очередную старуху. Если ты молода, нельзя десятилетиями держать в заточении своего сверстника и вести себя беспечно. Мы разговаривали. В какой-то момент мы стали общаться, как старая супружеская пара, вот только нас по-прежнему разделяли прутья решетки. А Иветта никогда не приближалась к решетке. Никогда. Но однажды в прошлом году в октябре она все-таки допустила ошибку. Мне удалось схватить ее: проемы между прутьями довольно широкие, и моя рука туда прошла. А эта дура была настолько неосторожна, что держала при себе ключ от подвала – на брелоке со всеми остальными ключами от дома. Я вставил ключ в замок и чуть не сломал его. Он едва поворачивался.

– А Иветта? Что вы…

– Я мог бы убить ее. Желание было почти непреодолимым, но… я не смог себя заставить. Так она заняла мое место. И я не пожалел об этом решении. Иветта очень помогла мне, когда появилась ты. У меня был человек, который мог позаботиться о тебе.

У Лиз кружится голова. Она обеими руками ощупывает колонну, пытаясь убраться подальше от этого голоса.

– Что вам от меня нужно? – хрипло шепчет она.

– Ты сама знаешь, – отвечает Валериус. – Я хочу, чтобы ты умерла для меня.

Страх соляной кислотой разъедает ей кожу.

– Почему?

– Я тебе уже говорил.

– Из-за тринадцатого октября?

– Да. Но теперь это должно случиться раньше. По твоей вине. Это все твоя вина.

– Что случилось тринадцатого октября?

– Он тебе так и не рассказал, верно?

– Нет.

Тишина.

И вдруг в крипте загорается яркий свет. Лиз подслеповато щурится.

– Посмотри на меня, – требует Валериус.

Лиз смотрит на него, на разделенное на две части лицо.

– Это из-за твоего Габриэля я стал чудовищем. Это из-за твоего Габриэля отец запер меня в подвале. А ведь я только расправил крылья, только начал летать. Я был готов – готов! – войти в его мир. Я взлетел бы выше него, намного выше. Мой полет только начинался. А потом появился он, твой Габриэль. Ну и имечко! Нужно было сразу понять: Габриэль – как ублюдочный проклятый архангел Гавриил!

Глава 49

Берлин, 28 сентября, 06: 57

– А этот фон Браунсфельд, – говорит Габриэль, – что он за…

– Стой, стой! Не туда! – Дэвид взмахивает руками, показывая налево.

Габриэль резко проворачивает руль, и автомобиль вылетает с Кронпринцессинненвега на Ванзеебадвег. Старые шины «сааба» шуршат по мокрому асфальту.

– О боже, да что ж такое! Может, все-таки поедешь медленнее? Мне вообще-то эту машину нужно вернуть в целости и сохранности.

– Ладно. Так что за тип этот фон Браунсфельд? Почему Лиз брала у него интервью? – Габриэль вдавливает педаль газа в пол.

Дэвид держится за ручку дверцы и смотрит на приборную панель, где стрелка спидометра поднимается все выше.

– Он один из десяти самых богатых людей Германии, миллиардер.

– На чем же он заработал свои миллиарды?

– В сущности, трудно это отследить, но все началось в семидесятых-восьмидесятых. Тогда он занимался издательским бизнесом, потом вышел на телерынок, затем купил акции «Дьюи».

– Энергетического концерна?

– Да.

Габриэль молча меняет полосу движения и слегка задевает бордюр правой дверцей. Слышится скрежет, и автомобиль отшатывается влево, точно испуганная лошадь. Дэвид прикусывает губу.

– И ты говоришь, он тебя уволил? Значит, раньше ты на него работал?

– Я, как и Лиз, работал на канале TV2, который входит в его медиагруппу. Но Лиз работала по контракту, а я был на ставке.

– Отлично… – бормочет Габриэль. – А знаешь, кто еще работает на TV2?

– Кто?

– Юрий Сарков. «Питон» полностью обеспечивает охрану телестанции.

– Ты хочешь сказать, что Сарков и фон Браунсфельд знакомы? – Дэвид наконец-то отводит взгляд от стрелки спидометра. – Но какое это имеет значение?

– Я не уверен, но как-то это все взаимосвязано. Этот дом по адресу Кадеттенвег, 107, принадлежавший бывшей жене фон Браунсфельда, тридцать лет пустовал. Юрий пытался не пустить меня туда. И вся эта история о пленке, которую я якобы украл из сейфа на Кадеттенвеге! Почему Юрий ищет пленку, которая лежала в сейфе в доме бывшей жены фон Браунсфельда? Скорее всего, это та же самая пленка, которую Вал искал в лаборатории нашего отца. Что же на ней, к черту, такое? И главное, что Лиз нужно от фон Браунсфельда? И как ей удалось освободиться?

– Не понимаю. А еще я вот чего не понимаю: если Лиз действительно похитили, почему она тебе не перезвонила, когда освободилась? Я бы на ее месте первым делом именно так и поступил.

Габриэль кривится.

– Потому что у меня больше нет мобильного. Я ношу с собой ее телефон, но она-то об этом не знает. Наверное, она пыталась дозвониться мне по старому номеру, да и у этой Пьерры она твой номер узнавала…

– Но что ей нужно от фон Браунсфельда? Думаешь, фон Браунсфельд – это Вал? Может, поэтому Сарков не стал говорить нам его настоящее имя?

– Я так не думаю. – Габриэль качает головой. – Для этого фон Браунсфельд слишком стар.

«Сааб» летит к мосту, ведущему на остров Шваненвердер, и Габриэль убирает ногу с педали газа.

– Куда теперь?

– Вперед. Центральная улица – продолжение моста.

Слышится громкий всплеск – колеса «сааба» попадают в глубокую лужу, взметая метровой высоты фонтаны по обе стороны от машины.

– А что, собственно, случилось с женой фон Браунсфельда? – спрашивает Габриэль.

– Ох, это действительно трагедия. Джилл, его жена, была настоящей красавицей. Она родилась в Канаде, но переехала в Германию. Они с Виктором выглядели идеальной парой, бульварная пресса их просто-таки преследовала. Джилл потакала папарацци и посещала все вечеринки и благотворительные мероприятия. Но в какой-то момент она стала реже появляться на публике и постепенно превратилась в настоящую затворницу. В прессе писали, что Джилл и Виктор разошлись и собираются разводиться. Это было в семидесятых. А когда ситуация совсем ухудшилась, она попала в автокатастрофу: ее кабриолет слетел с дороги и несколько раз перевернулся. Мгновенная смерть. Потом выяснилось, что у нее в крови было более двух промилле алкоголя, но усилиями адвокатов этот факт замяли. Судя по всему, у нее давно уже были проблемы со спиртным. А в конце семидесятых их с фон Браунсфельдом сын пропал без вести.

– Так у них были дети?

– Один ребенок. Погоди, как же его звали?

Габриэль невольно опять поддает газу. Он вспоминает фотографию на каминной полке в доме на Кадеттенвеге: черноволосая красавица с темными кругами под глазами и светловолосый юноша.

– Итак, их сын пропал. Как это вышло?

– Понятия не имею. Как люди вообще пропадают? Это произошло вскоре после его восемнадцатилетия. Проклятье, как же звали этого парня? – Дэвид напряженно припоминает. – Ну, неважно. Он якобы отправился куда-то праздновать, ушел из дома и с тех пор его никто не видел. Наверное, что-то случилось и он уже давно мертв. Но труп так и не нашли.

Габриэль задумчиво кивает, медленно выезжая на узкий мост. Под колесами «сааба» грохочет металлическая вставка в асфальте.

– Проклятье, память у меня дырявая… – ворчит Дэвид. – Этого парня звали… имя такое… древнеримское… Марк? Нет, не Марк, Маркус, точно! Маркус Валериус фон Браунс…

Габриэль резко нажимает на тормоза, и братьев швыряет вперед, на ремни безопасности. Машина останавливается посреди улицы, из-под шин тянется тонкая светло-серая струйка дыма.

– Валериус?

– О господи, Вал! Ну конечно!

Габриэль сворачивает на обочину и останавливает автомобиль.

– Какой номер дома? – хрипло спрашивает он.

– Не знаю. Четырнадцатый, кажется… Дом такой, из светло-коричневого кирпича. Перед ним – двустворчатые кованые ворота.

Габриэль распахивает дверцу и мчится по улице.

– Эй! Эй, погоди! – Дэвид выбирается из машины, захлопывает обе дверцы и, прихрамывая, идет за братом. – Почему не на машине?

– Хочешь припарковаться перед домом и посигналить?

– Ты действительно собираешься забраться внутрь особняка?

Габриэль не отвечает. Он даже не оборачивается. Дэвид останавливается.

– Габриэль, я не знаю…

– Тогда оставайся здесь и сторожи свой «сааб».

– Это даже не мой «сааб», – стонет Дэвид. – Ох, ну и дерьмище…

Он следует за Габриэлем и останавливается у приоткрытых ворот. На каменных воротных столбах установлены две камеры слежения. Габриэль смотрит на камеры, затем распахивает ворота. Створка беззвучно поддается, и Дэвид видит, как его брат ступает на территорию особняка.

Глава 50

Берлин, 28 сентября, 07: 24

На юго-востоке из-за облаков на мгновение проглядывает солнце, заливая особняк ярким светом. Тени обрамляющих виллу деревьев тянутся к кирпичной кладке, листва золотым конфетти летит на землю. Дэвид пытается угнаться за Габриэлем, и хотя повязка давит на рану, лекарство приглушает боль. Братья огибают виллу и подходят к ней с тыльной стороны. Дэвид чувствует, как у него вспотели ладони. «Проклятье, что я здесь делаю?» Он вспоминает слова Саркова: «Жалкий трус». Презрение Юрия запало ему в душу, как плевок.

– Видишь? – шепчет Габриэль.

Дэвид от неожиданности вздрагивает.

– Что?

– Дверь. – Габриэль указывает на террасу с тыльной стороны виллы.

– Да она открыта! – удивленно бормочет Дэвид, присматриваясь.

– И что ты думаешь? – спрашивает Габриэль.

– Мне это не нравится. Совсем не нравится. Либо фон Браунсфельд уютненько устроился у себя в гостиной и завтракает, ни о чем не подозревая, а дверь приоткрыл, чтобы комнату проветрить. Либо это ловушка. Но в любом случае, если мы сейчас туда вломимся, у нас будут проблемы.

Габриэль смотрит на открытую дверь и задумчиво кивает. Дэвид с облегчением переводит дух. При всем своем безумии Габриэль, похоже, учится на ошибках и, в отличие от того, что было раньше, стал намного осторожнее и прислушивается к голосу разума – даже если идеи подает его младший брат. «И что теперь? Что ты ему посоветуешь? Обратиться в полицию?»

– В доме есть слуги? – шепотом спрашивает Габриэль.

Дэвид пожимает плечами.

– Как же без них? Ты посмотри, какой домина. Прямо дворец. Но я понятия не имею, когда они приходят. Насколько я знаю, старик очень трепетно относится к своему уединению. Но я бы не…

– Рискнем. – Габриэль, пригнувшись, крадется к особняку.

Влажная, низко скошенная трава шуршит у него под ногами. Похоже, ночью тут прошел ливень.

– Эй, погоди…

Но Габриэль уже добрался до виллы, теперь его не остановить. В полуподвальном помещении нет окон, поэтому он может прижаться к каменной кладке и пройти к лестнице на террасу, никем не замеченный.

– Да чтоб тебя! Ну что за дерьмо?! – шипит Дэвид.

Сжав кулаки, он ковыляет за Габриэлем, поднимается по ступеням лестницы и останавливается перед открытой дверью. Серо-коричневые гардины шуршат под порывами ветра, в остальном тут царит жутковатая тишина.

– Никого не видно, – шепчет Габриэль и входит в гостиную.

Едва ступив на порог, Дэвид понимает, что этим пересекает черту дозволенного и это уже необратимо.

Он следует за Габриэлем в гостиную и видит картины. Моне, Ренуар, в нише оригинал Пикассо. Дэвида охватывает паника. Ни один человек, владеющий такими дорогими картинами, не стал бы столь безрассудно оставлять дверь открытой! Кроме того, внутри так же холодно, как и на улице.

Габриэль беззвучно открывает дверь в коридор. На потолке огромного холла, отделанного мрамором, весело пляшет огонек газовой лампы в антикварном светильнике, кованые поручни обрамляют большую мраморную лестницу, ведущую на второй этаж, а другая лестница, намного меньше, ведет вниз, в подвал. Габриэль, остановившись как вкопанный, хватает брата за руку и указывает в сторону подвала.

У подножия лестницы в луже почерневшей крови лежат два мертвых пса.

Пальцы Габриэля впиваются в предплечье Дэвида, его стальная хватка не дает младшему брату сбежать из виллы.

И бровью не поведя, Габриэль подносит палец к губам, указывает на себя, затем на подвал и жестом приказывает Дэвиду оставаться на месте. Дэвид кивает. Ему хочется сглотнуть, но в горле пересохло. Он видит, как Габриэль, перешагнув через собак, беззвучно идет к двери в подвал. Лицо у него бледное и напряженное.

«Он боится, как и я», – думает Дэвид.

Дверь подвала со щелчком захлопывается, и на Дэвида обрушивается тишина.

«Жалкий трус», – шепчет Сарков в его голове.

Дэвид смотрит на лестничный пролет второго этажа и скрепя сердце направляется к лестнице, пытаясь одолеть мерзкое чудовище в своей душе, протестующее изо всех сил.

Каждая ступенька – выстрел в сердце чудовища. Каждая ступенька – укус чудовища.

Дэвид останавливается на лестничной площадке второго этажа и оглядывается. Повсюду горит свет, будто кто-то недавно тут прошел. Перед ним раскинулся коридор с восемью дверьми, по четыре с каждой стороны.

Все в его душе вопит: убирайся отсюда! Открытая дверь, мертвые псы, гнетущая тишина…

Но он не может отвести взгляда от дверей. Ручка двери слева поблескивает латунью, на ней виднеется жирное пятно – видимо, отпечаток чьей-то ладони.

Дэвид резко поворачивает ручку и распахивает дверь. В комнате тоже горит свет. В центре ее стоит антикварный письменный стол. Как зачарованный Дэвид входит в комнату, оглядывается… и замирает.

На серой кушетке рядом с дверью лежит Юрий Сарков – связанный, с широко распахнутыми глазами. Веревки прочно оплетают его тело. И он смотрит на Дэвида.

В первый момент это зрелище вызывает в сознании Дэвида инстинктивное желание сбежать.

«Соберись! Он связан!»

Дэвиду удается победить инстинкт. Он тихо закрывает дверь. Колени у него дрожат. Его охватывает смешанное чувство триумфа и неуверенности. Он осторожно достает кляп у Саркова изо рта.

– Хорошо, что вы здесь, Дэвид, – отдышавшись, произносит тот.

– Вот как?

– Послушайте, Дэвид, я понимаю, что вы злитесь… Вы ведь злитесь? Да, я вижу, что вы злитесь. Но это сейчас неважно. Нам нужно выбираться отсюда. Иначе мы оба умрем.

– Честно говоря, прямо сейчас ваша судьба меня мало интересует.

– Не будьте идиотом, Дэвид. Поверьте мне, вам с таким не справиться. Габриэль в доме?

– Он ищет Лиз. – Дэвид, прищурившись, смотрит на него.

– Развяжите меня. Если мы будем действовать сообща, появится хоть какой-то шанс выбраться отсюда в целости и сохранности. Нам нужно предупредить Габриэля.

– Предупредить? О чем? Что происходит?

– Да не будьте же идиотом, черт бы вас побрал! – шипит Сарков. – Пока я буду все это объяснять, он нас обоих убьет.

– Кто? – Дэвид замирает. – Валериус? Он здесь?

– Значит, вы догадались? Ну ладно, что уж тут поделаешь. – Сарков протягивает к нему связанные руки. – Давай, парень, развяжи меня.

Дэвид оглядывается и смотрит на дверь, затем опять переводит взгляд на Саркова.

– Речь идет о твоей жизни, придурок. Нам нужно выбираться отсюда, а без меня ты далеко не уйдешь, дебил! Подвал – настоящий лабиринт, и если ты хочешь найти там Габриэля, то тебе нужна моя помощь.

– Хорошо, я развяжу вам ноги, но не более того.

Дэвиду едва удается ослабить путы на ногах Саркова и развязать прочно затянутые узлы. Избавившись от веревки, Сарков разминает занемевшие ноги, и подбородком указывает на свои руки.

– Помоги мне встать, я все еще слаб.

Дэвид неохотно наклоняется, и в этот момент Юрий наносит удар связанными руками ему в челюсть. Дэвид падает, и в нос ему бьет едкий запах средства для полировки паркета. Все вокруг вращается. Плинтус – точно горизонт, но и он покачивается.

– Вот же тупой придурок! – рычит Сарков, опускается на пол и протягивает к Дэвиду связанные руки. – Развязывай! – Он надавливает коленом на рану в его ноге.

Острая боль пронзает тело Дэвида, его точно бьет током, но боль мобилизует все резервы организма. Дэвид вскидывает руки, сжимает морщинистую шею русского и изо всех сил начинает его душить.

Сарков потрясенно охает и на мгновение теряет контроль над ситуацией. Охваченный яростью Дэвид выгибается, сбрасывает с себя Саркова и бьет затылком о паркет. Затем неуклюже наносит ему удар кулаком в челюсть. Очки слетают с Саркова на пол. Точно охваченный гневом берсерк, Дэвид вскакивает, хватает первый попавшийся предмет на столе – стеклянный нож для бумаги – и приставляет острие Саркову к горлу.

– Не заставляйте меня убивать вас, – натужно выдыхает он.

Сарков, оглушенный ударом, смотрит на Дэвида, и на его лице медленно проступает насмешливая ухмылка.

– Ножом для бумаги?

– Вы задолжали мне пару ответов. – Голос Дэвида дрожит от напряжения.

– Ты все еще обращаешься ко мне на «вы»? – смеется Сарков. – Ты угрожаешь меня убить, но при этом даже не осмеливаешься отказаться от своей сраной вежливости? – Его серые глаза холодно поблескивают.

– Я хочу знать, что здесь происходит. Почему вы здесь? И что вам известно о фон Браунсфельде и его сыне?

– Сам выясняй. Или ты действительно думаешь, что я стану с тобой разговаривать только потому, что ты приставил мне к горлу нож для бумаг? Видел бы ты себя со стороны! Ты трусливый засранец, маменькин сынок. Ты просто не способен взять дело в свои руки. Никогда этого не делал и не сделаешь. Слишком уж ты боишься. Я чую твой страх, мальчик!

Рука Дэвида с ножом для бумаги дрожит. Узкая гладкая рукоять кажется влажной, скользкой.

– Может быть и так, – дрожащим голосом говорит Дэвид, – я не спорю. Но вдруг ты так разозлишь меня своей болтовней, что я проткну тебе ногу вот этой штукой? За то, что ты до этого прострелил ногу мне? Вдруг я потеряю контроль над собой, кто знает? И тогда я проткну тебе обе ноги? Вдруг я, в конце концов, испугаюсь? Я ведь трус, так? Испугаюсь тебя, Юрий Сарков. Испугаюсь, что ты захочешь отомстить и будешь преследовать меня всю оставшуюся жизнь. А если я тебя испугаюсь, то могу все-таки решиться на то, чтобы убить тебя. Просто страх должен быть достаточно силен, понимаешь? Ты знал, что в большинстве убийств мотивом является именно страх? Хладнокровных убийств совершается не так много, люди убивают друг друга из страха. Так что давай подумаем, насколько сильно я сейчас боюсь?

Сарков молча смотрит на Дэвида. Насмешливая ухмылка сползла с его лица.

– Ну и что ты мне ответишь?

Юрий с трудом разлепляет пересохшие губы.

– Все это не имеет никакого значения. – В его голосе слышится усталость. – Такому человеку, как я, есть что терять. Ты даже себе не представляешь насколько. Отпусти меня, и я даю слово, что оставлю тебя в покое. Но не жди, что я дам тебе ответы, которые представляют для меня куда бо́льшую опасность, чем этот нож для бумаги.

– Кого ты боишься? Валериуса? Или его отца?

Сарков, поджав губы, молчит.

– А что с «Treasure Castle»? Разве ты не собирался вернуть мне авторские права? Что ты об этом знаешь? Или все это было лишь блефом?

– Если я отвечу тебе на этот… вопрос, ты меня отпустишь?

Дэвид недоверчиво вглядывается в его глаза, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки лжи. Но тщетно.

– Ну хорошо, – говорит он. – Да.

Сарков самодовольно улыбается.

– Тебе стоит нанять детектива и выяснить, кому принадлежит фирма, которой ты выплачиваешь авторские права.

– Я знаю, кому она принадлежит. Их имена были в документах, в реестре юридических лиц. Это все?

– Я говорю не о людях, чьи имена указаны в официальных документах. Ты что, так и не научился читать между строк?

– Читать между строк? Так что, владельцы подставные?

– Владельцы – это владельцы, но в бухгалтерских документах указана фирма, предоставляющая консультации и получающая за это колоссальные деньги. Непонятно только, что это за консультации. А знаешь, кому принадлежит эта вторая фирма?

– Кому? – одними губами спрашивает Дэвид.

– Он все это время маячил у тебя перед глазами. Буг. Фирма принадлежит доктору Роберту Бугу.

Дэвид, открыв рот от изумления, опускает нож для бумаги. У него кружится голова, щеки заливает краска стыда и гнева.

– Буг… – хрипит он. – Вот ублюдок!

– Теперь тебе это известно. – Насмешливая ухмылка играет на губах Саркова. – Отпусти меня.

Дэвид задумчиво смотрит на русского.

– Еще кое-что. – Он снова приставляет нож к горлу Саркова. – Еще один вопрос.

Юрий сжимает губы.

– Ты сказал, что подвал тут – настоящий лабиринт. Что меня ждет, когда я спущусь туда?

Сарков, прищурившись, меряет Дэвида взглядом, словно только что изменил мнение об этом субтильном блондине.

– Едва ли я могу рассказать тебе многое… – начинает он.

Дэвид внимательно слушает. Его рука дрожит. Когда Сарков завершает свой рассказ, Дэвид рассеянно кивает.

– А теперь убери эту треклятую штуку и дай мне уйти, – требует Юрий.

Но Дэвид не шевелится. Если он встанет, что Сарков будет делать? Просто уйдет отсюда? Изобьет его?

– Давай уже отпускай меня, придурок.

Дэвид качает головой.

– Я не могу тебе доверять.

– Ну ты и идиот! Нам нужно убираться отсюда, ты что, не понимаешь?

Но Дэвид все не решается.

– О господи! – вдруг в ужасе произносит Сарков, глядя на дверной проем за его спиной.

Дэвид инстинктивно оглядывается, но там никого нет. В ту же секунду Сарков ударом отводит его руку в сторону. Нож для бумаги со звоном катится по паркету, и Сарков бьет кулаками по ране на ноге Дэвида. Тот вскрикивает и видит, как Сарков тянется к ножу. Боль в ноге вызывает в Дэвиде безудержный гнев. Обеими руками он хватает Саркова за голову и бьет об пол. Раз. Сарков удивленно распахивает глаза. Два. Дэвид жмурится. Он слышит хруст и стон, слетающий с губ русского, и представляет себе, что это Буг, это голова Буга бьется о паркет. Три. Раздается глухой удар, но стона нет. Дэвид перехватывает голову поудобнее, она выскальзывает у него из рук… Четыре! Острая боль пронзает палец на его левой руке, попавшей между черепом Саркова и деревянным полом. Но боль – это хорошо, ведь Дэвид чувствует силу своей ярости, наконец-то в полной мере ощущает гнев, ведь до этого он и поверить не мог, что способен на такое.

Открыв глаза, Дэвид видит лицо Саркова и пугается. Ресницы русского подрагивают, под ними виднеется белок глаз, зрачки закатились. Дэвид надеется, что Сарков просто потерял сознание, но затем понимает, что это состояние может означать что-то большее. Он медленно встает, ноги у него подгибаются, и он чуть не падает. Рана отзывается чудовищной болью. Дэвид не может поверить в то, что натворил и как мало чувствует при этом.

Глава 51

Берлин, 28 сентября, 07: 46

Ничего. Габриэль дошел до конца коридора и теперь возвращается к двери на лестницу. Никаких следов во всем подвале. Стены точно душат его. Тоннель слишком узкий. Кирпичные стены, двери, бетонный пол – все это словно сжимается. В крови бушует адреналин, тело закачивает все больше гормонов стресса в и без того перегруженный кровоток.

«Лиз, где же ты?»

Ему хочется позвать ее, но Габриэль знает, насколько это опасно. Что ж, хотя бы боли он больше не ощущает. Рана от укуса собаки и поврежденное плечо уже не ноют, настолько тело одурманено адреналином.

У подножия лестницы он чуть не спотыкается о трупы доберманов. Оба пса лежат вповалку, точно свиньи на бойне. Перепрыгивая через ступени, он бежит к холлу.

«Где же, черт побери, Дэвид?»

Свет газовой лампы насмешливо подрагивает за стеклом. В голове у него все кружится. Теперь еще и Дэвид пропал!

Тут он вспоминает о паническом страхе Дэвида, поспешно бежит через гостиную к террасе, внимательно осматривает сад, но и там никого нет.

«Проклятый идиот, где же ты?»

Может быть, он вернулся к забору?

«Что я тебе говорил, Люк? Он был трусом и останется трусом».

Габриэль вздрагивает.

«Удивлен?»

«Скорее… Ну, знаешь… Я думал, ты…»

«Что? Ушел? Ни за что. Я никогда тебя не разочарую».

«Разочаруешь?»

«Ты слишком взволнован. Тебе нужно успокоиться, Люк. Смотри, как у тебя руки дрожат».

Габриэль смотрит на свои руки и решает не обращать внимания на дрожь.

Он снова оглядывает сад и щурится, присматриваясь. В глубине слева виднеется какое-то сооружение со стеклянными стенами. У Габриэля учащается пульс.

«Подожди, Люк! Подумай!»

Но Габриэль, не раздумывая ни секунды, бросается бежать. «Оранжерея, – думает он. – Это же разбитая оранжерея!»

Он останавливается перед металлическим остовом оранжереи и смотрит на осколки стекла, усыпавшие растения, землю и деревянный пол. По спине у него бегут мурашки. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву деревьев, и осколки поблескивают в грязи. Габриэль не задумывается о том, что тут произошло. Он смотрит на дощатый пол: в центре оранжереи виднеется прямоугольное пятно, и на этом участке нет ни одного осколка, зато с ближайшей стороны прямоугольника осколки образуют ровную линию.

В полу люк. И кто-то недавно им воспользовался!

Сердце выскакивает у Габриэля из груди, когда он поднимает крышку люка и видит ступени, ведущие к закрытой двери в стене. Точно в бреду он спускается по лестнице и ощупывает дверную раму. Ручки на двери нет, как нет и зазора, куда можно было бы засунуть рычаг. Рядом на оштукатуренной стене находится панель кодового замка. Габриэль простукивает дверь. Звук глухой.

Он бежит вверх по лестнице, осматривает осколки и ящики с цветами и вскоре находит то, что ищет: небольшую металлическую лопату. Острый край лопаты врезается в штукатурку вокруг приборной панели, точно мотыга. Отсыревший за долгие годы цемент легко поддается. Выбив достаточно широкую дыру в стене, Габриэль просто вынимает приборную панель. Остальное – вопрос навыка, приобретенного за долгие годы работы в «Питоне». Он соединяет нужные провода, и дверной замок с тихим щелчком открывается.

Габриэль распахивает дверь.

«Она ведет в тайный проход», – проносится у него в голове.

Он блокирует язычок замка, чтобы дверь не захлопнулась, и всматривается в полумрак. Гладкие бетонные стены теряются во тьме. Судя по всему, коридор ведет в сторону виллы. У Габриэля ноет в животе. «Это страх», – удивленно думает он. Не страх за Лиз. Не тот страх, который он испытал, когда ротвейлер попытался перегрызть ему горло или когда кто-то душил его. Это ноющее ощущение в животе – глубинный страх, первородный, уходящий корнями в его душу. Габриэль смотрит в темный коридор, и этот коридор точно манит его. Он идет вперед.

Через десять метров вокруг становится совсем темно, но Габриэль все же может что-то рассмотреть, потому что его глаза привыкли к темноте. Через пару метров бетон сменяется голыми кирпичными стенами. Тут чувствуется сквозняк, и у Габриэля волосы поднимаются на затылке, как шерсть на загривке у молодого пса.

Он оглядывается. В дверной проем проникают лучи восходящего солнца – нежный, бледно-голубой свет. В лицо ему бьет порыв ветра, и вдруг полоска света становится у́же, тоньше… И дверь закрывается – очень тихо, но Габриэлю кажется, будто только что столкнулись два грузовых поезда.

Его обволакивает неестественная тишина.

Гробовая тишина.

Он слышит только звук собственного дыхания.

И вновь то же ощущение в животе. Габриэль помнит, что когда-то уже испытывал что-то подобное, давным-давно, когда был еще ребенком.

Он касается рукой шероховатых, чуть влажных кирпичей, идет по коридору, и ему кажется, что он ступает босыми ногами по ступеням лестницы, спускаясь вниз. Дальше, все дальше, в самое средоточие…

«Возьми себя в руки, Люк, возьми себя в руки. Такой, как ты, ни за что не станет бояться!»

«Я не Люк! Я Габриэль!»

«Вот как? – язвительно шепчет голос. – Ты думаешь, что справишься без меня?»

– Я уже и сам не знаю, что я думаю, – вслух отвечает Габриэль.

«Тогда уж будь любезен, прекрати строить из себя невесть что. Все это тебе не по плечу. В такой ситуации нужно обратиться за помощью. Люк именно так бы и поступил!»

Ощущение в желудке усиливается, и Габриэлю кажется, что его тело скукоживается.

– Я не Люк. Я Габриэль! – шипит он, и многоголосое эхо разносит его слова по коридору.

Пол действительно уходит вниз под наклоном, и осторожные шаги Габриэля слышатся в тишине.

Скорее инстинктивно, чем повинуясь представлению о том, что каждый коридор должен где-то заканчиваться, Габриэль выставляет левую руку перед собой, чтобы не удариться.

В какой-то момент он нащупывает в темноте впереди деревянную дверь и останавливается.

На уровне его бедра находится металлическая ручка.

Сердце гулко бьется у Габриэля в груди. Слишком быстро, слишком громко. Словно он стоит перед лабораторией своего отца.

Он знает, что должен открыть эту дверь. Должен выяснить, что скрывается за ней. Но в то же время он понимает, что потом эту дверь уже никогда не запереть. Ноющая боль в животе терзает его.

А затем он нажимает на ручку. И открывает дверь.

После темноты коридора свет режет Габриэлю глаза, хотя в зале под крестовым сводом царит полумрак. И только в глубине крипты между двумя колоннами свет как будто сильнее.

У Габриэля перехватывает дыхание.

Человек в черном стоит там, повернувшись к нему спиной. За ним – серый каменный алтарь. И на алтаре кто-то лежит… Женщина, полускрытая широкой спиной черного человека. Женщина прикована к алтарю цепями за руки и ноги, она лежит на спине. На ней белое, удивительно красивое, но в то же время немного странное платье. Она точно невеста в гробу.

«Лиз!»

Одно мгновение, не дольше, в голове Габриэля звуком лопнувшего воздушного шарика взрывается мысль:

«Лиз!»

Затем его взгляд падает на старое огромное зеркало, установленное за каменным алтарем. В нем отражается Лиз в этом белом платье, натянутом на округлившемся животе. По платью тянется надрез, словно врач собирается сделать ей кесарево сечение. В зеркале видны ее голые ноги, чуть приподнятые над алтарем, как будто она сидит в кресле у гинеколога. Черный человек стоит у ее ног.

Габриэль в ужасе смотрит в зеркало на мужчину. Он еще никогда в жизни не видел такого лица. Лик демона, образ из фильма ужасов, оно разделено на две половины: одна – точно разъеденная кислотой маска, вторая – воплощение красоты, безупречный облик, изящный и дерзновенный. И это ужасное сочетание красоты и уродства парализует Габриэля.

Точно в замедленной съемке, мужчина поднимает голову и смотрит на его отражение в зеркале, Зевс и Аид. В глазу, смотрящем на Габриэля с неповрежденной части лица, мерцает красная точка, будто то глаз чудовища, восставшего из преисподней.

И этот взгляд, это красное полыхание напоминают Габриэлю красное свечение в лаборатории отца, так долго манившее его. Эта красная точка открывает путь к узнаванию. Подобно взорвавшейся сверхновой, испепеляющей все вокруг, этот взгляд уничтожает ту стену, ту границу, вспарывает давний шрам в памяти Габриэля. И будто жидкий расплавленный металл заполняет пустоты в его голове, отливая огромное, целостное, столь болезненное чувство перепроживания и воспоминания.

Дверь распахнута. Теперь закрыть ее невозможно.

И в эту секунду на него обрушивается кошмар той ночи, ночи, которая никогда не должна была наступить. Ночи, которую он так страстно желал низвергнуть в небытие.

Перед ним стоит человек, память о котором он вытеснил в бессознательное. Человек, убийцей которого Габриэль считал себя впоследствии. Человек, сгоревший заживо в лаборатории его отца.

Перед ним стоит тот самый полицейский.

Глава 52

Интрузия

Одиннадцать. Всего одиннадцать лет. Никто его к такому не готовил. Никто не говорил ему, что существуют двери, которые лучше не открывать. Такие, как дверь лаборатории.

Лаборатории его отца.

Рука Габриэля точно сама потянулась к видеомагнитофону, палец нажал на кнопку. Мальчик вздрогнул, когда внутри магнитофона что-то громко клацнуло. Еще раз и еще, потом послышалось жужжание моторчика. Кассета! В магнитофоне была кассета! Щеки Габриэля горели. Он быстро нажал на еще одну кнопку, еще и еще. Опять послышались щелчки – и по монитору рядом с магнитофоном побежали полосы. Изображение дрогнуло – и выровнялось. Размытое, с нечеткими цветами, странное – точно окно в другой мир.

Габриэль невольно подался вперед – и отпрянул. Во рту у него пересохло. То же изображение, что и на снимке! Только теперь оно двигалось. Он хотел отвернуться, но не мог. Вдохнув затхлый воздух подвала, он, сам того не замечая, задержал дыхание.

Мужчины, женщины… одна совсем близко к камере… Габриэль когда-то видел маму голой, но других женщин… или девушек… Он хотел отвернуться, но не мог отвести взгляда. Дыхание срывалось с приоткрытых губ. Женщина лежала на спине на чем-то вроде каменного стола или алтаря. Ее голова находилась совсем близко к объективу камеры. На девушке было черное платье, взрезанное сверху донизу. Вокруг нее виднелись какие-то колонны и арки, точно в подземной церкви. Мужчины и женщины напоминали ворон: на них были странные маски с кривыми клювами, шляпы и темные накидки, под которыми при движении проглядывало голое тело.

Между ног женщины на алтаре стоял мужчина. Его член, видневшийся между складок балахона и напоминавший рыхлую сардельку, лежал на треугольнике волос внизу ее живота.

Женщина – или девушка? – рассмеялась, изогнулась и потянулась рукой к члену мужчины. Рот его дернулся под маской, скрывавшей половину лица. Что-то ему не нравилось. Он оттолкнул руку женщины и вдруг нанес ей два быстрых удара по лицу, слева и справа. Пощечины. Габриэль знал, что такое пощечины, временами их отпускал ему отец, но только не так!

Мужчине, похоже, это понравилось.

Он сорвал маску с лица женщины. Усмехнулся. Его левая рука впилась ей в горло, а вторая принялась обрушивать удары на ее груди.

От ударов по соскам девушке было больно, Габриэль сразу это понял. И вообще, ей было больно. А еще она больше не могла дышать. Цвета на видео были какими-то размытыми, но все равно можно было понять, что лицо ее покраснело, а затем посинело. Она начала кричать, размахивать руками, ее ладонь больше не сжимала член мужчины, зато – Габриэль смотрел на этот член – он стал большим и твердым. Он входил в тело девушки, мерно двигался взад-вперед…

И вдруг девушка вскинулась, в очередной раз взмахнула руками и сорвала у мужчины маску с лица.

Он выглядел как поп-звезда. Или как актер – молодой, очень молодой и красивый, как в рекламе. Он насмешливо, самодовольно улыбался, как улыбаются знаменитости, стоя на сцене или на красной ковровой дорожке.

Габриэль видел это лицо лишь пару секунд, еще мгновение – и другой человек в маске потащил красавца в сторону, как молодого пса.

Тот сопротивлялся изо всех сил и даже сорвал у противника маску с лица. Мужчины, стоявшие вокруг алтаря, реагировали на происходящее странным образом: они закрывали лицо ладонями или прятались за завесами, напоминая толпу беспомощных детей. Их мелькавшие под одеждами обнаженные части тела казались гротескными, члены вяло покачивались из стороны в сторону.

Красавец оказался недостаточно силен. Один из мужчин ударил его в пах, и юноша согнулся от боли. Двое других схватили его, и парень сдался. Похоже, он смертельно устал.

Суета в комнате постепенно улеглась, но вдруг, неожиданно для всех, красавец метнулся к столу, на котором виднелись тарелки и подносы с едой, молниеносно оказался около девушки на алтаре и всадил ей между ног что-то блестящее.

Габриэль никогда еще не видел такого лица, как у нее в тот момент. И никогда не видел такого выражения лица, как у этого юного красавца. Мальчик был уверен, что никогда их не забудет. Как и надрез.

Потому что парень дернул блестящую штуку, которую всадил в девушку, и провел ею по лобку, по животу, по груди – вверх до самой ключицы. И кое-где нож поднимался из тела, точно плуг во влажной земле.

Словно импульсами стробоскопа, эти образы один за другим обрушивались на Габриэля, и он ничего не мог с этим поделать, только смотреть.

Ему казалось, что нож взрезает его собственные внутренности.

Все вокруг закружилось. И только четыре выпуклых монитора оставались на месте, будто взирая на него с затаенной злобой.

Дрожа, мальчик нажал на кнопку.

Прочь отсюда… Скорее…

С глухим «вввумп» картинка съежилась и исчезла, точно в мониторе образовалась черная дыра, как в космосе. Звук пугал и в то же время успокаивал. Габриэль посмотрел на темный экран – там отражалось его лицо, как будто на него взирал испуганный призрак.

«Только не думай об этом! Только не думай об этом…»

Он взглянул на фотографии, на беспорядок в лаборатории – все, что угодно, лишь бы не смотреть на монитор.

«Чего ты не видишь, того нет!»

Но оно было. Где-то там, в мониторе, в той черной дыре. Из видеомагнитофона донесся тихий скрежет. Габриэлю хотелось зажмуриться – и открыть глаза где-нибудь в другом месте, проснуться. Неважно где. Только не здесь. Он все еще стоял перед своим призрачным отражением в мониторах.

И вдруг мальчика охватило жгучее желание увидеть что-нибудь красивое, может быть, «Звездные войны». Словно по собственной воле, его рука потянулась к другим мониторам.

«Вумп». «Вумп». Два экрана вспыхнули. Два размытых изображения постепенно приобрели четкость, к красному свечению в лаборатории прибавилось голубоватое мерцание. На одном экране был виден коридор и открытая дверь в подвал; на лестнице царила тьма. На втором мониторе было изображение кухни. Кухни и… его родителей. Из динамика доносились их голоса.

– Ты омерзителен, – говорила мать.

– Черт, вот только не начинай! Ты ведешь себя так, как будто я сам все это сделал.

– Нет. Ты… еще хуже, – прошептала она. – Ты просто смотрел и ничего не сделал. Смотрел в свою проклятую камеру, как будто тебя это не касается. Или наоборот. Это очень даже тебя касалось. Ты ведь всегда получаешь то, чего хочешь. Так как оно было? Ты был в восторге, когда эта бедняжка умерла? Дело сделано на славу? Скоро деньжат подкинут?

– О господи, я тебя прошу… Ты не знаешь, каково это. Мне… мне теперь из этого не выпутаться. Я такая же жертва, как…

– Нет! Не говори так! Не смей так говорить! – В голосе матери слышалась истерика. – Ты отвратителен. Ты чудовище. Я тут ни секунды не останусь. И детей заберу. Я немедленно собираю вещи, а завтра иду в полицию.

– Ты не можешь так поступить. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Еще и как могу! И не пытайся меня остановить. Я…

– Я этого не допущу. Я тебя скорее убью.

Гробовая тишина.

Габриэль впивается ногтями в ладони.

«Я тебя скорее убью». Фраза повисла в воздухе, точно отголоски выстрела. Мать потрясенно смотрела на отца.

– Ты понятия не имеешь, – повторил отец. – Ты себе даже не представляешь, что это за люди. Они нас всех убьют, если потребуется.

– Они не сумеют… – пробормотала она. – Ты боишься, что они убьют тебя. Вот в чем все дело.

– Им не придется убивать самим. Для этого есть специальные люди. У них столько денег, что они всегда кого-нибудь найдут. И если понадобится, то они нас всех убьют. Вначале вас, чтобы меня запугать, а потом и меня. Ты это вообще понимаешь, твою мать?

– Ты сошел с ума!

– Нет, это ты сошла с ума. И почему ты такая, в жопу, наивная?

– Наивная? Это ты меня называешь наивной? Все, с меня хватит! Я ухожу.

Она хотела пройти мимо отца, но он толкнул ее, выдвинул ящик стола и выхватил оттуда широкий длинный нож.

– Ты. Останешься. Здесь.

– Ты… ты не посмеешь!

До этого момента Габриэль думал, что тот ужасный фильм – самое кошмарное, что он когда-либо увидит в жизни. Теперь он сидел перед мониторами и не мог поверить в то, что слышит. Глаза его были широко открыты, он зажимал ладонью рот, чтобы не закричать, смотрел на отца и мать и хотел ослепнуть. Ослепнуть и оглохнуть!

Слезы навернулись ему на глаза, и все вокруг расплылось багровым бульоном. Вонь химии смешалась с тошнотворным запахом в коридоре – и Габриэля вырвало.

Он пытался думать, но голова будто раскалывалась. Ему хотелось, чтобы кто-то пришел, обнял его, все объяснил.

Но никто не придет. Он один.

Понимание этого обрушилось внезапно, как удар. Мальчика бросило в холод. Он выпрямился, стараясь удержаться на ногах.

Нужно что-то делать. И он был единственным, кто еще мог что-то сделать.

Но что?

«Как поступил бы Люк?»

Тихо ступая босыми ногами – он уже не чувствовал исходивший от пола холод, – мальчик вышел из подвала. Красная комната за его спиной полыхала, как преисподняя.

Если бы только у него был световой меч!

Он вспомнил о телефоне. Телефон в коридоре. Нужно позвонить в полицию.

Именно так Габриэль и поступил. Позвонил в полицию. Повесив трубку, мальчик зажмурился и начал молиться, чтобы полиция приехала вовремя.

Только бы с мамой ничего не случилось. Только бы папа ничего ей не сделал! Он выглядел как настоящее чудовище. А вдруг полиция откроет огонь? Ну конечно, они должны стрелять, если ситуация становится критической.

Зажав ключ от дома в руке, Габриэль тихо-тихо вышел в сад и присел на корточки рядом с дверью. Земля была холодной, но он этого не чувствовал. Его бросало то в жар, то в холод, и казалось, что он одновременно и замерзнет насмерть, и сгорит от всех этих чувств, кипящих в его душе.

Послышался какой-то шорох, затем шаги. Сердце Габриэля затрепетало от радости.

– Привет. А ты кто? – Голос принадлежал молодому человеку. Этот парень выглядел очень сильным. Только почему у него не было формы полицейского?

– Я Габриэль… Я… Я только что вам звонил. Вы ведь из полиции, верно? – всхлипнул мальчик.

Мужчина прищурился. В свете уличного фонаря он выглядел героем, одним из тех суперполицейских, которые ходят в гражданском.

– Не волнуйся, малыш, теперь я рядом.

– А у вас есть пистолет? – недоверчиво, но в то же время с надеждой спросил Габриэль.

Мужчина, по-прежнему улыбаясь, достал из кармана черный блестящий пистолет.

У Габриэля голова закружилась от радости. «Ну наконец-то!»

– Скорее! Вы должны помочь моей маме. Папа в доме, он хочет ее убить из-за какой-то истории с… с одной видеозаписью.

И снова мужчина прищурился, поджимая губы.

Он выглядел решительным. «Он разозлился и полон решимости, – подумал Габриэль. – Как полицейские в фильмах».

Он как можно тише открыл дверь и зашел вместе с полицейским в коридор. Там царила необычайная тишина.

– Они… они в кухне, – хрипло прошептал мальчик. – Пожалуйста, сделайте… – Он не успел договорить.

Отец диким зверем выскочил из кухни и набросился на полицейского. От удара оба повалились на пол и выкатились в гостиную. Послышался грохот. Полицейский выронил оружие, и оно отлетело в сторону, к ногам Габриэля.

Мальчик смотрел на отца, вернее, на чудовище, бывшее когда-то его отцом, сидевшее верхом на полицейском. Смотрел на руки отца, душившие полицейского, и бившие голову парня об пол. Смотрел на рот отца: губы шевелились, чудовище что-то кричало, но уши мальчика не могли воспринимать эти звуки.

– Не-е-ет! – завопил Габриэль. – Перестань!

Но отец по-прежнему душил полицейского. Где же мама? Почему она не идет сюда?

«Она боится, – подумал Габриэль. – Может быть, хорошо, что она осталась в кухне».

Руки отца сжимали горло полицейского, и лицо парня посинело. Неужели он умрет?

Ему нельзя было умирать. Только не полицейский!

Мальчик посмотрел на оружие у своих ног. Пистолет был огромен. Намного больше, чем в фильмах.

Может быть, все дело в том, что он сам такой маленький?

Дрожащие пальцы сжали шероховатую рукоять. Пистолет был тяжелым. Габриэль никогда не думал, что пистолеты такие тяжелые. Он чувствовал запах металла и масла. Пахло, как оборудование для видеосъемки. «Это оружейное масло», – подумал он. Отец всегда смазывал оборудование машинным маслом.

Габриэль поднял пистолет.

«Только бы не попасть в полицейского! – подумал он. – Только бы не попасть в полицейского».

Оружие подрагивало у него перед глазами. Он знал о спусковом крючке. Только как им пользоваться? Голова полицейского билась об пол. Он уже почти не сопротивлялся.

«Нужно прицелиться. Нужно смотреть поверх дула!» Палец Габриэля не доставал до спускового крючка, и он перехватил пистолет обеими руками. Слезы градом катились по щекам, когда он смотрел на отца поверх дула пистолета.

Однажды Габриэлю уже доводилось стрелять, в тире на ярмарке. Владелец тира дал ему ружье, старое, изношенное. Габриэль целился в жестянку в форме кролика, а отец стоял за спиной и помогал ему. Теперь все было иначе. От слез в глазах все вокруг расплывалось, пистолет у него в руках ходил ходуном. Отец, душивший полицейского обеими руками, тоже точно дрожал.

«Только бы с мамой ничего не случилось! Только бы с полицейским ничего не случилось! Только не мамой! Только не с полицейским!» – стучало у мальчика в голове.

Указательные пальцы свело судорогой от напряжения. Габриэль зажмурился изо всех сил. Он был в отчаянии. И тогда он нажал на курок.

Отдачей его отбросило назад.

Габриэль выпустил оружие из рук, и оно с грохотом покатилось по полу. Затем послышался глухой стук, точно мешок шлепнулся на паркет. Только не открывать глаза. Ни в коем случае!

Но он все-таки их открыл.

Полицейский ловил ртом воздух, пытаясь отдышаться. Затем улыбнулся. Встал. Погладил Габриэля по щеке.

Мальчик инстинктивно отпрянул. Он ненавидел, когда его гладили по щеке. Папа этого никогда не понимал. Полицейский нагнулся, поднял оружие и снова улыбнулся. Точно тень, он возвышался над отцом. Папа лежал на полу, стонал и зажимал руками живот.

Все еще улыбаясь, полицейский выстрелил отцу в сердце. Габриэль открыл рот, глядя на полицейского, своего героя. Нет, не героя. Он был похож скорее на поп-звезду или актера. Он был красив, как знаменитость из рекламы…

У Габриэля замерло сердце.

«Это же… Это же мужчина с той пленки!»

Все вокруг поплыло. Приходилось прилагать чудовищные усилия, чтобы дышать. Разум Габриэля не мог осознать, что происходит. И его душа не была готова к такому.

Пошатываясь, из кухни вышла мама. Она взглянула на отца, потом перевела взгляд на сына, не понимая, что же случилось.

«Нет! – крикнуло что-то в нем. – О господи, нет!»

И тогда полицейский выстрелил в его мать. Дважды. И оба раза попал. Одна пуля вошла ей в глаз.

– А теперь, малыш, – сказал человек с пленки, направляя на него пистолет, – покажи мне, где твой отец хранит это сраное видео, о котором ты говорил.

Глава 53

Берлин, 28 сентября, 07: 59

Габриэль смотрит на багровую точку в глазу Валериуса в зеркале. Взгляд мужчины по-прежнему направлен на него. Прошло всего две-три секунды с тех пор, как Габриэль открыл дверь в крипту. Но за эту пару секунд он успел заново прожить целую ночь, нет, целую жизнь, в которой все пошло под откос.

– Добро пожаловать, – шипит мужчина.

Сводчатый потолок эхом отражает его голос. Лицо в зеркале – уродливая маска, в которой сошлись воедино триумф, дикая ярость и тревога.

– Валериус… – хрипло произносит Габриэль.

Только теперь, вымолвив это имя, он понимает, что на самом деле находится здесь, что это реальность, явь, а не пространство его кошмаров. Он по-прежнему дрожит, и ему кажется, что его душу только что переместили из тела сорокалетнего мужчины в тело одиннадцатилетнего мальчика и обратно.

– Я должен был это понять, – говорит Валериус, – должен был догадаться, что ты придешь раньше. Но настолько раньше? Ты нарушаешь все правила! – Голос Валериуса дрожит от ярости. – Тринадцатого! – вдруг вопит он. – Я хотел, чтобы ты пришел тринадцатого!

Эхо громом грянуло в ушах Габриэля.

– Ты что, не мог дождаться приглашения? – шипит Валериус, понижая голос. – Мало того, что ты вляпался в дерьмо, нет, тебе еще нужно в нем покопаться, размазать, чтобы воняло сильнее.

У Габриэля сжимаются кулаки. Он смотрит на Лиз, которая пытается повернуть к нему голову. Глаза у нее покраснели, и страх в ее взгляде ранит Габриэля в сердце. Она едва разлепляет пересохшие губы:

– Помоги мне, Габр…

– А ты… заткнись! – напускается на нее Валериус. – Заткнись, слышишь? Не смей шевелиться!

Габриэль чувствует, как кровь шумит в ушах. В груди вспыхивает ярость, и тело само собой начинает движение вперед, к человеку в черном.

Валериус видит ярость в его глазах. Его взгляд полыхает.

– Оставайся на месте! – вопит он, переводя взгляд на промежность Лиз.

Габриэль смотрит туда же…

И замирает.

Дежа-вю обрушивается на него сокрушительным ударом. Вновь ему одиннадцать, он в подвале в лаборатории, хочет кричать, сбежать, разрыдаться… Но нечто большее, чем он сам, вырывает его из детского тела.

И вновь ему сорок, он взрослый. И все же затерян в этом мире, как ребенок. Габриэль смотрит на Валериуса, на его руку, в которой зажат нож.

Нож необычно тонкий, немного похожий на скальпель, только больше. Металлическая рукоять направлена в сторону Лиз и теряется среди лобковых волос.

– Не смей! – рычит Габриэль.

– Совсем чуть-чуть… Если я сдвину лезвие хоть немного, на этот камень хлынет ее кровь, – шепчет Валериус. – А затем… Еще чуть-чуть, совсем немного… И нож дотянется до твоего сына, Габриэль. Или это дочь?

Габриэль прикусывает язык и ощущает вкус крови. Теплая жидкость во рту и металлический привкус словно замедляют его мысли. Страх охватывает его, парализует. Он не может отвести взгляда от лезвия между ног Лиз и ее округлого живота, выступающего над гротескным разрезом в белом платье. Габриэль видит линию, по которой пройдет надрез, если Валериус дернет нож вверх, как он сделал тридцать лет назад в крипте на пленке. Как он поступил с матерью Йонаса.

– Ты только посмотри, – шепчет Валериус, вглядываясь в лицо Габриэля. – Ты снова вспоминаешь, да? Я по тебе вижу… – Его изуродованный лик искажает жестокая улыбка. – Тебе страшно? Ну и правильно. Ты уже видел, на что я способен, верно?

Габриэль разжимает зубы и сглатывает кровь. Он пытается определить, какое расстояние отделяет его от Валериуса. Восемь метров, не больше. «Мне нужен всего один шанс, только один!» Его сердце разрывается от ярости. Он мысленно прокручивает каждый шаг, каждый возможный удар, ломает Валериусу все кости, сворачивает ему шею, закалывает его ножом… Но что бы он ни предпринял, всякий раз он опаздывает!

Валериус смотрит на него из зеркала, будто читает его мысли. Затем поворачивается к Габриэлю, отводя взгляд от зеркальной поверхности. Габриэль делает шаг вперед, и их взгляды встречаются. Валериус стоит к нему боком, рука с ножом все еще между ног Лиз, голова повернута к Габриэлю. Красная точка исчезла из его глаза, но осталась в зеркале, и теперь багровый луч света падает Валериусу на затылок.

«Это свечение – за зеркалом, – озадаченно думает Габриэль. – Красная точка – за зеркалом».

Разделенное на две половины лицо Валериуса поблескивает, губы растянуты в уродливой ухмылке. Глаз на изуродованной половине лица кажется каким-то тусклым.

– Убери нож! – рычит Габриэль.

Валериус начинает смеяться, громко, безудержно, и опять поворачивается к Лиз. Габриэль делает еще один шаг.

– С чего бы это? – осведомляется Валериус, глядя на Лиз.

Та не шевелится, хотя цепи оставляют ей некоторую свободу движений.

– Я тебя убью, если с ней что-нибудь случится.

– Убьешь? – Это слово эхом разносится под сводами крипты. – Ты думаешь, я этого боюсь? Мы это все уже проходили, верно? Вначале ты стреляешь в своего отца и спасаешь мне жизнь, потом толкаешь меня в огонь и делаешь калекой. Ты не думал о том, что смерть может быть спасением?

– Поверь мне, если уж до такого дойдет, то никакого спасения тебе не будет, останется только гребаный страх.

Валериус щурится.

– Вот как? Такой, как ты, умеет бояться? – Он наклоняет голову к плечу и опять заходится холодным смехом. – Нет, Габриэль, после гребаного страха, как ты выразился, всегда наступает спасение. Мне это доподлинно известно. Но большинство людей так долго боятся и страх их настолько велик, что для них уже слишком поздно. Поэтому чувство спасения не длится долго. Но будь уверен, это чувство остается, его можно разглядеть в их глазах в самый последний миг. Так было с ними со всеми. С той жалкой шлюхой в крипте, и с другими. С Кристен, моделью, и… Как же ее звали, ту толстуху, мать Йонаса? Но мы с тобой, Габриэль, вдосталь нажрались этого дерьма. Мы пережили слишком много страха. У таких людей, как ты и я, страхов уже не осталось. Может быть, умирать и неприятно, но какое значение имеет смерть, ведь для нас есть только спасение? – говорит Валериус.

– Что тебе от меня нужно? Ты хочешь меня убить?

– Нет уж, я не доставлю тебе такого удовольствия. Не жди, что я спасу тебя.

– Да срать я хотел на твое спасение! – кричит Габриэль.

«Спасение… спасение… спасение…» – проносится шепоток под криптой.

Взгляд Габриэля мечется по склепу. Он пытается отыскать что-нибудь, хоть что-то, что может помочь, что-то, что отвлечет Валериуса и подарит ему пару секунд.

«Дэвид! Где, черт подери, Дэвид?» – думает он. Впервые в жизни ему отчаянно нужна помощь. Сейчас все не так, как тогда, в психиатрической клинике, когда он приставил Дэвиду нож к горлу, надеясь, что брат хоть раз с пользой сделает то, что умел лучше всего – заткнется и не будет ничего предпринимать.

Но теперь ситуация другая.

«Сделай же что-нибудь, братишка. Пожалуйста!»

И вдруг Габриэль видит у стены крипты кушетку. На ней лежит мужчина в белой рубашке, пропитанной кровью. Мертвые глаза повернуты к небольшой надписи в нижнем правом углу гобелена. На гобелене – гротескные фигуры, порожденные пространством кошмаров. Мужчина смотрит на надпись, сделанную на неизвестном Габриэлю языке: «Где ты был, благий Иисусе?»

Глава 54

Берлин, 28 сентября, 08: 09

Дэвид, прихрамывая, спускается по широкой мраморной лестнице. Слова Юрия Саркова все еще звенят в его голове. Руки дрожат, но это приятная дрожь, как бывает, когда ты пьян. Он нервно смотрит на часы. Десять минут девятого. Вскоре сюда явятся слуги фон Браунсфельда, если до сих пор еще никто не пришел.

«Но где, черт подери, Габриэль? И где Валериус?»

Дэвид заглядывает за дверь гостиной.

Ничего. Только дверь на веранду распахнута.

Он идет к лестнице в подвал и с трудом спускается по ступеням, останавливаясь перед телами мертвых доберманов в ее изножье. Мертвые глаза псов смотрят в никуда. Дверь приоткрыта. «Он где-то там».

Дэвид пытается перешагнуть через мертвых псов, но оскальзывается левой ногой в луже крови и чуть не падает.

Тихо ругнувшись, он открывает дверь в подвал и видит темный коридор с множеством дверей. Нужно сориентироваться. Сарков описал ему путь, но все вокруг кажется каким-то ненастоящим. На мгновение Дэвид задумывается, не обманул ли его русский.

Дыхание шумит, как меха в кузнице. Слишком громко. Сделав глубокий вдох, Дэвид прислушивается.

Но перед ним ничего нет. Или все же что-то есть?

Он смотрит в подвал.

Чувство опьянения сменилось глухим страхом. Дэвид надеется, что Сарков сказал правду. Он заставляет себя войти в коридор и, хромая, делает шаг за шагом.

Левая нога оставляет багровые следы на полу.

Глава 55

Берлин, 28 сентября, 08: 09

Габриэль смотрит на труп у гобелена. Старик умер совсем недавно, и в крипте еще не чувствуется запаха разложения. Взгляды Валериуса – точно уколы игл. Габриэль отворачивается от трупа и опять смотрит в зеркало, откуда на него таращится отражение Валериуса. Красная точка – у него на лбу.

– Кто это? – спрашивает Габриэль, указывая на мертвеца.

Валериус напряженно щурится и прикрывает изуродованный глаз, в то время как зрачок второго двигается.

«Да он же слеп на один глаз! – проносится у Габриэля в голове. – Это значит, что ему сложно определять расстояние».

– Позволь представить тебе моего глубокоуважаемого господина отца. Он был сраный любитель тайн, как и твой. – Валериус переводит взгляд на Лиз.

«Вперед!» Габриэль делает шаг. Его подошвы шуршат по каменному полу.

Взгляд Валериуса молниеносно возвращается к его лицу.

– Оставайся на месте! – кричит он. Здоровая рука погружает нож глубже в тело Лиз. – Чем ближе ты будешь подходить, тем глубже войдет лезвие.

Лиз стонет.

Габриэль стискивает зубы. Его руки дрожат от ярости и бессилия. «Отвлеки его! Поговори с ним!»

– Сраный любитель тайн? Как и мой? Что это значит?

Валериус презрительно фыркает.

– Когда ты обо всем узнал? Когда узнал грязный маленький секрет своего отца? В одиннадцать лет? Или раньше? Мне было десять. Срань господня! Он был так осторожен. Это всегда происходило ночью. Лимузины никогда не парковались у дома. Конечно, их оставляли на территории, примыкающей к особняку, но на достаточном расстоянии. Итак, они парковали машины и отправлялись в крипту трахаться. А я прятался вон там. – Он указывает головой куда-то в сторону. – За гобеленом. Я проковырял дыру в кладке и стоял с другой стороны стены. Когда мне было десять, я уже видел больше задниц, членов и влагалищ, чем другие за всю свою жизнь.

– Дерьмовые же у тебя отговорки.

– Отговорки? – кричит Валериус.

Габриэль, воспользовавшись этой вспышкой ярости, продвигается на пару сантиметров вперед. «Слишком медленно, – бьется мысль в его голове. – Слишком медленно!»

– Я ничуть не страдал от этого, – шипит Валериус. – Я хотел присутствовать при этом! Хотел больше всего в жизни. Разве тебе не хотелось быть рядом? В подвале, рядом с твоим отцом? Что бы ты отдал за это? Ты просил его? Умолял? Я именно так и поступил. А он? Он сказал, что я лгу, и запер меня в комнате. Да уж, запирать он всегда умел. Но тогда он еще не был так осторожен, мне удавалось выбраться, а он ничего не замечал…

Сантиметр за сантиметром Габриэль продвигается вперед. «Где, черт подери, Дэвид?»

– Пока обо всем не узнала моя мать. Знаешь, матери всегда догадываются. Всегда. Представь себе, твоя мать узнала бы, что ее муженек раз в месяц спускается в подвал, напяливает маску и с парой других важных шишек трахает молоденьких девиц, пока ты наблюдаешь за этим. Похоже на низкопробный фильм, да? В сущности, так и было. И как ты думаешь, что бы сделала твоя мамочка?

У Габриэля перехватывает горло, он не может ответить.

Валериус презрительно усмехается.

– Ну конечно! Как бы поступила в этой ситуации любая мать? Наверное, начала бы вопить: «Ах ты, извращенец! – Прямо надсаживалась. – Мальчишке всего четырнадцать!» Как будто это вообще имело какое-то значение! А что она сделала бы потом? Бросила своего муженька, съехала из дома и забрала сына с собой. Как думаешь, что он чувствовал бы при этом? Вот скажи мне, Габриэль, что бы ты чувствовал?

– Облегчение, – шепотом отвечает Габриэль.

– Облегчение? Ты четыре года стоял перед открытой дверью и заглядывал внутрь, у тебя сердце готово было лопнуть. Ты пробовал кокаин, но это дерьмо ни в какое сравнение не идет с теми ощущениями, которые тебе нужны. Ничто с этим не сравнится! Во рту у тебя пересыхает, член стоит так, что в штаны не помещается. И ты уже тысячу раз представлял, что это ты стоишь в крипте, а не твой придурок отец. И ты заявляешь, что в такой ситуации чувствовал бы облегчение?

Габриэль не отвечает. Он смотрит на Валериуса, пытаясь следить за его глазами и незаметно продвигаться вперед, сантиметр за сантиметром.

– Знаешь, что всегда говорил мой отец? – шепчет Валериус. – «Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас»[13]. Это была его любимая цитата. Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грэя». Отравляет, понимаешь? Так бы ты себя чувствовал! Отравленным.

Ледяная дрожь пробирает Габриэля.

«Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас».

И вдруг его охватывает ужасное подозрение.

– Ты вовсе не хотел оставаться с матерью. Ты хотел вернуться в особняк, – шепчет он. – Что ты сделал?

Глаза Валериуса горят, как пламя газового светильника.

– Мне мало что пришлось делать. Я даже не рассчитывал, что все будет так просто. Раз плюнуть. Мне всего лишь нужно было испортить тормоза в ее машине. Бах! – и она мертва. В тот же вечер я пришел к отцу и сказал: «Я вернулся». И тогда он все понял. Увидел случившееся в моих глазах.

– Разве не ходили слухи, что она была пьяна?

Валериус качает головой.

– Нет-нет, все еще лучше. Ходили слухи, что она была пьяна, но этот скандал якобы замяли… Да, это было его рук дело! И Саркова, конечно.

Саркова…

Саркова…

Саркова…

Имя эхом разносится в тишине.

– Саркова? Юрия Саркова? – переспрашивает Габриэль.

Валериус горько ухмыляется.

– Такой человек, как Виктор фон Браунсфельд, не станет марать руки. Да, он не откажется испачкаться во время секса, но не в других ситуациях. Для других ситуаций у него был Сарков. Сарков разгребал его дерьмо, а отец за это поставлял ему клиентов.

«Юрий». С глаз Габриэля точно спадает пелена, но все же разум не может постичь открывшуюся ему истину.

– О господи… – бормочет он.

– Господь? – хихикает Валериус. – Нет! Это сделал мой отец. – Его лицо вновь становится серьезным. – Мой отец был богом, и бог покарал меня. Он мог бы порадоваться, что я избавил его от нее, а вместо этого он меня покарал. Она ругала его последними словами, презирала, бросила его, отобрала единственного сына. А он по-прежнему любил ее – по крайней мере, настолько, насколько вообще был способен на любовь. Четыре года он держал меня взаперти в моей комнате. Мне можно было ходить в школу, но не более того. Да и то меня постоянно сопровождали охранники. А если у отца спрашивали, зачем мне охрана, он говорил, мол, боится, что меня похитят. После школы я отправлялся в свою комнату, а за дверью всегда стояли люди Саркова.

– Что же случилось тринадцатого? – спрашивает Габриэль.

– Ты хочешь знать, что случилось тринадцатого? Меня все это достало. Я решил, что хватит. Мне как раз исполнилось восемнадцать, но каждый сраный день перед моей дверью стоял сраный охранник. Четыре года я не спускался в подвал, в мой подвал, в его крипту. Я слышал, как мимо дома раз в месяц проезжают лимузины, и не мог присутствовать при этом. Четыре года лишений. Отрава для тела и души. Итак, я собрался с духом и сказал отцу: «Либо сегодня ты позволишь мне присутствовать, либо завтра обо всем прочтешь в газетах. Как и твои друзья».

Глаза Валериуса сверкают, он все сильнее распаляется от собственных слов, тело его трясется.

– И этого хватило! Это было невероятно! Он сдался.

Габриэль смотрит на Лиз. Сжав губы, она неотрывно следит за рукой Валериуса, двигающейся в такт словам. Лицо ее заливают слезы. Габриэль медленно продвигается вперед.

– Я добился своего, понимаешь? Ты можешь себе представить мой восторг? Ночь тринадцатого октября – то была моя ночь. Ты это видел? Видео?

Габриэль кивает.

– Все? Ты все видел?

– Да, – с трудом произносит Габриэль.

– Я так и знал. Нужно было убить тебя сразу же. Не должно было остаться свидетелей. Ни одного! – Валериус замолкает. – А другие пленки? Ты их тоже посмотрел?

– Другие пленки?

Валериус насмешливо смотрит на него.

– Неужели ты полагаешь, – язвительно шепчет он, – что это было единственное видео, записанное твоим отцом в этом склепе?

Эта фраза взвивается к сводчатому потолку и всем своим весом обрушивается на Габриэля. На мгновение он снова оказывается в лаборатории среди всех тех фотографий, бобин, видеокассет и камер. Ну конечно! И как только он мог быть настолько глупым! Смех Валериуса болью отдается в его ушах.

– Мой отец был очень консервативен в таких вопросах. Уж если кто-то подписался на эту сраную работу, выйти из дела было уже нельзя. В том числе и твоему отцу. Ох уж этот Вольф Науманн! Как ты думаешь, чем он оплачивал ваш мещанский милый домик? Твой отец приходил сюда, чтобы запечатлеть на целлулоидной кинопленке и магнитных лентах ненасытность моего отца. Как думаешь, как часто он стоял здесь? – Валериус указывает подбородком на огромное зеркало за Лиз. – И как часто вел сьемку?

Габриэль смотрит на зеркало, на искалеченное лицо Валериуса, и видит себя, выглядывающего из-за плеча Валериуса, такого маленького и бледного – в отражении он стоит очень далеко. И какое у него выражение лица – Габриэль еще никогда не видел ничего подобного.

– Таких пленок были десятки. Мой отец пересматривал их вновь и вновь. И никто об этом не знал. Никто! Даже я. Я узнал об этом, только когда стало уже слишком поздно. Даже его дружки из высшего общества не знали, что их снимают на кинокамеру. Если бы они узнали, то обосрались бы со страху, все эти господа адвокаты, судьи и политики! Но в конце концов так и произошло… – Валериус угрожающе улыбается и смотрит на Лиз, на нож в ее влагалище.

У Габриэля зашкаливает пульс, тело покрывается холодным потом. Он изо всех сил старается сдержать воспоминания об образах, обрушивающихся на его сознание.

– «Посредственность придает миру стабильность, а непосредственность – ценность», – шепчет Валериус. – Еще одна цитата Оскара Уайльда. Мой отец обожал это дерьмо. Вот только он не жил в соответствии с этими принципами, а я жил. Я! – вопит он.

Я…

Я…

Я…

Под сводчатым потолком разносится эхо.

– И когда я вставил этой девчонке нож в промежность, этот момент наступил, понимаешь? Ты бы видел ее взгляд, когда я провел ножом вверх, и она увидела свои внутренности. Вот это было непосредственно! Это было непосредственнее, чем все, что он когда-либо делал, мой досточтимый господин отец…

Последнее слово все еще бьется под сводами склепа, а затем тишину пронзает тихий звон цепей.

Габриэль не решается взглянуть на Лиз. Он хочет зажмуриться, очутиться в другом месте – то же желание, что и тогда, в лаборатории, когда ему было одиннадцать лет. И в то же время Габриэль знает, что ему даже моргать нельзя, поскольку в темноте, за завесой сомкнутых век, таятся образы умирающей девушки.

– Я представляю себе твоего отца, – говорит тем временем Валериус. – Как он стоит за этим зеркалом со своей кинокамерой и обсерается от страха, как и все остальные. Ни один из этих жалких трусов не понимал, что надо делать. А знаешь, что случилось, когда все разошлись? Я вижу его, моего отца, вижу, как он суетится вокруг трупа, вновь и вновь повторяя одну и ту же фразу, точно молитву: «Тебе нужно это уладить». – «Что мне нужно уладить?» – спрашиваю я, а сам думаю, что же он имеет в виду. Девчонка мертва, как уладишь такое? А он мне и говорит: «Разберешься с пленкой. Мне нужна эта проклятая пленка». – «Какая еще пленка? – спрашиваю я. – О чем ты говоришь?» А он смотрит в зеркало и рассказывает мне о твоем отце и его сраной камере. О том, что твой отец всегда все снимал на пленку, в том числе и историю с девушкой, и что мы все будем видны на видео. Без масок. И тогда я понял, что он имеет в виду! Ты когда-нибудь слышал, как громко бьется твое сердце, громко и быстро, и потому нужно молчать, чтобы слушать это биение? А потом сердце успокаивается, и ты слышишь, как оно бьется все медленнее. Вот такой это был момент. Момент до того, как совершишь поступок, определяющий всю твою жизнь. Я знал, что это мой момент! Итак, я отправился в путь, чтобы все уладить. Уладить вопрос с пленкой и твоим отцом. То должна была быть моя ночь. Моя! А потом оказалось, что это твоя ночь.

Габриэль потрясенно смотрит на Валериуса.

«Моя ночь? – думает он. – Мои родители погибли, мой дом сгорел, и это моя ночь?» Габриэля охватывает такая ярость, что, кажется, он вот-вот взорвется.

– Ты думал, что я умер, верно? Что мое тело сгорело. Обуглилось. Может быть, так было бы лучше… – Валериус задумчиво смотрит на Лиз. Красная точка мерцает на лбу его отражения в зеркале. Затем он переводит взгляд на Габриэля. – Я знаю, знаю… я должен быть благодарен за то, что выбрался оттуда. В лаборатории была небольшая кладовка, перестроенная под туалет. Ты знал об этом? Я намочил полотенце в унитазе, облился сам и несколько раз окатил водой дверь. В какой-то момент я даже нассал на дверь, чтобы она оставалась мокрой, и все время подбегал к вентиляционному отверстию подышать…

Габриэль не сводит взгляда с лица Валериуса, и всякий раз, когда тот отвлекается, сантиметр за сантиметром продвигается вперед.

– Когда я выбрался из подвала, дом уже сгорел дотла. Еще была ночь, дом окружали пожарные и полиция. Мне повезло, я сумел уйти через сад незамеченным. И вернулся сюда, домой, со всем вот этим. – Валериус указывает на свое лицо и протез руки. – Отец успокаивал меня, как маленького ребенка, дал мне снотворное и обезболивающее, позаботился обо всем необходимом. Один из его высокопоставленных дружков, врач, пришел к нам домой и оказал мне первую помощь. Господи, как же я был наивен! Я был так ему благодарен! А когда проснулся, то оказалось, что я здесь, в подвале. Заперт и связан. А отец стоит передо мной и спрашивает: «Где пленка? Ты раздобыл пленку?» Я был не в состоянии ему ответить, а сам думаю: «Посмотри на меня. Ты только посмотри на меня! Разве ты не видишь, как мне больно? Мое лицо, моя кожа… И ты спрашиваешь о какой-то сраной пленке?» А он все кричит: «Где пленка? Где пленка?» И тогда я понял, что он такой же, как и все остальные. Он боялся. Просто боялся. Не за меня, за себя. И тогда я придумал, что делать. Сделал то, чего он заслужил. Знаешь, что я ему сказал? Я сказал: «Плевать я хотел на эту пленку, я ее тебе не отдам. Она моя. Я спрятал ее в доме матери на Кадеттенвеге». Конечно же, я этого не сделал. Эта проклятая видеокассета расплавилась от жара, как и все остальное в лаборатории. Но я ему сказал, что спрятал пленку, и он мне поверил. Это его чуть с ума не свело. Буквально. А еще я сказал ему, что все погибли, кроме тебя. Тут он едва совсем с катушек не слетел. «Сколько лет мальчишке? – спросил он. – Что он видел?» Но страшнее всего была для него мысль, что эта пленка где-то лежит и кто-то может узнать его на ней. Вот что вгоняло его в безумие. Когда он понял, что я ему ничего не скажу, то перерыл весь дом. Но ничего не нашел. Находить-то там было нечего. – Валериус горько смеется.

Его рука с ножом дрожит, и Лиз, прикусив губу, судорожно пытается двигать бедрами в такт этой дрожи.

– В какой-то момент он сдался. Просто запер дверь, отдал Саркову ключ и оставил особняк. Может быть, он думал, что я все расскажу, если он подождет достаточно долго. А потом отец отвез меня в Швейцарию. Вернее, Сарков отвез меня в Швейцарию и похоронил там заживо. Двадцать восемь лет в чертовом швейцарском доме, в подвале, выбитом в скале специально для меня!

У Габриэля перехватывает дыхание. На мгновение, краткое, как вспышка фонарика в темных катакомбах, он понимает, каким одиноким чувствовал себя Валериус. Это было ужасно!

– Мне понадобилось двадцать восемь лет, чтобы освободиться. – Он смотрит на Лиз. – А эта маленькая ведьма справилась за пару недель. Но далеко ты не убежала, верно?

Лиз в ответ тихо стонет.

«Сейчас, – думает Габриэль. – Еще немного!»

– Оставайся на месте! – вопит Валериус и продвигает нож вперед.

Лиз истошно вопит и начинает задыхаться от паники. Ее бьет крупная дрожь.

Кровь стынет у Габриэля в жилах.

«Сколько еще? Шесть метров? Шесть с половиной?»

Даже если Валериус плохо может оценивать расстояние и, похоже, не заметил, что Габриэль уже значительно придвинулся к нему, преимущество все еще на его стороне.

«Шесть метров – это слишком много!»

– И что, черт подери, ты собираешься делать? – спрашивает Габриэль. – Что тебе от меня нужно?

Валериус насмешливо смотрит на него.

– От тебя? От тебя мне нужно, чтобы ты смотрел. Как твой отец. Понимаешь? Мне кое-что нужно от твоей малышки Лиз.

– Так чего же ты хочешь, бога ради?

– Я хочу, чтобы она умерла. Чтобы она умирала вновь и вновь.

У Габриэля замирает сердце.

– Умирала вновь и вновь?

– Я хотел, чтобы это случилось тринадцатого октября. Хотел дать тебе немного времени. Хотел, чтобы ты понимал, о чем идет речь. Поэтому я оставил платье на Кадеттенвеге и фотографию модели. Я хотел, чтобы ты вспомнил и испугался. Ну что ж, план поменялся. Так тоже неплохо. В конце концов, какая разница?

– Умирала вновь и вновь? Что это должно означать? – хрипло спрашивает Габриэль.

– Ты просто тянешь время, да? Или и правда еще не догадался?

Габриэль молчит.

– Прах к праху, пепел к пеплу. Знаешь, что это означает, Габриэль? Начало и конец всегда едины. Всегда. И для нас обоих все началось с этой пленки, с пленки, на которой запечатлена смерть девушки. – Взгляд Валериуса мечет молнии, обожженная половина его лица напоминает кусок сырого мяса. Он указывает протезом на зеркало. – Видишь вон ту красную точку? Которая горит все это время? Это видеокамера. Она установлена за зеркалом, как и тогда. Это одностороннее зеркало, и с той стороны видно все, что происходит в крипте. По этой красной точке ты можешь понять, что ведется запись. Запись ведется все это время, и на видео будет запечатлена каждая бесполезная минута нашего разговора. Каждый твой бесполезный шаг. Чем дольше мы говорим, тем дольше и мучительнее будет для тебя твой фильм. Потому что это видео – мой подарок тебе, Габриэль. Я не хочу убивать тебя, я не окажу тебе такую услугу. Я хочу кое-что подарить тебе. Видео, на котором умирает девушка. Твоя девушка. И твой ребенок. Потом ты будешь пересматривать это видео вновь и вновь. Будешь думать, что же ты сделал не так? Мог ли сказать что-то другое? Стоило ли тебе приближаться? Может, надо было просить прощения, встать передо мной на колени и умолять? Или нужно было сразу наброситься на меня? На этой пленке она будет умирать вновь и вновь.

Вновь…

Вновь…

Вновь…

Эхо отражается от стен и потолка.

Кажется, что само время затаило дыхание.

Габриэль открывает рот, но не может подобрать правильные слова. Остатки надежды исчезают, неотвратимое сгущается перед его внутренним взором, фокусируется на зеркале, в этой проклятой красной точке.

Валериус усмехается.

– О чем еще поболтаем?

– Что ж ты за омерзительный, злобный, больной ублюдок!

– Господи, ты что, моралист? Ничуть я не злобный. Я просто умный. И делаю то, что должен.

– Называй это как хочешь.

– Ты и себя считал злым, когда приставил своему братцу Дэвиду нож к горлу, чтобы сбежать из психиатрической клиники? – шипит Валериус.

Габриэль вздрагивает, будто его ударило током.

– А когда ты толкнул меня в огонь? Когда выстрелил в своего отца? Это тоже было проявлением злобы?

– Откуда ты знаешь о Дэвиде?

– И поступал ли ты зло, когда работал на «Питон»? На Юрия, этого ублюдка. Скажи честно, чего он требовал от тебя? Наверное, не просто устанавливать сигнализацию, а что-то большее. А как насчет того случая, когда ты убил Йонаса? – Глаза Валериуса горят. Грудная клетка поднимается и опускается. Он тяжело дышит.

Габриэль смотрит на красный свет в зеркале. Только сейчас все осколки головоломки складываются в его голове, и он понимает, как тщательно Валериус все спланировал с самого начала.

– Та сигнализация на Кадеттенвеге, это было твоих рук дело?

– Ну конечно. Я знал, что у тебя дежурство. И знал, что ты приедешь. Я похитил твою малышку в тот самый момент, когда ты держал в руках платье. Только, к сожалению, эти два придурка вмешались…

– Пит и Йонас.

– Нужно было вести себя последовательнее. Следовало сразу убить обоих. А может, просто спугнуть. Тогда Лиз не смогла бы тебе позвонить… – У него подрагивают уголки рта. – Ирония судьбы. В смысле, что ты не нашел фотографию. И не смог ничего вспомнить, совсем ничего… Я просто поверить в это не мог, вернее, даже представить такое. Что-то должно было остаться в твоей памяти, думал я. Я-то обо всем помнил. Знаешь, я очень многое о тебе выяснил, только в голову твою не смог заглянуть. Но как я уже сказал, какая разница… Все сложилось само собой.

Габриэлю кажется, что земля уходит у него из-под ног. «Время! – в отчаянии думает он. – Мне нужно выиграть время». Он смотрит на нож между ног Лиз. Видит ее умоляющий взгляд.

– Твой фильм становится все длиннее, – замечает Валериус.

– Откуда ты столько обо мне знаешь? Как ты меня нашел?

Валериус улыбается, и уголок его рта приподнимается вверх.

– Ты пытаешься выиграть время, да? Ты хочешь знать, как я тебя нашел? Ну да ладно, окажу тебе услугу. Десятилетиями в заточении я вынашивал планы мести, и когда около года назад наконец-то сумел освободиться, то не смог тебя найти. Ты как сквозь землю провалился. Поэтому я начал искать Саркова и следить за отцом, и в какой-то момент увидел тебя рядом с Юрием. Представляешь, что я почувствовал? Это как после долгого бега снять ружье с плеча, взять оружие наизготовку и ждать, пока дыхание успокоится. Спустя какое-то время я узнал о клинике «Конрадсхее» и снял копию с твоей истории болезни. Сарков стал твоим опекуном – типичное решение для моего старика. Он всегда должен был все контролировать.

Габриэль сглатывает горькую слюну и смотрит на Лиз, из глаз которой текут слезы. Бледные губы приоткрыты, он слышит ее слабое дыхание.

Валериус победоносно улыбается.

– И вот мы тут, и ты получишь свое видео, свое личное видео.

«Шесть проклятых метров», – стучит в голове Габриэля. Мгновение, одно только мгновение, когда Валериус отвлечется…

– Забудь, – говорит Валериус. – Всего один шаг в моем направлении, и я успею нанести четыре-пять ударов ножом и взрезать ее.

– Я убью тебя, – хрипло шепчет Габриэль. – Так или иначе.

– Спаси меня, если сумеешь. Я буду только рад этому! Но всю оставшуюся жизнь ты будешь помнить о случившемся. Вновь и вновь ты будешь представлять, как бросаешься на меня и все же опаздываешь. Ты сможешь с этим жить? С тем, что на твоей совести смерть родителей, а теперь еще и жены с ребенком?

Габриэль сжимает кулаки.

– Какая разница? – сдавленно произносит он. – Если ты все равно ее убьешь, я могу сразу броситься на тебя и убить.

– Но интересно, что ты этого не делаешь, не так ли? – шепчет Валериус, приподняв брови. – Напротив, ты ждешь, надеешься на чудо, пытаешься тянуть время. Для тебя – и для нее! – важна каждая секунда. И я не отказал вам в этой услуге. Тебе и ей. Я люблю поговорить! Почти тридцать лет я говорил только с собой. Я был наедине со своей ненавистью. А теперь я смог бы исторгнуть ее на тебя. И как сладостно, что ты молишь об этом… – Тонкая, как лезвие ножа, улыбка играет на губах Валериуса. – Но, честно говоря, пришло время заканчивать с болтовней.

Паника поднимается в Габриэле, у него перехватывает дыхание, мышцы горят от снедающего его гнева.

«Бросайся на него!»

«Нет, подожди!»

«Решайся! Сделай что-нибудь!»

– Время пришло, Габриэль, – шепчет Валериус. – Мы дошли до кульминации, кульминации твоего личного фильма ужасов.

Тонкий луч лампочки на видеокамере готов пробурить дыру в зеркале. Габриэль бессильно смотрит на нее. На мгновение ему вновь одиннадцать, у него оружие в руках, он должен принять решение, нажать ли на курок.

«Сделай это, черт подери!»

«Но ты убьешь ее, если сделаешь это!»

«Если ты этого не сделаешь, то тоже ее убьешь».

Сердце Габриэля выскакивает из груди. Красная точка пляшет у него перед глазами и вдруг… внезапно… гаснет.

Габриэль смотрит на место, где только что горела красная точка.

Валериус не сводит взгляда с лица Габриэля, видит, что тот изумлен, и пытается понять причины этого изумления, но тщетно.

– Камера… – шепчет Габриэль.

Валериус хмурится, косится на зеркало, и теперь уже на его лице написано потрясение. Он неуклюже проводит протезом руки по каменному столу, острие ножа подергивается во влагалище Лиз. Она закусывает губу и стонет.

– Оставайся на месте, – угрожающе произносит Валериус.

Он поднимает руку с протезом, и Габриэль видит дистанционный пульт размером со спичечный коробок, зажатый между пальцами протеза. Валериус вновь и вновь нажимает на кнопку, но тщетно.

Красная лампочка не загорается.

Ругнувшись, он пытается поменять руки, чтобы нажать на кнопку здоровой рукой. Протез тянется к ножу, соскальзывает, и нож со звоном падает на алтарь.

– Сейчас! – кричит Лиз.

Габриэль бросается вперед, точно дикий зверь, сорвавшийся с цепи.

Лиз рывком перемещает бедра, насколько позволяют цепи на руках и ногах, и опускается ягодицами на нож.

Валериус замирает от изумления: палец на пульте, взгляд устремлен на место, где только что лежал нож.

Затем он резко поворачивается, вскидывает протез и наносит Габриэлю сокрушительный удар в челюсть.

У Габриэля на мгновение подкашиваются ноги, и он падает на Валериуса, которому едва удается устоять.

Лиз в отчаянии натягивает цепи, пытаясь сдвинуть бедрами нож немного выше, чтобы иметь возможность схватить его.

Валериус отталкивает противника, и Габриэль, все еще оглушенный ударом в челюсть, отлетает к каменной колонне. Вопя от ярости, Валериус набрасывается на него и замахивается протезом, точно молотом.

– Осторожнее! – кричит Лиз.

Габриэль видит направленный на него удар, но он точно парализован. Мышцы отказываются реагировать. Протез несется к его голове. Инстинктивно он отшатывается в сторону, и удар приходится не на череп, а в плечо – как раз то, которое уже повреждено. Боль едва не сводит Габриэля с ума. Кажется, что в плечо ему вбили тупой железный шип толщиной в палец. Габриэль падает на пол.

Валериус тяжело дышит.

– Это тебе не поможет. Ты все равно ее потеряешь, – злобно шипит он и поворачивается к Лиз.

– Габриэль, вставай!

Лиз вжимается в каменный алтарь, закрывая своим телом нож. Ухмылка Валериуса – точно маска гнева. Обожженная половина лица отливает красным в зеркале. Он подходит к Лиз, пытающейся вырваться из наручников, и медленно поднимает руку, явно наслаждаясь каждым мгновением. Он смотрит на Лиз, но ее взгляд устремлен ему за спину. Валериус поворачивается и успевает увидеть, как бегущий на него Габриэль спотыкается и ударяется о каменную плиту. У Габриэля перехватывает дыхание, он сгибается пополам от боли, и Валериус, воспользовавшись моментом, сдавливает горло противника протезом. «Захват шеи» – вдруг вспыхивает в голове Габриэля название этого приема. То, что ему придется умереть вот так, просто смешно! Протез передавливает горло, точно тиски. От нехватки кислорода Габриэль слабеет, теперь его движения – движения беспомощного одиннадцатилетнего мальчика, дрожащего, вырывающегося, машущего руками. Где-то на краю сознания он слышит, как Лиз пытается высвободиться, звенит цепями, зовет его – вновь и вновь. У Габриэля кружится голова, поле зрения сужается, все вокруг темнеет, словно он падает в колодец.

Габриэль знает, что остаются считаные секунды до того, как он потеряет сознание, поэтому последним сверхчеловеческим усилием бросается вперед и наносит Валериусу удар по опорной ноге.

Тот, пошатнувшись, падает животом на Лиз и тащит Габриэля за собой.

И вдруг Габриэль чувствует, что давление на его горло ослабевает, протез разжимается, а Валериуса начинает бить дрожь. Габриэль высвобождается из его хватки и, ловя ртом воздух, оседает на пол.

Валериус, лежащий на алтаре, протяжно стонет, будто не может вырваться из кошмара.

Габриэль упирается руками в пол и пытается выпрямиться. Кажется, что его мозг содрогается в черепной коробке, готовый лопнуть, точно пузырь с водой. В глазах у него двоится. Валериус с гортанным криком выпрямляется, хватает Лиз за руку и выворачивает ее. Лиз кричит от боли. Из живота Валериуса хлещет багровая жидкость. Только теперь Габриэль видит предмет, который Валериус пытается вырвать у Лиз. Это нож. Лиз каким-то образом удалось его перехватить, и Валериус упал на него животом.

Слышится звон цепей: Лиз от боли роняет нож.

– Нож, Габриэль! – кричит она.

Габриэль, пошатываясь, поднимается на ноги. Он видит, как Валериус тянется за ножом. Видит, как его пальцы сжимаются на рукояти. Видит, как поднимается рука, готовая всадить нож в тело Лиз.

Вцепившись в предплечье Валериуса, Габриэль выворачивает его назад. Валериус яростно вскрикивает, размахивает руками, пытаясь высвободиться, и вслепую наносит удары ножом. С омерзительным скрежетом лезвие проходит по камню рядом с телом Лиз и снова свистит в воздухе. Габриэль вцепляется в волосы Валериуса, стараясь другой рукой удержать руку с ножом. Он отчаянно пытается устоять на ногах, но поскальзывается в темной луже крови и падает, не выпуская волосы Валериуса. Он чувствует удар и слышит сухой треск, будто кто-то растоптал орех, – это Валериус врезается черепом в край каменного гроба. Тело его обмякает и оседает на пол. Нож со звоном падает на старую плитку пола. Из живота Валериуса выпадают внутренности, лужа крови вокруг тела быстро увеличивается.

– О господи! – стонет Лиз. – Он… он мертв?

Тяжело опираясь на каменный саркофаг, Габриэль встает, натужно дыша. Он смотрит на Лиз, и вдруг понимает, что ее глаза такого же цвета, как у его матери.

– Да. Я думаю, да.

Лиз вздыхает, пытается нормализовать дыхание, но закашливается. Цепи на ее лодыжках звенят. У нее начинается истерика.

Габриэль не может произнести ни слова, только осторожно опускает правую ладонь на ее округлый живот, словно так может почувствовать, что с ребенком все в порядке. Он поспешно освобождает Лиз от цепей, а затем нагибается и обнимает ее, чувствуя ее дыхание на своей шее. Грудь Лиз поднимается и опускается, ее рыдания бьют ему в уши, запах пота проникает в нос, окутывает его, точно пьянящие духи, лучшее из всего, что он когда-либо ощущал. «Я нашел тебя», – восторженно думает он. Его душа рвется из тела. «Я нашел тебя!» Больше у Габриэля нет ни единой мысли.

Точно мантру, вновь и вновь, он мысленно повторяет эти слова.

Глава 56

28 сентября, 08: 29

Дэвид застыл как вкопанный, пытаясь сохранять самообладание. Он стоит в узкой комнатенке и смотрит на Лиз и брата, которые обнимаются прямо перед ним. «Габриэль в объятиях женщины!» Только сейчас Дэвид понимает, насколько сильно Габриэль ее любит, и от этого в груди у него начинает ныть. Тем не менее сама мысль о том, что его брат вообще способен любить кого-то, кажется успокаивающей и в то же время поразительной.

Он слышит собственное дыхание. Камера все еще включена, только запись больше не ведется.

И на ней не горит красная лампочка.

На цветном дисплее камеры видно, как Габриэль обнимает Лиз, Лиз в ее белом пышном платье. Странный надрез в этот момент почти не видно. Картинка кажется нереальной, даже пошлой, как в финальном кадре китчевого фильма. И только труп Валериуса представляется весьма реальным и уродливым. Мужчина лежит близко к объективу со вспоротым животом и вывалившимися внутренностями. Лужа крови перестала расти и напоминает огромное липкое черное ничто.

Дэвид смотрит на свои руки. Они дрожат.

Он глубоко вздыхает, чтобы успокоиться, и чувствует, что сердце бьется уже медленнее. Дэвид пытается сдвинуть тяжелое зеркало в сторону – вначале осторожно, затем изо всех сил, – однако оно не поддается.

Тогда он хватает единственный подходящий предмет в комнате, камеру, складывает громоздкие ножки штатива и бьет ими в тыльную сторону зеркала, точно игрок в гольф. Слышится оглушительный звон, и старое стекло разлетается на осколки. Серебристый дождь со звоном осыпается на каменный пол крипты.

Лиз и Габриэль испуганно вскидываются.

Габриэль поспешно выпрямляется и потрясенно смотрит в узкую комнату за разбитым стеклом.

– О господи, ты?

Дэвид молча кивает. Его грудь поднимается и опускается, лицо мучнисто-бледное. В руках у него черный алюминиевый штатив, к которому прикручена камера.

– Где ты был? И как, бога ради, сюда забрался? – спрашивает Габриэль.

– Сарков… – выдыхает Дэвид. – После того как ты ушел, я начал обыскивать виллу… И обнаружил Саркова в кабинете. Валериус его связал.

– Юрий здесь?

Дэвид кивает.

– Я тебе потом расскажу, – устало говорит он. – Я… Он знал, что за зеркалом есть комната, поэтому…

– И долго… Долго ты там простоял?

– Не знаю. Мне кажется, я пришел сюда вскоре после тебя.

– Ты стоял там все это время? И все слышал? – с трудом произносит Габриэль.

– Все. Весь этот кошмар. Я не знал, что делать. Я думал, что если я разобью зеркало, то… то он ее зарежет… – Дэвид запинается и переводит взгляд с Габриэля на Лиз. – Я же видел, где нож… В смысле, ему достаточно было испугаться…

Габриэля осеняет:

– Камера! Это сделал ты! Ты выключил камеру.

Дэвид криво улыбается.

Лиз благодарно смотрит на него.

– Я должен был сделать это намного раньше, – говорит Дэвид. – Но я понятия не имел, что лампочку видно сквозь зеркало. И только когда он спросил, видишь ли ты красное свечение, я догадался выключить камеру. Я подумал, что только это может отвлечь его, и у тебя будет шанс.

Габриэль потрясенно смотрит на Дэвида.

– Это… это было… – бормочет он, а потом заключает брата в объятия и сжимает его так крепко, что у Дэвида перехватывает дыхание.

– Спасибо.

Габриэль чувствует, что лицо у Дэвида влажное от слез, ему тоже слезы затуманивают глаза. Он поднимает голову, смотрит на каменные своды склепа и думает о голубых небесах.

«Голубой небосвод, безоблачный, как небесно-голубой потолок в нашей старой детской».

Конечно, он понимает, что небо не может оставаться безоблачным. Но сейчас это не имеет значения. Он смотрит на Лиз, на ее округлый живот, в ее глаза, сохранившие яркое зеленоватое свечение – невзирая ни на что. И впервые в жизни Габриэлю хочется, чтобы у него было будущее.

Глава 57

Берлин, 28 сентября, 08: 47

С глухим урчанием заводится мотор. Деревянный катер выезжает из открытого сарая для лодок и устремляется в сторону Ванзее. Косые ледяные струи дождя бьют Габриэлю в лицо. Дэвид стоит у руля и отводит катер под углом в девяносто градусов от острова Шваненвердер. Нос катера взрезает растревоженную ветром воду.

Габриэль опускается на дно и прижимает к себе Лиз, устроившуюся рядом с рулем. Она завернулась в одеяло, но зубы у нее все равно стучат от холода, а губы посинели. На ней все то же платье.

Никто не произносит ни слова.

У них оставалось мало времени на принятие решения.

– Я… я хочу убраться отсюда… – пробормотала Лиз. – Пожалуйста!

– Может быть, вызовем полицию? – неуверенно предложил Дэвид.

– Полицию? – Габриэль посмотрел на Лиз.

– Просто увезите меня отсюда, ладно? Как можно скорее! – повторила свою просьбу Лиз.

Дэвид кивнул. Поднявшись на ноги, он подошел к видеокамере и достал оттуда магнитную пленку.

– Мы не можем пройти через дом. Если не повезет и мы наткнемся на кого-нибудь из слуг фон Браунсфельда, которые уже могли прийти, у нас спросят, где, собственно, хозяин дома. И вопрос времени, когда они обнаружат мертвых псов и догадаются вызвать полицию.

– На берегу озера есть сарай для лодок с отдельным причалом. – Голос Лиз дрожал, но в нем слышалась сила. – Фон Браунсфельд водил меня туда, когда я снимала документальный фильм о нем. Но дверь в оранжерею закрыта.

– Нет, там сломан кодовый замок. И я заблокировал его язычок, – сказал Габриэль.

В туннеле на пути к оранжерее у Лиз подгибались ноги. Габриэль поднял ее на руки и нес до люка по узкому коридору. Снаружи они сразу же попали под дождь и, ежась под тугими струями, прошли сто пятьдесят метров до причала. Габриэль взломал замок сарая, замкнул зажигание и уже через пару секунд катер мчался по воде, бившей в его борта.

В тишине, нарушаемой лишь ревом дизельного мотора, они несутся по каналу к озеру Пихельзее, мимо небольшого порта, вверх по Шпрее, змеящейся через город. Дэвид сбрасывает скорость, и вдруг ливень сменяется моросящим дождем.

Под мостом наземки неподалеку от улицы Гельголэндер-Уфер они причаливают к берегу, садятся в такси перед станцией метро и едут в квартиру Дэвида. Все по-прежнему молчат. Все кажется каким-то ненастоящим, слишком уж спокойным и мирным, словно в любой момент может что-то случиться.

Но ничего не происходит.

Этой ночью они спят как убитые.

Глава 58

Берлин, 29 сентября, 9: 56

Следующий день начинается так же, как завершился предыдущий, – проливным дождем, жутковатым затишьем и ощущением, что в любой момент в дверь постучит полиция. Никто не включает телевизор. И радио. Телефонный шнур выдернут из розетки. Квартира точно накрыта стеклянным куполом, защищающим ее от бушующего снаружи шторма.

Около девяти утра Габриэль идет в булочную на углу и покупает пару горячих бутербродов и круассаны. В глаза ему бросаются кричащие заголовки «Берлинер Цайтунг»: «Виктор фон Браунсфельд мертв. Загадочная трагедия на вилле миллиардера».

Ожидая, пока будут готовы бутерброды, Габриэль просматривает статью. Одна из служанок, пришедших убирать виллу, обнаружила в кабинете фон Браунсфельда Юрия Саркова, которого отвезли в больницу. Мертвые псы, крипта, труп Браунсфельда, тело его сына у каменного саркофага, оснащенного коваными цепями, – все это дало столько поводов для пересудов, что факты в этой истории отходили на второй план. Забрав бутерброды, Габриэль оставил газету в булочной. Он не хотел приносить эту историю домой.

Лиз сидит на сером диванчике, завернувшись в одеяло, и смотрит на стену, где когда-то висела картина Дали.

– Тебе нужно к врачу, – говорит Дэвид.

Лиз качает головой, кутается в одеяло и греет руки о чашку красного чая. Ей хочется вернуться в ванную, где она уже провела довольно много времени, но ей претит мысль о том, что опять придется раздеваться. А от внутреннего озноба и горячая ванна не поможет.

Габриэль садится рядом с ней. На журнальном столике лежат копии его истории болезни – аккуратно отсортированные и запротоколированные кошмары.

Лиз отхлебывает чай и покашливает.

– Почему ты не говорил мне, что лечился в психиатрической клинике?

Габриэль пожимает плечами.

– Наверное, по той же причине, по которой я забыл случившееся той ночью.

– Это вытеснение, – негромко говорит Дэвид. – Ты не забыл, просто воспоминания вытеснились.

Габриэль смотрит в пол и молчит.

– Слушай, да, ты стрелял, но застрелил его не ты, а Валериус! Тебе было одиннадцать лет. И ты очутился в критической ситуации.

– Я ведь с тем же успехом мог его убить. Пуля попала ему в бок, но это всего лишь случайность, – возражает Габриэль.

– Учитывая, что с тобой произошло, в тот момент у тебя просто не было возможности принять правильное решение. Вернее, никакое твое решение не могло оказаться правильным, – замечает Лиз. – От понимания этого лучше не станет, но, может быть, чуть легче.

Габриэль кивает, хотя ему и не кажется, что когда-нибудь станет легче. На какое-то время вновь воцаряется гнетущая тишина.

– Почему Сарков вообще забрал тебя из клиники? Я думал, он заодно с фон Браунсфельдом, – говорит Дэвид. – Пока ты оставался в психиатрии, ты вообще не представлял никакой опасности.

– Да и какую опасность ты мог представлять? – добавляет Лиз.

– Я был единственным свидетелем всего этого безумия. Фон Браунсфельд узнал у сына, что я видел, как Валериус убил моих родителей, и опасался, что я видел пленку. Вероятно, фон Браунсфельд довольно быстро выяснил, что я ни о чем не помню, но не был уверен, что когда-то из-за меня не возникнут проблемы.

Дэвид качает головой.

– А что ты мог бы сделать? Пойти в полицию? Эта история настолько невероятна, что тебе все равно никто бы не поверил. И доказательств никаких нет.

– Честно говоря, у меня была куча других причин не обращаться в полицию, – говорит Габриэль. – Но фон Браунсфельду этого, похоже, было недостаточно.

Лиз встряхивает головой.

– Знаешь, я же общалась с фон Браунсфельдом. Этот человек был стратегом и старался обезопасить себя всеми возможными способами. Ему было что терять. Когда ты суперзнаменитость, если о тебе всплывает какой-то слух, вся пресса стоит на ушах и ситуация может развиваться совершенно непредсказуемо, поэтому нельзя терять контроль. Если бы этот слух просочился в прессу, с карьерой фон Браунсфельда было бы покончено.

– Да, звучит резонно, – кивает Дэвид. – Но тогда зачем впутывать в это Саркова? Почему Юрий забрал Габриэля из «Конрадсхее»?

– Наверное, из-за Дресслера, – предполагает Габриэль. – В истории болезни говорится, что незадолго до моей выписки моим лечащим врачом стал доктор Вагнер. С этого момента всю документацию подписывал именно он. Я помню, что у Дресслера начались проблемы из-за методов лечения.

– В смысле, электрошоковой терапии? – уточняет Дэвид.

Лиз удивленно распахивает глаза.

– Черт, они били тебя током?

Габриэль кивает. Он подходит к окну, смотрит на Берлинскую телебашню, серебристым шипом проглядывающую из-за пелены дождя.

– Эта история с электрошоком вскрылась в конце восьмидесятых, был большой скандал, и Дресслера уволили.

– А при чем тут Сарков и фон Браунсфельд?

– Я читал в истории болезни, – говорит Габриэль, – что доктор Вагнер предложил другую стратегию лечения. Похоже, с ним я начал постепенно вспоминать о случившемся.

– Ты хочешь сказать, фон Браунсфельд послал Саркова, чтобы не позволить доктору Вагнеру успешно лечить тебя от посттравматического расстройства? – уточняет Дэвид.

– Такого от него можно ожидать, – соглашается Лиз. – Вероятно, фон Браунсфельд подкупил Дресслера. Но потом Дресслера уволили, и Вагнер начал копаться в твоих воспоминаниях. Ситуация показалась фон Браунсфельду слишком щекотливой…

– Собственно говоря, это было блестящим решением проблемы, – горько откликается Габриэль. – С того момента, как я покинул «Конрадсхее», Юрий был моим опекуном. Так они полностью меня контролировали. В тот момент я готов был сделать для Юрия что угодно, просто потому, что он освободил меня от мук преисподней. А Юрию все время удавалось меня чем-то занять, поэтому у меня не оставалось времени для раздумий.

– Мне интересно, что эти двое предприняли бы, если бы ты вдруг начал задавать вопросы о своем прошлом? – задумчиво произносит Лиз.

– Ну, по сути, именно так и случилось. Вот только за тридцать лет, когда ничего не происходило, они, вероятно, закрыли для себя эту тему. Поэтому Юрий так странно отреагировал.

– В смысле?

– Все началось с того, что Валериус активировал сигнализацию на Кадеттенвеге. Юрий понятия не имел, как такое могло произойти, но всеми силами пытался удержать меня от поездки туда, и это было странно. А когда я спросил про мою историю болезни, он и вовсе слетел с катушек. В тот день он вышвырнул меня – и, вероятно, это было импульсивным решением.

– Это точно, – ворчит Дэвид. – Очень скоро он заявился ко мне в квартиру и заявил, что непременно должен тебя увидеть.

– Почему? – переспрашивает Лиз.

– Потому что ему нужна была пленка, – объясняет Габриэль. – Я подозреваю, что фон Браунсфельд на него надавил. Кто-то проник в дом на Кадеттенвеге, и когда фон Браунсфельд узнал о сейфе над камином, то сразу вспомнил о том видео. Валериус же говорил ему, мол, спрятал пленку в надежном месте. И фон Браунсфельд с Юрием сразу же предположили, что я нашел пленку и забрал ее себе.

– Но почему они не подумали, что все это как-то связано с Валериусом? Оба ведь должны были догадаться, что он сбежал? – удивляется Дэвид.

– А вот и нет. – Лиз заворачивает ноги в одеяло. – Валериус – такой же умный ублюдок, как и его отец. Он просто запер Иветту, надзирательницу, в своем же подвале и заставлял ее помогать ему. Когда фон Браунсфельд звонил в Вассен, Иветта уверяла его, что все в полном порядке. У нее не было другого выбора. А сам фон Браунсфельд шарахался от того домика в Швейцарии, как от чумы.

– Помните, он говорил о каких-то женщинах? Которых он убил? Кто они? – спрашивает Дэвид.

– Одна была фотомоделью. Иветта рассказала мне, что до меня в той комнате побывали другие женщины. Валериус освободился год назад – и начал с того же, на чем остановился.

– Фотомодель? – Дэвид потрясенно смотрит на Лиз. – Может быть, имеется в виду Кристен? Она пропала без вести, и полиции так и не удалось выяснить, что случилось. А еще у нее украли целый шкаф одежды от-кутюр.

Лиз бледнеет.

– О господи, платья! Ну конечно, – стонет она. – Чиара Кристен. Я могла бы и сама догадаться.

– Может быть, нам все-таки стоит обратиться в полицию? – предлагает Дэвид.

– Забудь об этом, – отмахивается Габриэль. – Они мне не поверят. И отправят прямиком в психиатрическую лечебницу.

– Ну, на этот раз у тебя есть свидетели. – Дэвид улыбается. – И еще пленка.

– Точно! – Габриэль приободряется. – Ты прав. Этого должно хватить. Едва ли можно представить лучшую улику, чем пленка, на которой преступник признает свою вину.

Дэвид улыбается, и на мгновение Габриэль узнает в этой улыбке себя.

– Вот уж действительно ирония судьбы, – говорит Дэвид. – Валериус включил видеосъемку, чтобы отомстить тебе. А теперь эта запись тебя спасет.

Габриэль выглядывает в окно.

– Хм… Да и нет. Я же все-таки захватил заложника и сбежал из-под ареста. И едва ли доктор Дресслер намерен закрыть глаза на то, что я бросил его голым и связанным на тротуаре.

Лиз едва не давится чаем.

– Что ты сделал?! – Она потрясенно смотрит на Габриэля. Чай стекает у нее по подбородку. Затем Лиз начинает смеяться – впервые за много недель. И смех приносит ей невыразимое облегчение. – Великолепно! Спустя столько лет ты все-таки отплатил ему за удары током.

Дэвид улыбается.

– Мало того. Мой милый братец еще и примотал к рукам почтенного господина психиатра пистолет. Об этом говорили в новостях. Полиция примчалась туда на машинах с мигалками, вызывали спецназ, захватили этого, как они полагали, террориста. Прошло какое-то время, прежде чем полиция поняла: этот голый мужик – вовсе не сбежавший из больницы псих, а похищенный психиатр, – хихикает он.

Габриэль тоже смеется, и, хотя этот смех не до конца искренний, ему становится легче.

– Да уж, обратиться в полицию будет не так просто. – Лицо Габриэля вновь становится серьезным. – Слушай… – Он поворачивается к Дэвиду. – А что с Юрием?

– Мы… мы с ним немного подрались, – уклончиво отвечает его брат.

– Ты? Ты подрался с Юрием? И выжил?

– Честно говоря, я до последнего не был уверен в том, что выжил он, – смущенно говорит Дэвид. – Я ударил его головой об пол. И не раз.

Габриэль потрясенно смотрит на брата.

– Я разозлился… – объясняет Дэвид.

Габриэль медленно кивает.

– Ну что ты так смотришь? Он в больнице, ты же сам сказал.

Габриэль улыбается.

– Да так, смотрю на своего братишку. На новую для меня сторону его характера.

– Ох… – отмахивается Дэвид.

– А что с той твоей… девчонкой?

– Шоной? Этой девчонке уже за тридцать.

Габриэль устало закатывает глаза.

– Ладно-ладно. Я ей позвоню, договорюсь встретиться. Только увидимся мы с ней, когда тебя не будет рядом! – Дэвид тычет пальцем в сторону брата. – Мне придется ей многое объяснить. В том числе и рассказать о Буге.

– Ничего не понимаю, – ворчит Лиз. – Какое отношение имеет Буг ко всей этой истории?

– Это мое дело, я сам все улажу, – отклоняет ее вопрос Дэвид.

– «Мое дело»! Замечательно, знакомый ответ. Неудивительно, что вы братья. – Лиз зевает и запрокидывает голову. Потом смотрит на Габриэля. – Но ты все-таки подумай… – негромко говорит она, поглаживая живот.

– О чем?

– О полиции. Я не хочу, чтобы ближайшую пару лет ты провел в бегах. И она тоже этому не обрадуется. – Лиз указывает на живот.

– Она? – уточняет Габриэль.

– Ну, мне так кажется. – Лиз улыбается.

– А если родится мальчик?

Лиз пожимает плечами, на ее губах играет усталая улыбка.

Встав, Дэвид идет к вешалке в прихожей и начинает копаться в карманах куртки. Возвращается он с видеокассетой в руках – темно-серой, размером с коробок спичек. Он отдает ее Габриэлю.

– Решение за тобой.

Габриэль смотрит на хрупкую кассету в своей руке. Она весит не больше пачки сигарет. И эта крошечная штука едва не отправила его в преисподнюю.

Благодарности

Эта книга никогда не была бы написана, если бы не многие люди, помогавшие мне, дарившие вдохновение, высказывавшие критику, поддерживавшие меня словами ободрения, задававшие щекотливые вопросы, говорившие со мной честно и терпеливо.

Я хочу сердечно поблагодарить свою жену Майкэ, ставшую моим самым суровым критиком и психологической опорой, и сыновей Расмуса и Яноша – ребята, спасибо за терпение, до меня часто было «не достучаться», когда я с головой уходил в работу.

Спасибо Норику за похвалу – он всегда мог определить сильные стороны этой книги и ни разу не ошибся. Спасибо Аннетте, которая читала рукопись по мере того, как я писал. Благодаря ей мне всегда удавалось понять, насколько эффективно продвигается работа. Спасибо всем друзьям и знакомым, читавшим эту книгу на разных стадиях ее написания. Так у меня всегда была возможность что-то в ней исправить.

Особая благодарность – Сабине Шиффнер, ее совет в нужный момент очень мне помог. Спасибо госпоже Айххорн из агентства «Граф» за быстрые и эффективные переговоры.

И огромное спасибо редакторам из издательства «Ульштайн», в особенности Катрин Фибер, всем сотрудникам издательства за позитивный настрой и за то, что «Ульштайн» оказал на эту книгу именно то влияние, на которое я рассчитывал.

И наконец, спасибо каждому читателю, который дошел до этих строк в книге и теперь знает, что я был не один.

Марк Раабе

Примечания

1

Цитата приведена в переводе В. Брюсова. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Лови ночь (лат.).

3

Абитур – сертификат по результатам экзаменов (это одновременно выпускные экзамены в гимназии и вступительные в университеты), аналог украинского ВНО. При этом максимальный средний балл по абитуру – 1,0, минимальный – 5,9.

4

Премия Гримме – одна из самых престижных кинематографических премий в Германии.

5

«Замок сокровищ» (англ.).

6

Он самый (англ.).

7

Штази – тайная полиция ГДР, аналог советского КГБ с такими же методами.

8

Счастливчик Люк – персонаж популярных комиксов, ковбой с Дикого Запада.

9

Сен-Готардская железная дорога соединяет железные дороги Италии, Швейцарии и Германии.

10

«Ка-Де-Ве» – достопримечательность Берлина, один из пяти самых крупных универмагов мира.

11

«Искушение святого Антония» – картина немецкого художника Маттиаса Грюневальда (1470–1528).

12

Легендарные слова Антония Великого (251–356), раннехристианского подвижника.

13

Цитата приведена в переводе М. Абкиной.

Content

Марк Раабе
Надрез

1979

Пролог

Двадцать девять лет спустя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Благодарности

Примечания